Book: Частная жизнь кардинала Ришелье



Частная жизнь кардинала Ришелье

Алиция Липовска


Частная жизнь кардинала Ришелье

Пролог

Из письма герцога Лианкура Его Высокопреосвященству кардиналу герцогу де Ришелье:

"Могу уверить Вашу Светлость в том, что все знания сей благочестивой дамы будут направлены исключительно на пользу французскому государству! А знания, которыми она располагает, чрезвычайно обширны. К тому же сердце княгини разбито и принадлежит только малолетнему сыну. А утешение она находит в книгах и новых знаниях…

В связи с вышеизложенным нижайше молю Ваше Высокопреосвященство похлопотать перед Его Святейшеством о признании моего брака действительным перед Богом и перед людьми".

Глава I. Маленькая герцогиня

1.1. Балет в Лувре

Среди нехоженых дорог.

Где ключ студеный бил,

Ее узнать никто не мог

И мало кто любил.

Фиалка пряталась в лесах,

Под камнем чуть видна.

Звезда мерцала в небесах

Одна, всегда одна.

У.Вордсворт

Летний вечер освежал. Гулять по улицам было сплошное наслаждение. Но двор собрался в Лувре, где проходил балет "Солнце".

Сейчас была не первая постановка этого балета. Первый раз его танцевали в начале марта 1621 года. Теперь, в связи с тем, что продвижение Томмазо Савойского в глубь Франции было приостановлено, необходимо было потешить парижский свет.

Людовик XIII, несмотря на нездоровье, выступал в образе солнца с явными чертами божества. Знать ликовала несмотря на то, что после празднества многие из мужчин должны были отправиться на войну.

Герцог Лианкур, приехавший вместе с супругой, раскланиваясь с многочисленными придворными, пробирался поближе к зрелищу.

Внешность герцог имел примечательную. Уже в 18 лет волосы его начали стремительно седеть, и сейчас он имел снежно-белую шевелюру. Глаза его, немного навыкате, были серого цвета. Лицо скорее мужественное, чем привлекательное.

Стоило также обратить внимание и на новоиспеченную герцогиню Лианкур, брак с которой был заключен в далекой Жечи Посполитой, а уж после официально признан папой и ратифицирован во Франции.

Цвет глаз у супруги Лианкура был весьма неопределенный: пестрая радужка состояла из серых, голубых и зеленых вкраплений, наподобие мозаики. Сами глаза были круглыми, большими, но глубоко посажеными. Более темные, чем волосы, брови и ресницы, выделялись на бледном лице. Рот был маленький. Губы бледные, к тому же по стойкой привычке всегда крепко сжаты.

Роста она была среднего. Казалась худой, поскольку имела длинную шею и выпирающие ключицы.

Главное, что привлекало внимание в молодой женщине (герцогине было 20 лет), так это густые волосы темно-русого цвета, которые явно не хотели быть покоренными заколками и, вопреки моде, не были скреплены жиром. Казалось, один небрежный поворот головы, и герцогиня окажется перед публикой с распущенными волосами. Герцог неодобрительно смотрел на прическу супруги и что-то постоянно поправлял, пока чета продвигалась к сцене.

Перед самой сценой им повстречалась племянница кардинала Ришелье Мари-Мадлен Виньеро, госпожа де Комбале, которая с милой улыбкой приветствовала герцога.

- О, любезный Лианкур, наконец-то я снова могу вас лицезреть. Я уже вовсе не чаяла вновь увидеть вас во Франции! Скольким опасностям вы подвергаете свою жизнь, беспрестанно совершая длительные путешествия в баронства и далее на восток, а затем обратно! Представьте, любезный герцог, меня вашей супруге!

- Мадам, - обратился герцог к своей жене, - перед вами самая умная и самая прекрасная из женщин Парижа, которая могла только появиться на свете!

Де Комбале покраснела и бросила на герцога укоризненный взгляд.

Смущалась она зря, так как у нее была совершенная красота античной статуи, сочетавшая силу и изящество, тонкость черт и богатство форм. Ее фигура, пусть вытянутая и слегка раздавшаяся, была изящна и пропорциональна сложена. К тому же у нее были восхитительные плечи, и она была красива той красотой, которая, вкупе с красивыми руками и кистями, была в большом почете при королеве Анне Австрийской.

Ее тонкое и скромное лицо также располагало к ней, но больше всего восхищались чрезвычайной кротостью ее очень ясных глаз. Ее ресницы не знали краски и, как и брови и волосы, имели цвет лесного ореха, то есть каштаново-русый.

- Это не лесть, любезнейшая маркиза, - герцог склонился перед племянницей кардинала в любезном поклоне, - это просто поверхностная оценка ваших, сударыня, бесконечных достоинств.

Во время раздачи комплиментов у новоиспеченной герцогини Лианкур зачесалось в носу, она изо всех сил пыталась сдержаться, не чихнуть. Достав из поясной сумки-муфты маленький кусок батиста, она зажала им свой чуть удлиненный польский носик, но в итоге чихнула очень громко. Звук получился смешной: свист и писк…

Ядвига почувствовала, как взгляды устремились на нее. От придворного внимания ей стало неуютно. Она зябко повела плечами. Душно, но холодно было в большой и полутемной зале.

Мари-Мадлен де Комбале с покровительственной улыбкой на лице нежным голоском произнесла на ушко герцогине Лианкур:

- Не обращайте внимания, любезная герцогиня, на то и двор, чтобы тешиться любым проступком новичков. В сущности, они все не злые, просто вы для них новая забава.

- Вот уж, досточтимая маркиза, я не привыкла быть забавой! - с усмешкой высоким, но глубоким голосом ответила Ядвига.

- А вот и дядюшка! - Мари-Мадлен поспешила прочь от герцогини навстречу их светлости кардиналу Ришелье.

Кардинала не окружала свита. В толпе было еще несколько священнослужителей в подобном звании. Но облик несравненного красного герцога отличался некой магической притягательностью. Безусловно, часть этой притягательности давала власть. Однако не только… В Ришелье было нечто театральное, но для театра трагедии. Надменность сочеталась с маской страдания, то и дело проступавшего на его лице, что он старался скрыть холодной придворной улыбкой. Впрочем, некая живость на лице обозначилась, когда взгляд его коснулся племянницы: вымученная улыбка сменилась улыбкой человеческой, а взгляд из стеклянного стал просто грустным взглядом измученного человека.

Ядвига смутилась от того, что подсмотрела эту перемену во взгляде.

"Худо мне будет, если я выдам эту тайну", - подумала женщина.

- За кем наблюдаешь, Ядзя? - поинтересовался неожиданно появившийся рядом герцог Лианкур. С первых дней супружеской жизни, если можно назвать так тот альянс, в котором пребывали Ядвига и герцог, они свободно общались "на ты" и по именам.

- Смотрела на твоего покровителя, дорогой Анри, - голос герцогини стал слегка хриплым, - такое величие и столько горечи и боли!

- Ну, за все, девочка, надо платить! Кто высоко взлетел, то продал либо душу, либо тело! А поскольку наш Несравненный пытается сохранить свою бессмертную душу, тело его терзают демоны.

- Он так болен? - Ядвига повернулась всем корпусом к мужу и вперила в его лицо свой вопрошающий взгляд: - Чем, давно ли, кто лечит?

Герцог неслышно рассмеялся в ответ.

- О, взыграло ретивое! Мадам-лекарь вспомнила о своем предназначении! Душа моя! Об этом тебе надо побеседовать с его докторами или племянницей. Для меня лично - это тайна за семью печатями. Впрочем, есть болезни, о которых даже чернь поет. Это геморрой, который подкрался к успешному министру, и мигрени, которые успешно сводят его в могилу.

- Анри, прекрати иронизировать. Это действительно интересно. Если он твой покровитель, то я как твоя супруга должна способствовать его здравию, - при этих словах Ядвига лукаво улыбнулась мужу.

- И кто спорит, лекарка! - отозвался герцог, - Я же говорю, спроси у племянницы, раз уж вы начали с ней общаться, то думаю, что душка мадам Комбале с превеликим удовольствием расскажет тебе о всех болезнях дядюшки, если ты согласишься их лечить. Но бойся доставить ему какие-либо неудобства! Ибо в гневе Ля-Комбалетта страшна!

- Что за прозвище - "ля Комбалетта"? - удивилась Ядвига.

- Это значит буквально - моя маленькая Комбале. Таковой она является для своего обожаемого дядюшки. Это с его легкого слова так пошло.

- Она его ангел-хранитель?

- Вроде того. Но ангел несколько назойливый. Ибо охранитель должен быть совсем незаметным, а Мари-Мадлен слишком уж на виду.

Теперь настал черед Ядвиги хохотать.

- Дорогой, женщинам свойственно становиться навязчивыми. Для нас мужчины - дети малые! Всё делают не так.

Герцог вдруг резко развернул жену от себя. Герцогиня снова оказалась смотрящей на пеструю толпу в середине залы. Ей стало заметно, что кардинал вместе с племянницей направляется в их сторону.

- Прошу тебя, Ядзя, - раздался над ухом голос супруга, - сделай более милое выражение на лице и не смотри исподлобья.

Ядвига успела только любезно улыбнуться приблизившемуся Ришелье, однако тяжелый и пристальный взгляд его, остановил ее робкую попытку сделать лицо любезным. Вместо этого она уставилась в светло-карие глаза министра, как завороженный кролик на удава. Ей казалось, что в глубине этих странных глаз, в радужке, где рядом с карими крапинками присутствуют серые, искрится живой юмор.

"Дика, смущается, взгляд исподлобья", - отметил про себя кардинал.

- Так вот какое сокровище вы, любезный мой Анри, откопали в холодной стране! - произнес он вслух.

- О, я вовсе не сокровище, ваше высокопреосвященство! - вступила вдруг Ядвига и резко замолчала, сконфузилась от своего поступка.

Мадам де Комбале пришла ей на помощь.

- О, любезнейшие господа! Зачем мы смущаем герцогиню! - пафосно воскликнула она. - Мадам Лианкур еще не знает наших обычаев, да и неожиданно ей внимание подобного рода.

Губы кардинала искривились в усмешке. А Лианкур, приобняв жену за плечи, чуть встряхнул ее. Ядвига отошла от первоначального окаменения и вполне прилично улыбнулась.

- Простите мою бестактность, ваша светлость, - обратилась она к Ришелье, - наверное, местный воздух сыграл со мной злую шутку, но я возразила вашей светлости лишь потому, что в Жечи Посполитой очень много действительно прекрасных дам, которых можно назвать скарбьем, что по-польски означает "сокровище". Я же просто серая придорожная трава по сравнению с этими садовыми розами.

- Скорей придорожный цветок, сударыня, - улыбнулся на сравнение кардинал. - Как вы находите Париж, любезная герцогиня?

- И очарованна, и испугана, ваше высокопреосвященство, - ответила Ядзя.

- А чем вызван ваш испуг, сударыня? - удивился Ришелье.

- Тем, что город, ваше высокопреосвященство, очень большой, шумный и грязный, - смело ответила герцогиня.

- Да… - с грустью произнес кардинал, - тут не хватает чистого ветра, шума листвы и… много того, что приятно взгляду и сердцу, любезная герцогиня. Герцог, - кардинал слегка повернулся к Лианкуру, - приглашаю вас с вашей милой супругой в мое рюэльское уединение не далее, чем завтра около четырех. Там вам, герцогиня, понравится, - вновь переведя взгляд на Ядвигу, прибавил он.

- Жаль, мой любезный друг, что я не смогу вас завтра сопровождать в этой прогулке, - подала голос мадам де Комбале.

- Что ж, дорогая племянница, - кардинал насмешливо взглянул на Ядвигу, - тогда я приглашу еще дэ Куни с супругой и маленькую Витри, которая так прелестно поет. Надеюсь, герцогиня Лианкур, не будет возражать против присутствия незнатной, но весьма талантливой особы?

Услышав явную смешинку в голосе премьер-министра, Ядвига невольно улыбнулась сама.

- Зная от своего дорогого супруга о безупречном вкусе вашей светлости, я даже не помыслила бы возразить против присутствия певицы!

- Да… еще бы… - тихо произнес Ришелье, - вы бы не посмели возразить! - Глаза его при этом смеялись, болезненность лица сменилась просто светским выражением. - Ваша супруга, мой дорогой герцог, весьма повеселила меня! Надеюсь, что на прогулке она также проявит себя с занимательной стороны. Ведь я не люблю тусклых прогулок. Тем более, ваша протекция супруге позволяет судить о ней как о существе с занятным умом.

После этой длинной фразы кардинал лихо развернулся и отправился снова в центр залы. Племянница последовала за ним. Супруги Лианкур остались в одиночестве, если можно назвать одиночеством присутствие в зале, полной придворных.

- Уфффффф. Можно, наконец, передохнуть, - с облегчением выдохнула Ядвига.

- Да. В первый момент я подумал, что ты сейчас превратишься в соляной столб, как жена Лота. Но Господь миловал. Впредь, я прошу тебя, будь красноречивой в присутствии Его Высокопреосвященства. Если желаешь, чтобы твой супруг был по-прежнему одним из приближенных его высокопреосвященства.

- Прости, мой милый друг, - просто ответила герцогиня. - Я засмотрелась в его глаза. Он скрытный человек, но и великий насмешник. И болен… Сильно болен, но скрывает это за надменностью. А когда он поворачивался, то я поняла, что у него что-то с суставами.

- А ты все о своем, - вздохнул герцог, - надо вас подружить с племянницей. Будете оба пользовать его разными снадобьями.

- А это возможно? - удивилась Ядвига.

- Вполне! В этом мире нет ничего невозможного! Главное только тебе быть любезной и остроумной и найти ключик к сердцу Мари-Мадлен.

- Я постараюсь. Только вот вряд ли это получится прямо завтра.

- Не торопи время, малыш, - герцог слегка зевнул, прикрывшись рукой, - мы только начинаем нашу шахматную партию. Главное терпение, такт и понимание…

Ядвига тоже зевнула. И, как всегда, смутилась. Народ в это время начал покидать залу, в которой воздуха уже практически и не было. За серыми стеклами поднимались такие же серые сумерки.

Герцог взял жену за руку и повлек ее из залы в сад…



1.2. Прогулка по Рюэлю

В тумане слез, печалями повитый,

Я в этот сад вхожу, как в сон забытый;

И вот к моим ушам, к моим глазам

Стекается живительный бальзам,

Способный залечить любую рану;

Но монстр ужасный, что во мне сидит…

Джон Дон

Маленькая пристройка во внутреннем дворике была отдана герцогом жене под лабораторию. Попавший туда ощущал себя, наверное, в избушке колдуньи. Везде были развешаны пучки трав. На длинной выскобленной до блеска столешнице стояли ступки, разные реторты и колбы…

Прежде чем отправиться по приглашению, герцогиня зашла в свою лабораторию.

- Возьму-ка я мой любимый настой, - шептала тихо ученая полячка, - вот только надо туда добавить сироп с эфедрой. Еще возьму порошок Али. Жаль, что нет свежего иссопа, но на крайний случай сойдет и так. Теперь еще флягу с водой надо положить.

Герцогиня с изрядной сноровкой отмеряла какие-то порошки, делала из папирусной бумаги пакетики и ссыпала туда разные ингредиенты. Так же лихо она приготовила какую-то смесь в маленькой бутылке, а потом флакон, вырезанный из полудрагоценного камня, наполнила водой из красивого стеклянного кувшинчика.

Роскошные волосы Ядвиги при ее священнодействиях с порошками и жидкостями выпали из прически. Тени падали на лицо, делая его загадочным и даже страшноватым.

- Колдуешь, ведьма! - раздался громкий возглас.

Герцогиня вздрогнула и чуть не уронила стеклянный графин. На пороге "лаборатории" стоял, улыбаясь, герцог Лианкур.

- Матерь Божья! Не будь таким громогласным, мой любезный друг! Ты заставил трепетать мое сердечко, подобно пойманной пташке! - произнесла Ядвига, переводя дух.

- Через несколько мгновений мы должны выезжать! Кардинал не любит опаздывающих гостей! А ты, лесная дева, еще не одета и не причесана подобающим образом! - попенял герцог супруге. - К тому же на твою гриву надо уйму времени, а ты… занимаешься ерундой!

- Мой дорогой! - Ядвига попыталась засунуть выбившуюся прядь в прическу. - Мне легче выехать непричесанной, чем без моих лекков (лекарств)! Ты знал, кого брал в жены. Сам убеждал меня ехать с тобой во Францию, говоря, что тут меня на костер не поведут.

- Не будем спорить, шипширица, - герцог только вздохнул. - Ступай в свои комнаты, там уже камеристка с парикмахером маются от ожидания.

Вскоре должным образом одетая и относительно не лохматая Ядзя садилась вместе с мужем в карету…

Рюэль встретил их журчанием фонтанов и пением птиц…

- Так, наверное, выглядит рай! - едва слышно прошептала герцогиня Лианкур.

Пройдя через красивую арку, увитую туберозами, а затем через небольшую калитку, супруги остановились перед небольшой беседкой, возле которой уже стояли две дамы и один мужчина.

Обе дамы были очень юны. По наряду и осанке было заметно, что яркая брюнетка, которой едва ли сравнялось лет восемнадцать, принадлежала к презираемому классу комедиантов или что-то вроде того. А скучная шатенка с чуть рябоватым лицом была из знати. Худой важный господин явно был мужем второй. Ожидающие поклонились чете Лианкуров.

- Мадам, - громко произнес герцог, обращаясь к своей жене, - это благородные супруги Куни. Барон Куни из Нидерландов, но предпочел воспевать французскую культуру, чем опасаться испанского вмешательства в свои личные дела. А вот это наша певичка, мадемуазель Витри. Очень надеюсь, что вскоре наш любезный монарх сделает ее виконтессой.

Ядвига небрежно кивнула, но при этом любезно улыбнулась. Она помнила, как всю длинную дорогу до Франции герцог долго и упорно наставлял ее, как вести себя с людьми ниже ее, теперь герцогини, по знатности.

К их компании приблизился офицер. Он учтиво поклонился собравшимся и пригласил их следовать за ним. Дамы, поддерживая пышные юбки, довольно быстро продвигались по дорожкам за офицером. Герцог с де Куни завершал процессию. Впрочем, нет… Последней шла Ядвига с весьма изумленным лицом и даже чуть приоткрытым ртом. Казалось, она забыла о цели прогулки, о присутствующих… Она широко открытыми глазами смотрела на красоты парка: небольшие фонтаны, кусты роз, клумбы в виде геометрических фигур, а также на стройные чудесные деревья.

- Как тут красиво! - восторженно произнесла она.

Ответом ей была лишь тишина.

- Если я заблудилась, то Анри сам виноват! - громко крикнула она в пространство. Взгляд ее упал на небольшой куст, покрытый белыми душистыми цветами.

- О, padus racemosa Gilib! И еще цветет!

Наклоняясь над кустом черемухи, она не видела, что за ней уже некоторое время ведется наблюдение. Чуть далее, за кустом, была построена небольшая беседка, увитая вьюнком. Возле беседки находилась скамья с высокой спинкой, застеленная ярко-зеленым сукном. На ней восседал Ришелье и, поигрывая тростью с тяжелым позолоченным набалдашником, с усмешкой наблюдал за герцогиней. Рядом с ним сидел седоволосый мужчина с очень бледным лицом.

- А она забавна, мой дорогой Рошфор. Ты слышал, что куст она назвала по латыни?

- Да, монсеньор, я слышал, - произнес бледный господин. - Эта женщина мне напоминает ребенка, которого потеряли няньки и который наслаждается свободой и удивляется, как велик, оказывается, мир.

- Ла Мот повел всех через главную аллею, а герцогиня, судя по всему, пошла боковой тропинкой и первая оказалась тут. Что ж, надо обозначить себя, а то еще она лишится чувств.

Кардинал постучал тростью о скамью. Ядвига вздрогнула и обернулась на шум.

- Ваше Высокопреосвященство! - Приблизившись, она сделала глубокий реверанс, но не поцеловала кардинальский перстень, а выпрямилась и продолжала с детской восторженной непосредственностью: - Такой великолепный сад! Как тут красиво! И черемуха, - она махнула рукой на куст, - она до сих пор цветет! В Жечи Посполитой она цветет только в мае! Я очарована садом! Заворожена им! Сколько редких растений! В куявском поместье моей бабушки было много цветов и деревьев, но они не были подобраны с таким вкусом! И еще… у нас не было фонтанов!

Пока Ядвига переводила дух от выпаленной тирады, с противоположной ее приходу стороны появилась процессия. Дамы все так же чинно шагали, а мужчины продолжали беседу.

- Похоже, ваше исчезновение, сударыня, осталось незамеченным, - с обычной усмешкой сказал кардинал. - Слышу, что вы знаете и латынь. Не зря герцог с таким упоением описывал ваши немалые таланты, коими наделил вас господь, а также личное ваше усердие и терпение умножили их… Так значит, вам понравился сад?

- Я бы осталась здесь навсегда, любезнейший из герцогов! - мечтательно прошептала герцогиня.

- Я бы тоже хотел не покидать его, мадам, - согласился с эти предложением Ришелье. - Но государственные дела… Дела войны и мира - они требуют моего непосредственного участия.

Процессия тем временем уже оказалась перед скамьей. Дамы присели, а затем склонились над кардинальским перстнем. В это время герцог Лианкур посылал гневные взгляды своей супруге.

После приветствия мужчин кардинал, не без помощи бледного Рошфора, поднялся и взмахом руки отправил процессию продолжать прогулку.

Во время прогулки Ришелье беседовал сперва с обеими Куни, потом мадемуазель Витри пела. Далее беседу вел Рошфор. Через полчаса он откланялся и вместе с певичкой ушел в сторону отеля.

Дошел черед до личной беседы с Ядвигой. Вначале герцогиня смущалась и от волнения теряла нить беседы, но Ришелье, с присущим ему тонким умением направлять беседу в нужное ему русло, сумел разговорить женщину. Ядвига начала рассказывать о своей семье, затем о своих познаниях в лекарском искусстве, о любви к растениям и равнодушию к придворной жизни. Тут кардинал начал мягко ей возражать, что придворная жизнь все-таки необходима для супруги герцога и пэра.

Госпожа Лианкур проявила также недюжинные знания в области теологии. Но когда Ришелье спросил ее о том, могла ли бы она дать обеты и пойти в монастырь, полячка строго ответила, что при нынешней малотерпимости церковников к лекарям ей проще жить в лесу, нежели монастыре. Это весьма повеселило кардинала.

Чета Куни повернула влево по дорожке. Ришелье же повернул направо. Герцог последовал за кардиналом и Ядвигой. На небольшой площадке, которую образовывала эта дорожка, стояли два священнослужителя.

Небо, до этого ясное, потемнело. В ветвях деревьев зашумел ветер.

Священники склонились перед Ришелье. Ядвига же слегка заскучала и стала озираться, надеясь найти нечто, достойное взгляда.

Вдруг раздался дружный "ох!". Герцогиня обернулась. Кардинал, сжав руками виски, медленно опускался на колени. На секунду задержавшись в коленопреклоненной позе, он резко упал навзничь. Полячка наклонилась над кардиналом, снимая с плеча холщовую суму. Герцог Лианкур, встретившись взглядом с супругой, подхватил обоих священников под руки и стремительно повлек их в сторону отеля.

- Отцы, мы должны позвать на помощь! - яростно шептал он им. - Я за охраной. А вы за врачами.

Ядвига осторожно капнула настой на бледные губы Ришелье. Затем осторожно с помощью двух палочек приоткрыла губы погруженного в беспамятство, всыпала порошок. Когда она стала отвинчивать крышечку у флакона, то кардинал уже открыл глаза.

- Я рада, что вы, Ваша Светлость, приходите в себя! - произнесла она. - Вот, запейте сей порошок, ваше самоощущение улучшиться настолько, что вы сможете собраться с силами и подняться, - и поднесла к его губам флакон с водой. Кардинал сделал несколько глотков. Восковая бледность лица сменилась легким румянцем. Опершись на руку герцогини и на трость, Ришелье с большим трудом, но и с большим достоинством наконец поднялся.

На площадку уже вбежал Ла Менардье, личный врач кардинала, и герцог Лианкур с Рошфором и двумя офицерами. Ришелье уже, как ни в чем не бывало, принял свой обычный надменно-независимый вид и позволил охране и медику усадить себя на скамью для дальнейших бесед и процедур. Перехватив взгляд кардинала, герцог Лианкур взял супругу за руку, отчего та вздрогнула, и повлек ее с площадки на главную аллею.

- Ты помогла ему, малыш? - спросил Лианкур, уже приближаясь к калитке. - Средство хоть безопасное?

- Полноте, Анри, - обиженно посмотрела на мужа герцогиня, - я не Локуста! А кардиналу стала плохо от перемены погоды. Так что тут особых средств не нужно, главное снять стискивание сосудов.

- Что ж, - произнес герцог задумчиво, - будем надеяться, что это поможет осуществлению нашего плана.

- Расскажи мне о нем больше, чем я теперь знаю, - попросила Ядвига.

- Что рассказать? - Лианкур вздохнул. - Время сейчас тяжелое и для Франции, и для него.

- Это я понимаю, но я должна знать, и чем он живет. Чтобы знать, как продолжать поддерживать твою карьеру.

- Хмм… Чем он живет?… В сущности, он - аскет. Он не отличается ни легкомыслием, ни потаканием своим слабостям. Как видишь, он обладает слабым здоровьем, пребывает в постоянном нервном напряжении и в вечном ожидании опасностей, грозящих людям его положения. Он не знает иного отдыха, кроме коротких прогулок по своему саду, а удовольствие получает преимущественно от анализа ситуации и удачных политических ходов, будь то в масштабе страны или в более крупном европейском контексте.

1.3. Приватная беседа Лианкура

"Стой! Стой! Отвечу пред гордым мужчиной,

Вспомня отцовский обычай:

В голосе вашем привет соловьиный,

В сердце же помысл лисичий!

Страшно! Любви я не верю, робею;

Хитрый обман злонамерен…

Адам Мицкевич. Свитезянка

Отправив супругу в Париж одну, Лианкур решил остаться еще немного в Рюэле, что бы узнать из первых рук о здоровье Его Высокопреосвященства.

Через час Ситуа, один из врачей Ришелье, разрешил герцогу зайти в спальню кардинала.

Кардинал был бледен, но улыбался.

- Очевидно, я сильно напугал вашу супругу, мой наилюбезнейший герцог! - иронично произнес он.

- О, полноте, ваша светлость! Герцогиню Лианкур этим не испугать. Она, пока мы ехали по дорогам немецких княжеств, столько раз врачевала раненых, принимала роды и даже пыталась спасти охотника, упавшего в медвежью яму на кол, что ваш обморок вряд ли произвел на нее сильное впечатление.

- Значит, мой дорогой друг, как больной я для герцогини не так уж интересен? - съехидничал Ришелье.

Герцог улыбнулся и развел руками.

- Раз вы, ваше высокопреосвященство, так быстро пришли в себя, то значит, не интересны! - Он знал, что мог себе позволить подобную фразу и в подобном тоне. - Вот если бы вы так быстро не пришли в себя, то тогда герцогиня бы вами глубоко заинтересовалась как любопытным медицинским феноменом. Она вожделела бы сложный случай, наипаче теперь, когда она в чужой для себя стороне пытается в наиболее ярком свете предоставить на наш суд свои, бесспорны выдающиеся, достоинства.

Кардинал искренне рассмеялся.

- Я дважды читал ваше письмо, мои хитроумный герцог, о вашей необычной супруге, но мне хотелось бы знать многие подробности ее жизни, раз уж она будет служить мне.

Герцог спрятал усмешку в усы.

"Знакомая фраза, - подумал он, - Ядзя мне говорила то же самое в парке Рюэля".

- Как Вашей Светлости будет угодно! - ответил он. - Спрашивайте, и я поспоспешествую услаждению слуха Вашей Светлости.

- Что ж, - задумчиво протянул кардинал, - начните с того, почему у нее разбито сердце и она способна думать не только о своих переживаниях, но и отдавать силы на пользу государству для нее иному. Я спрашиваю не от простого человеческого любопытства, а лишь потому, что меня удивляет ваша трактовка образа супруги. Обычно сумбур в личной жизни женщин ничему не учит, они все время пытаются войти в одну и ту же реку снова и снова.

- Ее история обычна для многих женщин, но все же мне ее жаль, ибо в отличие от большинства она имеет цепкий пытливый ум и огромное желание приносить пользу людям, - начал герцог.


История Ядзи.

Там где Висла сливается с Бугом, жило гордое племя - мазуры. Отец Ядзи Слуцкой, Лукаш, происходил из этого древнего племени, поэтому был свободолюбив и свободомыслен. Жена его, Лаура, была из племени ловчан, так что под стать своему мужу - гордячка и умница, вот только здоровьем ее Бог обделил.

Князья Слуцкие имели большой удел и несколько замков. Шляхта их уважала за открытый нрав. Одно было плохо. Князь Лукаш был вспыльчив. Из-за этого и случались у него ссоры с соседями. Получилось так, что из-за необузданной вспышки гнева в одночасье потерял князь и часть земель, и супругу свою горячо любимую, и многих друзей. О подробностях этой ссоры князя Лукаша со своим другом князем Мачеем никто не смог рассказать герцогу Лианкуру, даже сама Ядзя, ибо родилась она уже после. Результатом ссоры была страшная рубка обоих князей на палашах. Причем оба пали на землю залитые кровью, и нашлись доброхоты, которые донесли княгине Лауре, что муж ее лежит мертвый. А княгиня была на сносях, и начались у нее преждевременные роды. Родилась, правда, здоровенькая девочка, которую нарекли Ядвига-Эльжбета. Ядвигой в честь святой королевы Ядзи, ибо крестили ее в день именин королевы - 15 октября, Эльжбетой - в честь бабушки, матери отца, которая и стала для девочки за всю семью. Ибо умерла мать сразу после родов, а отец хоть и выжил в глупой дуэли, но без супруги своей стал совсем дикий и сам стал искать своей смерти.

Одно доброе дело успел сделать отец перед погибелью: отбить двух арабских лекарей от турецкого плена. Лекари эти, дядя и племянник, были очень искусны, они помогли старой Эльжбете выходить маленькую Ядзю и стали понемногу приучать девочку к искусству лекарскому, а также обучать различным языкам, каллиграфическому письму и рисованию.

Отец Ядзи умер через три года после ее рождения от какой-то пьяной драки. Бабушка крепко взяла все хозяйство сына в свои руки. Благо она была женщина умная и очень практичная. А чтобы не разоряли ее и сироту соседи, она часть земель передала им в долгосрочную аренду. Посему они с внучкой жили в мире и спокойствии до 16 внучкиных лет. Вот тогда и начался снова беспокойный период.

Ядвига росла дичком.

Бабушка ее дружила с семьей французского дворянина, которого в свое время бросил в Польше будущий король Франции Генрих III, как и большинство своей свиты. Благодаря этой дружбе Ядвига прекрасно знала французский, потому что была у французского дворянина только одна дочь, к тому же очень болезненная, и Ядзя ее развлекала, читая красивые французские книжки про разных рыцарей и прекрасных дам. Правда, французская девочка прожила недолго (с Ядвигой они были одногодками) и умерла 15 лет от роду. С той поры Ядзя общалась только с арабскими медиками да со своей дворней. К простым людям она, как и отец, относилась с теплотой, а больше всего, как покойная матушка, любила читать книги, но не французские романы о рыцарях, а книги о врачеваниях или далеких путешествиях. Бабушка по возможности выписывала для внучки книги из Кракова.

Когда исполнилось Ядвиге 16 лет, посватался к ней князь Станислав Потоцкий, сын князя Мачея. Но Ядзя, зная от дворни, что именно из-за отца жениха она осталась сиротой, отвергла его.

Бабушка пыталась уговорить внучку, да куда там! Гонор отца мешал девушке разобраться в том, что до ссоры князья дружили между собой и что сам Сташек не может быть виновным в сих печальных обстоятельствах.



Польская кровь - вещь страшная. Кипит на морозе, застывает на жаре. Сташек затаил злобу. Несмотря на то, что отец уговаривал его подождать, пока девка образумится, и что все они Слуцкие - дикое мазурское племя, долго бузить не будут, Станислав решил наказать отвергшую его невесту. Наказание было не ужасным. Он всего лишь хотел испугать девушку в лесу, куда Ядвига выбиралась теперь почитать под предлогом обучения верховой езде. Ездить без седла Ядзя умела уже с 5 лет благодаря дружеским отношениям с бедняками, но теперь, невесте на выданье, ей необходимо было научиться ездить, как приличная дама, в дамском седле. Она честно демонстрировала бабушке, что усиленно этим занимается: выезжала из поместья в дамском седле и в сопровождении грума. Но, доехав до леса, расседлывала лошадь, отправляла грума гулять, а сама на мягкой мураве лежа читала очередной краковский манускрипт.

Станислав Потоцкий ожидал девушку в лесу, на ее любимой поляне, спрятавшись за кустом лещины. Но испугать Ядвигу не получилось. Хрустнула ветка под его сапогом, когда он тихо пробирался к погруженной в чтение невесте. Увидев сконфуженного жениха, гордая шляхтенка начала смеяться. Но потом она успокоилась и даже любезно пригласила Стаса присесть рядом и посмотреть на прекрасный краковский манускрипт. Ядвига, как и отец, была очень отходчива по натуре и вот теперь горела желанием поделиться своей радостью, что такая замечательная книга попала ей в руки. Но Сташек не понял подлинного чувства девушки. Он решил, что она наконец перестала бузить и согласна стать его невестой, раз уж разрешает рядом сидеть. Поэтому Станислав не стал церемониться, а лихо по куявски обнял Ядзю и попытался поцеловать ее. Что тут было! Девушка вырвалась из его объятий, надавала пощечин и, осыпая его страшными бранными словами, которые она знала от дворни, вскочила на лошадь и ускакала: без седла, грума и простоволосая.

Станислав Потоцкий больше не делал попыток испугать бывшую невесту. Ядвига успокоилась, ибо прошел год, а от Потоцких никаких известий не было. Живя в мире книг, Ядзя мало слышала и воспринимала новостей. Она не знала, что Станислав принимал участие в одной из противотурецких кумпаний, был серьезно ранен, ему отняли левую руку, вместо которой отец достал ему механический протез, изготовленный немецкими часовыми мастерами…

Встреча с новым для нее Станиславом произошла также в лесу, ибо Ядзя не изменила своим привычкам читать на воле. Но вот пан Станислав изменился как внешне, так и внутренне. Потеря руки да шрам, рассекающий бровь, - это только внешние изменения, которые произошли с ним. Внутри его сжигал какой-то странный жар, который вдруг возродил ненависть к былой невесте и страшное желание отомстить ей за оскорбление его, тогда еще юношеского, чувства.

Собрав пять шляхтичей, вместе с которыми он участвовал в кумпании, Сташек подкараулил Ядвигу в дубраве.

Ядвига не была беспечной, но она привыкла к свободе и к тому, что на эту свободу никто не посягал. Поэтому она спокойно приехала на свою излюбленную поляну и расположилась читать. Впрочем, какое-то предчувствие все же томило шляхтенку. Она время от времени отрывалась от книги и оглядывалась, но на поляне было тихо.

Молодой князь Потоцкий появился бесшумно, он научился быть осторожным за время военной службы. Ядвига все же успела вскочить на ноги, прежде чем страшная механическая рука легла ей на плечо.

- Светлая панночка, не ждала ли ты тут своего суженого? - издевательски поинтересовался Станислав.

- Сташко! Матерь Божья! Что сталось с твоей рукой? - спросила пораженная Ядвига.

Но князь Потоцкий не стал продолжать беседу. Он со всего маху залепил девушке пощечину здоровой правой рукой.

- Это ответ на твои! - гордо сказал князь.

Горячая кровь Слуцких бросилась в голову Ядзи. Она кинулась на князя, собираясь вернуть ему пощечину. Но пан Станислав был уже опытным воякой и со смехом отбивал атаки девушки, а вскоре, распалившись, стал нападать сам. Впрочем, Ядвига крепко держала оборону и, как князь ни старался, ему не удавалось повалить бывшую невесту. Она пиналась и царапалась, как дикая кошка, твердо стоя на ногах. Причем девушке дважды удалось оцарапать, и довольно глубоко, лицо князя.

Эта потасовка могла бы долго продолжаться, если бы из-за старого мощного клена не выбежал шляхтич Якуб и не сбил Ядвигу с ног неожиданным толчком. Ядвига упала, а распаленный Станислав набросился на нее и стал буквально кромсать девичье тело механической рукой. Единственное, что он не трогал, - лицо.

Даже в таком положении Ядзя сопротивлялась. Платье ее давно превратилось в кровавые лохмотья, но девушка продолжала царапаться, кусаться и пихать князя коленками. И в какой-то момент она освободилась от сидевшего на ней верхом Станислава и поднялась. Но тут к ней подкрался второй из дружков шляхтича - Тадек, вооруженный дубинкой. Этой дубиной он и нанес удар по голове Ядвиги. Оглушенная девушка упала.

Станислав отправил всех дружков прочь. А сам вволю натешился над бесчувственной невестой. А когда она начала приходить в себя он, привязав ей ноги к разным деревцам и крепко связав руки, продолжал насилие-истязание. Через час подобного издевательства Ядвига впала в глубокое беспамятство.

К заходу солнца князь Потоцкий привез бесчувственную девушку в имение бабушки и бросил во дворе. Выбежавшей служанке он крикнул, что теперь пусть пани Эльжбета сама посылает в его имение сватов и на коленях умоляет жениться на ее внучке, ибо кому она такая еще будет нужна.

Выздоровела Ядвига не скоро. Чудо совершили арабские медики, которые не отходили от девушки, убеждая ее жить дальше и посвятить себя целительству. Ядвига приняла эту идею как надежду и стала поправляться, но вскоре к своему ужасу она поняла, что беременна…

А к тому времени старый князь Потоцкий сам приехал в поместье Слуцких и имел долгую беседу с пани Эльжбетой. Он убеждал ее уговорить Ядвигу все-таки выйти замуж за его сына, ибо тот покалечен войной и не знал, что творил. Эльжбета обещала подумать. А узнав о беременности внучки, сразу поставила ей условие, что либо она выходит замуж за князя Потоцкого, либо уходит из дому с ее проклятьем. Разумная Ядвига покорилась…

Свадьба была скромной. Из костела супруги ехали верхом. И тут вдруг вмешалось провидение. Станислав был великолепным наездником, но неожиданно конь его встал на дыбы и князь вылетел из седла. Упав, он сильно ударился головой о камень. Болел он долго. Возле него три дня неотрывно дежурила бледная до синевы Ядвига, памятуя о клятве, которую дала перед Богом и людьми. На четвертый день Станислав очнулся. Сначала всем казалось, что он идет на поправку, но на седьмой день он стал заговариваться, дико хохотать и пытался поджечь свечой постель.

Умерла бабушка Ядвиги, оставив внучке все еще довольное большое княжество Слуцкое.

Старый князь Потоцкий отказывался верить в то, что его единственный сын сошел с ума. Для Ядвиги началась новая череда кошмаров. Теперь она скрывалась от сумасшедшего мужа, которому всегда удавалась к вечеру обмануть свою ленивую охрану…

В такой обстановке родился Владислав, будущий князь Потоцкий и Слуцкий. Таким был и первый год его жизни. Кошмар длился до той поры, пока безумный Станислав не пробрался со свечой в пороховой склад, находившийся под кухней замка. И не положил этим конец своим мукам, утащив с собой на тот свет несколько ни в чем не повинных людей, в том числе своего отца и старшего из арабских медиков. Благо Ядвига вместе с сыном и младшим из арабских медиков находилась в своей лаборатории в дальней части замковых построек. Взрывной волной разрушило лабораторию, но Ядвигу вместе с годовалым сыном весьма нежно вынесло на проселочную дорогу, по которой и проезжал герцог Лианкур.


Лианкур вздохнул и попросил воды. Один из секретарей кардинала подал ему кубок.

- Любопытная история. герцог, - тихо произнес Ришелье. - А что же было дальше? Вы ведь, любезный герцог, не сразу женились на ней. Насколько я умею считать, прошел год после тех событий.

- Я привез княгиню Потоцкую к ее свекрови, ваше высокопреосвященство, - продолжил герцог Лианкур.


Свекровь жила в старом имении Потоцких. Она два года как находилась в ссоре с мужем и практически не общалась с сыном. Но, увидев Ядвигу с ребенком, пустила ее в дом и нежно прижала маленького Владислава к груди. Он напомнил ей ее младшего рано умершего сына, которого она любила сильней, чем Станислава.

Ядвига была сломлена двумя годами ужаса жизни с безумным мужем, поэтому она даже не пыталась сопротивляться тому, что свекровь сделала из нее фактически прислугу. Впрочем, сказать к слову, свекровь и сама вместе со служанками работала в поместье на равных.

Через 7 месяцев молодая вдова снова встретилась с герцогом Лианкуром, который ради нее вернулся в Жечь Посполиту перед окончательным отъездом во Францию.

Герцог сразу после спасения княгини навел справки и был изумлен ее способностями. Знание медицины, философии, математики, а также свободное владение ею 15 языками навело его на мысль использовать ее способности на "благо французского государства". А также для поддержания собственной карьеры. Так как возраст, герцогу минуло 47 лет, давал о себе знать. Появлялось уже много молодых талантливых конкурентов, способных оттеснить герцога от милостей премьер-министра в ту пору, когда герцог надеялся на пенсион и тихую старость. Большая часть его имения находилась под секвестром. А поскольку своих детей он иметь не мог, он был не против соединить свою жизнь с женщиной, которая имела собственного ребенка и после вышеописанных событий не переносила мужчин.

Герцог сделал Ядвиге предложение, объяснив, что не собирается требовать от нее выполнения плотских супружеских обязанностей, а желает просто иметь рядом друга и соратника, который своими талантами будет помогать плыть к счастливой далекой земле под названием "зажить спокойно". Княгиня быстро согласилась, поставив лишь одно условие - дать блестящее образование ее ребенку. На что герцог также согласился.

И вот он венчается с Ядвигой в Кракове и выезжает вместе с новой семьей и лекарем-арабом во Францию.

Впрочем, о лекаре-арабе Лианкур ничего не сказал кардиналу, поскольку побоялся, что кардинал возжелает сделать араба своим лекарем, а Ядвига останется без последней поддержки.

- Так вот княгиня Потоцкая стала герцогиней Лианкур и помогла Вашей Светлости превозмочь болезнь, - закончил герцог.

- Да, весьма-весьма занимательная история, - сказал Ришелье. - Так герцогиня, значит, ненавидит мужчин?

- Она терпит их присутствие в этом мире. Но только если они не соприкасаются с ней… Можно даже сказать, если они не касаются ее. Она вообще вздрагивает, если ее касается кто-либо. А прикосновения мужчин не переносит.

- Бедняжка, - с ехидцей в голосе изрек Ришелье, - она многое теряет, замыкая себя в таких рамках. А впрочем, все женщины весьма странны и противоречивы. Взять даже Комбалетту. Она согласилась вести светскую жизнь лишь тогда, когда папа разрешил ей, соблюдая монашеские обеты, находиться в миру, а не в святой обители. Сколько теперь теологов ломают головы над тем, правильно сделал папа или нет, а Комбалетта спокойна, ибо нашла для себя компромисс.

1.4. Посольский прием

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела, что котенок у печки,

И, как роза, румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся, будто две свечки!

Адам Мицкевич. Баллада

Процедуры убивали большое количество времени, а постоянное присутствие секретарей и медиков рядом порождало сильное желание куда-нибудь спрятаться. Спасение приходило в виде пушистых мурчащих созданий или тайного бегства в сады. Но сегодня это было невозможно. Вечером намечался публичный прием. Кардинал ненавидел публичные приемы. Его противоречивая натура и расшатанное здоровье часто не ладили между собой, усиливая бесконечные мигрени, которые портили его политический имидж и снижали авторитет у народа… Он был по натуре честолюбцем и ему необходимо было признание и почитание, но природная застенчивость, которую он прятал глубоко внутри, порождала чувство скованности, которое необходимо было постоянно преодолевать на публичных приемах, то есть совершать насилие над своей натурой. После этого, как правило, происходило обострение болезни. Вот поэтому Ришелье со страхом думал о вечерней аудиенции. А она была необходима, потому что по агентурным данным получалось, что прямо у всех под носом, в Париже, работает турецкая шпионская сеть. Сведения были даны двойным агентом, а посему их надо было проверить досконально, а тут турки сами направили посольство на прием к министру. Совпадало еще и то, что английский пэр, герцог Соммерсетский, также напрашивался на прием к кардиналу. И желание столкнуть лоб в лоб эти две стороны, а также выяснить, что они знают друг о друге, ибо турки очень интересовались развитием английского флота, пересиливало знание того, что потом будут боль и страдание плоти.

Появление талантливой супруги герцога Лианкура было очень кардиналу на руку, поскольку сия дама имела редкие способности к быстрому усвоению языков и к усвоению акцентов.

Приобщение герцогини к службе осведомителя Ришелье хотел все же сохранить в глубокой тайне, чтобы только самые доверенные сотрудники знали, что герцогиня не только супруга своего мужа, но и агент кардинала.

Пока кардинал мучался ожиданием вечерней аудиенции, в парижском доме Лианкуров также готовились к ней.

Ядвига за день до того имела длительную беседу с прекрасной кардинальской племянницей про то, что ей надо достойно представить Францию, которая стала теперь для нее второй родиной, перед представителями двух настолько противоположных держав. Знавшая уже о необходимости быть на этом приеме и до этого относительно спокойная Ядвига разволновалась, опасаясь ответственности, тяжким грузом ложившейся ей на плечи.

Мари-Мадлен нежным голоском все продолжала увещевать герцогиню выглядеть достаточно привлекательно, а у Ядвиги от тоски сжималось сердце и холодели кисти рук и ступни.

Прибыв домой, герцогиня Лианкур заперлась в библиотеке, чтобы все обдумать в спокойной обстановке. Пока она там находилась, герцог осматривал ее парижские платья и драгоценности.

Выйдя из библиотеки, Ядвига увидела свой гардероб разбросанным по всей комнате. Любезный супруг поведал ей, что он искал такое платье, которое понравится и туркам, и англичанам. Будучи насмешницей по натуре, полячка сразу предложила герцогу два разных платья разрезать пополам и сделать одно, чтоб одной стороной поворачиваться к турецким гостям, а другой - к английскому посланнику.

- Может, мне еще и волосы перекрасить? - спросила она мужа. - Ты ведь знаешь, что англичане любят рыжих, а турки, наверное, светловолосых.

- А это блестящая мысль! - воспламенился герцог. - Твоей серой внешности не хватает красок, вот и добавь их.

- Вот так всегда, - с притворной горечью произнесла Ядзя, - стоит только предложить, как… Впрочем, это идея! Возьму у Али хны и басмы. Стану медноволосой.

Утром следующего дня Лианкур не сразу узнал свою супругу и очень веселился по этому поводу. Веселье явно имело нервную подоплеку.

Прибыл парикмахер, который должен был придать гриве герцогини приличный вид.

От средства для закрепления прически пахло салом. Ядвигу затошнило, и она начала отказываться от этой "дивной мази" для волос. Чтобы как-то скрепить непослушные пряди, ей пришлось самой изготовить смесь из ревеня и корня солодки.

Наконец она была одета, причесана и даже накрашена. Лианкур восторженно прищелкнул языком, увидев новую Ядвигу, которая из серой мышки превратилась в хорошенькую улыбчивую женщину, лихо "стрелявшую" подведенными глазами и трепетной рукой весьма возбуждающе перебиравшую шнурки на корсаже.

Прием состоялся в Рюэле. Поскольку король передал все полномочия в данной ситуации Ришелье, тот решил проводить аудиенцию в "родной" обстановке.

Супруги Лианкур прибыли загодя и теперь ждали появления всех действующих лиц, довольствуясь общением с Рошефортом. Затем появилась племянница, которая вошла в залу с озабоченным грустным лицом.

- Я переживаю за дядюшку, - сразу пожаловалась она Лианкуру. - Утром ему нездоровилось, как бы все это не закончилось мигренью.

Лианкур пожал плечами.

- Он привык балансировать между здоровьем и болезнью, - спокойно ответил герцог мадам Комбале, - с Божией и вашей помощью он справится…

- О, герцогиня! - с удивлением произнесла Мари-Мадлен, глядя на Ядвигу. - Вы изменились таким чудесным образом ибо теперь предо мной иная краса.

Ядвига успела только любезно кивнуть, как "на сцене" появился новый "персонаж".

Герцог Сомерсет вошел в зал с гордо поднятой головой, в сознании собственной красоты. Возможно, что некоторым ценителям его красота и показалась бы несколько приторной, но от этого она ничуть не проигрывала.

Герцог был высокого роста, широкоплечий, но тонкий в талии. От матери испанки, в крови которой к тому же еще были "чернила" (так называли тех, кто имел предков-мавров), он имел смуглую кожу и смоляно-черные природные кудри, пухлые яркие губы и миндалевидный разрез глаз. Отец-англичанин подарил этим глазам редкий сине-фиолетовый цвет. Также именно благодаря наследству отца герцог был столь именит и обласкан при английском дворе.

Скучающим взглядом герцог скользнул по толпе. "Что ждать от этих французов!" - говорил весь его вид.

В это время из других дверей вошли три невысоких колоритных турка в ярких одеждах. После их появления в залу начала стекаться толпа дворян. Турки растерянно озирались. И в этот патовый момент появился кардинал. Послы, нашедшие, наконец, цель, к которой можно устремиться, стали продвигаться к Ришелье. Милорд Сомерсет также двинулся к кардиналу.

В это время герцог Лианкур наклонился к супруге и сообщил, что вынужден покинуть ее, так как он не мастак в таких переговорах. И, оставив жену в изумлении от сообщенного, спокойно удалился.

В это время турки, отвесив церемониальные поклоны, уже приготовились вести переговоры. Правда, сама возможность вести переговоры со священником несколько смущала их. Мало того, переводчик, который находился рядом с Ришелье, не внушал им доверия, ибо все их цветистое приветствие перевел всего лишь тремя фразами.

Видя всеобщее замешательство, умница Мари-Мадлен направила герцогиню Лианкур к посольству.

Турки нервно переговаривались между собой, когда услышали рядом вежливое приветствие, произнесенное с характерным восточным придыханием, нежным женским голосом. Подняв головы, троица увидела рыжеволосую женщину в европейском платье. Женщина по-восточному поклонилась им и продолжила свою речь с традиционной восточной заботой в голосе. И пораженные турки решили, что перед ними башкадуни - главная и любимая супруга властелина этой страны…

Милорд Сомерсет наблюдал за посольством с великим вниманием. Один из шпионов туманного Альбиона уже докладывал королю, что была обнаружена целая сеть турецкой разведки, которая очень интересовалась состоянием английского флота. Чтобы слышать, о чем говорят турки с кардиналом, он вынужден был подойти поближе, язык он немного понимал. Каково же было его удивление, когда он услышал весьма быстрый разговор послов с обворожительной дамой. Причем и Ришелье, и его переводчик, оба стояли с кислыми минами, так как практически ничего не понимали.

Первой оценила сложившуюся ситуацию опять-таки мадам де Комбале. Она тихонько подергала герцогиню Лианкур за поясное украшение. Герцогиня слегка скосила глаза в сторону племянницы, та, в свою очередь, показала ей взглядом на стоящих в напряженной позе Ришелье и переводчика. Ядвига, поняв некую абсурдность складывающейся ситуации, широким жестом пригласила послов к беседе с кардиналом. Сама при этом переводила и той, и другой стороне, позволяя переводчику изредка вставлять несколько фраз.

Сомерсет забавлялся зрелищем. Он искренне восхищался незнакомкой с такими по-английски рыжими волосами и нежными чертами лица. "Откуда во Франции появилось это чудо?" - удивлялся герцог, любуюсь женщиной.

Когда послы ответили на все вопросы кардинала, а Ядвига перевела их ответы, она поняла, что менее важную часть беседы может провести и переводчик. Любезно освобожденная от обязанностей небрежным кивком Ришелье, Ядзя направилась к выходу, надеясь получить порцию свежего воздуха.

Сомерсет, решив оставить обмен вежливыми фразами с кардиналом на потом, направился к загадочной переводчице. Почти возле самого выхода ему удалось перехватить ее. Он раскланялся и представился женщине. Герцогиня представилась в ответ. Услышав, что привлекшая его дама - супруга герцога Лианкура, Сомерсет не смог сдержать смех.

- Вот уж неисповедимы пути Господа-творца! - смеясь, воскликнул милорд. - Лианкур, мой личный враг, смог снова мне досадить! Он женился в ту пору, когда я - вдовец, да еще на самой прекрасной женщине во Франции.

- О, велеречивый незнакомец! Не так уж давно я нахожусь во Франции, а уже услышала столько комплиментов, что хватит чтобы с верхом наполнить чащу юдоли! - с иронией ответила Ядвига. - Наверное, особые флюиды, которым наполнен свежий французский воздух, заставляют мужчин делать комплименты дамам без всяких весомых на то оснований.

- Поскольку, о, прекрасная супруга врага моего, вы все равно намеревались скрыться из залы, то могу ли я осмелиться напроситься вам в кавалеры? - спросил Сомерсет.

- Буду признательна, любезный кавалер! - скромно ответила Ядвига.

Прогуливаясь с малом парке Рюэля, который был доступен для многих, милорд с удовольствием слушал меткие выражения герцогини Лианкур, которыми она сыпала в изобилии. Видно, был такой удачный день, расположивший Ядвигу на утонченное красноречие. Он щедро навешивала ярлыки попадающимся изредка придворным, высмеивала парижские нравы и моды. Умело изображала равнодушие к политике. Осмеливалась посмеяться над самим Ришелье.

Сомерсет смеялся постоянно. Сам рассказывал о нравах английского двора. Герцогиня слушала его, казалось бы, рассеяно, но ее цепкая память удерживала все, что говорил лорд…

Нагулявшись волю по парку, милорд и Ядвига возвратились в залу. Там почти не осталось народу, но кардинал еще не ушел.

- Еще немного, наипрекраснейшая из герцогинь, - с грустной улыбкой обратился Сомерсет к герцогине, - и я бы стал самым неучтивым послом в истории Англии. Увлекшись прелестной супругой врага, я позабыл засвидетельствовать свое почтение господину премьеру! Это ваша вина, мадам Лианкур!

- Ну вот, то я была самим совершенством, то теперь становлюсь виновницей всех бед, - надула губы Ядвига, - ступайте к кардиналу, а пойду искать своего супруга.

- Смогу ли я надеяться на встречу с вами, наилюбезнейшая сударыня? - совсем тихо произнес милорд.

- На все Божья милость, велеречивый герцог! - лукаво ответила герцогиня Лианкур.

Поскольку медлить было уже нельзя, Сомерсет вынужден был покинуть Ядвигу без положительного для него ответа и направиться к грозному министру.

Полячка же поспешила на поиски супруга, свято веря в то, что тот не мог совсем уехать из Рюэля и явно находился где-нибудь поблизости. И герцог нашелся в небольшом кабинете, примыкающем к зале.

- И как тебе англичанин? - сразу же начал он.

- Остроумен, но неосторожен, - ответила супруга, - или это такая игра… Впрочем, сомневаюсь. Скорей всего, он просто посчитал, что все, что он говорит, во Франции уже знают.

- Это не помешает тебе, драгоценная моя, сообщить обо всем, что он тебе сказал, кардиналу, причем лично.

- Зачем? - искренне удивилась Ядзя. - Разве ты не можешь передать это ему? И имеют ли эти сведения значение для государства?

- А вот это не нам с тобой судить! - строго ответил Лианкур. - Главное, передай все дословно и с интонацией милорда, а уж Его Высокопреосвященство сам решит, нужны ему эти сведения или нет.

- И когда я должна все сообщить кардиналу?

- Сегодня, дождемся, когда Сомерсет покинет Рюэль, и ты все расскажешь, пока ситуация благоприятная.

- Но ведь уже скоро ночь? - сново удивилась Ядвига.

- Дорогая супруга! - Лианкур улыбнулся наивности жены. - Их Светлость работает по ночам, так как ему ночью легче думается. Потерпи, вскоре ты будешь нежиться в своей постели в доме, а кардинал будет обдумывать всю ночь, ибо спит он 3-4 часа, не более, важность твоей информации… А с турками ты была неподражаема! - добавил герцог…

Кардинал расположился в том кабинете, в котором Ядзя нашла супруга. Лицо его было пергаментно бледным. Погрузившись глубокое раздумье, он, казалось, не замечал никого из собравшихся в комнате. Его извечный ангел-хранитель - Мари-Мадлен, находилась по левую руку. Лианкур сразу спросил у женщины, как чувствует себя Его Светлость и можно ли с ним беседовать.

- Я еще в состоянии сам за себя ответить, - усмехнулся Ришелье, услышав вопрос. - Слушаю вас, герцог.

- Да, собственно, говорить будет герцогиня, - Лианкур сделал знак рукой, чтобы Ядвига приблизилась к кардиналу.

- Монсеньер, - начала она.

- Мне понравилось, мадам Лианкур, как вы провели аудиенцию с переговорщиками из Турции! Правда, сначала я почувствовал себя элементом некой несообразной декорации, но, к удовлетворению моему, после вы милостиво ввели меня в курс, - перебил Ришелье Ядвигу с глубоким сарказмом в голосе.

- Простите, монсеньер! Я, право, не думала, что получится так. Возможно, виной тому правила восточного этикета. С кем в беседу вступают - к тому и поворачиваются.

- Что за выражения употреблял главный из послов? Он обращался к вам со словами "башкадуни" и "абла". Месье де Курнин сказал, что "абла" - это сестра, а вот перевести "башкадуни" он не смог.

- Башкадуни - это значит главная в гареме, - усмехнулась Ядвига, - так называют обычно любимых жен падишаха или султана. Чаще всего эти женщины становятся и старшими женами, но не всегда. Женщина на Востоке живет изолированно. Поэтому переговорщики решили, что и тут важными делами может заниматься жена главного человека в государстве.

- Хотите сказать, что они вас посчитали королевой? - с насмешкой спросил кардинал.

- Вовсе нет! Монсеньор! Они знают, какая тут королева! - поспешно ответила герцогиня. - Они решили, что я супруга какого-нибудь главного сановника, визиря.

На этой фразе Лианкур не сдержался и хохотнул в кулак. Ришелье, обладавший тонким слухом, взмахом пригласил герцога приблизиться.

- Мне бы хотелось узнать причину вашего смеха, сударь! - строго спросил он у Лианкура.

- Да простит меня Ваша Светлость, но мне показалось, что после английских путешествий турки не знают, что у наших священников целибат, - герцог почти минуту помолчал, все, затаив дыхание, ждали продолжения его фразы. - Они подумали, что герцогиня де Лианкур ваша жена, Ваше Высокопреосвященство.

Кардинал захохотал.

- Как долго вы шли к этому словосочетанию, любезный герцог, - отсмеявшись до слез, сказал, наконец, он. - Я понял это с самого начала, после того, как мадам Лианкур сказала, кто такая башкадуни.

- Что ж, герцогиня, - обратился Ришелье к Ядвиге, - вы сыграли прекрасно с Востоком, а теперь мне интересен ваш исход на Запад.

- Самое главное, что сказал милорд Сомерсет, не подумав, - это поиск долгот или, как его зашифрованно называют, - симпатическая пудра. Англичане продолжают плавания в желании и далее расширять свои владения.

Кардинал обвел взглядом пеструю толпу собравшуюся в кабинете и, приняв какое-то решение, полушепотом сказал герцогине:

Мадам Лианкур, напишите подробный отчет о вашей беседе с Сомерсетом, мне будет очень любопытно его почитать. А сейчас, - тут он слегка повысил голос, - вы можете быть свободны.

Лианкуры откланялись и удалились.

1.5. Хворь кардинала

Входи! Цветной ковёр нам выстлала весна.

Текут сквозь зелень лоз лучи и ароматы.

Беседка - славная. В ней дивно пахнет мята…

Жозе-Мариа де Эредиа

Мой драгоценнейший супруг, - начала Ядвига с усмешкой, - почему вы не предупредили меня, что милорд Сомерсет ваш враг? Или это очередной политический ход?

Послушай, Ядзя, если я буду называть всех моих врагов, то лучше просто не выходить из дому, - парировал герцог.

Но я должна знать почему он стал врагом? Вдруг мне еще раз придется с ним встретится?

Герцог обречено вздохнул. Поскольку беседа супругов происходила в библиотеке, то он опустился в глубокое кресло, в котором обычно любил сидеть и читать. Супруге он указал на маленькую низкую скамейку. Другой мебели, разумеется кроме стола и стеллажей, в библиотеки не было. Пока жена ожесточенно отцепляла платье от плохо обструганной ножки скамейки, герцог начал повествование о своей истории вражды с Сомерсетом.

Сомерсет приезжал вместе с Букингемом. Последний вел себя весьма фривольно, ибо был чрезвычайно о себе высокого мнения. Впрочем талантами он обладал многими и мог себе позволить спесь.

Вроде, Анри, ты мне рассказывал историю английского сватовства со всеми вытекающими последствиями, - перебила супруга Ядвига, которой удалось наконец освободить платье и относительно удобно усесться, - мне бы хотелось, что бы было ближе к теме вражды. А то потом ты скажешь, что тебе пора и я останусь с сомнениями и непонятками.

Как ты порой бываешь невыносимо ехидна! - вздохнул прерванный супруг, - ну да ладно, ближе к теме, так ближе.

Герцог Сомерсет также вел себя не лучшим образом, чем Букингем. Он правда не добивался чувств ни от каких знатных дам, но всегда находил повод над кем-нибудь едко пошутить. Герцог Лианкур вспыльчивостью не отличался, но именно его Сомерсет выбрал мишенью и планомерно доводил до "белого каления". Особенно герцога задело, когда милорд прошелся по внешности его тогдашней жены, ныне покойной Анны-Элизы…

Несмотря на то, что Лианкур был дальним родственником успешного французского премьер-министра, который составил ортоданс о запрещении дуэлей благосклонно воспринятый августейшим величеством, т.е. Людовиком XIII, все же он в тайне от кардинала вызвал Сомерсета на дуэль. К счастью, оба противника не были выданы своими секундантами, и к тому же остались живы. Правда Сомерсет получил два глубоких ранения в плечо, а Лианкур… в такое место, что перестал получать удовольствие от брака. Правда Анна-Элиза в скором времени умерла от плеврита.

Теперь мне понятна суть твоего доброго отношения ко мне, Анри! - с тихой горечью сказала Ядвига, - как это по-мужски! Ты заверял меня в своих чисто платонических чувствах всего лишь для того, чтобы я тебе пригодилась во Франции. А можно было просто сказать, что ты изувечен, да и все.

Дорогая! Мои чувства к тебе, причем самые нежные, вполне существуют. И увечье тут не причем. Просто если бы его не было, то чувства стали бы не платоническими, а со временем, конечно, вполне плотскими. - парировал герцог.


***


Летом камин все равно протапливали на ночь. Ближе к рассвету Ришелье часто мучился приступами "внезапного замерзания", которые чередовались с накатыванием жара. Но от жара было легко избавиться, достаточно скинуть шлафрок, а вот озноб не исчезал даже при укутывании в теплое одеяло.

Впрочем, не все было так плохо. Были и приятные вечера и ночи, когда после прогулки по парку и бесед с Буаробером, кардинал спокойно засыпал и просыпался отдохнувшим.

Лето это года было очень напряженным. Враг, в виде испанской армии, фактически стоял поблизости от стен Парижа. 9 июля испанцы взяли Ла-Катель. 25 пал Ле-Катле. Часть городских стен Парижа было разрушено из-за постройки Пале-Кардиналя. Что не добавляло Ришелье хорошего настроения и самочувствия. Близкие старались развеивать приступы черной меланхолии, которая липкими волнами отчаяние накрывала кардинала.

Впрочем, когда испанцы перешли Сомму, и жители Парижа внезапно почувствовали опасность, то даже бунтовщики Гиени решили выделить людей на защиту сердца Франции…

Еще вчера ранним утром кардинал прочитал отчет герцогини Лианкур о беседе с Сомерсетом. Отчет приятно удивил его грамотностью, которую он пытался привить своим секретарям, что, впрочем, не всегда удавалось. Слог отчета также пришелся по нраву.

В голове французского премьера стал складываться план по отправке обоих супругов Лианкур к шведам… Но прежде, чем отправить, он решить сделать приятное для "маленькой герцогини", так окрестил он Ядвигу из-за детской непосредственной реакции на красоты рюэльского парка, то есть, Ришелье решил подарить молодой женщине еще одну более длительную прогулку по парку. А также и самому развеяться, чтобы не сойти с ума от переживаний за Париж.

Мадам де Комбале опять была затянута в какие-то формальные дела с королевой, поэтому она вновь была вынуждена отказаться от прогулки в обществе герцогини Лианкур. Рошефорт выехал по делам "черного кабинета". Поэтому прогулка должна была состояться лишь при участие двух главных персонажей: Ришелье и Ядвиги. Плюс охрана кардинала, которая всегда была ненавязчива. А также медик мэтр Шико должен был находиться поблизости.

"Маленькая герцогиня" по прибытии была бледна и задумчива. Но прогулка по полянам, где еще алел редкий долгоцветущий сорт тюльпанов, улучшила ее настроение. Тем для беседы было много. Кардинал начал расспрашивать об оставшихся в Жечи Посполитой французских вельможах. Затем беседа плавно перетекла на растения. Поскольку бордюром прекрасных тюльпанов служили желтые, а кое-где уже и белоголовые taraxacum officinale, полячка очень тактично начала расспрашивать Ришелье используют ли его медики это растение, в просторечие обычный одуванчик, для лечения от разлива жёлчи.

- Сударыня, - правая бровь на лице кардинала "сломалась" домиком. - а вот это проще узнать у моего медика. Сейчас я приглашу его, если вы видите в этом необходимость!

Полячка отказалась, в связи с тем, что посчитала, что это будет нелепо и оскорбительно для кардинала, если во время прогулки с Его Высокопреосвященством она начнет общаться с медиком, вместо общения с великим премьер-министром.

Поскольку медицина - ваша любимая тема. То расскажите мне как вам, герцогиня, удалось так глубоко приобщиться к сим корням, - решил несколько смягчить резкость ситуации кардинал.

С раннего детства у меня обнаружились способности к языкам, и, чтобы занять меня, два медика, которые жили в нашем поместье, давали мне читать медицинские трактаты Абу Али Ибн-Сины, известного в Европе как Авиценна, и китайского травознатца Ли Шич-Женя. По ним я изучала язык фарси-дари, то есть диалект арабского, и китайский. 15 лет от роду я выучила немецкий по трудам Парецельса, который отошел в своих книгах от канонической латыни и писал фармакологические заметки на родном языке.

Удивительные познания для женщины! - резюмировал ответ Ядвиги Ришелье при этом сделав взмах кистью.

У премьера Франции вообще была стойкая привычка подкреплять свое красноречие энергичными взмахами рук. Также, к оригинальным или вредным, можно было отнести привычки: часто щелкать пальцами как канстаньетами при доброй новости или мысли; ломать костяшки пальцем при плохой.

Так вот при взмахе запястье Ришелье открылось, в этот день он не надел перчаток, и польская знахарка увидела несколько крупных язв. Нарушая все правила придворного этикета женщина быстро, но осторожно схватила кардинал за пястье руки.

- Молю Вашу Светлость о прощении, но я заметила раны на вашей руке! - с испугом, но и интересом тихо проговорила она, - быть может мои познания будут полезны Вашему Высокопреосвященству в лечении сих ран.

Кардинал, уже придя в себя от изумления от подобной наглости, возражает - ему медики на ночь делают перевязки. Но отчаяние написанное на лице "маленькой герцогине" так велико, что он, внутри искренне забавляясь ее желанием лечить его язвы, разрешает ей осмотреть свою руку.

Смело касаясь гнойных ран на руке Ядвига рассказывает Ришелье о том, как лечатся подобные высыпания.

- Я не даром спрашивала у Вашей Светлости используют ли ваши медики taraxacum officinale для лечения. Дело в том, что это растение Абу Али Ибн-Сина использовал при застое в воротной вене, таким образом употребляя эту траву можно обойтись и без кровопускания. Также одуванчики можно прикладывать как повязку из свежего растения на место укуса. Помогает наземная часть собранная в период бутонизации и как средство от мигрений. Моя бабушка, княгиня Эльжбета Слуцка, спасалась от головных болей еще и настойкой из корней taraxacum.

- Я обязательно познакомлю вас, герцогиня, с моим медиком мэтром Шико, он единственный, кто считает, что и у дам бывает острый ум, - усмехаясь произнес премьер-министр, - поскольку его матушка занималась травознатством. Вы ему подробно расскажете о том, что бы вы могли предложить для лечение моей персоны.

- Ваш чудесный сад полон тех трав, которые могут спасти Вас, Ваше Высокопреосвященство, и даже значительно улучшить Ваше физическое и душевное состояние, - упоенно продолжала Ядвига, - Я увидела тут и solanum nigrum, и plantago major. И даже tanacetum vuigare. Если сделать удачный сбор в правильное время, то Ваша Светлость надолго забудет о черной тоске и душевном разладе.

Продолжая рассказывать о травах имеющих лекарственное действие, Ядвига из своей медицинской торбочки извлекла баночку с мазью. Кусок мха и рулон ткани для бинтования. Ее ловкие руки быстро смазали раны, положили на них мох и аккуратно забинтовали. Делала все это она очень легко и нежно. Отчего кардинал стал размышлять о том, что нежно ухаживать за ним может не только ясноглазая племянница.

Он предложил герцогине присесть на скамью возле небольшого фонтана. Скамья была выполнена из камня, но покрыта тканью, на которой лежали небольшие подушечки, которые должны были охранять сидевших от холода, который впитал себя камень в этот несолнечный день. Ядвига села, но как всегда без происшествий не обошлось. Ее тяжелое платья сбило и подушечки и ткань. Пришлось ей вставать и накрывать скамью сукном. Когда она ракладывала подушечки было заметно, что она сильно смущена так как у нее дрожали руки и сильно покраснели уши. Кардинал тихо смеялся наблюдая за ее хлопотами.

Вы редко выходили в свет, герцогиня? - задал он ей вопрос, когда скамья приобрела наконец достойный вид для сидения министра и его гостьи.

При дворе в Жечи Посполитой я никогда не была. Но гостила у "брошенных французов", так у нас называют часть свиты, которую оставил Генрих Валенжи, когда недолго королил у нас. Но никаких балов они не давали, они были сломленные и несчастные люди. Конечно манерам у них я тоже научиться не могла, - горько резюмировала Ядвига, - Я вам кажусь неотесанной?

Да нет, - усмехнулся кардинал, - скорей…, - он по привычки прищелкнул пальцами, - непосредственной. Дикой, но милой.

От такой фразы герцогиня, которая до этого смотрела только на фонтан и нервно теребила шнурок от пояса, повернулась и вопрощающе посмотрела на Ришелье.

Мне импонирует то, что вы, мадам Лианкур, можете обыграть свою неловкость, либо хлопотливостью, либо остроумной шуткой. Среди женщин редко встретишь существо, которое способно посмеяться над собой. Вы же составляете приятное исключение. А с неловкостью, я надеюсь, вы научите справляться.

Благодарю вас, Ваше Высокопреосвещенство, за столь высокую оценку моей серой персоны! - улыбнулась Ядвига.

О, герцогиня, не умаляйте своих достоинств, - небрежно взмахнул рукой кардинал, - вы не серы, только несколько неотесаны, но женская интуиция и жизненный опыт помогут вам избавиться от этого в скором времени. Вам стоит почаще заглядывать в гостинную к мадам де Комбале, а также есть еще в Париже несколько таких мест, в которых женщина может поучиться искусству представления себя в обществе. Также вам стоит по-больше уделять времени на совершенствование собственной внешности. Она у вас не идеальна. А мужчин притягивает либо правильность черт, либо беспечность нрава. Это лишь эстет Сомерсет смог попасться в ваши сети. Впрочем, в тот день вы были достаточно хороши собой и ловки. Вот можете же, когда есть необходимость!

Ядвига внимательно слушала этот монолог, удивляясь, что Ришелье, вроде как занятый послами и прочим, все же заметил как она выглядит. Хоть Лианкур и говорил ей, что Несравненный Арман видит все и вся, но внимание к ее персоне было для нее несколько удивительным. Это ее смущало. Она снова начала смотреть на фонтан.

Кардинал же забавлялся ее смущением. Как будто для того, чтобы добавить ее растерянность он небрежно коснулся своей рукой ее руки.

Вы плохо ухаживаете за руками, мадам Лианкур, кожа на руке у вас шершава, а должна быть нежной как лепесток розы! - наставительно произнес он.

О, простите, Ваша Светлость! - вздохнула Ядвига, от смущения продолжавшая теребить шнурок так, что он уже весь измочалился, - я ухаживала за своим аптекарским садиком и не успела приготовить для рук мазь, перед приездом сюда.

О, это возмутительная небрежность, - с издевкой попенял Ришелье, - дама всегда все должна успевать! И оставьте шнурок в покое. Умейте держать себя в руках.

Ядвига отпустила шнурок и посмотрела на кардинала таким жалобным взглядом, что он снова расхохотался.

Пусть ваш испуг и растерянность, сударыня, останутся навсегда здесь, на этой скамье. Не буду больше вас пугать и мучать. Вы можете идти. Дорожка, которая приведет вас к нужной калитки, имеет красный бордюр. - снова манерный взмах рукой и повязка развязалась.

Бывшая польская княгиня легко перехватывает руку Ришелье и осторожно закрепляет повязку.

Вы удивительное существо, мадам Лианкур, - резюмирует кардинал, - то вы смущаетесь как дитя, то ведете себя так, будто вам все позволено. Ступайте, у меня много неотложных дел, которые уже образовали очередь, ибо мы с вами слегка увлеклись беседой…


***


Дома Ядвигу ждал объемистый пакет с разнообразными инструкциями. Герцог с поникшим видом сидел в кресле возле бюро и механически перебирал какие-то бумаги. Смысл в его глазах появился лишь тогда, когда его пальцы наткнулись на свиток перевязанный красивой крученной голубой нитью с которой свисала восковая печать.

Ядзя! - позвал он жену, - сегодня тебя ждут еще в одном месте.

О! День визитов! - вздохнула полячка, - а ты что такой кислый, Анри?

Я надеялся на покой, но наш неугомонный министр желает, что бы мы с тобой отправились в долгий путь.

Но… а как я оставлю Владка? - Ядвига побледнела и вопрошающе посмотрела на мужа.

О, раны Господни! - возведя очи горе буквально застонал герцог, - что ему сделается в Париже, под присмотром слуг и твоего лекаря? Поверь мне, дорогая, ему будет намного лучше, чем нам.

Придется с этим согласится, - герцогиня подошла к супругу и вынула свиток из его руки, - А это к кому приглашение?

Разверни и прочитай. Хотя могу тебе сказать сразу, что это от племянницы Несравненного…


***


Обычно женщины редко восхищаются друг другом, - произнесла Ядвига, - но вы, мадам Комбале, достойны чувства восхищения! И право, я с великим удовольствием распишу вам подробно как употреблять черный паслен от головных болей. А в случае лихорадки стоит давать настой коры белой ивы.

Вы очень любезны, Ваша Светлость, - ответила Мари-Мадлен. Она сегодня имела "интересную бледность" на измученном каким-то напряжением лице. На коленях у нее лежал пушистый белый котенок. - Мне хотелось бы с вами обсудить еще один вопрос, который касается только моей особы.

Мое ухо, как говорят на востоке, висит на гвозде внимания! - с улыбкой сказала полячка, - я почту за честь знать и хранить в себе то, что касается только вас, мадам.

Прекрасная племянница поднялась мягко спихнув с платья котенка. Нервно прошлась вдоль стола на котором Ядвига разложила принесенные снадобья.

Так вот, - начала Мари-Мадлен, - постукивая пальцами по краю столешницы, - я хотела бы узнать… Если такое средство, которое поможет мне.

Вы нездоровы, мадам? - тихо спросила герцогиня.

Не то чтобы я больна, но у меня какой-то порок, который стал волновать меня именно сейчас… Трудно сказать даже почему… Возможно я боюсь, что это какая-то болезнь, которая неожиданно может привести к моей гибели и он, - тут она судорожно вздохнула, - останется один без поддержки в этом враждебном для него свете…

Ядвига, подчиняясь душевному порыву вскочила с кресла, как всегда сбросив с него подушку и снеся со стола свою холщовую сумку, обняла Мари-Мадлен. Так расплакалась в дружеских объятиях.

Мне тяжело! Все давит! - вслипывая шептала Ла-Комбалетта, - все противоречит моим самым любимым вкусам! Но я готова ради Господа и него все это терпеть, не видеть и не замечать! Я могу быть кроткой, могу быть здравомыслящей, но иногда…

Успокойтесь, не плачьте. Я все понимаю. Даже о ком идет речь, - тихо-тихо произнесла полячка, - Жизнь женщин - суровая штука. Всегда приходится жертвовать тем, что дорого, ради чести семьи, воспитания детей и прочее-прочее-прочее. Вы там мужественны, как и прекрасны. И, я уверена, имеете еще достаточно душевных сил и для себя и для вашего родственника. И, в этом я еще более укреплена, не имеете никаких страшных болезней. Поверьте мне, я бы почувствовала.

1.6. Следствие по делу королевы Анны

Королева пыталась быть спокойной. Она размышляла.

- Шахматы кардинала - ничто по сравнению с интригами двора Габсбургов, - думала она, - Но как меня все раздражает порой! А ведь так нельзя. Они ищут повод сделать меня еще более несчастной и еще более зависимой, хотя куда уж более…

Во французском дворе ее томила скука, причем самая банальная и глупая. Потому что это не была ипохондрия, а просто - хандра, в том уменьшительном смысле, который ей дал Фарро. Не хватало красок, не хватало легкости. Тут все казалось подделывалось под первого министра, т.е. требовала благочестия, скромности, благоразумия и прочих благ ставших муками.

О, и как ее этот первый министр раздражал! Раздражал именно своей обходительностью. Как любая женщина она инстинктивно поняла, что попала в тот тип, который нравится кардиналу: женщины с пышными формами и полудетскими лицами. И, хоть ее и раздражала племянница-послушница, она понимала, что во внешности их обоих есть много общего.

- Вкус, несомненно, есть у старого ястреба! - с кокетливой злостью прошептала Анна.

Ее раздражало даже та мысль, которая ей часто приходила в голову, что все дамы-шпионки, да и не шпионки в тайне сохнут по кардиналу. Уж больно много разговоров о нем среди дам высшего света, а уж на ранг ниже… Потом она отметала эту мысль вспоминая о тех проявлениях болезни, которые тот старательно прятал перчатками с высокими раструбами… Королева выпрямилась, чтобы придать себе еще более строгую осанку. И снова начала смаковать свое раздражение. Теперь ее раздражало то, что она вообще задумалась о мнимых амурах кардинала.

- Сам соблюдает обеты, или их видимость, и других истязает! - снова вздохнула королева.

Далее мысли ее немного изменили русло. И она начала раздражаться четой Лианкуров, где особенно неприятна была новоиспеченная герцогиня, прямолинейность и резкость которой уже стало поводом для злословия.

- Окружил себя родственниками, которых только мог собрать! А родственники притащили своих жен. Эта герцогиня… Они ведь чем-то похожи с кардиналом, - вдруг пронеслось у Анны в голове и она смешно наморшила носик и выпятила нижнюю губу. Ей захотелось рассмеяться.

- Тощая иностранка и тощий министр! Оба язвительны, но пытаются быть сдержанными. Оба умны или считают себя таковыми и от этого потеряли вкус к жизни и к развлеченьям…

Королева не зря ненавидела и министра, и герцога Лианкура.

Разведка Ришелье неустанно следила за каждым движением королевы. После осады Корби шпионы кардинала сумели раздобыть целый ворох писем, собственноручно написанных Анной Австрийской и адресованных герцогине де Шеврез. И теперь Ришелье стремился окружить Анну Австрийскую преданными ему людьми, чтобы королева, выступавшая против внешней политики кардинала не поддерживала тайную переписку с Мадридом и Веной.

Впрочем, преданные слуги королевы учились обходить ловушки построенные умом премьер-министра. Конюший Пютанон, дворецкий Ла Порт и прелестница герцогиня де Шеврез своей ловкостье попортили не мало крови Ришелье.

Однако этим летом Ришелье удалось взять реванш, одна из его "сирен" сумела завладеть письмом бывшего испанского посла во Франции маркиза Мирабела, являвшимся ответом на письмо королевы. Проследя всю цепочку доставки писем кардинал установил, что главную роль в доставке корреспонденции играл Ла Порт. Тогда опасаясь, что Анна Австрийская успеет уничтожить компрометирующие бумаги, кардинал добился разрешения Людовика XIII произвести обыск в апартаментах королевы в аббатстве Сент-Этьен. Обыск дал мало. Что нимало повеселило королеву.

Анна Австрийская утверждала, что она в своем письме к Мирабелю и другим лицам в Мадриде просила передать выражение своих родственных симпатий и осведомлялась о состоянии здоровья членов испанской королевской семьи. Королева попыталась искусно разыграть комедию полного примирения с ненавистным кардиналом. Ей казалось, что она преуспела в этом, в действительности же дело было не столько в неотразимых чарах испанки, сколько в политической необходимости.

Кардинал не был влюблен в королеву, как пытались показать это некоторые из памфетистов. Однако ему необходимо было ее сотрудничество. Первое время пребывания Анны при дворе он старался оказывать ей те знаки внимания, которые выказывает благородно воспитанный человек, но окружение королевы, состоявшее из записных сплетниц и интриганок, издевались над его учтивостью ведя слабовольную королеву на своем поводу.

В этот год положение Франции было особенно напряженным. Все начинания проводимые королем и кардиналом могли рухнуть в любой момент умри король и взойди на престол Гастон Орлеанский. Король был слаб здоровьем и не имел до сих пор наследника. Ришелье понимал, что ему не удастся добиться от Рима согласия на развод короля, так что матерью дофина могла стать только Анна Австрийская.

Следствие, которое шло на протяжении этого лета зашло в тупик. И премьер-министру ничего не оставалось как соблюсти все условности церемонии примирения с королевой. Людовик XIII также прекрасно понимал, что его царственная супруга женщина слабовольная и движимая лишь знаменитым упортсвом Габсбургов будет стоять на своем даже тогда, когда можно было и принять взгляды совершенно противоположные. В силу этого король также решил сыграть в строгого супруга, чтобы королева испугалась и не мучила и так изболевшегося министра, который при всех его недостатках все же импонировал королю своей целеустремленностью и любовью к государству.

"Я желаю, - написал Людовик XIII, - чтобы мадам Сеннесе отдавала мне отчет обо всех письмах, которые королева будет отсылать и которые должны запечатываться в ее присутствии. Я желаю также, чтобы Филандр, первая фрейлина королевы, отдавала мне отчет обо всех случаях, когда королева будет что-либо писать, и устроила так, чтобы это не происходило без ее ведома, поскольку в ее ведении находятся письменные принадлежности". Анна Австрийская написала внизу этого документа: "Я обещала королю свято выполнять содержание вышеизложенного". Обещание это стоило недорого.

21 августа в своем дворце Ришелье в присутствие Лианкура лично допросил Ла Порта, тот заявил, что сможет давать показания, если получит приказ королевы. Людовик XIII потребовал от жены, чтобы она письменно повелела Ла Порту сообщить все ему известное, угрожая, что иначе ее дворецкий будет подвергнут пытке. Обеспокоенная королева поспешила сделать дополнительные признания: она действительно дала шифр Ла Порту для поддержания связи с Мирабелем, принимала переодетую герцогиню де Шеврез, но, по словам Анны Австрийской, корреспонденция носила сугубо невинный характер. Королева должна была написать Ла Порту, что она предписывает ему открыть все ее тайны. Весь вопрос заключался в том, примет ли Ла Порт, которого теперь допрашивал страшный Лафма, прозванный "кардинальским палачом", за чистую монету предписание королевы.

Приближенная Анны Австрийской Мария д'Отфор, совмещавшая роли фрейлины королевы и фаворитки короля, переоделась в мужское платье и сумела проникнуть к одному из узников Бастилии, смертельному врагу кардинала, кавалеру де Жар. А тот ухитрился пробить отверстие в камеру Ла Порта и передать инструкции королевы. Ла Порт, как искусный актер, когда Лафма передал ему приказ королевы, сначала сделал вид, что сомневается в том, каковые действительные намерения его повелительницы, но потом, будто бы уступая угрозам "кардинальского палача", дал показания, в точности совпадающие с тем, что согласилась признать Анна Австрийская.

Мадемуазель д'Отфор отправила к герцогине де Шеврез гонца с известием о благополучном окончании дела. Однако в спешке д'Отфор перепутала шифр и вместо часослова с переплетом из зеленого бархата послала томик в красной обложке - знак опасности. Переодевшись в мужской костюм, герцогиня де Шеврез бежала в Испанию.

1637 год был очень труден и для Франции и для Ришелье. Можно с полной уверенностью сказать, что именно он окончательно подорвал здоровье великого кардинала.

Нежная и чувствительная фрейлина Луиза Лафайет, чей печальный образ так нравился королю ушла в монастырь, но ее окружение продолжало интриговать против Ришелье. Король же стремился встречаться и в монастыре со своей романтической возлюбленной. Милашка Луиза так искренне возмущалась политикой, проводимой кардиналом, что Людовик при всей своей сообразительности, все же стал недобро посматривать в сторону своего соратника. Что не сделаешь ради прекрасных женских глаз! Тем более, что рядом еще усердно интриговал против кардинала исповедник Людовика XIII иезуит Коссен.

Коссен обладал даром красноречия. Он натравливая короля на кардинала, упоминал о 6 тысячах церковных зданий, сожженных в Германии протестантами, которых Ришелье сделал союзниками Франции.

Кардинал же давил на патриотические чувства короля, со своей стороны, вновь и вновь доказывал Людовику, что нельзя осуждать договоры с протестантскими князьями, поскольку они направлены против габсбургских держав, угрожавших самому существованию Франции как независимого государства. Людовик отличался разумностью в политике, унаследованной от отца, поэтому при всем желании угодить прекрасной богомолки Лафайет, он принимал сторону Ришелье.

В это напряженное время Буаробером, верным соратником Ришелье и его поэтом, был рекомендован в круг близких кардинала Антуан Годэ.

Антуан Годэ был поэтом. А еще он умел обращаться с животными. Кошки, например, его просто обожали. Находчивый Антуан решил использовать эту влюбчивость пушистиков и устроил кошачий спектакль, где грациозные создания выполняли роль придворных дам и некоторых врагов премьер-министра.

То ли Антуан был докой в дрессировке, то ли кошки кардинала отличались особой сообразительностью, но в целом, спектакль удался. Кардинал замечательно повеселившись, отдал приказ, чтобы Антуана поселили в Рюэле. Антуан с восторгом согласился на должность кошачьего присмотрщика, поскольку своим слугам Ришелье платил очень щедро. По совместительству же Годэ стал шутом кардинала, чем несколько огорчил Буаробера.

Впрочем, Антуан должностью своей на злоупотреблял: Буаробера не теснил и к Ришелье на "ты" не обращался. За вдохновением Годэ часто обращался в Канцелярию, где общались друг с другом криптологи, шпионы и "сирены".

В одно из таких посещений Антуан заприметил интересную даму производившую на своем пути разрушения подобно лавине сходящей с Альп. Когда смятение секретарей и прочих служащих стало всеобщим, то дама опасаясь за свою жизнь затаилась в небольшой уютной гостинной. Там кардинальский шут и решился с ней познакомится.

Ядвига с интересом разглядывала маленького человечка, который галантно раскланивался перед ней держа при этом роскошную шляпу в одной руке, а маленькую ангорскую кошку в другой. Причем кошка абсолютно спокойно переносила это издевательство. Поэтому первое, что сказала герцогиня Лианкур, это было: "А кошечка живая?"

Да что с ней станется! - Антуан при ответе весьма энергично встряхнул животное, на что оно все-таки мявкнуло.

Удивительно, что кошка все это терпит! - с большим интересом Ядвига разглядывала карлика и кошку.

Привыкла, мадам! Она знает, что если будет терпеливой, то получит больше всех еды!

Я думала, что кошки только у премьер-министра, - потеряв интерес к животному сказала Ядвига.

Ну так Мюзетта и есть одна из его кошек! - Антуан пристроил кошку более удобно для нее, - Просто она главная актерка моего театра, поэтому находится на дополнительном довольствие, а также терпит наглость устраителя и автора в одном лице, то есть меня.

О, так вы служите у кардинала? - удивилась Ядвига, - Что же вы делаете тут?

Да, мадам, я князь кошек и шут Их Светлости! Хотите стать королевой кошачего царства?

Предложение заманчивое! - улыбнулась герцогиня Лианкур, - Стоит над ними подумать!

Подумайте-подумайте! И если решитесь, то будете постоянной гостьей в Рюэле. Даже не гостей, а хозяйкой!

Ядвига искренне расхохоталась, представив себя гуляющей вместе с кошками и забавным уродцем по рюэльскому парку.

Мечта приятная, но думаю сам хозяин Рюэля врядли будет рад такой перспективе. Он, как я поняла, любит сам владеть своим замком и парком.

Ну так мы ему не скажем, что владеем парком! А во дворец и ходить не будем! - нашелся Антуан.

Ядвига снова весело засмеялась.

А с кем я имею честь говорить? - спросила она коротышку.

Антуан Годэ! - гордо ответил тот и снова низко поклонился, - Поэт, драматург, шут и по совместительству кошачий дрессировщик.

Герцогиня Лианкур! - полячка любезно кивнула.

Я ранен в самое сердце! - пафосно воскликнул шут, - Мадам, а давайте совершим с вами прогулку по парку моего господина! Я покажу вам такие места! - при этом он закатил глаза и прищелкнул языком.

Но понравится ли это вашему высокому покровителю? - спросила разумная дочь Жечи Посполитой.

Ну… - Антуан лукаво улыбнулся, - Он многого не знает, что твориться в его парке! А там такое бывает! Ну неужели вам, Ваша Светлость, не хочется просто рассмотреть это блистательный парк?

Очень хочется! - ответила герцогиня, - Но ведь это чистейшей воды авантюра! Разве вы не боитесь гнева герцога Ришелье?

Не будет никакого гнева! Заверяю вас, прекрасная герцогиня! Кардинал хворает, а мы прогуляемся по парку вечером, когда ему будут делать процедуры. У меня есть ключ от секретного входа, через который входят только близкие из круга министра. К ночи в парке зажигают свечи и факелы и будет на что посмотреть. Вы можете взять с собой охрану, если опасаетесь навязчивости с моей стороны, а я тогда соберу всех моих кошек, чтобы они охраняли меня.

И с низким поклоном Антуан подал Ядвиге красивый ключ.

Я буду ждать вас недалеко от входа в шесть часов вечера.

Шут откланялся и убежал, оставив задумчивую герцогиню с ключом в руках…

1.7. Причащение телом пациента

Розы были слишком красны,

Были так плющи темны!

Дорогая, как опасны

Эти прелести весны.

Поль Верлен

Герцог был слишком занят, чтобы попытаться отговорить супругу от этой авантюры. Поэтому полячка со всей головой окунулась в грезы о прогулке по Рюэлю. Почему женская интуиция молчала? И обычно рассудочная Ядвига вдруг превратилась в глупую сумасбродку? Наверное, потому, что череда событий подчинялась лишь персту судьбы, от которого, как общеизвестно, уклониться было невозможно.

Уже показанная ранее неловкость герцогини приобрела просто фантастические размеры. Она ухитрилась подобно цунами снести все с туалетного столика, а также произвести множество средних и мелких разрушений.

Поскольку камеристка Анна была отпущена к больной матери, Ядвига решила одеться сама. Так как одеться аккуратно и достойно герцогини у нее одной явно не получиться, то она решила воспользоваться нарядом, который использовала для работ в своем аптекарском садике. В сущности это был наряд служанки Жильберты, которая недооценила свои размеры, покупая его на рынке, но добрая госпожа Ядвига компенсировала женщине финансовую потерю, а платье взяла себе для домашних дел. Костюм этот состоял их белой рубашке с пышными рукавами к низу которых была подшита коричневая ткань, корсажа из плотной серой ткани и черной шерстяной юбки. Конечно, под верхнюю юбку надевались три нижние, для предания некоторого объема.

Волосы, это вечное огорчение, Ядзя собрала в косу, которую уложила вокруг головы. И, так как погода показалась ей теплой, на плечи она накинула дорогой, но тонкий шелковый плащ с глубоким конусообразным капюшоном.

На маленькой карете без герба она отправилась в Рюэль.

Ядвиге показалось, что путешествие прошло в один миг: только села в карету и уже на месте. Она была страшна взволнована предвкушением прогулки, что мелкие события просто выпадали из ее сознания…

И вот, наконец, дворец и пресловутая "голубая" калитка, т.е. только грязно голубым цветом обозначенная на толстой стене потайная дверь. Ключ легко вошел в скважину и плита отодвинулась, пропуская удивленную герцогиню в святая святых - рюэльский сад.

Памятуя о том, что Антуан живет в отдельном павильоне, герцогиня направилась на его поиски и очень быстро нашла небольшой домик очень удачно скрытый деревьями, кустами и примыкающим к нему розарием. Ядвига дважды обошла вокруг павильона, но никаких признаков Антуана нигде не было. Тогда, не долго мучаясь сомнением, герцогиня Лианкур решила сама совершить небольшую прогулку вблизи от павильона. По небольшой дорожке она углубилась в заросли шиповника, который довольно широким бордюром окружал розарий. Зацепив несколько раз юбку о колючие ветки Ядвига решила выбраться из этих зарослей и, заметив, что в метре от нее переплетении кустов образует что-то типа арки, в которой виден просвет, она направилась туда. Уже почти миновав эту арку Ядвига все-таки снова зацепилась за шипастую ветку. Помянув всуе имя нечистого она отодрала ветку от одежды, подхватила развевающие поля юбки, и стремглав выпрыгнула из шиповничего царства. Своим лихим прыжком чуть не задев стоящего неподалеку Ришелье…

Целый день великий министр мучился мигренями. Вечер же подарил облегчение и кардинал, спровадив секретарей и лекаря, выскользнул на прогулку в сад. Впрочем слово "выскользнул" тут было не совсем уместно. Как может просто выскользнуть истерзанный болями человек, который никогда не бывает в одиночестве? Ришелье воспользовался потайным ходом. В глубине души он прекрасно осознавал, что многие знают об этом ходе, что наверняка где-то неподалеку прячется его охрана и кто-нибудь из медиков. Но хотя бы ему не мешали и не навязывались.

Гулял министр уже около часа и, обладая замечательной способностью много чего замечать, он видел женский силуэт, который несколько раз обошел павильон его шута-поэта, а затем скрылся в зарослях шиповника. В этом месте слуги обычно не появлялись, а если и вынуждены были тут оказаться, то не прогуливались по кругу.


Неужто Антуан завел себе подружку? - подумал кардинал, - стоит понаблюдать и потом попенять этому наглому чудовищу за подобную выходку.

Когда женщина оказалась перед ним он узнал ее сразу, несмотря на бедный наряд и странную прическу. "Маленькая герцогиня" практически не изменилась за год, вот только волосы ее снова из рыжих стали русыми, хотя заходящее солнце и придавало им золотистость, но все равно было ясно, что герцогиня вернулась к прежнему цвету.

Вы, герцогиня Лианкур, смыли краску с волос или перекрасили их? - громко спросил Ришелье.

Ядвига сильно вздрогнула, но смогла дать ответ.

Покрасила, отваром ревеня.

А зря. Рыжий цвет шел вашему лицу, он лишал вас унылости. Ну а теперь расскажите мне, что вы тут делаете без моего дозволения? Неужели вы решили так низко пасть, что завели интрижку с моим шутом?

Полячка сильно покраснела.

Молю вас о прощение, Ваше Высокопреосвященство! - женщина склонилась перед кардиналом в глубоком реверансе. - Мы познакомились с Антуаном в канцелярии… Он пообещал мне показать тайно рюэльский парк. А так влюблена в это место, что не удержалась от подобного приглашения и пришла сюда призрев все правила приличия.

Ядвига низко склонила голову боясь даже посмотреть на Ришелье. В ответ на ее монолог он фыркнул совсем по-кошачьи.

Ох, герцогиня, может быть вы и лукавите, но я прощаю вашу входку только из-за того, что в былое время вы искренне демонстрировали любовь к этому саду.

О! Ваша Светлость! Благодарю вас! Я сейчас же покину парк. - облегченно воскликнула герцогиня.

Ну уж нет, - кардинал помотал пальцем перед лицом Ядвиги, - раз уж пришли погулять, так давайте продолжим прогулку вдвоем и вы будете развлекать меня всякими былями и небылицами.

Да, Ваше Высокопреосвященство! - смиренно произнесла полячка, - вы чрезвычайно добры! И я польщена оказанной мне честью.

Солнце начало садиться и парк был пронизан золотисто-розовым светом. Тихо журчали фонтаны. Из розария поднимался легкий теплый аромат. Голова бедной женщины начала кружиться от запахов и пережитого нервного напряжения.

Кардинал упорно расспрашивал герцогиню о ее путешествии, а также о ее мнение об идущей войне. Ядвига старалась давать четкие ответы. Но возможно из-за старания, ответы получались односложные. Тогда Ришелье перешел к повествованию о саде. Он решил сам рассказывать какие растения где растут и какие новшества появились за прошедший год. Беседа потекла более плавно и доброжелательно. Как всегда, по привычке, кардинал подкреплял свою речь выразительной жестикуляцией. Глазастая полячка узрела, что на запястьях кардинала вместо язв бывших в прошлом году остались лишь темно-коричневые пятна.

- Я рада, Ваша Светлость, что раны благополучно затянулись, - в благоприятный момент, вставила герцогиня.

- О, да, раны затянулись не только на запястьях, - ответил премьер-министр, - они полностью исчезли на левой руке и почти полностью на правой.

- Могу ли я посмотреть Вашу правую руку? - с легким удивлением в голосе, как будто кто-то подвергал сомнение ее лекарское искусство, попросила Ядвига.

- Да, пожалуйста, благо сегодня облачение позволяет, - с легкой иронией произнес Ришелье, - я покинул свои покои пренебрегнув помощью камердинера, а точнее, я просто сбежал от всех в постельном наряде лишь накинул шлафрок и плащ. Впрочем, вы, сударыня, оделись еще более небрежно, то ли не хотели волновать по таким пустякам камеристку, то ли подготовились к интересным приключениям с Антуаном!

Ядвига сильно покраснела.

- Боже упаси, Ваше Высокопреосвященство! - с дрожью в голосе, от обиды, произнесла она, - и в мыслях подобного не допускала! Просто желание как можно быстрее оказаться в чудесном парке затмило мой разум и я забыла о приличиях.

- О приличиях, герцогиня Лианкур, забывать никогда нельзя, этим могут воспользоваться ваши недоброжелатели. Что ж, осмотрите руку, а потом вам стоит заняться вашей прической, ветви шиповника изрядно ее потрепали!

Ядвига очень осторожно закатала до локтя рукав шлафрока и ночной сорочки на протянутой к ней руке премьер-министра. Чуть выше запястья на руке были лишь коричневые пятна, но вот возле сгиба локтя - красные гноящиеся высыпания. Женщина тихонько коснулась одной из язв, на пальце осталась капелька гноя. Внимательно разглядывая ее в лучах заходящего солнца полячка прошептала несколько слов по латыни. Затем стала отвязывать от пояса свою извечную медицинскую торбочку.

- А вы, как всегда, со своей волшебной суммой! - опять понасмешничал Ришелье.

- Я без нее как без рук! - герцогиня мило улыбнулась, но потом лицо ее стало серьезным, - эти язвы говорят о том, что у вас есть еще одно заболевание, которое надо лечить другим составом! И не только наружно, но необходим и длительный приём лекарств внутрь. Я сегодня же составлю сбор и передам его мадам де Комбале. Ну а сей момент доступную часть смажу имеющейся у меня мазью.

Пока Ядвига священнодействовала над рукой Ришелье солнце зашло.

- В этом розарии есть удивительный куст, - сказал кардинал при завершении процедуры, - его доставили из Неаполя. Бутоны этого куста светятся перед наступлением полной темноты. Пойдемте, я покажу вам, герцогиня, это чудо.

Куст роз сорта с женским именем Аньес действительно был растением удивительным. Этот сорт отличался прекрасными белыми цветами на очень высоких и прямых стеблях. И как бы для защиты подобного совершенства стебли были утыканы очень густо очень длинными шипами.

Пока кардинал с Ядвигой двигались по направлению куста, женщина пыталась облагородить свою прическу, но, после продолжительной борьбы со шпильками, коса, которая была обернутая вокруг головы, теперь стала опущена вдоль спины. От цепкого взгляда Ришелье не укрылась толщина и длина этой косы. Ибо в эти годы мадам де Комбале сильно теряла волосы.

- А вот и сокровище розария! - произнес кардинал, когда они оказались напротив куста.

Зрелище и правда было волшебное. Нежные белые цветы казались светло-голубыми в сумерках, а бутоны напоминали язычки белого пламени.

Недалеко от куста стояла небольшая скамейка. Премьер-министр сразу опустился на нее и с досадой отметил, что вся деревянная конструкция завибрировала под тяжестью его тела. "Очевидно кто-то из животных обитателей сада погрыз ножку" - подумал он.

Герцогиня Лианкур же напротив подошла близко к кусту и присела возле него на корточки.

- А вот мне просто очень интересно, почему бутоны светятся белым, а уже распустившиеся цветы кажутся голубыми! - спросила она у кардинала, обернувшись к нему лицом.

- Наверное, потому, что бутоны плотнее, чем цветы, а может быть еще потому, что бутоны выделяют какие-нибудь флюиды, например, флюид невинности! - пошутил Ришелье.

- Прекрасное зрелище, но начинают летать ночные бабочки! - со вздохом поднялась на ноги герцогиня.

- Они вас чем-то смущают? - удивился кардинал.

- Я их боюсь! - ответила Ядвига, - они такие неприятные на ощупь! Их прикосновения напоминают мне прикосновения моего первого мужа, князя Потоцкого. У него были всегда влажные руки.

- Интересное у вас, герцогиня сравнение. - рассмеялся Ришелье.

Почва возле куста было неровная, кочковатая. Поднявшись во весь рост Ядвига балансировала на одной ноге намериваясь опустить вторую на более ровную поверхность. В это время одна из ночных бабочек сделала резкий кульбит и врезалась в лоб нетвердо стоявшей женщины. Ядвига испуганно вскрикнула, поднесла руку ко лбу, отступила на шаг. Это шаг был роковым, так как кочка на которую полячка наступила стремительно ушла у нее из-под ног. Герцогиня взмахнула руками, но не смогла обрести равновесие и стала падать на скамейку. Кардинал быстро оценив положения понял, что скамейка с подгрызенной ножкой не выдержит падения на нее и поспешил встать со скамьи, что ему почти удалось, но в последний момент глубоко врытая ножка скамейки вывернулась и сбила его с ног…

Через секунду он очнулся. Голова его покоилась на растрепанной пепельно-русой косе, а щека соприкасалась с нежной женской щекой…

Спустя два часа после вышеописанных событий из павильона Антуана вышел лохматый лекарь мэтр Шико и направился в сторону небольшой беседки, вытирая при этом лоб платком. Зайдя в беседку он сел на скамью, вздохнул, вдруг увидел кого-то на противоположной стороне от себя вздрогнул и жалобным голосом спросил: "Кто здесь?" На что ему сразу был дан ответ: "Антуан Годе, не бойтесь мэтр Шико, это всего лишь я!"

- О, любезный Антуан! - горестно вздохнул мэтр Шико, - я сегодня многое пережил, что просто выведен из равновесия.

- Я не меньше. - ответил шут.

- Я видел, что вы заходили к себе, - отозвавался лекарь.

- Да… А, значит вы были за портьерой!

- Ну, конечно, я же обязан наблюдать за Их Светлостью, а тут он убежал один в сад. Пришлось звать Ла Мота, что бы тот неслышно охранял прогулку Его Высокопреосвященства. Да и самому не отставать. Боже, как мне пришлось спешить!

- Так… - Антуан печально произнес, - Еще и Ла Мот.

- О, нет, Антуан! - быстро ответил Шико, - Ла Мот остался у розария. Эта тайна четырех, не более.

- Если бы кто сказал мне два часа назад, - Антуан опять горестно вздохнул. Я бы сказал, что это бредни!

- Ну, любезный, это игра судьбы. Я то как раз видел, что герцогиня Лианкур запала в душу нашему покровителю. А тут такое стечение обстоятельств! Сад, вечер, падение…

- Какое падение? - спросил шут.

- Уж подробности я не видел, но они упали вместе со скамейкой. Отсюда все и началось.

- Упали? - Антуан пересел на скамью к лекарю. - И кардинал не пострадал? При его-то хвори!

- Он упал удачно! - мэтр усмехнулся, - На герцогиню. Так что пострадала она во всех смыслах этого слова. Хотя у меня создается впечатления. Что она тоже не ровно дышала к Их Светлости. Не такой она человек, чтобы просто подчиниться чей либо власти, пусть даже это премьер-министр Франции. Хотя, конечно, испуганна была очень. Да кто тут не испугается… Пришла в сад без приглашения, уронила министра, и, узнала, что он не только политик, но еще и человек и даже мужчина. А вот где были вы, Антуан? Ведь это вы пригласили герцогиню на прогулку.

- Искал Мюзетт! Эта противная мурлыка провалилась в подвал и орала диким криком. - Антуан нахмурился и потер небольшую шишку на голове. - Залез я туда, и стукнулся головой о притолку. В глазах искры, я сполз на пол… Очнулся - дверь закрыта… Пришлось кричать. А когда докричался, то сразу побежал в условленное место, хотя не верил, что меня там еще ждут. Потом подумал, а вдруг герцогиня зашла в павильон. Захожу, и…вижу, что полог кровати опущен. Думаю, что же это означает… и специально роняю подсвечник на пол. На шум из-за полога отзывается кардинал: "Это ты, Антуан? Пойди прочь!" Я озираюсь дико… Дикая уж больно ситуация. И вижу приоткрытую дверь гардеробной, а там на полу женские юбки… Ну я и побежал прочь что было сил. Хотя опять таки в этом момент слух играл со мной странные шутки ибо я услышал как за пологом велась беседа о том, что необходимо иметь династическую монархию, ибо тогда можно контролировать слабых монархов и… "Поэтому Ваша страна, Изабель, и лежит в разоре и каждый пытается оторвать от нее лакомый кусочек".

- Да… любопытно, - мэтр Шико посмотрел на окна дворца. - разве герцогиню зовут Изабель?

- Имя у герцогини Ядвига-Елизавета. По-французски можно Елизавету и в Изабель превратить.

- Я смотрю, что вам герцогиня не безразлична? - осведомился медик кардинала.

- Да. Я влюблен в нее! - пылко ответил шут.

- Ох, с огнем играете, сударь! Герцогини для герцогов! Забудьте о ней. И постарайтесь забыть все, что тут случилось. Я вот стоя за портьерой и обливаясь холодным потом думал, что больше вызовет гнев Их Светлости. То, что я знаю о ситуации или то, что я не оказался рядом, когда они упали? Может быть надо было себя показать и все предотвратить? А может я бы и не успел… Еще появился бы при этом поцелуи… И тогда прощай служба… Ох, даже не знаю. Как теперь быть возле Их Светлости.

- Вот и я не знаю, - едва слышно произнес Антуан. - Вы слышали мэтр, что выходя он пел.

Да, - ответил лекарь. - И еще он назвал ее "самое прекрасное лекарство" и мне стало страшно уже за нее. Хотя, Бог с ними, герцогинями и прочими… Ну… Прощайте, Антуан, мне надо перед их светлы очи предстать… Ночные процедуры еще никто не отменял!


***


Герцог Лианкур вошел в комнату для омовения, где принимала ванну его супруга, и застал герцогиню в слезах.

- Ядзя, слезы тебя не красят! Неужели твоё шаловливое чадо заболело? Или жара уничтожила какую-нибудь траву в твоем садике?

- Нет. - тихо ответила полячка. - Владек здоров, а травы растут. Я плачу от собственной глупости и неловкости.

- Ну, дорогая, - герцог присел перед ванной на низкую скамеечку, - неловкости стало уже меньше. Ты привыкаешь к парижским модам и скоро не будешь сносить платьем мелкие предметы на пути… Надо только больше ходить на приемы и в салоны! Закреплять успех в ношении фижм!

Ядвига уже более-менее пришла в себя.

Увы и ах, дорогой, - ответила она на реплику мужа, - сегодня я сбила отнюдь не мелкий предмет, а очень даже значительного человека. Я даже не представляю, что теперь будет со мной… с нами… Может быть мне с Владеком уехать в Жечь Посполиту?

Это еще почему? - удивился герцог.

Анри, сегодня я упала во всех смыслах этого слова. То есть я упала на землю и пала нравственно.

Ого! Это интересно, каким же образом? - продолжал удивлять Лианкур.

Я по приглашению шута попала в рюэльский парк, там встретила кардинала. К счастью он не гневался, а даже предложил мне прогулку. Но на этой прогулке я совершила не ловкость. Я упала и пала… Объясню так. Я потеряла равновесие, упала и еще и невольно утянула за собой и кардинала. Ну а потом… - Ядвига судорожно вздохнула, - я разделила с ним ложе…

Право первой ночи! - громко произнес герцог.

Что ты сказал. Анри? - изумилась герцогиня.

Да это так, каламбур. Понимаешь, малыш, буквально вчера был разговор о том, что ты уж очень строга с мужчинам, а для твоей хм… должности, это не очень подходит… Вот я и решил, что таким образом наш великий циник Ришелье, решил тебя перевоспитать, так сказать "правом первой ночи". Хотя я удивлен, конечно, что у вас все получилось… Он не долюбливает женщин, кроме племянницы, болен и… Ну, в общем… Признаю, что был не прав. Или в тебе есть нечто. Не зря я вытащил тебя из такой глуши.

Ты тоже циник, Анри. Я же была в ужасе! Хоть это тебе и смешно. К тому же язвы на его теле наводят меня на мысль, что он в молодости не долечил одну из венерических болезней. Наверное подцепил ее в ранней юности. Поэтому и не любит женщин, что из-за них настрадался. А болезнь коварная! При переохлаждении или простуде она поднимает голову. Дает общее ослабление организма. Ну и, наверняка, привела к бесплодию. Хотя как кардинал, врядли он подобное проверял.

Думаю, что интриг с дамами у него не было лет 30. Пока одна полячка его не сбила с ног…

1.8. Ловушка собственного приготовления

Очнулись наши души лишь теперь,

Очнулись - и застыли в ожиданье…

Джон Дон

Отец Жозеф составил подробную инструкцию, каким образом необходимо отправить посольство к арабам. Хоть и большинство их территории захвачено турками, но все же арабы еще представляли некоторую силу, которую поверни в нужную сторону и сразу нарушится равновесие в мире. Торговали арабы с Испанией и Англией. Но этого было мало. Франция вполне могла тут вмешаться, а заодно и попробовать освоить какую-нибудь пустынную территорию сыграв на войне между племенами. Один из вождей - Орту, имеющий бешенное честолюбие, вполне мог подойти как козырная карта. Только возглавить посольство должен был человек, который смог бы заставить гордых сынов пустыни уважать себя, а значит и Францию. Де Курнин на эту роль не подходил, он был слишком обходителен. А эту его обходительность кочевники вполне могли принять за слабость.

Кардинал погрузился в раздумье, глядя и не видя карты лежавшей на столе. Минут через 15 он почувствовал глубокое раздражение. Раздражало все: бумаги разбросанные по столу; кресло, с которого сполз плед; грызня двух котят, которые не могли поделить какую-то игрушку. Хотелось порядка на столе, в комнате и в мыслях. Но нельзя было доверить убрать стол секретарям, а мысли не направлялись в нужное русло. Единственное что можно было заставить сделать, так это перестелить плед на кресле, но для этого надо было встать, а он сидел удобно. Оставалось одно, чем-нибудь отвлечься, но и это не получалось. Ангел-хранитель в виде любимой племянницы на данный момент был занят раздачей милостыни, а только она могла взбодрить министра умным словом или просто ласковым взглядом.

Вспомнив о племяннице Ришелье вспомнил об обещание на ужин в ее салон. А до этого надо было заехать в Лувр. Необходимо было посетить и строющийся Пале-Кардиналь…

Уже по дороге в Лувр министр вдруг обнаружил, что забыл надеть под одежду ладанку с мощами святого, которые должны были ограждать его от плохого самочувствия. Испугав себя этим он почувствовал горечь во рту и тяжесть на затылке, - предвестники наступающей мигрени.

Как трое суток было хорошо! И вот снова началось, - с тоской подумал кардинал.

Мэтр Шико остался в Рюэле вместе с микстурой и порошком герцогини Лианкур.

Вспомнив о герцогини Ришелье сразу вспомнил о посольстве к арабам. Так как в голове его сразу отчетливо всплыл рассказ герцога Лианкура о том, что его супругу растили и воспитывали два медика-араба. Она знает арабский как и турецкий, а турки ей были просто заворожены. Впрочем, маленькую герцогиню не возможно явно назначить главной при посольстве, но вот при случае она возьмет управление в свои маленькие, но сильные ручки. Воспоминание о герцогине вызвали в нем легкое внутреннее смущение. Еще три дня назад он мечтал о встречи с отцом Жозефом, которому мог бы поведать все как есть, но тот был далеко.

Испанцы, королева, мадемуазель Лафайет, Коссен… А тут романтическое свидание с женщиной. За прошедшие три дня он вспоминал об этом изредка и весьма отрывочно. Порой презирал себя за способность к подобной слабости, порой оправдывал. Герцогиней же продолжал удивляться. Он то ненавидел ее за слабость, то чувствовал к ней некое подобие нежности, но в обоих случаях восхищался ее выдержкой и терпением. Часто перед глазами его возникала картина как спокойно, без всякой брезгливости, исследовала эта благородная дама содержимое его раны. Не всякий из его личных медиков был так спокоен и так полон решимости оказать помощь. Маленькая герцогиня оказалась вторым после племянницы существом женского пола, которая имела право на доброе к ней отношение кардинала.

Мысли о полячке будто прогнали головную боль. Может тому виной была перемена погоды, а может просто, наконец, сложилось правильное решение и был найден нужный для посольства человек.

Ришелье надолго остановился в Люксембургском дворце, где провел ряд аудиенций и совещаний. Не смотря на ненастную погоду совершил прогулку по Пале-Кардиналю. Вместе с некоторыми художниками просмотрел вновь прибывшую коллекцию скульптур. А на ужине у племянницы он даже согласился отведать некоторые из блюд (кардинал с Ла Рошели стал отказывать себе в ужине) и прекрасно председательствовал за столом.

Однако на следующий день он почувствовал приближение черной меланхолии. Ночью началась лихорадка. В таком плачевном состоянии министр все же доехал до Рюэля.

Поскольку необходимо было закончить трактат о гражданине, а также обращение к генеральным штатам, Ришелье вынужден был прибегнуть к процедуре кровопускания, но она не принесла ему облегчение и только ослабила больного. Приехавшая в Рюэль мадам де Комбале была вынуждена собрать консилиум медиков, чтобы они приняли какое-нибудь решение для поддержания здоровья кардинала в столь важный момент.

Мэтр Шико решился конфиденциально сказать Мари-Мадлен, что раннее кардинал принимал некий порошок и ему помогало. И что этот порошок давала ему герцогиня Лианкур. Порошок закончился три дня назад.

Мари-Мадлен вспомнила о том, что герцогиня и ей рассказывала об этой лекарстве и что даже просила проконтролировать его употребление, но к своему стыду, мадам де Комбале о нем просто забыла. С покрасневшими от стыда щеками Мари-Мадлен вызвала Базена Шато и велела ему отвезти в парижский дом Лианкуров записку с просьбой к герцогине о приезде. В записке она также написала о нездоровье дяди и просьбе взять с собой лекарство.

Герцогиня Лианкур прибыла через час. Она была мрачна и долго отказывалась вместе с Комбале пойти в покои Ришелье и самолично дать лекарство кардиналу.

Когда Ядвига вошла в спальню кардинала, то ей сразу стало дурно от запаха крови и тяжелого аромата каких-то снадобий. Серебряная чаша со свежевыпущенной кровью стояла возле постели. Кардинал полусидел в подушках сжимая виски тонкими пальцами, но при этом еще ухитрялся диктовать что-то весьма заумное секретарю, который быстро записывал длинные фразы.

Герцогиня остановилась возле подстамента кровати и обвела комнату взглядом. Большое окно было закрыто тяжелой портьерой, чтобы свет не раздражал больного. По углам кровати были зажжены канделябры, в глубине комнаты, где толпилось человек десять, пылал камин.

Камин потушить! - властно распорядилась Ядвига.

Но у дядюшки озноб, - возразила Мари-Мадлен, - ему станет холодно!

У него жар! А озноб, это обманная сущность организма. Прошу Вас, послушайте меня! - Ядвига твердо посмотрела на мадам де Комбале. - Попросите унести чашу с кровью. Еще нужно слегка приоткрыть окно. Не бойтесь он не простудится, но вот свежий воздух ему сейчас необходим.

Прекрасная племянница поспешила отдать распоряжения и слуги за считанные секунды выполнили все указания. К тому времени министр уже прекратил диктовать и весь отдался нарастающей боли. Он, откинувшись на подушки и крепко сжав зубы, постукивал пяткой о столбик полога в ритм пульсации в голове.

Герцогиня Лианкур поднялась на возвышение, на котором стояла кровать Ришелье и наклонилась над страдальцем. Свежий ветер, впущенный в окно, слегка пошевелил завитые локоны пахнувшие луговой травой. Кардинал приоткрыл глаза в тот миг, когда на его губы упала капля микстуры.

Опять эти волосы волшебные, - прошептал он тихо в полузабытье.

Ядвига поднесла к его губам фляжку с водой. Министр сделал глоток. После принял разведенный порошок. Герцогиня присела на край кровати и на маленьком клочке бумажке начала писать предписание по приему лекарства. Затем она поднялась, чтобы отдать этот квиток Шико. В этот момент кардинал захватил своими пальцами край ее юбки.

Присядьте герцогиня, - еле слышно прошептал он, - мне легче, когда вы рядом.

Хорошо, Ваша Высокопреосвященство, я посижу тут, только молю Вас, ничего не говорите.

Но двое из присутствующих в комнате увидели, как Ришелье задержал герцогиню. Мэтр Шико сразу решил прийти на помощь полячке, он приблизился к кровати и забрал из рук Ядвиги квиток с предписаниями. Племянница же кардинала удивленно распахнула глаза. Быть у постели больного было только ее привилегией. Сердце кроткой Мари-Мадлен больно сжалось. Она почувствовала как задрожали ее руки, пришлось соединить пальцы в замок, а на лицо навесить улыбку. Правда, возникшее по отношению к полячке чувство раздражения не проходило.

Ядвиге же пришлось сидеть, так как кардинал так и не выпустил из пальцев край юбки. Она жестом подозвала мэтра Шико и попросила его принести ткань смоченную холодной водой. В это время в покои вошли еще два медика. Шико быстро дал им распоряжение о приготовлении компресса, а сам потихоньку удалил из спальни секретарей и прочую челядь. Ришелье уже стало легче, однако неожиданно началось обильное слезотечение. Тогда уже мадам де Комбале поднялась к кровати и протянула герцогине Лианкур несколько платков.

Раз уж вы так близко, мадам, то оботрите дядюшке лицо, - весьма сурово бросила она Ядвиге.

Прибыл и компресс. Полячке была вынуждена провести все необходимые процедуры. Наконец кардинал, очевидно почувствовав себя лучше, отпустил ткань юбки. И герцогиня быстро вскочила и спустилась с возвышения.

Прошу меня простить, - обратилась она к Мари-Мадлен, - но я вынуждена срочно выехать в свой отель, - мой сын тоже не здоров, - солгала она, - мне необходимо быть рядом с ребенком.


***


Мигрени проходят бесследно. Человек переживший приступ после, как правило, удивляется почему полчаса назад он так страдал.

Через 40 минут после того как Ядвига покинула Рюэль, Ришелье уже дописывал философский трактат, а через два часа вместе с Мари-Мадлен вышел на прогулку.

Прогулка была весьма короткой и к тому мадам Комбале была грустна, на что министр абсолютно не обращал внимания наслаждаясь летним вечером.

После прогулки он продиктовал секретарю несколько распоряжений, касающихся африканской экспедиции. Затем сам сделал несколько приписок на них. Отправил гонца в канцелярию. После исполненной работы он попросил на несколько мгновений оставить его одного и позвать к нему Антуана…


***


Весь день Ядвигу лихорадило. Но лихорадка шла к ее бледному лицу: розовые губы были пунцовыми, а на слишком бледном лице появился румянец. Герцога не было дома и полячка недолго пробыв в детской решила пораньше лечь спать. Камеристка уже помогла ей разобраться, как молоденькая служанка Мадлон сообщила о том, что к герцогине прибыл посланник от герцога Ришелье.

Расспросив служанку о посланнике и выяснив, что это Антуан, герцогиня решила принять его в домашнем наряде отправив камеристку в свои комнаты.

Антуан выглядел смущенным. Он с низким поклоном протянул Ядвиге ключ от пресловутой калитки и маленький клочок бумаги на котором пляшущими цифрами было написано - "полночь".

Cholera jasna! - прошептала женщина, - Бог знает, что вообразил себе он.

Она посмотрела на маленького Антуана грустным взглядом.

Ступайте сударь, в полночь я буду!


***


Она опоздала на несколько минут, но Антуан уже замерз ожидая ее возле входа.

Вашей Светлости не стоило бы опаздывать! - запинаясь от смущения начал шут, - Он ждет вас уже 5 минут.

Любезный друг, - ответила герцогиня, - женщина, которую так презрительно ваш покровитель называет существом, просто обязана опаздывать, чтобы продолжать соответствовать всем требованиям существа, а не человека.

Она легко поднялась по лестнице и вошла в комнату через любезно распахнутую забежавшим вперед Антуаном дверь.


***


Спустя час Ядвига аккуратно перелистывала тетрадь с записями, которые сделал один из агентов отца Жозефа находясь в странах Леванта.

Почему именно в Африку? - обратилась она к кардиналу, сидевшему в низком кресле возле холодного камина. Сказывалась длительная привычка садиться именно возле источника тепла.

Ну, Изабель, если ты читала достаточно внимательно, то не должна была бы задавать этих нелепых вопросов. Но я отвечу - потому что в Африке больше сопротивления туркам.

Но, Ваша Светлость! Ведь Франция заключила договор о торговле с турками!

Но арабы этого не знают… И что мешает заключить Франции договор и с арабами в противовес Габсбургам? - парировал Ришелье.

Африка - это смерть! - горько сказала герцогиня.

Смерть для вас или всей миссии? - спросил кардинал.

Для миссии. Арабы врядли будут общаться с миссионерами. А уж женщины у них и более не в почете, чем у турок.

Старшим послом будет мужчина, а женщин будет мало, только чтобы составить небольшой экскорт тебе. Все… молчи и ступай. Антуан, надеюсь, где-нибудь неподалеку. И будь готова отбыть через десять дней.

Прощайте, Ваша Светлость, - Ядвига стремительно выбежала из павильона Антуана.

Вернувшись домой она так и не обнаружила признаком присутствия супруга в его комнате. Узнав от слуги, что герцог дома так и не появлялся она вошла в темную детскую и присела возле кроватки сына.

Владко, неужели ты останешься сиротой! - прошептала она гладя спящего мальчика по кудрявой русой головке, - Он хочет меня убить, чтобы никто ничего не узнал, так и не иначе!

Госпожа, - раздался голос из темноты.

Ядвига вздрогнула.

Али, ты испугал меня. Почему ты еще не спишь?

Я сидел с твоим детём, ибо он не мог успокоиться и звал мать. А теперь я слышу, что помощь нужна и его матери.

Чем ты можешь помочь мне, Али? - скептично голосом спросила герцогиня.

Советом, госпожа! Добрый совет многого стоит! - ответил арабский лекарь.

Тогда дай мне совет, мой друг, как мне выжить в Африке, или как сбежать из Франции!

Сбегать нельзя. А вот выжить можно, если госпожа не боится боли и имеет достаточно мужества, чтобы бросить вызов судьбе! - торжественно произнес Али.

Я мать, а значит у меня есть необходимое мужество. И я женщина, значит не боюсь боли! - ответила герцогиня.

Тогда, госпожа должна пожертвовать рукой. Я сделаю на ладоне специальный знак, который знают все племена, которые собрал вокруг себя Орту. Процедура это болезненная, нужно иголками ввести специальную краску под кожу. Но если госпожа все вытерпит и не забудет вовремя предъявить этот знак, то она останется жива, если ее мужество действительно таково, какое она мне сейчас показала.

Я согласна, Али. Неси свои иголки. Я хочу жить и хочу вернуться к сыну.


***


… С улюлюканьем всадники окружили фигуру в плаще. Некоторые даже стали разматывать волосяные арканы, чтобы сбить с ног чужеземца, который проник на их территорию. Чужеземец вдруг громко произнес приветствие на родном для них языке, а затем поднял вверх руку и раскрыл ладонь.

Посланник! - пронеслось среди осаждавших.

Тогда незнакомец откинул свой капюшон и перед взорами всадников предстало измученное женское лицо.

Отведите меня в ставку султана! - громко сказала женщина. - У меня для него грамота и подарок.

Один из всадников спешился и подвел лошадь к чужеземке.

Садись, сестра, мы привезем тебя к Орту целой! И пусть султан сам решит, что делать с посланником, который оказался женщиной.

Ядвига на удивление всем окружившим ее берберам легко вскочила в седло. Арабы двинулись по-прежнему держа ее в кольце и изредка бросая недобрые взгляды.

1.9.Племянница

Да, верю я, она прекрасна,

Но и с небесной красотой

Она пыталась бы напрасно

Затмить венец мой золотой.

Сопернице. М. Лохвицкая

Благочестивая вдова мадам Комбале весь день была не в духе. Обычно кроткие сияющие глаза сегодня метали молнии. И слуги привыкшие к тихому нежному голосу вздрагивали от резких приказов.

Каждый раз она собиралась пойти к кардиналу и высказать все. И каждый раз не находила достаточного мужества отвлечь дядюшку от государственных дел. Впрочем она бы отвлекла с удовольствием, но вот внутри ее жило опасение, что ее речь вызовет гнев, а гнев вызовет болезнь.

Надо отдать Мари-Мадлен должное в том, что она честно пыталась оправдать поступок дядюшки по удержанию герцогини Лианкур на собственной кровати. Но в том момент, когда она уже почти себя уговорила в памяти всплывали какие-то новые детали общения кардинала и полячки. Гнев снова поднимал голову в ее кроткой душе.

Сейчас она сильно себя жалела, вспоминая весь свой жизненный путь. Особенно ей было памятно 1 января 1625, когда она нашла на своем туалетном столике, среди чудесных подарков и редкостей, которыми кардинал любил ее осыпать, указ короля о ее назначении фрейлиной королевы Марии Медичи.

Эту должность, которую попросил для нее отец и которую Людовик XIII даровал ей в знак милости, нельзя было не принять, но для Мари-Мадлен она была лишь новой тягостью. Обязанность повсюду следовать за королевой, вопреки всем своим вкусам и привычкам, была очень тяжкой. Сперва она не хотела ничего слушать и желала вернуться в Кармель. Кардинал думал, что со временем это отчаяние утихнет, он снова пустил в ход мольбы и слезы и, наконец, получил от племянницы обещание остаться на какое-то время при дворе. Это время затянулось. Уже 12 лет прошло с тех пор. Двенадцать лет светской жизни и постоянной заботы о человеке, который постепенно вытеснил из ее сердца всех, даже господа Бога.

Привычка Мари-Мадлен без промедления повиноваться приказам королев и кардинала, заниматься лишь другими, делала ее обязанности легкими, и никто, выполняя их, не выказывал более усердного рвения, более кроткого спокойствия и более здравого рассудка.

Перетерпев муки дня за различными светскими обязанностями поздним вечера мадам Комбале все-таки решилась побеседовать с дядюшкой.

О, моя драгоценная племяница! - С улыбкой приветствовал Мари-Мадлен Ришелье.

По его внешнему виду можно было с полной уверенностью сказать, что чувствовал себя он прекрасно. Он не сидел в кресле, а мерял шагами комнату, что-то диктовал поддерживая свое красноречие выразительными жестами. Глаза его возбужденно блестели.

Вижу, дорогой дядюшка, что ваше состояния сегодня просто замечательно! - нежно пропела племянница, - А вот я чувствую себя не столь хорошо.

Дорогая, Ла-Комбалетта! Могу посоветовать вам Ситуа или Шико, а также несколько прогулок по парку. Вчера вы были грустны, а сегодня как я вижу еще и рассержаны. Вам, дорогая моя, не идет хмурить брови! Между ними появляется складочка, которая вас слегка взрослит!

Вы правы, Ваша Светлость! - обращение к Ришелье Мари-Мадлен несколько выделила интонационно, - Вы знаете, как я отношусь к правилам этикета, а тут я наблюдала вопиющие нарушение с вашей стороны. А вы, любезный мой дядюшка, должны быть чрезвычайно осторожны. Неужто мало вам тех сплетен, что распускают завсегдатаи "Голубой гостинной" или жалкие памфетисты?

О чем вы, сударыня? - кардинал остановился и небрежным взмахом показал секретарю что диктовка закончена и тот обязан удалиться.

Я о том, - благоразумно понизив голос мадам Комбале продолжала, - как Ваша Светлость изволила за край платья удерживать герцогиню Лианкур на своей кровати, когда в спальне было достаточно много прислуги.

Лицо кардинала до этого вопроса было довольным. После оно приняло жестко надменное выражение.

Бог с ними, сплетниками и памфетистами, это их хлеб. Но вам то, моя дорогая, какое дело то того, что я позволил себе таким образом повелеть продолжить герцогине Лианкур свою заботу о моей в тот момент нуждающейся в заботе персоне? Или вы не сами ее позвали? В чём тут попрание правил этикета?

Но… - начала было племянница.

Никаких "но"! Герцогиня Лианкур - существо застенчивое и вполне могла из-за ложных представлений о приличиях, коими и вы, мадам, страдаете, покинуть меня в моей немочи. А так она осталась и продолжила оказывать помощь.

Все, что она делала, вполне могла бы сделать я сама! - возмутилась Мари-Мадлен - Разве не я всегда клала на ваш лоб компрессы? И разве я не смогла бы обтереть ваше лицо платком? Почему же предпочтение вы отдали этой особе?

На глазах у племянницы появились слезы.

Какие страсти, дитя моё! - с ледяной улыбкой Ришелье посмотрел на плачущую, - вам ли, сударыня, так по-женски упрекать меня! Вы для меня отрада, светочь моего мрачного существования. И вдруг… Совсем недавно вы пеняли мне, что я не дал вам возможность запереть себя в монастыре. Потом благодарили, что после удаления королевы-матери мир двора стал более благосклонен к вам. Теперь упрекаете вниманием к герцогине Лианкур. И это в высшей степени глупо! Я был о вас более высокого мнения.

Что ж, Ваша Светлость, если я и совершила ошибку, так только в том, что позвала герцогиню к вашей постели. Она дерзкая и резкая особа, которая может скомпроментировать кого угодно! Разве женщине нужно так яро демонстрировать свои познания. А как она вела себя с посольством! Так как будто она была с ними одна!

Она просто увлеклась беседой! - ответил кардинал с интересом наблюдая за гневом Мари-Мадлен.

Ну что вы, дорогой дядя! - племянница всплеснула руками. - Она просто была увлечена своей персоной! Весь ее вид показывал: ах какая я умная, ах, какая красивая! Хитрая ведьма. Кто знает, как они учатся врачеванию в своей варварской стране.

Ну это у же излишне, дорогая! - попытался прервать поток упреков Ришелье. - Я понимаю, что каждый, даже самый кроткий человек способен на приступ ярости, но ваша ярость уж слишком узконаправлена. Если вы считаете, что бывшая княгиня Потоцкая, а ныне герцогиня Лианкур чернокнижница, то это просто смешно. Не вы ли, милостливая госпожа, считали образованность женщины необходимым качеством. Сами вы настолько же образованы, насколько прекрасны! И… такие нападки на герцогиню? Да даже то, что ее лекарства мне помогли, должно заставить вас смотреть сквозь пальцы на признаки ведьмы, которые вы в ней увидели!

Нервное напряжение прошедших суток сыграло с мадам Комбале злую шутку. У нее началась неконтролируемая истерика. Бедная женщина не могла уже сдерживать поток слез и дрожание рук.

Возможно стоит позвать аптекаря, чтобы дали вам что-нибудь для успокоение? - холодным тоном осведомился Ришелье. - Или позвать врача, чтобы отворили и выпустили дурную кровь?

О, нет, благодарю! - Мари-Мадлен попыталась взять себя в руки.

Кардинал же почувствовал, что из-за раздражения его состояние здоровья ухудшается. В висках начала пульсация.

Мадам де Комбале для успокоения налила дрожащими руками себе воды в высокий кубок, из которого обычно пил воду сам Ришелье. Она успела сделать только один глоток, как чуть не выронила сосуд из-за услышанного.

Вам, сударыня, стоит пересмотреть свое отношение к герцогине Лианкур, если вы не хотите углубления моей болезни! Какой бы ведьмой девчонка с севера не была, но ее лекарство помогает! Или вы ждете моей смерти, чтобы стать наследницей и наконец выйти замуж за достойного человека? Скольких женихов вы отвергли ссылаясь на свои выдуманные хвори. Может проще вам самой обратиться к маленькой ведьме-герцогини и вылечиться наконец от ипохондрии?

О. Боже! Простите меня, дядюшка! - в отчаяние вопрошает племянница.

Возможно, у меня это получится, если вы немедленно покинете меня! - продолжает Ришелье. - И, кстати, для вашего успокоения, мадам, могу сказать, что герцогиня Лианкур сегодня по утру покинула Франции дабы послужить ей на пользу…

Выехав из Рюэля мадам де Комбале вдруг почувствовала облегчение. Как будто все ее раздражение осталось там. Сильные чувства были не в ее натуре. Раненное в юности сердце, чтобы постоянно не кровоточить, нашло выход в том, что принимало все неприятности по христиански смиренно.

Я сама во всем виновата, - думала Мари-Мадлен в карете, - я позвола эту женщину, я навоображала себе Бог весть что. Я вызвала раздражение у дяди, которого должна оберегать от всяких напастей. Надо будет отправиться в лекарский дом и раздать там милостыню. А завтра съездить в Кармель и помолиться…


***


Ришелье же после произошедшего отправился в парк, чтобы вернуть себе душевное равновесие. В сопроводители он взял Антуана, который в свою очередь прихватил спокойного пушистого котенка. Животное было полусонным, поэтому не возражало прогуляться и очень уморительно зевала, чем вызвало смех кардинала. Еще Антуан прочел несколько восьмистишей, где высмеивал Коссена и печальную послушницу Лафайет.

Я сочинил стихи, - начал вдруг Ришелье, - дурные, но должен я их кому-нибудь прочитать. Они касаются той особы, которая была тут вчера. И из-за которой у бедной девочки Комбалетты, был такой приступ.

Ваши стихи не всегда дурны, - попытался польстит Антуан.

О, да! - улыбнулся премьер-министр, - Лучше чем у пьяного школяра, хуже, чем у платного памфетиста.

Ваша Светлось их где-нибудь записали? - полюбопытствовал шут.

Нет, конечно, нет. Это слабость! И стихи слабость, и Изабель. Сегодня столько обязанностей, а в голове стоят эти дурацкие строки, которые надо поскорей забыть. Поэтому готовь свои уши для этого душераздирающего слога. И надо завершать сей моцион…


***


Антуан торопливо записывал в свою тетрадку стихи, которые услыхал в парке.

Может быть они понравятся герцогини, кто их женщин разберет, - шептал он, - А может они выгодно оттенят мои стихи посвященные ее прекрасным глазам. Хотя достаточно процитировать уличного поэта… Как там у него: "Твоих речей умнее нет, Твои глаза - как знанья свет!"


***


Лекарь Али ждал, когда Владислав проснется. Ядвига не доверила сына французским нянькам. Покой маленького князя Потоцкого охраняли мужчины: дядька Зых, дальний родственник князя получивший в юности страшные увечья и поэтому отправленный свекровью Ядвиги во Францию; Якубус Люсус - силезец, учитель фехтования; и сам Али - арабский медик, фактически вырастивший вместе со своим дядей Ядвигу. Поэтому малыш имел кучу мелких царапин и цыпки на руках. Пока мать была в отлучке он возился в грязных лужах. Да и вообще делал все, что только можно делать не причиняя себе тяжких телесных повреждений. Мужчины считали, что ясновельможный пан должен все познать сам. Больший минус был лишь в том, что с мальчиком никто из дядьев по-французски не говорил. Поэтому юный князь из языка страны, в которой проживал, знал только две фразы: "пошел прочь, маленький негодник" и "спокойной ночи, малыш", - которые ему говорила Жильберта. Да может несколько отдельных французских слов.

Наконец Владек проснулся. Али взял ребенка и повел на задний дворик для процедуры обливания. Малыш безропотно подчинялся…

Герцог Лианкур второй день отсутствовал. Он не был на задании. Просто решил отдохнуть от суеты города и отправился в свой охотничий домик. Об этом знали только Рошефорт и Ришелье. Супруге он не успел поведать о своих планах, но был уверен, что в случае чего сможет послать весточку из своей охотничьей резиденции…

Али уже обтирал Владка жестким льняным полотенцем, как растерянный слуга сообщил ему о том, что одна высокородная дама просит разрешить ей посмотреть аптекарский садик хозяйки. Араб подхватил малыша подмышку и решительным шагом направился к центральному входу.

Возле главного подъезда стояла небольшая карета. Из нее с помощью двух слуг спускалась очаровательная дама в скромном, но дорогом платье, без маски на лице и вуали.

Али поклонился поясным восточным поклоном, при этом зажатый малыш слабо пискнул. Тогда араб поставил его на ноги и еще раз поклонился незнакомке.

Любезный, - кротким голосом сказала Мари-Мадлен, а это была она, - я знаю, что твоих господ нет, но мне бы очень хотелось просто посмотреть на сад твоей хозяйки, ибо я хожу завести у себя нечто подобное. Я, мадам де Комбале, племянница Его Высокопреосвященства, кардинала Ришелье. Думая, что аптекарский садик герцогини сможет помочь моему дяде излечиться от мигрений, которые мучают его с детства.

Высокородная госпожа! - снова поклонился Али, - Если ваш светлейший родственник страдает мигренями с детства, то они не пройдут от трав. Тут нужно специальное питание и режим чередующий покой и работу.

Уж не тот ли ты арабский лекарь, любезный, о котором столько говорил герцог? - спросила племянница, - Откуда ты так хорошо знаешь наш язык? И что за малыш топчется возле тебя?

Али подхватил мерзнувшего Владка на руки.

Сиятельная дама! Я лекарь из арабского племени. Знаю 7 языков, которым обучил свою драгоценную госпожу, и она превзошла меня. А этот малыш, сын моей госпожи, князь Потоцкий, Ян-Владислав.

Маленький князь сердито сопел у лекаря на руках.

А сколько лет князю Потоцкому? - с улыбкой спросила мадам Комбале.

Три года, - ответил лекарь, - и он не знает французского еще.

Почему же малыша не учат языку той страны, в которой он живет? - нахмурила красивые брови племянница.

Госпожа! - Али низко склонился перед дамой прижав руку к сердцу, - моя светлейшая хозяйка все время в разъездах, а дядья, которые воспитывают мальчика, сами только учат французский.

У дитя нет боны-француженки?

Нет. - односложно ответил араб.

Ну что ж, любезный, передайте ребенка кому-нибудь из его пестунов, а сами покажите мне садик.

Али в который раз поклонился и понес Владислава в дом. Мари-Мадлен в это время разглядывала парадный вход отеля Лианкуров. Наконец лекарь вернулся и пригласил племянницу пройти в сад. Аптекарские грядки разочаровали женщину, так как на многих ничего не произрастало, хотя таблички перед каждой сообщали длинные латинские названия.

Видимо тут уже ничего не растет? - поинтересовалась мадам Комбале показывая на грядку с черной полузасохшей землей.

Нет, о высокородная госпожа! - лекарь опять поклонился, - растение появится осенью. Это озимое растение, оно выходит на поверхность перед первым снегом и очень полезно именно в этот период.

Ты знаешь больше своей госпожи? - провокационным шепотом спросила племянница.

Нет, госпожа, что-то больше, но что-то меньше, я не читал всех книг, которые она прошла, я не знаю всех тех наречий, которые она знает. Лучше я знаю только строение тела, ибо я, как мужчина не боялся резать мертвое тело, а вот госпожа знает только живых.

Ну что же, я ухожу, проводи меня до кареты. Когда герцог Лианкур вернется, я поговорю с ним о французской няне для малыша. Думая, что герцогиня прибудет во Францию не скоро, а ребенку нужна женская рука.

Отъезжая от отеля Лианкуров Мари-Мадлен думала: "У герцогини есть ребенок. Пускай она и занимается им, как вернется и не входит ни в мою жизнь, ни, тем более, в жизнь дядюшки. А у меня нет никого, кроме больного и несчастного дяди, которому так необходим мой уход и забота".

Глава II. Красный герцог

2.1. Мари-Мадлен и Дева Мария

Тут, сходству твоему с Марией в довершенье,

Жестокость и Любовь мешая в упоенье

Раскаянья (ведь стыд к лицу и палачу!),

Все смертных семь Грехов возьму и наточу,

И эти семь Ножей, с усердьем иноверца,

С проворством дикаря в твое всажу я Сердце -

В трепещущий комок, тайник твоей любви, -

Чтоб плачем изошел и утонул в крови.

Шарль Бодлер

Что происходит с человеком, когда его минуют мелкие, раздражающие жизнь невзгоды? Душа его поет. Пела душа и у Мари-Мадлен. Она была окружена заботой и вниманием со стороны своих друзей, которых ее кроткая душа сумела приобрести за этот год. А также обожаемый дядюшка был безраздельно ее! Тем более, что в этом году его здоровье несколько улучшилось: мигрени не были столь продолжительны и не отнимали столько сил; язвы и нарывы практически исчезли; стыдная болезнь (геморрой) тоже не мучила кровотечениями. Как тут не ликовать?

Сама прекрасная племянница в этот год также не жаловалась на свое здоровье. Правда она снова немного пополнела, но это ей шло, да и соответствовало тогдашней придворной моде.

Сегодня Мари-Мадлен занималась разбором редкостей, которые были контрабандным образом вывезены из Англии графом де Грие, большим ловкачем.

В состав этого тайного груза входило несколько статуй, которых по технике исполнения вполне можно было считать римскими, а также несколько свиткой старинных рукописей, которые были написаны на латыни.

Умница Ла-Комбалета не плохо разбиралась в латыни и поэтому перво-наперво она занялась сортировкой свитков. Что-то будет находится в библиотеке кардинала, что-то попадет в хранилище Сорбонны.

С документами она просидела достаточно много. Несколько аккуратных горок в которые они были складированы так и остались неразобранными, когда Мари-Мадлен решила перейти к осмотру статуй, ибо голова уже кружилась от латыни.

Статуи были небольшие и старательно спрятанные от глаз под мешковиной. Сейчас слуги сняли с них их укрытие и пучками перьев счищали с них мелкий мусор прилипший к поверхности. Чтобы нежные пальчики прелестной племянницы касались чистой поверхности.

Шесть из привезенных статуй были бюстами каких-то, очевидно, очень важных военноначальников. Седьмая статуя была полноростовая и представляла из себя тщательно выполненную женскую фигуру.

Статуя не соответствовала римским канонам того времени, т.е. одеяние дамы никак нельзя было назвать римским. Грубо высеченные складки одежды представляли собой бесформленный балахон. Скульптор особенно не старался высекая одежду. Зато все свое умение он потратил на отточку лица и кистей рук. Лицо было нежным лицом молодой женщины 18-20 лет. Черты были строгими и правильными. Глаза статуи были закрыты, а губы крепко сжаты. Полуспадающий капюшон открывал волосы заплетенные в косу. Прическу стягивал обруч. Выразительны были и сложенные домиком, на уровне подбородка, тонкие пальцы, с короткими ногтями.

- Наверное это какая-нибудь святая, - подумала Мари-Мадлен, - а может быть даже Дева Мария! И ее вполне можно поставить в дядюшкину молельню, так как статуя явно молиться, пусть же она настраивает его на благочестивые мысли.

Мадам де Комбале отдала распоряжение хорошенько очистить статую и спустить в молельню кардинала. А сама с робким вздохом снова взялась за свитки.

Коллекции кардинала пополнялись уже в течении 11 лет. Первые приобретения Ришелье начал делать в 1626 году.

К созданию Галереи великих людей во Дворце кардинала, портретов коронованных особ и принцев в Лимуре и других замках, скульптур, которых больше всего насчитывалось в замке Ришелье, и к написанию собственных многочисленных портретов кардинал привлекал не только художников и скульпторов с уже установившейся репутацией (Рубенса, Вертело, Бернини), но и молодых людей с признаками таланта - таковыми были Шампань, Лаир, Лебрен. Великий премьер был первым во Франции коллекционером произведений искусства в массовом масштабе. В основном, это были пейзажи и картины на библейские сюжеты.

Кроме того, среди произведений искусства коллекции кардинала насчитывалось более 400 фарфоровых изделий стоимостью 1732 ливра, 2 хрустальных изделия стоимостью 5 тыс. ливров, различные предметы быта (одна из трех кроватей Ришелье стоила 45 тыс. ливров и была впоследствии передана шведской королеве Кристине), дюжина гобеленов стоимостью от 3,5 до 32 тыс. ливров. Кардинал располагал и большим количеством серебра и драгоценностей. 54 дюжины серебряных и позолоченных блюд были оценены в 237 тыс. ливров, церковное серебро - в 10 тыс. Драгоценности, перечисленные в описи Дворца, стоили только 58 тыс. ливров. По сделанному в 1636 году завещанию коллекция Ришелье могла составить гарантийный фонд государственных займов.


***


Уставшая мадам де Комбале направлялась в свои комнаты Рюэльского дворца. В это время из спальни кардинала вышел врач Ситуа вместе с хирургом. Испугавшись за здоровье своего родственника Мари-Мадлен решилась заглянуть в его спальню и лично спросить о самочувствии.

Кардинал сидел в кресле и довольно резво поднялся при появлении племянницы в комнате.

- Моё дорогое сокровище! Ла-комбалетта! Вы решили остаться ночевать в Рюэле? - ласково спросил он приблизившуюся женщину.

- Да, дорогой мой дядюшка! - мило ответила та. - я подзадержалась с этим английский грузом и решила переночевать тут, что бы утром закончить составлять опись свитков.

- Прелестно! Там есть что-то интересное? - поинтересовался Ришелье.

- О, да. Много для меня непонятного, но есть и интересные документы. Что-то типа летописи о событиях тех лет. Да и статуи любопытны. Я бы хотела, чтобы завтра перед отъездом Ваша Светлость заглянула бы в молельню! Там для вас небольшой сюрприз.

- Сюрприз в молельне? - кардинал насмешливо хмыкнул, - Что ж, дорогая племянница, загляну туда непременно…

Ранним утром Ришелье решительным шагом направился в молельню, несмотря на то, что ему в случае нездоровья было разрешено утреннюю мессу справлять в спальне. Здоровье сегодня милостливо позволяло ему прогуляться в нижние покои, где и находилась пресловутая молельня.

Представляла она из себя небольшую комнату с высоким потолком, большим распятием на стене и несколькими статуями святых, расположенных в глубоких нишах. Ниш было больше, чем статуй, так как кардинал очень придирчиво относился к выбору святых покровителей.

Быстро оглядев молельню премьер-министр увидел, что одна из ниш закрыта шторкой, значит сюрприз находился там. Он усмехнулся и отодвинул портьеру. Перед его взором предстало каменное изваяние женщины. С каким-то нарастающим волнением в груди Ришелье пристально разглядывал статую. Что-то сразу начало смущать его, но он не мог понять что именно. Грубо высеченный балахон раздражал его, как-будто что-то другое должно было составлять одежду этой дамы. Странно сведенные пальцы навели его на мысль, что возможно статую ваяли в период раннего христианства. Да и не было изображено канонического пылающего вечной мукой сердца. Смущала и коса видневшаяся из-под каменного капюшона. А лицо… Чуть нахмуренные широкие брови, круглые детские щеки… И глубоко посаженные, но большого разреза глаза. Глаза, которые у статуи были закрыты…

- Боже! - шепотом произнес кардинал, - Какое странное сходство! Сходства через тысячу лет… или это только мой морок? Нет, не может быть.

Он разглядывал лицо статуи снова и снова.

- Нет, это не морок. Я в себе. Но как похожа! Ты, Изабель, решила, таким образом напомнить о том, что ты была в моей жизни? Заморочила даже Комбалетту… И та, зачарованная, решила чтобы тебя, в сущности девку, поставили сюда, в святая святых. Нет! Ты не будешь тут находиться! Украшай собой сад, но не келью. Тут место для отпущения грехов, а не для грубого напоминания о них.

В смятении кардинал вышел из молельни и направился в свой кабинет. Свита практически бежала за ним. Так быстро он шел.

- Пусть библиотекарь, - бросил Ришелье в пространство, - придет в мой кабинет с книгами о древних поселениях галлов-кельтов в Англии.

Через пятнадцать минут библиотекарь с поклоном вошел в кабинет с тремя огромными фолиантами.

- Что именно интересует Ваше Высокопреосвященство? - осведомился тот, - выкладывая книги на стол перед кардиналом, - Я могу помочь вам сам или пригласить шевалье де Маля.

- Оставь книги и ступай, - с явным нетерпением произнес кардинал, - я сам разберу, что тут важно! Но де Маль пусть придет. Где-то через час.

Премьер-министр быстро открыл один из фолиантов. По скорости, с которой он нашел нужное в книге место, было понятно, что с этой книгой он достаточно хорошо знаком.

- "И для сближения с местной знатью, римляне решили взять в жены дочерей некоторый военоначальников. А также для привлечения многих племен в христианскую веру изваяли они скульпторы Христа с кельтскими чертами и мать его Деву Марию подобную женщине фэри, склонившуюся над котлом изобилия". - вслух прочитал Ришелье. - Однако! И именно эта скульптура попала в мою молельню благодаря усилиям Комбалетты. Смешно! И удивительно, что женщина фэри так похожа на женщину из Жечи Посполитой! Странные шутки играет с нами природа!


***


Бурное утро давно уже сменилось тихим вечером. После двух часов дня пошел дождь, который не хотел кончаться. Все недуги словно сговорившись начали попеременно терзать великого министра. Одна боль сменяла другую. Благо мигрень вдруг отпустила страдальца и мозг его прояснился… А к ночи ему совсем полегчало. Впрочем и дождь прекратился. Вот только время для прогулки уже было позднее. Поэтому кардинала развлекали в его кабинете сначала Буаробер, а потом и Антуан.

Антуан решил сыграть с министром в шарады. Тем более, что утомившиеся секретари уже были отосланы спать. Прекрасная племянница уехала в Париж, а мэтр Шико в своей лаборатории готовил новое снадобье.

Шарады Антуана всегда были двусмысленны и отнюдь не невинны. А сегодня он решил поиграть в числа с личной жизнью Ришелье. Благо тот был в весьма любезном настроении духа, посему милостливо оценил игорные потуги свое шута.

- Число дам, которые приносили Вашей Светлости не неприятности, а наоборот удовольствие для глаз и успокоение для души! - дерзко сказал Антуан.

- Наглое чудовище! Многие дамы радуют мой взор, но для души никто из них успокоение не приносит! С дамами связываться опасно! Ибо любой правитель рискует все потерять из-за женской ветрености! - парировал Ришелье.

- А все же? Неужто не было дам, к которым Ваша Светлость были расположены душевно. А может быть и еще ближе!

- Ох, ты прямо как исповедник! Ну что ж! Получай, наглец! - с ироничной улыбкой ответил кардинал, - Если ты говоришь о любви, то я назову цифру четыре.

- Тогда я смеюсь спросить какова в этой цифре цифра любви телесной! - шут осмелел окончательно.

Кардинал внимательно посмотрел на Антуана, что-то просчитал в уме. Как будто произвел сложный арифметический расчет и, наконец, произнес.

- Два.

- А Ваши лета к этим двум?

- 20 и 52. В 20 было прощание со светской жизнью. А вот в 52 - отступление. Но я испросил прощение! А если тебя так интересует моя частная жизнь, то могу тебе, чудовище сказать, что цифра 1 - это моя дорогая матушка, цифра 2 - ошибка молодости, цифра 3 - большое чувство моей зрелости, но чувство высокое и поэтому прекрасное в своей чистоте! А четверка - это та, в которую ты так неосмотрительно влюблен. В моей же жизни это та слабость, которая простительна потому, что уже больно эта дама была необычна, терпелива и мила. И потом - эта была случайность… Нелепая случайность!

- Хм, а номер 3 продолжает, монсиньор, внушать вам по-прежнему высокие чувства? - Антуан слегка взмок от собственной наглости.

- Полноте, шут мой! Это яркая звезда на моем черном небосклоне! Я люблю ее как самое дорогое для меня существо! Как дочь и как святую! Ибо со смирением и покорностью она несет свой крест! О Четверочке я такое сказать не могу! Может она и была сломлена, как говорил ее супруг, в свои семнадцать лет, то сейчас она обрела почву под ногами, она смела и дерзка.

- Что же дерзкого в нашей Четверочке? - удивился шут.

- То, что она позволила себя любить! - хрипло ответил премьер-министр, - Она позволила себя любить плотски! И заставила помнить о себе!

- И поэтому вы решили ее убить? - сказал побледневший Антуан.

Ришелье посмотрел на него долгим пронзительным взглядом. Потом вдруг рассмеялся.

- Любезный дружок. Я не злодей из новомодных итальянский комедий! Я совершенно не думал о том, что бы услать эту девчонку на смерть! Просто никто, кроме нее, не мог бы справится с этим делом. А я обещал отцу Жозефу обязательно послать посольство к Орту. И я был уверен, что эта дама выкрутится. Ибо в тихом омуте черти водятся. И в этой женщине их спрятано немерянно. Я горячо молился за успех дела. И что посольство пропало, а теперь говорят, что и погибло, не моя вина. И об этой даме я вспоминал. Она чудесная лекарка и мне не хватает ее умелых перевязок. И я не настолько слаб сердцем, что бы не признать, что в нашем падение виновата не только она. И не настолько мстителен, что бы из-за своей слабости уничтожать предмет, на который эта слабость пала… Закончим твои опасные игры, меня ждут процедуры!

Кардинал поднялся и направился к выходу.

- Может быть она все-таки выжила, - едва слышно прошептал Антуан.

У Ришелье был тонкий слух. Услышав фразу он повернулся на каблуках лицом к шуту.

- Если она жива, то рано или поздно она вернется во Францию. Тут у нее ребенок. Которого она любила, так, по крайней мере, говорил Лианкур.

2.2. Она все-таки жива?

К тебе пришел бы я с цветами мая

И музыкой; будь ты не так строга,

Ты б и меня любила, ей внимая;

Но жизнь у звонких песен недолга…

ОБРИ ТОМАС ДЕ ВИР

Эдвард Сеймур герцог Сомерсетский сидел в небольшом запыленном экипаже и наблюдал за грузом, выносимым из нео. Нео представлял из себя изрядно потрепанный бурями корабль. На таких обычно плавают отчаянные корсары южных морей.

Занесла герцога в этот порт необходимость хоть изредка, но контролировать свои испанские владения.

Как правило пэры Англии не могут носить иностранных титулов, однако бывают и исключения, так, например, герцог Гамильтон носил во Франции титул герцога Шательро, так и герцог Сомерсет был испанским герцогом Сьюдад-Родриго. К тому же мать герцога была испанкой с явной примесью мавританской крови. Поэтому милорд Сомерсет не чувствовал себя в Испании чужестранцем и изредка посещал Гранаду, когда был убежден в безнаказанности этого посещения со стороны английской короны.

Последними из нео вышли старый монах и дама. Дама была укутана в плащ с головы до ног. Плащ был старый видавший виды. Но очевидна хозяйка не спешила с ним расставаться, несмотря на его жалкий вид. При спуске с корабля дама опиралась на руки монаха и были видны тонкие аристократические пальцы унизанные перстнями, а скромным плащ распахиваясь открывал платье изумрудного цвета из шелка. Оказавшись на твердой земле, хозяйка поношенного плаща откинула с головы капюшон, который мешал ей детально оглядеть порт. Лицо женщины было худым и сильно загорелым, а волосы, собранные в узел и сколотые черепаховым гребнем, издали казались белокурыми. На испанку дама не походила несмотря на характерную прическу и чистый выговор.

Может быть какая-нибудь австриячка, - подумал герцог, - но что ее привело в этот порт?

Монах тем временем уже разговаривал с тремя рабочими, которые перевозили груз. Дама же стояла и разглядывала местность прищуривщись и прикрывши глаза ладонью как козырьком от солнца. Что-то было знакомое в том, как она смотрела вдаль крепко сжав губы.

Где я мог ее видеть, - Сомерсет потер переносицу, - ну вот видел и как будто несколько в другом виде.

Пока герцог размышлял монах очевидно договорившись о чем-то с грузчиками, приблизился к карете и, отвесив церемониальный поклон, обратился к герцогу.

Досточтимый сеньор! - слегка шепелявя начал он, - не примете ли вы, благородную даму в спутницы до Гранады, ибо эти люди поведали, что вы едете туда.

Скучающему герцогу компания была просто необходима, тем более его очень интересовала незнакомка, напоминавшая кого-то знакомого. Поэтому герцог согласился. Тогда монах побежал к женщине и быстро начал ей говорить что-то показывая на карету. Дама внимательно посмотрела на карету, но никаких гербов не увидела и отрицательно покачала головой. Тогда монах пригласил одного из рабочих, который клятвенно заявил, что его господин важный вельможа и испанский гранд и что высокородных дам не обижает. Слушая грузчика женщина еле сдерживалась что бы не рассмеяться. Сомерсету даже из кареты было видно как сжимает он губы и прикрывает глаза. Наконец она решилась. Важно кивнув рабочему и слегка подобрав подол платья, дама направилась в сторону кареты.

Когда женщина оказалась совсем рядом с каретой герцог рассмотрел, что она приподнимала платье вовсе не потому, что не хотела запачкать подол в придорожной пыли, а лишь для того, чтобы скрыть выпирающий живот. Женщина была в тяжести. Увидев это герцог вылез из кареты и любезно подал даме руку, чтобы помочь забраться внутрь. Но дама едва коснувшись его локтя пальцами легко впорхнула в карету, сразу присев на противоположную от Сомерсета скамью. Герцог тоже сел и тут в полумраке он вдруг узнал незнакомку, перед ним было "французское чудо" - супруга герцога Лианкура, с которой он так долго гулял после приема турецкий послов и которой хотел бы отдать свое сердце.

Какими судьбами, герцогиня! - воскликнул он, - Вы, на этом маленьком нео из Африки!

Тише, милорд! - герцогиня приложила палец к губам, - Для всех я испанская донья. Не выдавайте меня, хотя бы в память нашей милой беседы в Рюэле. Тут я не по своей воле и вынесла я столько, что сейчас мечтаю только о покое. Поэтому помогите мне добраться до Гранады, где я поищу приют в каком-нибудь монастыре. До родов, разумеется.

Зачем вам, сударыня, искать приют в монастыре? - с иронией сказал Сомерсет, - сейчас пустует Альгамбра, а у меня есть дозволение гулять по этой прекрасной резиденции. Если вы не боитесь призраков, то вполне можете поселиться в Башне Принцесс. И там же произвести на свет потомство. Я, лично, очень даже рад, что мой милейший враг стал рогоносцем!

Ну, - улыбнулась Ядвига, - раз уж он стал бесплодным по вашей воле…

То пусть еще и рогами ветвистыми обзаведется, - перебил полячку герцог, - до Гранады я не буду расспрашивать вас ни о чем, но вот потом я осмелюсь задать вам несколько вопросов.

Только после того как я вымоюсь и высплюсь! - улыбнулась герцогиня.


***


Один из испанских осведомителей кардинала стоял перед Рошфором.

Так кто же передал вам, сударь, этот пакет, - строго спросил виконт.

Служанка. Маленькая такая испанка. Сказала, что это от госпожи ее, доньи Изабеллы. И еще добавила, что пакет передать либо герцогу Лианкуру, либо вам. Ну, а поскольку их светлости дома не оказалось, то я поспешил сюда, ибо так и так должен был с вами увидеться.

Рошфор внимательно посмотрел на исписанные шифром листки.

Вы свободны, - бросил он осведомителю, а сам, накинув плащ поспешил на задний двор, где его ждал запряженный экипаж для поездки в Рюэль.


***


Ришелье насмешливо смотрел на лежавшие перед ним зашифрованные листки и уже расшифрованные письма.

Ну, виконт, это просто чудо! - обратился кардинал к Рошфору.

Да, монсеньор, ведь герцогиню Лианкур уже пол года как считали погибшей! - отозвался тот.

Вот только почему она не возвращается из Испании. Это мне не нравится, - и грозный премьер-министр нахмурился.

Может и есть на то какие-то важные причины, - ответил Рошфор, - Герцогиня не промах, если смогла выжить там, где погибла вся экспедиция. Значит, какие-то неизвестные нам обстоятельства заставляют ее оставаться в Испании.

Может быть и то, что ехать оттуда во Францию чрезвычайно затруднительно, - усмехнулся кардинал, - но мне очень любопытно узнать ради какой великой цели она так подзадержалась в Гранаде.

Будем надеяться, монсеньор, что герцогиня Лианкур сама расскажет нам об этом, - отозвался Рошфор.


***


Ядвига гуляла по великолепному мавританскому дворцу. Альгамбра была столь же великолепна, сколь притягателен был Рюэль. Но Альгамбра еще и подавляла. Любой, слышавший о красотах чудесного мавританского дворца входит в Альгамбру подготовленный к чуду, он ждет плеска фонтанов, мелкой резьбы, благоухания садов в сменяющих один другой дворах и двориках. Он ждет мавританской сказки. Но, войдя в крепостные ворота, видит массивный квадратный каменный объем. Низенькие корпуса мавританского дворца XIII-XIV веков, примкнувшие к крепостным башням на обрыве, этим объемом отодвинуты и подавлены. Над всей восточной сказкой Альгамбры, над всей Гранадой возносится сильная и надменная постройка - дворец императора Карла V. Архитектор Хуан де Ареа до 1635 года продолжал достройку дворца. Но сейчас мрачный и холодной дворец был оставлен и лишь несколько служителей охраняют его покой. Впрочем, в Альгамбре осталось много различных местечек располагающих и к отдыху, и к греху.

Полячке было не до греховных мыслей. Она мало замечала внимательно-нежные взгляды английского лорда, который почти всегда сопровождал ее на прогулках. Ядвига жила внутренней жизнью, которая зарождалась в ней, которая шла как-то не так, что тревожило молодую женщину.

Она смело поселилась в Башне Принцесс, несмотря на то, что местные рассказывали ей о призраке несчастной Сорааиды, которая бродит тут со своей серебряной лютней. Герцогиня не боялась призраков, а бедную восточную принцессу искренне жалела. Легенду о принцессах ей рассказал ее верный спутник искренне желающий ее позабавить о отвлечь от грусти.

История Принцессы Сорааиды.

Один из властителей Альгамбры Мохамед Эль Хайгари женился в зрелом возрасте на испанке, дочери алькаида, которая приняла в плену мусульманскую веру. Мохамед имел уже двух сыновей от своих наложниц и поэтому был рад рождению трех прекрасных дочурок.

Правда радость его была не долгой ибо астрологи предсказали ему, что он сделает неверный выбор среди сыновей и утратит дочерей. Может быт,ь именно это предсказание и привело к тому, что трех малышек-близняшек поселили в далекую крепость, а после их полнолетия в одну из башень Альгамбры.

Мать девочек умерла при их рождении, поэтому мавританские принцессы росли избалованными, несмотря на затворничество. Эта их избалованность выразилась даже в том, что свой сердечный выбор они остановили на неверных. Принцессам приглянулись три плененных испанца из Кордовы. Недаром французы говорят, что чего хочет женщина, того зочет Бог. Девушки добились даже из своего заточения внимания молодых пленников и обещания их жениться на них в том случае, если принцессы решаться с ними на побег. Что и произошло. Правда покинули башню для более смелые близняшки Саида и Сораида. А вот робкая Сорааида осталась во дворце. Робкая несчастливица прожила, как гласит легенда, недолго после разлуки с сестрами. А всю грусть свою она изливала в нежных и протяжных мелодиях, которым ее научила нянька-христианка. Согласно легенде до сих пор появляется Сорааида бледным призраком в башне и играет пронзительно-тоскливые песни на своей лютне.

Ядвиге нравилось ее жилище.

Башня принцесс возвышалась несколько в стороне от основного дворца Альгамбры, но была соединена с ним главной оборонительной стеной. Окна башни выходили с одной стороны на внутренний двор крепости, где у подножия башни был разбит небольшой сад. В этом саду герцогиня Лианкур в силу своей натуры успела посадить некоторые лекарственные травы.

С другой стороны башни из комнат открывался вид на глубокий овраг, который отделял Альгамбру от угодий Хенералифе.

Внутри башня была разделена на небольшие комнатки. Но со временем ключи от некоторых их них потерялись и Ядвига обосновалась в той, которая закрывалась только на щеколду. Комнатка эта выходила в высокий сводчатый зал, потолок которого поднимался почти вровень с вершиной башни. Когда-то стены зала украшеные росписью и резьбой, сверкали позолотой и яркими красками, но теперь пауки заткали раззолоченный свод своей липкой паутиной, а в углах гнездились лишь совы да летучие мыши.

На мраморном полу посреди зала был сооружен алебастровый фонтан, обсаженный кустами. Фонтан не смотря на все перепития судьбы продолжал работать. Ядвига любила сиживать на низкой скамейке возле него. Тут же, на месяц раньше положенного срока, и произошло разрешение ее от бремени…

2.3. Всякий сверчок знай свой шесток

Весь мир как будто ждал, что встанет он; Согласно

Трепещут все сердца с его улыбкой властной;

Он - ужас, гибель, злоба, смерть и кровь;

Он - мир, порядок, сила и любовь!

В нем тайна воли одинокой…

Э. Верхарн

Антуан был не у дел. В настоящее время в нем не нуждались. Уж больно напряженным был график аудиенций и прочих приемов у Ришелье. В это напряженный период Людовик XIII, почувствовав ущерб, который наносится его первому министру непредвиденными посетителями, поручил господину Ла Фоллену регулировать их поток.

Казалось бы это должно было высвободить время для отдыха, но кардинал сам уже практически разучился отдыхать и вместо длительных прогулок по парку диктовал различные трактаты, либо рассматривал научные труды по облагораживанию французского языка. Даже слезы и упреки племянницы не заставляли его заняться собой, несмотря на то, что нервные срывы начали учащаться. Он часто злился на порой не в чем не повинных людей. Обижал их своим не вниманием и отказывал в приеме.

В своем "Политическом завещании" он написал: "мое плохое здоровье не позволяло мне относиться ко всем так, как я того желал, поэтому, причиняя мне часто столько неприятностей, заставляло меня иногда думать о своей отставке".

Но, несмотря на обидчивость и некоторое малодушие его психики, его мышление оставалось бесподобным. Часто, чтобы показать умение мыслить одновременно в разных направлениях обращаются к примеру Юлия Цезаря, но в сравнении с Ришелье Цезарь выглядел бы жалким несмышленышем. Все те, кто имели дело с кардиналом, оставались под влиянием неизгладимого впечатления, которое на них производит то, что они называют "его живостью ума".

В его юности им восхищались преподаватели Наваррского коллежа, и они говорили между собой: "Как, вы уверяете, будто это ребенок?…" Тонкая работа его ума, гибкость и ясновиденье, мгновенность понимания, живое воображение, проницательность, - такими были качества, которые констатировали у него, находя, что это исключительный случай. К этой живости ума добавлялось особенно твердое и правильное суждение. В "Политическом завещании" Ришелье разъяснял, что "разум должен всем управлять и руководить, все следует совершать в соответствии с ним, не увлекаясь эмоциями".

Кардинал был всегда самодостаточен, способен к моментальному анализу изложенных фактов и их мгновенной классификации, всегда умел находить "зерно" дела и моментально "очищать его от плевел". При этом у Ришелье голова всегда была полностью свободна от эмоций. Если в первую минуту, стоило лишь объявиться внезапным осложнениям, он испытывал жестокий нервный шок, то далее он быстро приходил в себя и хладнокровно смотрел в лицо трудностям, анализируя их, рассматривая со всех сторон бесчисленное множество раз, чтобы представить происходящее в настоящем свете, упорядочивал их, видел все "за" и "против" с избытком противоположных наблюдений, которые заставляют попутно сомневаться, настолько, что он мог бы никогда не принять решения, и в итоге заканчивал осмысление с четкостью, которая не обнаруживала в его разуме никакого колебания, настолько его суждение было точным.

Однако при всех его достоинствах он имел существенный недостаток - вспыльчивость. Он очень ее опасался и имел смелость признавать, что "решения, которые он принимал в гневе, они всегда были впоследствии настолько плохими, что он в них раскаивался".

Когда герцог Лианкур, спустя месяц после послания доставленного испанским осведомителем Рошфору, привез кардиналу второй конверт, то некоторое время он находился в шоке от случившегося. Так как Ришелье пошел на поводу своей, обостренной неврозом, вспыльчивости. Он, на глазах изумленного герцога раскрыл пакет и порвал на куски один из выпавших оттуда листков. Герцог, в душе сознавая, что сей порыв вызван всего лишь нервным расстройством, был вынужден собирать эти куски рисовой бумаги. К счастью в те времена бумага не была столь тонкой и рвалась все-таки вполне крупными фрагментами. Поэтому Лианкуру успешно удалось собрать документ, который был тут же доставлен для расшифровки Росильону.

Кардинал же после своей выходке искренне попросил прощения у герцога, объясняя свое поведение тем, что ему нужно само возвращение агента, в данном случае супруги Лианкура, а не послания от нее, хотя он вполне осознает важность этих документов.

Лианкур, также обладая изрядной долей ехидства, попенял Ришелье на то, что раз герцогиня не тут, то значит, так сложились обстоятельства, а вот письма с таки трудом доставленные из вражеского стана все-таки надо беречь. Измученный и глубоко раскаявшийся Ришелье даже не обиделся на такую выволочку от своего дальнего родственника.

Но если в близком окружение кардинал и мог дать волю своей вспыльчивости, то сдержанные и спокойные указания, которые он давал послам, остались образцом в этой профессии на все времена. Одна из форм этой осторожности есть глубокая тайна, которой по его желанию, было окружено ведение дипломатических дел. Известны его слова: "тайна - душа дела". Он изобрел выражение "совершенно секретное дело". К пониманию и суждению у него присоединяется твердость.

В своем "Политическом завещании" он помещает волю следом за разумом, как существенное качество политического деятеля: "Ему необходимо сильно хотеть того, чтобы принимать решения под влиянием подобных мотивов, - говорит он, - так как это единственное средство, чтобы заставить себе повиноваться".

Иностранный посол, пытавшийся заставить его отказаться от того, что он хотел предпринять под определенным пунктом, пишет, что он столкнулся у кардинала с тем, что он назвал "твердое и бесповоротное решение" человека, заткнувшего себе уши и не желающего что-либо слышать.


***


Герцог Сомерсет удивленно оглядывал пустую комнатку в Башне Принцесс. Было видно, что от сюда уходили второпях, так как всегда аккуратно прибранная светлица герцогини имела вид жилища по которому прошелся ураган: раскиданные вещи, перевернутое бюро, рассыпанные по полу жемчужины. Все это наводило на мысль, что в комнате побывали грабители. Но, когда к герцогу вернулась способность мыслить здраво, он понял, что подобные разрушения произвела сама герцогиня. Ибо в комнате не было ни детских вещей, ни вещей кормилицы, а в разбросе находились только украшения да постельное белье.

Убежала, - подумал герцог, - но зачем? Что ей мешало оставаться тут еще какое-то время? Что гнало женщину, пережившую тяжелые роды и имеющую грудного ребенка на руках, броситься в бега? Причем вот так неожиданно, без всякой видимой подготовки?

Герцог пожал плечами. Присел на развороченную постель, подобрал одну довольно крупную жемчужину из порванного ожерелья.

Вот интересно, - продолжил он беседу сам с собой, - что она скажет мужу, если вернется во Францию? А куда пристроит ребенка? Ведь не в дом же Лианкура? Вопросы, вопросы, вопросы. Непредсказуемая женщина. А, впрочем, может быть все они, полячки, такие вот странные.


***


Несколько забулдыг довольно свирепой наружности поглядывали на стол в углу зала. Гостиница была третьесортной. Но публика тут редко скандалила. Так как останавливались тут люди занятые каким-то важным делом, и, на короткий срок. Были тут и свои завсегдатаи, как правило - воры, но они работали в соседних районах, а тут свято блюди добрососедские отношения к хозяину постоялого двора.

Но на данный момент раздражали одного из воров, спускающего тут свой заработок, двое из сидящих за угловым столом. Это были две женщины. Причем одна служанка и испанка по крови. Другая же не из простых. Но с простыми общающаяся свободно, чем именно она и раздражала вора. А также и тем, что вела себя как простая, подмигивая то прислужнице, то хозяину. Взгляд же женщины был холодный и цепкий. Одета она была просто, но видно, что за большие деньги: дорожное коричневое платья из дорогого шелка и льна, на поясе висел кинжал с простой без украшений рукояткой, плащ был шерстяной и подбит мехом. На шее женщины болтался весьма любопытный кулон похожий на глиняный сосудик, подвешенный на серебряной цепи. Ноги были обуты в высокие сапоги, которые она довольно бесстыдно выставила из под своего платья.

- Такую пташку не зажмешь в темном углу, - прошептал пьяный вор и сплюнул через плечо.

Вскоре к сидевшим женщинам подошел офицер и поинтересовался кто они такие. Сделал он это весьма нелюбезно. Женщина откинула со лба волосы, которые у нее были острижены практически по мужской длине и как-то устало начала рыться в складках плаща. В это время испанская служаночка испуганно хлопала огромными ресницами. Наконец госпожа извлекла из складок свиток и с ленивой грацией протянула его офицеру. Тот увидев печать на свитке слегка побледнел, а прочитав приказ, низко склонился перед дамой.

- Ваша Светлость! Я рад приветствовать, Вашу Светлость во временном мне округе! - с подобострастием произнес он. - Только почему Ваша Светлость без охраны? Время сейчас смутное!

- А вот охрану, милейший, ты мне и предоставишь! - ответила герцогиня Лианкур, прибывшая во Францию вместе со своей новой служанкой Хасинтой, - Там, где я была, охраны бы мне только мешала, а вот теперь, меня необходимо сопроводить в Париж! И сделать это бережно!

2.4. Французский калейдоскоп

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Тютчев.

Уже более 20 лет длился брак Людовика XIII с Анной Австрийской, а наследника все не было, несколько выкидышей и ухудшение здоровья - вот и весь тогдашний итог этого брака. Королеве было уже 36 лет, она находилась в натянутых отношениях с супругом из-за своего участия в политических интригах. Стране был нужен наследник престола: здоровье короля было шатким, и возможный переход трона к его брату, принцу Гастону Орлеанскому, связанному с оппозиционной аристократией, грозил непредсказуемыми политическими последствиями.

Ришелье и молился Богу о том, что бы король почаще посещал спальню своей супруги, и увещевал короля в необходимости не пренебрегать супружеским долгом. Людовик XIII то подшучивал над своим премьером и его желаниями, то возмущался этими наставлениями. Но все же старался угодить и жаждующей наследника стране и своему ворчливому премьеру. После полумнимого, но все же примирения между королевой и Ришелье, король решил побольше уделять внимания супруге, а королева, в свою очередь, стала более спокойна и более расположена к своему мужу.

И вот произошло долгожданное чудо - королева забеременела! Когда это стало несомненным, Людовик XIII посвятил свое королевство Богоматери. Все ждали и гадали, каким же будет пол новорожденного? И снова небеса оказались благосклонны к Франции: 5 сентября 1638 г. родился дофин.

Рождение сына преобразило Анну. Постаревшая от хандры и невнимания супруга, она наконец почувствовала свою значимость, так как стала матерью наследника престола, более того - сопричастной явленному Франции чуду.

Французы увидели в счастливом рождении знак божьей милости и называли новорожденного дофина "Богоданным". Еще через десять лет епископ Флеше (1626 - 1710) оценил это событие как "рождение на грани чуда, которое обещало всему миру полную чудес жизнь".

По правилам этикета королевского двора, официальные обязанности наследника престола начались сразу после его рождения. Уже 6.09 Людовик давал аудиенцию. Делегации Парижского парламента, главного суда и других судов были приняты в тот день Людовиком XIII и передали королю пожелания счастья от своих корпорации. Эти делегации были также допущены в покой наследника престола. О первой встрече будущего Людовика XIV с представителями французского парламента и судов рассказывает генеральный прокурор, ставший позже хранителем печати, Матье Моле (1584 - 1656): королевский отпрыск возлежал под большим балдахином из вышитого цветами белого дамаска на белой шелковой подушке, которую держала его няня мадам де Ланзак. Перед его ложем находилась большая балюстрада, так что наследника престола можно было лицезреть лишь с десяти-пятнадцати шагов. Мадам де Ланзак сказала, что дофин открыл глаза, чтобы видеть своих верных слуг.

Королева же ликовала. После рождения сына она снова помолодела и похорошела. Даже ненавидимый её кардинал уже не так раздражал ее. А его племянница так и вовсе стала пользоваться вполне заслуженным вниманием. Так как кроткая Мари-Мадлен не могла не нравится. А еще набожной королеве импонировала набожность герцогини д'Эгийон, которой Мари-Мадлен стала в этом году.

Анна Австрийская теперь не пропускала ни одного поста, ни одного большого религиозного праздника, постоянно посещала монастыри, особенно основанный ею и перестроенный в ознаменование рождения сына парижский Валь-де-Грас, еженедельно. Ей доставляло удовольствие наблюдать за своим прекрасным крохой. Который был действительно хорош собой, в отличие от многих новорожденных. Когда он болел, Анна не отходила от его постели.

Пока страна ликовала, радуясь наследнику, премьер-министр был по-прежнему озабочен политическим положением страны внутри и вне.

Кардинал весьма преуспел в контроле над общественным мнением в своем государстве, но несколько переусердствовал в этом направлении. Большинство памфлетов тех лет контролировалось и поддерживалось правительством. Также Ришелье тайно спонсировал оппозицию и некоторых заговорщиков, чтобы подстегнуть свои реформы. Он регулярно просматривал статьи и задавал их тематику в основанной по его инициативе в 1630-1631 гг. официальной французской прессе "Le Mercure francais", "Gazette de France".

Первоначально официальная пресса Франции была представлена "Mercure franГais", политическим и литературным периодическим изданием, основанным Жаном Ришаром. Став первым министром Франции в 1624 г., кардинал Ришелье прибрал к рукам "Mercure franГais", поставив во главе этого издания отца Жозефа. Однако малотиражный "Mercure franГais", выходивший в свет один раз в год, не соответствовал политическим задачам великого премьера. Кардинал искал возможность систематического воздействия на общественное мнение, а для этого было необходимо периодическое издание иного типа.

В начале 1631 г. Мария Медичи, мать Людовика XIII, развернула широкую кампанию по дискредитации политики кардинала в виде ругательных писем, направленных лично против Ришелье. В составлении многих из них принял участие опытный памфлетист Матье де Морг, который одно время входил в окружение Ришелье, а затем перешел на сторону его врагов.

Анонимные памфлеты заставили Ришелье искать выход, и он обратил внимание на Теофраста Ренодо, хорошо зарекомендовавшего себя удачной журналистской работой в "Mercure franГais". Именно Теофрасту Ренодо было суждено создать первую национальную французскую газету. По профессии Теофраст Ренодо был королевским медиком, получив эту должность в 1612 г. благодаря протекции все того же отца Жозефа, который и привлек своего протеже и к работе в "Mercure franГais" в 1624 г.

Первый номер официальной французской газеты увидел свет 30 мая 1631 г. Ее название - "La Gazette" - возводится исследователями к названию мелкой серебряной монеты (gazetta), которой платили венецианцы в XVI веке за рукописные "avvisi". С легкой руки Теофраста Ренодо слово "газета" вошло во многие европейские языки.

"La Gazette" выходила раз в неделю на 4 страницах.

Публикации Ренодо отличались почти литературным стилем, сам король читал "La Gazette" и даже назначил редактору денежное вознаграждение за его журналистский труд. Сам Теофраст Ренодо не стремился к конфронтации с правительством, что грозило утратой королевского патента. Поэтому публикации в его издании отождествлялись с позицией кардинала, который неоднократно сам корректировал тональность и направленность материалов.

При помощи "La Gazette" Ришелье постарался установить государственную монополию на информацию. Он был убежден, что стране нужна только та информация и только в том освещении, которые выгодны правительству и отвечают интересам его политики. Как внутренняя хроника, так и сообщения из других стран подвергались самой тщательной обработке. Кардинал не только сам писал в газете, но и приобщил к "журналистике" самого Людовика XIII.

Король писал неплохие эссе об охоте, но этим не ограничивался. Несколько раз были опубликованы замечательные кулинарные рецепты, которые Людовик XIII тщательным образом отбирал для своей практики и частенько добавлял, чем придавал неповторимый изыск. Но это лишь скромная толика того, чем научился заниматься король благодаря возможности писать в газету. Так вот, Людовик XIII, будучи язвительным по натуре, умел написать прекрасные характеристики на некоторых своих министров, либо прочих знатных людей окружения. Это было то, что в нынешнее время называют "черным" пиаром.

Сам же Ришелье боялся проявить свой острый стиль в газете. Поскольку он был автором большого количества теологических публикаций, то он старался писать нечто отвлеченное от политики, дабы не распознали его стиль. Поэтому он публиковал свои рассуждения о науке, о праве и нравах. Иногда, углубляясь в своеобразный розыгрыш он писал разгромную статью, например, об откровенной моде при дворе, а потом, в следующем номере становился сам себе оппонентом и писал опровержение.

2.5. Смерть отца Жозефа

Мой друг ушел,

Оставив боль, тоску

И в изголовье

Стылую луну…

Леонид Грайвороновский

В декабре этого года отец Жозеф внезапно заболел…

Франсуа Ле Клерк дю Трамбле (1577-1638), принявший имя Жозефа при пострижении в монахи, происходил из весьма знатной и влиятельной семьи. Его отец, Жан Ле Клерк дю Трамбле, принадлежал к чиновному дворянству, дворянству мантии, служил канцлером при дворе младшего сына короля Генриха II и Екатерины Медичи герцога Алансонского, занимал пост президента Парижского парламента (высший королевский суд) и выполнял важные дипломатические поручения французской короны, в том числе былпослов в Венецию. Мать его, Мари Мотье да Ла Файет, происходила из родовитой и богатой семьи провинциального дворянства. Получив хорошее гуманистическое образование в Париже в академии Плювинеля и проявив незаурядные способности, он рано проникся сильным религиозным чувством и жаждой борьбы с неверными и еретиками - протестантами. В начале 1599 года он вступил в орден капуцинов, образовавшийся в XVI веке как одна из ветвей францисканского ордена и взявший на себя (как и орден иезуитов) задачу обеспечения торжества католицизма.

Став членом ордена, отец Жозеф развил очень активную деятельность по искоренению протестантизма. С этой целью он, в частности, при поддержке папы Павла V создал женский монашеский орден дочерей Св. Креста и основал обитель близ Фонтевро в Пуату, составив для монахинь специальный молитвенник. Но более всего занимала его идея крестового похода против турок. Он был одержим ею и готов был положить все силы на его организацию.

Первая встреча Ришелье, уже в 24 года епископа Люсонского, и Франсуа дю Трамбле (уже - отца Жозефа), состоялась в 1609 году. Молодые люди сразу обнаружили много общего во взглядах, характере и симпатиях. Карьера Ришелье тоже не была лишена взлетов и падений; но и в самые трудные времена, когда королева- мать Мария Медичи, а затем сам юный король Людовик ХIII отправляли будущего первого министра из Парижа в ссылку в провинцию (в Люсон) - и тогда Ришелье не забывал о своем давнем друге, переписывался и виделся с ним. Тем более выросла роль "отца Жозефа" в 1624 году, с назначением его покровителя первым министром Франции с практически неограниченными полномочиями от короля.

Несчастливая Ядвига своим дальним путешествием была обязана именно чаяния отца Жозефа и нежной, но крепкой дружбой связывающей священника в красном и священника в сером. Красный герцог очень внимательное внимал серому преосвященству и верил во все его начинания.

А отец Жозеф давно уже посылал своих миссионеров на ближний Восток, к тому же он получил неожиданную поддержку в этом своем начинание от герцога Нэверского и Мантуанского, который еще в 1602 году воевал с турками в Венгрии и с той пор очень их не взлюбил.

Его серое преосвященство был человек чрезвычайно талантливый на дипломатическом поприще! И Ришелье, обожавший и глубоко уважающий отца Жозефа во многом полагался на его опыт и интуицию. Он знал, что там где "завязнет" светское посольство монах Жозеф всегда найдет дорогу. В то время ходил анекдот: "говорят, что когда кардинал Ришелье хочет провернуть какое-нибудь дельце (чтобы не сказать обман), он всегда использует людей благочестивых и набожных". Эти слова были сказаны итальянцем, когда он по служебным делам столкнулся с отцом Жозефом.

Серое преосвященство, как разносторонний и находчивый человек, очень быстро разбирался в назревающей ситуации. Если раньше он уважал католические страны. То во время тридцатилетний войны со знанием дела предлагал кардиналу активнее сотрудничать с протестантскими князьями. При этом он не забывал об освобождении. Пусть в мечтах, гроба Господнего, но и советовал Ришелье поддерживать торговлю с турками и развивать отношения с арабами…

Осень-зима 1638 года были изобильны событиями. 21 сентября умер Карл Гонзага - герцог Мантуи и Нэверы, 7 октября - Виктор Амадей Савойский.

8 декабря Людовик XIII исповедовался у Коссена. Тот прочел ему нотацию о том, что король пренебрегает обязанностями сына по отношению к королеве-матери, а также об ужасах войны. Целью этой нотации было подорвать доверие короля к политике кардинала.

9 декабря Коссен приезжает в Рюэль, его проводили в приемную и не позволии увидеться с королем до тех пор, пока Ришелье не ответил пункт за пунктом на все выдвинутые им тезисы. Успешно восстановив дух короля и его доверие к себе. 10 декабря Коссен был удален от двора.

Больного отца Жозефа 13 декабря перевезли в Рюэль. Он исповедовался, его мысли все еще полностью были заняты крестовым походом, совершить который он продолжал надеяться. Он ждал известий и от герцогини Лианкур, которая потерялась где-то в Испании…

Когда больной был доставлен в Рюэль, Ришелье смотрел спектакль в своем театре. Узнав о прибытии своего друга, причем сильно заболевшего, кардинал бросил все и приказал, чтобы отец Жозеф был удобно размещен и после пожелал его немедленно навестить. В этот момент ему сказали, что капуцина постиг еще один удар и он в забытьи.

Ришелье старался сдержать себя, но слезы лились потоками из его глаз. Верный друг уходил, даже не сказав слов напутствия, так необходимых кардиналу! Ла Менардье передал Ришелье. Что последним словом до удара, было слово Брейзах.

Премьер долго молил Господа о ниспошление его закадычному другу либо выздоровления, либо легкой смерти. В эти дни кардинал напрочь забыл о собственных недугах и вместе с врачами бдил у постели обреченного монаха.

Умер отец Жозеф 18 декабря после продолжавшейся три дня комы.

В день произнесения надгробной речи, через два дня после заупокойной мессы, Ришелье услышал известие о Брейзахе.


***


После стольких страданий Ришелье, конечно же слег. Мигрени накатывали подобно сильному морскому прибою. После приступов он чувствовал себя медузой оставленной живительной водой во власти жестокого солнца. Его раздражал любой шум, яркий свет, сильный запах.

Теперь возле него собрались врачи. Герцогиня д'Эгийон заведовала компрессами, Шико микстурами, Ситуа мазями.

После очередного приступа. Когда кардинал уснул, Мари-Мадлен отозвала мэтра Шико в сторону и стала расспрашивать его о том, куда делись порошки, которыми герцогиня де Лианкур пользовала кардинала.

- Все закончилось, Ваша Светлость, - вздохнул лекарь, - Там были не только порошки, но и микстура. Она закончилась первой. Еще был со став для компрессов и перевязок для руки Их Светлости.

Племянница вдруг вспомнила, что при беседе с герцогиней в Люксембургском отеле, та ей оставила баночку с порошком.

- Мэтр! Вы со мной сейчас съездите в Париж. Эта… высокородная дама, - воспоминание о беседе с полячкой каким-то образом вызвало раздражение у кроткой племянницы, - дала мне баночку с порошком и записку к ней. Но я, к стыду своему, забыла об этом!

По прибытию в Люксембургский отель проворная герцогиня быстро отыскала в своем бюро и баночку и рецепт. Она, даже не глянув на свиток, сразу передала его лекарю и попросила его как он во всем разберется самому донести до нее смысл написанного, ибо она после всех переживаний и ночных бдений не может мыслить четко.

Шико внимательно прочитав рецепт сказал, что это именно то, что нужно, ибо этот порошок снимает спазм. А вот все остальное зависит от чистого воздуха и хорошего сна. А еще он надеется, что прием этого средства хотя бы увеличит время между приступами, что даст кардиналу возможность набраться сил.

- Да, досточтимый мэтр, - вздохнула герцогиня д'Эгийон, - хоть и я не могу со всей душой принять характер и поступки мадам де Лианкур, но все же я ей весьма признательна, за то, что ее лекарства помогают дядюшке.

- Так вы тоже, драгоценная герцогиня, в курсе происшедшего? - мэтр Шико зачитался рецептом и потерял бдительность.

- В курсе какого происшествия? - Мари-Мадлен нахмурила свои идеальные брови и внимательно посмотрела на врача, - Я вас не поняла? О чем вы говорите?

Бедный медик сообразил, что сказанул лишнее и начал лихорадочно придумывать, что бы этакого изобрести, чтобы избежать допроса кардинальской племянницей.

- Ваша Светлость! - он поклонился герцогине д'Эгийон, - я пожалуй поспешу, чтобы приготовить побыстрее порошок для Его Высокопреосвященства.

- Ладно уж, ступайте, - Мари-Мадлен не стала упорствовать в расспросах, по опыту, подчерпнутому частично от своего драгоценного дяди, она знал, что удобней нужную информацию добывать в непринужденной обстановке.

2.6. Павильон Антуана

Все получил, о чем мечтал в тот миг.

Лишь изредка тревожил мой покой

Исполненный тоски совиный крик.

ЭДВАРД ТОМАС

Ядвига прошла через заснеженный сад. В этот год зима была неожиданно снежной и сегодня снег еще не успел растаять. Полячке на миг показалось, что она оказалась на родине, где снег зимой - достаточно обычное явление.

В спальне Антуана камин был растоплен. Ришелье нервно прохаживался перед ним, опираясь на трость, которой времени от времени пользовался, когда ноги его начинали ему изменять после приступов ревматизма.

Откуда у вас столько смелости, герцогиня, - начал он едва Ядвига появилась на пороге комнаты, - чтобы настолько пренебрегать интересами государства! Отсутствовать неизвестно сколько! Находиться неизвестно с кем! Не давать о себе знать!

Полячка тем временем спокойно развязала шнурки плаща. Скинула его на руки подоспевшего Антуана и смело подошла почти вплотную к кардиналу.

- Простите меня, Ваше Высокопреосвященство! - спокойно отвечала она, - Я просто сильно захворала в Гранаде. А агент там был только один. С его отъездом все сношения с Францией и были прерваны! Я очень сожалею, что держала Вашу Светлость в неизвестности какое-то время, но как только я оказалась в Нераке, то сразу направила еще один пакет. А затем и с границы.

- Слишком долго вы хворали, герцогиня! - уже более спокойно сказал кардинал, - это похоже на государственную измену.

- Помилуйте, Ваша Светлость! - Ядвига всплеснула руками, - Я не француженка, но у меня во Франции остался мой любимый сын, супруг, и наконец, долг перед премьер-министром.

Ришелье услышав такой расклад, где долг и премьер-министр занимали последние места, снова нахмурил брови.

- Вы много себе позволяете, герцогиня, - он картинно оставил ногу так, как будто хотел сделать поклон, - и более высокорожденные дворяне расстаются с головами, если не хранят верность королю и государству.

- Королю и государству я верна, - герцогиня горько усмехнулась, - но вот вы, монсеньор, очевидно, сомневаетесь в моей личной верности и верности несколько другого рода!

Антуан выронил из рук плащ полячки, которому так еще и не нашел места. Ришелье быстро, в два больших шага приблизился к Ядвиге и залепил женщине пощечину с такой силой, что та буквально отлетела к двери. Антуан же поспешил ретироваться за дверь.

Герцогиня Лианкур первая пришла в себя. Она, потирая свою щеку одной рукой, другой подняла брошенный плащ.

- Я несколько вызывающе себя вела, Ваше Высокопреосвященство, - почти смиренно начала она, - но я не ваша, монсеньор, собственность! И вы не имеете права поднимать на меня руку! - уже громко и решительно закончила Ядвига, собираясь открыть дверь.

- Постой… те, герцогиня! - голос Ришелье был глух, лицо бледным, а с уголка левого глаза стекала слеза, - Слишком много печальных событий. Вы в курсе, что отец Жозеф покинул нас? Оттого мои нервы напряжены до предела. Наверное не следовала настаивать на встрече с вами, но позже я должен буду предпринять путешествие, да и вам врядли придется задержаться в Париже.

Ядвига приблизилась к премьер-министру и протянула ему батистовый платок.

- Могу ли я осуждать вас! - вздохнула она, - Антуан рассказал мне какими напряженными были осень и начало зимы. Просто я сама замкнулась в собственном себялюбие и перестала мыслить разумно.

Кардинал смахнул слезу предложенным платком и опустился в кресло, которое Антуаном было заботливо придвинуто к камину.

Напротив кресла стояла небольшая скамейка на которую обычно ставят ноги, чтобы погреть их перед камином. Полячка придвинула эту скамейку поближе к креслу и спокойно присела на нее, не смотря на удивленный взгляд Ришелье.

- Считаете меня, монсеньор, неотесанной? - с улыбкой спросила герцогиня.

- О, нет, - кардинал тоже улыбнулся, - скорей считаю тебя, Изабель, попирающей многие условности. Но в данной ситуации наша беседа приватна и подобное поведение вполне допустимо.

Он коснулся пальцами полуобнаженного, согласно испанской моде, плеча Ядвиги.

- Я вижу новый шрам!

- А у вас замечательная память, Ваша Светлость! Шрамов действительно стало больше. Значительно больше.

Женщина вздрогнула, потому что кардинал смахнув локон с ее шее довольно ощутимо надавил на шрам извилистой змеей спускающийся от затылка и далее вниз, скрывающийся одеждой.

- Это чем же его сделали, что до сих пор причиняет боль? - спросил Ришелье.

- Это всего-навсего плеть! - ответила герцогиня. - Плеть в умелых руках. Подарки от палача Орту. Хотя я им очень благодарна! Арабам. Не убили, даже не изнасиловали! Всего лишь наказали кнутом и отпустили!

- Про наказание кнутом ты не писала! - тихо сказал премьер-министр, нежно гладя шрам.

- Это не стоило порчи бумаги. К тому же у португальских иезуитов, где я скрывалась до прибытие корабля, бумаги было очень мало. Я очень благодарна Педру Паише, который принял меня в своей миссии, помог всем, чем мог, даже подарил испанское женское платье и нашел провожатого до Гранады.

Кардинал хмыкнул.

- Я наслышан об этом добром миссионере, который хочет потихоньку прибрать всю Африку к рукам португальцев. Вижу, что ты умеешь очаровывать врагов. А кто же тебе помогал в Гранаде.

Ядвига чувствовала себя кошкой, которой забавлялся Ришелье. "Еще немного и я замурлыкаю", - подумала она нежась под рукой кардинала.

- В Гранаде мне помог милорд Сомерсетский. Он там проводил инспекцию своего поместья. И пока я болела, его слуги ухаживали за мной. Жила я в Башне Инфант в Гранаде, так что внешнее приличия были соблюдены.

Кардинал убрал руку с шеи женщины.

- Английский пэр в Испании. И еще в компании французской шпионки. Неправдоподобная версия, - жестко сказал Ришелье.

- Испанские владения получил еще его дед, - спокойно продолжала рассказывать Ядвига, - К тому же мать Сомерсета испанка. Да еще и с мавританской кровью. Он сам себя считает потомком мавританской принцессы Саиды. Я как-нибудь расскажу красивую легенду об этом… Так получилось, что герцог был первым европейцем. Кто встретил меня в Гранаде. Он, как галантный кабальеро, и оказал мне вежливый прием, тем более, что я нравлюсь ему.

Кардинал поднялся с кресла скрипнув суставами. Подошел к окну и глянул на зимний сад. Затем вернулся к камину и сел.

- Почему вы, герцогиня, молчите? - холодно начал он, - драгоценное время уходит. А я еще не посвящен в ваши гранадские похождения.

- Да. Простите, Ваша Светлость. Так вот герцог увидев, что я больна и в таком состояние не могу выехать из Гранады, предложил мне обосноваться в Альгамбре. Это такой прекрасный мавританский замок. Некоторое время назад, он был резиденцией и испанских владык, но после землетрясения 1613 года во дворце идет ремонт и в Альгамбру никто из знати не приезжает. Я поселилась в Башне Инфант, где и находилась до того времени, как… выздоровела. Тогда я подговорила испанскую служанку, которую дал мне герцог для… ухода за мной. С ней мы потихоньку собрали вещи. Продали драгоценности, которые дал мне Орту за то, что я вылечила его сына. Купили хорошей дорожной одежды и оружие и исчезли, когда милорд Сомерсет был в отлучке.

Ришелье слушал внимательно, глядя на пламя в камине. Когда Ядвига замолчала, то он выразительно посмотрел на нее.

- Про врачевания наследника Орту вы мне не писали! Ну да Бог с ним… А что же англичанин? Он не сделал попытки вернуть вас, мадам.

- Англичанин рассудил здраво. Он, я уверена, не собирался делать никаких движений на мои поиски, а, думаю, отбыл в Англию. Привязанность к женщине стоит не дорого, а тем более к больной женщине. И он прекрасно сознавал, что я не останусь с ним. Ибо мое сердце в своих руках держит маленький Владек Потоцкий! Для кого я единственная опора в жизни. Меня ждет мой супруг, который спас меня в далекой Жечи Посполитой. Которого я очень уважаю, ибо дружба для меня не пустой звук, а герцог Лианкур - мой друг. И еще… Я думала в Париже ждут мой подробный отчет.

Полячка повернулась и посмотрела на министра.

- Тебя, Изабель, ждали не только из-за отчета, тебя ждал еще и пациент.

Кардинал знаком показал, чтобы она поднялась со скамейки. Ядвига легко вскочила и подошла так близко к камину, насколько позволяла каминная решетка.

- А ты научилась грациозно двигаться, не производя ужасающие разрушения на своем пути, - едва слышно прошептал Ришелье взяв женщину за руку, - полтора года прошло… с тех пор как я не видел порывистую девочку из далекой страны, которая своей неловкостью натворила такие дела… Эти полтора года Бог поселил много страдания в моем сердце ибо друзья и близкие покидают меня, я простила и с этой девочкой, как и с другом из-за которого отправил ее на смерть. Эти полтора года и дьявол искушал меня, ибо самая прекрасная из парижских дам сумела отыскать такую статую. Для украшения моей молельни, которая как-будто сделана по образцу и подобию той девочки, которую я так неосмотрительно утратил… Но я не стал посещать ту молельню, а девочка выжила и вернулась.

Герцогини Лианкур казалось, что юбка ее вот-вот загорится, но она не смела даже пошевелиться. Ришелье поднялся с кресла по-прежнему держа ее руку в своей.

- Ты изменилась! - насмешливое лицо премьер-министра оказалось совсем рядом с лицом Ядвиги, - подрезала свою буйную гриву! Жаль, что исчезла эта роскошная коса! Но и короткие волосы не портят тебя. Лицо стало тверже. Черты смелее.

Полячке приходилось все сильнее отгибаться в талии, ибо кардинал встал почти вплотную к ней.

- Ты боишься меня? - с усмешкой спросил Ришелье, - еще шаг и платье запылает!

- Нет, Ваша Светлость, вас я не боюсь, но я помню свое место, - тихо ответила Ядвига, коснувшись рукой щеки, которую полчаса назад так яростно ударил кардинал.

Министр легко коснулся щеки рукой.

- Прости! Я чувствовал себя брошенным.

- Но у вас есть ваша племянница, - возразила герцогиня.

- Это другое!

Ядвига отступила от камина на шаг. Сухие губы министра коснулись пылающей щеки молодой женщины…


***


Антуан протоптал довольно широкую тропинку вокруг своего павильона. Так как не решался зайти даже в другие комнаты, боясь навлечь на себя гнев его высокопреосвященства. Наконец, дверь домика открылась и на пороге появилась герцогиня Лианкур. Она сразу же увидела Антуана.

- Хей. Милый друг!

Она махнула ему рукой. И Антуан вынужден был приблизиться.

- Я очень хочу посмотреть на статую в молельне герцога. Ты можешь меня туда проводить? - горячим шепотом прошептала Ядвига в ухо Антуана.

- Можно попробовать! - выпалил Антуан, так как был рад уйти по-дальше от своих комнат до того. Как кардинал покинет их. Его невероятно смущал тот факт, что для свидания с герцогиней Лианкур Ришелье выбрал его павильон. Хотя он понимал в разумность этого выбора, тут кардинал был свободен от соглядаев.

- Пойдемте, - шут первым направился прочь от дома, - это на той стороне сада. Молельня тоже в отдельном павильоне. А вот в Анжене молельня будет во дворце.

- Анжен? - удивилась Ядвига, - Что это?

- Это несколько отелей, которых в Париже наш красный герцог собирается превратить в прекрасный дворец с садом. Теперь его вельможи зовут Пале-Кардиналь, но он вообще-то зовется Анжен.

- Его скоро закончат? - спросила полячка.

- Вот уж не знаю, сударыня! - Антуан вздохнул, - Война, расходы и прочее.

- И где же молельня? Что-то мы долго ходим.

- Да вот, уже пришли, - шут показал рукой на маленький павильон с высокой крышей.

Герцогиня тихонько заглянула в приоткрытую Антуаном дверь. Внутри был полумрак, только одна свеча трепетала перед распятием. Полячка вошла внутрь, кардинальский поэт последовал за ней.

- Поскольку мы тут без спроса, - едва слышно сказала герцогиня, - то быстренько покажи мне, где она стоит и мы пойдем.

Антуан подбежал к левой нище и приоткрыл занавесь. Ядвига подошла к статуе и стала ее разглядывать.

- Ну, уж не знаю! - громко начала она, - что в этой жрице общего со мной, но вот на Матку Боску она точно не походит! Антуан! Куда вы сударь подевались?

Герцогиня оглянулась и вздрогнула, так как Антуана в молельне не было, но у входа стояла женщина в белом плаще.

- Что вы, мадам Лианкур, тут делаете? - спросила дама в белом. По голосу Ядвига узнала в ней племянницу.

- Добрый день, герцогиня! - спокойно ответила полячка, - поздравляю вас с герцогством! Очень рада за то, что наконец по достоинству оценили ваши заслуги.

Очаровательная племянница приблизилась к Ядвиге.

- В Париже говорили о вашей смерти, мадам, - Мари-Мадлен разглядывала герцогиню в неверном свете свечи, - А тут сразу два дивных события! Во-первых вы живы, а во-вторых в поздний час в молельне моего дяди!

- Так сложились обстоятельства, сударыня, - криво усмехнулась Ядвига, - Я была на аудиенции у Его Высокопреосвященства, он мне рассказал про статую и я решила ее посмотреть, раз уж я в Рюэле.

- Аудиенция так поздно? - герцогиня д'Эгийон передернула плечами, - Герцог де Ришелье день тому был сильно болен. А тут вдруг аудиенция, да еще с вами. И вы, мадам, в таком виде…

Полячка тряхнула головой, чтобы откинуть со лба волосы.

- Простите, дорогая герцогиня, что мой внешний вид оскорбляет ваше понятие о должном виде герцогини. Меня может извинить только то, что я сегодня днем только приехала в Париж и не успела даже повидать своего маленького сына. Хочу вас поблагодарить за няню, так любезно ему назначенную вами, милейшее существо, чувствуется, что у вас большое сердце, которое принимает все.

Герцогиня д'Эгийон с милой улыбкой приняла комплимент, но потом взгляд ее снова стал настороженным.

- Раз вы, герцогиня, уже посмотрели на интересующую вас статую, то прошу вас удалиться и из молельни и из Рюэля. Кардиналу требуется отдых.

Ядвига закусила губу, чтобы не рассмеяться. И направилась к выходу.

- Прощайте, герцогиня, - бросила через плечо она, выходя из молельни.

Мари-Мадлен осталась в комнате одна с сильно бьющимся сердцем и неприятным привкусом во рту.


***


Лианкур вошел в комнату жены.

Герцогиня сидела в кресле перед камином, положил ноги в грубых шерстяных носкам, которые связала ей Жильберта, на скамеечку. Она пыталась согреться, но озноб не проходил.

Герцог хмуро посмотрел на вещи супруги, которые были разбросаны по кровати.

Анна, как обычно, болеет, либо ухаживает за кем-нибудь из родственников? - вместо приветствия спросил Лианкур.

Дорогой, не будь занудой! - отпарировала Ядвига, - Во-первых, здравствуй! Во-вторых - я по тебе соскучилась, старый ворчун! Ну а в третьих, я отпустила Анну, так как маленький Годе пригласил меня в Рюэль.

Герцог сел на венецианский стул, который стоял напротив кресла.

Ты хочешь сказать, что видела кардинала раньше супруга? - спросил он жену.

Да, мой дорогой супруг, я была на аудиенции у Ришелье. И, представь себе, мне снова придется в скорости отбыть из Франции!

Это не мыслимо! - брови Лианкура поднялись домиком, - Ты же сегодня утром лишь приехала! Ты сына то хоть видела?

Ядвига грустно усмехнулась.

Сына я видела спящим. Зато с его няней имела длительную беседу. И скажи, за каким дьяволом это создание направила к нам в дом милейшая племянница?

Лианкур тяжело вздохнул и поднялся со стула. Он приблизился к жене. Присел на ручку кресла и внимательно посмотрел в светлые славянские глаза благоверной.

Скажи мне, Ядзя! - прошептал он над ушком герцогини, - У вас началось по второму кругу? Только не лги мне!

Полячка правой рукой поправила волосы. Лианкур, внимательно наблюдавший за женой увидел странный рисунок на ее ладони.

Что это, малыш? - удивился герцог и, схватив руку жены за запястье, поднес ее раскрытой ладонью к своему лицу.

На ладони был вытатуирован замысловатый рисунок, похожий на полуприкрытый глаз с какими-то странными буквами вокруг.

Ядвига освободила руку из захвата мужа. Она вспомнила, как час назад то же самое говорил ей другой человек и как сокрушался над тем, что ей пришлось перенести. Однако снова отправлял ее навстречу опасности. Быть может оправдывало его лишь святая вера в то, что именно она способна выполнить это опасная поручение. Она как будто снова ощутила нежное прикосновение его губ к этому знаку, увидела его глаза полные слез и затаенной нежности.

Это знак посланника, - ответила герцогиня мужу после яркой картинки воспоминаний, - его делают особо важные гонцы. В настоящее время он распространен и у арабов и у турок. Но первые делают его чаще. Ибо от них турки этот фирман и переняли. Мне пришлось пожертвовать ладонью для того, чтобы придать себе значимости! Да плюс еще мое врачевание. Если бы не эти две вещи, то мои косточки белели бы уже где-нибудь в пустыне. Ну, а что касается кардинала, то почему ты думаешь, что наши отношения с ним продолжились?

Лианкур улыбнулся супруге.

Дорогая, хоть я и не настоящий муж тебе, но все же не идиот при этом. Я достаточно хорошо изучил твои привычки. Да и, как мой родственник и покровитель, я неплохой физиономист. Ты слишком мечтательна сейчас. Да и встреча с гордым министром через посредство Антуана, а также отпущенная камеристка, наводят на мысль, что аудиенция должна была иметь пикантное продолжение.

Ядвига поднялась с кресла.

Не злись, - продолжил герцог, - мне все равно, что там у вас. Я не ревнив, тем более к тому предмету, который мне и не принадлежал. Мне просто любопытно осознавать, что ты, не такая уж яркая и не соответствующая сложившемуся образу красавицы, смогла так глубоко заинтересовать Ришелье. А ведь вокруг него много действительно прекрасных дам! Взять хотя бы его племянницу! Правда она начала стариться…

Спроси у него это сам! - Ядвига отошла к окну.

Ну… дорогая! К чему мне лишнее проблемы! Пусть думает, что о ваших с ним амурах знает лишь Антуан…

2.7. Сумиз

Все, что в жизни с улыбкой навстречу мне шло,

Все, что время навек от меня унесло,

Все, что гибло, и все, что стремилось любить, -

Ты напомнила мне. - Помоги позабыть!

Полонский Я.

Ночь ниспослана людям для отдыха. Но не каждый человек может насладиться им. Кого-то этого лишают обстоятельства, кто-то лишает отдыха себя сам.

Были завершены и ночные процедуры и диктовка секретарям. Но премьер-министр Франции не спешил отдаться Морфею. Он лежал на высоко взбитых подушках и размышлял, нежно теребя ушко одной из своих любимец, красавице ангорке Сумиз. Кошка сладострастно мурчала.

- Ну что, распутница, - обратился Ришелье к животному, - нагулялась, а теперь ластишься! Все вот вы такие, обманщицы!

Кошка не обращая внимания на упреки своего хозяина, начала яростно вылизываться, при этом продолжая мурлыкать.

- Эх ты, грациозное существо! А такая грязнуля! - попенял любимице кардинал, - Вечно забредешь, куда не следует, и измажешься.

На кровать к премьеру, привлеченная его беседой с Сумиз запрыгнула Мирама. Тоже белая ангорка. За ней забралась и Мюзетта. Людвика же, привезенная Лианкуром из Жечи Посполитой, еще до знакомства с Ядвигой, не решалась запрыгнуть на кровать, опасаясь своих товарок по сытой кошачьей жизни. Ришелье погладил всех, а потом прогнал их с кровати.

- Милые дамы! - обратился он к изгнанным кошечкам, - я хочу побыть в одиночестве. И попрошу вас не шуметь тут, а иначе вас отправят в холодный коридор.

Животные как будто бы поняли министра и разбрелись по углам. Лишь одна Сумиз спокойно разлеглась на ночных тапочках кардинала продолжая себя лихорадочно вылизывать.

- Сумиз, Сумиз! - в пространство обратился Ришелье, - кто знает, где ты была, в какой дали и с кем. А вот пришла гордая и требовательная и все простилось.

Кошечка пошевелила ушками на звук своего имени, но поняв, что ее не зовут продолжила свое обычное занятие.

- Кошки - таинственные существа, - продолжал свой монолог кардинал, - Впрочем женщины тоже. Кто-то из них похож на кошек, а кто-то и на собак. Вот драгоценная Комбалетта скорей второе. Хоть мила и грациозна, но этот вечно кроткий преданный взгляд. Порой излишняя преданность раздражает больше, чем излишняя добродетель.

Министр задумался о чем-то далеком. А в это время вылизанная Сумиз, которой надоело одиночество, снова запрыгнула на постель и улеглась в ногах Ришелье, включив свой кошачий моторчик. Кардинал усмехнулся.

- Ты удивительно наглое существо, - обратился он к мурлыке, - но так гордо и непосредственно все делаешь, что сердце мое смягчается. Вот если рассматривать супругу Лианкура, то эта скорей кошка, чем собака. Вроде бы преданна, насколько может быть преданна иностранка. Но подобострастия в ней не найдешь даже через огромные линзы. Выполняет все поручения с таким видом, будто делает огромное одолжение. Есть ли у нее какие-нибудь чувства? Трудно сказать. Демонстрирует полное равнодушие… Но нежна… Хотя нежность ее опасна, так и ждешь, когда выпустит коготки и оцарапнет. Мари-Мадлен тоже не бессловесна, но ее упреки как лай собаченки. Хотя зря я обижаю милую племянницу, но порой ее честные глаза с мировой скорбью убивают меня.

Министр закрыл глаза и попытался заснуть. Но спустя полчаса присел на кровати.

- Вот чертовка, - обратился он к кошке, - почему бы тебе не оставить меня в покое. Придется позвать Антуана, что бы он тебя вынес прочь.

Антуан в это время находился в коридоре. Он ждал своего определенного часа, когда кардинал перед тем как позвать секретарей и начать диктовать им свои распоряжения, предпочитал несколько минут поболтать с поэтом.

Заслушав звон серебряного колокольчика шут вошел в спальню кардинала.

- Забери эту негодницу, Антуан! - попросил Ришелье шута. - Я устал от ее громкого мурчания и постоянного облизывания, - Потом вернись.

Поэт вынес кошечку в коридор. Та с грацией оскорбленной особы королевской крови удалилась по направлению к покоям шута. Антуан же, проводив взглядом Сумиз, вернулся пред светлы очи грозного министра.

- Ты провожал герцогиню Лианкур до ее дома, - начал кардинал, как только Антуан приблизился к кровати, - что она говорила в дороге?

- Она говорила, что соскучилась по своему ребенку, что ее не устраивает няня, которую назначила герцогиня д'Эгийон, что в ее планы не входила так быстро снова покидать Францию.

Антуан задумался.

- Да, - продолжил он увидел вопрошающий взгляд Ришелье, - еще она сказала, что обязательно приготовит для вас новое питье и напишет для мэтра Шико новый подробный рецепт.

- Это все? - уточнил кардинал.

- Да, Ваша Светлость, - поэт улыбнулся, - Мадам Лианкур не много говорит.

Антуан лукавил, ибо в карете между ним и Ядвигой произошла довольно насыщенная и эмоциональная беседа, к тому же карету пришлось один раз остановить и беседа в самой своей эмоциональной фазе проходила на берегу Сены. Там бедный кардинальский шут вынужден был дать клятву, что никогда и никому, в том числе своему высокому покровителю, не расскажет о том, что на самом деле случилось в Гранаде. А еще Антуан обещал по своим каналам найти хорошую охрану для домика на улице Бюсси.

Трудно было понять, что хотел услышать от своего поэта Ришелье.

- Девчонка переменилась, - едва слышно прошептал кардинал, - Повзрослела, стала мягче и красивее. Тебе ведь нравится она, чудовище?

- Моё сердце разбито! - пылко отозвался Антуан.

- Тут многие говорят, - продолжал Ришелье, - что герцогиня - дама унылого платья, но что они, понимают в совершенной красоте. Они даже римские статуи путают с греческими! А Изабель красива той строгой красотой, какой римляне наделяли своих богинь. Или взять греческих Артемиду и Афину. Правдау греческих высокие переносицы. Носик же герцогини - само совершенство. Да… Раздражает она своей худобой и гармонией черт наших придворных красавиц.

Поэт-шут не смог не вступить в этот монолог.

- О. Ваша Светлость! - воодушевленно начал он, - Вот с кого надо было воять богиню Диану. Я краем глаза видел, как мадам Лианкур выходила из своей купальни, когда собиралась к Вам. Рубашка сильно облегала ее влажное тело. И видны были все ее прелести! Главное, что ноги у нее длинные и стройные! А шея, как стройный стебелек для гордого цветка-головы. А волосы. Хоть он и обрезала их, но редко у какой дамы можно найти такие густые волосы!

- А худоба, - наставительно продолжил премьер-министр, - это нормально! Ты видел когда-нибудь разъевшуюся кошку? Вот откормленных собак полно, но они ни на что не годны.

- Зачем вы отправляете герцогиню, - Антуан решил идти ва-банк, - снова прочь из Парижа?

- А это не твоего ума дело! - нахмурился кардинал.

Но он не имел особенности обижаться на слуг долго. Ришелье был добр. В этом сомневались, потому что он не расточался. Его обвиняли в черствости сердца. Но в узком кругу знали, что кардинал не может обижаться более чем 2-3 минуты и всегда готов попросить прощение, если почувствовал себя неправым. Он был уважаем всем своим персоналом, как "лучший из хозяев", добрый, внимательный, отзывчивый на услугу, постоянный, верный и надежный.

- Прости, чудовище, - продолжил кардинал, - я был не прав. Твой обожаемый предмет я отсылаю, не потому, что я слаб душой, а лишь потому, что я не доверяю посольству де Курнин. Герцогиня сможет лучше разобраться что к чему. К тому же она знает некоторые восточные секреты в отличие от этого надутого павлина. Я понимаю, что ей очень хочется побыть дома со своим сыном, но сейчас очень благоприятное время для того, чтобы пообщаться с турками.

Поэт кивал на речь своего покровителя.

- Надеюсь, что это путешествие герцогини не будет долгим.

- Я тоже надеюсь, - усмехнулся кардинал, но человек предполагает, а Господь изъявляет свою волю. Год пройдет точно. И я буду еще более стар и более болен.

Ришелье грустно вздохнул. Антуан же лукаво ответил на этот вздох.

- Может, Вашей Светлости. Тогда самому возглавить посольство!

- Не шути, Антуан! Ты знаешь, что это невозможно! Тем более, что мне необходимо вмести с королем совершить объезд военных действий.

Поэт посмотрел на часы. Прошло положенное для беседы время, хотя она была начата раньше чем обычно. Министр заметил его взгляд улыбнулся и произнес:

- Не торопись! Секретарь и врачи придут лишь через час. К тому же я хотел бы, что бы ты посмотрел в шкатулке в верхнем ящичке бюро отложенные драгоценности. Как любителю шарад тебе, мой дорогой, я хочу задать загадку, что из них заготовлено в подарок герцогине д'Эгийон, а что для прекрасной Изабель.

Антуан быстро сбегал за шкатулкой и на покрывале постели разложил драгоценности. Это были: прекрасная брошь из большого рубина в витой золотой оправе; поясные рубиновые же подвески - десять штук; странное нефритовое ожерелье и такие же серьги.

- Тут и думать не надо! - гордый своей проницательностью важно сказал поэт, - Брошь и подвески для герцогини д'Эгийон, а ожерелье и серьги для герцогини Лианкур. Мадам Лианкур редкость и ей нужно что-то необычное. Эти нефриты со странной расцветкой, как будто в камне запечатлен крест, очень подойдут для ее тонкого строгого лица. Тем более она совсем не носит украшений и равнодушна к золоту. А тут серебро! Строго и изыскано! У Вашей Светлости отменный вкус: и в дамах и в драгоценностях.

Кардинал махнул рукой ибо слегка смутился лести Антуана.

- Полноте! Однако ты успешно решил сей ребус, за что можешь просить для себя какую-нибудь награду.

Маленький поэт на миг задумался. Потом с почтением поклонился и тихо произнес.

- Я и так имею много! Но вот умоляю Вашу Светлость об одном! Назначьте побольше охраны для посольской миссии! Хватит уповать на случай!

- Ох, Антуан! Не будь глупцом. Охраны будет достаточно, но в данной миссии важна не охрана, а ловкость Курнина и герцогини. Поскольку ты так не использовал свое желание, то я сам назначу тебе награду. Ты можешь получить то маленькое поместье, которое раньше принадлежала твоему деду. А теперь ступай. Я хочу несколько минут побыть с госпожой тишиной один, до прихода секретаря.

Глава III. Лианкур

3.1. Детский спектакль

Мир - театр, люди - актеры.

В. Шекспир

Как уже сообщалось ранее, смерть отца Жозефа подкосила Ришелье. Мигрени стали мучить его почти еженедельно, а на правой руке образовался нарыв, который не проходил даже от мази супруги Лианкура.

Близкий круг кардинала пытался его как-то отвлечь от горя. Людовик XIII также принимал в этом участие. В феврале 1639 года король убеждает кардинала организовать в Рюэле 17-го числа балет, где сам он будет танцевать. Балет назывался "Счастье" и Ришелье был весьма растроган тем, что Людовик, несмотря на некую трещину в их отношениях возникшую из-за речей Коссена, проявил внимание к своему министру.

Друзья и близкие не отставали от короля. Аббат Мюло, духовник кардинала, развлекал его своими шутками. Среди других - его врач Ситуа, Буаробер, аббат де Бомон, его камергер, Россиньоль. Удовлетворенный таким внимание Ришелье и сам вмешивался в шутливый разговор.

Мои четки доставлены Бассомпьеру? - с улыбкой спросил он у Дебурне.

О, Ваша Светлость! - камердинер широко улыбнулся, - Все сделано наилучшим образом! Веселому дворянину передан сверток с вашими четками, а также вашим письмом.

И что же сказал любезный кавалер на сие послание? - с тонкой усмешкой спросил Ришелье.

Он спросил для чего ему четки, на что был ответ для отпущения грехов, раз уж он оставив прекрасных созданий вступил на путь благочестия. А когда он поинтересовался насчет того, зачем ему читать именно первую Ave Maria, то я, как и велела Ваша Светлость, сказал ему, что именно там всегда говорится как необходимо ценить "милость Создателя", как бывало, он не однажды ценил милости "его созданий".

Герцогиня д'Эгийон вбила в свою прелестную и умную головку найти новое развлечение для дядюшки. Она вела переписку со Скюдери: сестрой и братом. Жорж Скюдери был в ту пору уже популярный парижский поэт и драматург. А его сестра, Мадлен, только начинала сиять на литературном небосводе.

"Любезная моя, Мадлен, - писала племянница кардинала обращаясь к писательнице, - здоровье драгоценного дяди подорвано войной и смертью его близкого друга, отца Жозефа. Так хотелось бы отвлечь его хотя бы от печалей чем-нибудь блистательным и легкомысленным. Вы знаете, что в его благочестивом доме не так часто раздаются звуки музыки и молодые голоса, так быть может вы сумеете нечто милое написать, а я найти достойных исполнителей".

Конечно, Мадлен де Скюдери не смела оставаться к такой просьбе равнодушной. И герцогине была представлена пьеса "Тираническая любовь" написанная в модном жанре трагикомедии.

Подбирая актеров на роли Мари-Мадлен долго раздумывала о том, кто бы мог сыграть Кассандру. Ее выбор остановился на юной Жакелин Паскаль. История Жакелин была историей чудо ребенка. (В последствии такую же роль будет играть великий Моцарт.) Младшая из Паскалей с юных лет все любила рифмовать, причем справлялась с этим настолько великолепно, что многие взрослые не верили, что подобные блестящие импровизации творит ребенок и великие приглашали девчушку к себе дабы увериться и насладиться искрометными рифмами. Девочка уже проявила себя в Оверни, где жило ее семейство и вот начала покорять Париж, куда ее пригласили по случаю рождения дофина.

Правда, совсем недавно, Этьен Паскаль возглавил группу недовольных рантье, протестовавших против решения правительства отменить выплату ренты, и кардинал Ришелье приказал упрятать бунтовщика в Бастилию. Паскалю пришлось бежать, и дети остались в Париже одни. А бедная Жакелин переболела оспой, которая к счастью не совсем обезобразила ее нежное личико. К тому времени ей было уже 14 лет.

Прекрасная кардинальская племянница сначала получила отказ, исходящий от старшей сестры Жакелин - Жильберты. Но умная женщина прекрасно понимала на чем можно сыграть и при повторном приглашении Жакелин на роль прямо сказала ее сестре, что только это поможет смягчить премьер министра в отношении их отца. И юная Паскаль согласилась.

Герцог Лианкур помогал Мари-Мадлен в постановке спектакля. Пока его не отсылали из Парижа, хотя в ближайшем будущем маячили перспективы вместе с двоюродным братом де Ла Мейре отправится на поле боя с испанцами. Сейчас же Лианкур наслаждался Парижем, покоем и обществом прелестной герцогини. О супруге своей он вспоминал только, когда видел пасынка, но тот редко попадался ему на глаза. Герцог даже радовался отсутствию Ядвиги, ибо тогда бы он опасался за свой острый язык, потому как переговорив с женой он не мог просто смотреть в глаза великому министру.

Наконец наступил день спектакля. Был чудесный апрельский день и Ришелье чувствовал себя замечательно. В Люксембургский дворец он приехал утром на удобной итальянской карете. Спектакль начался в полдень. На нем помимо близкого окружения кардинала присутствовали также брат писательницы, а также Жильберта и Блез Паскали.

Кардинал сидел в удобном глубоком кресле. Больная рука возлежала на подушке, укрытая плащом. Спектакль взволновал министра непосредственной детской игрой, отчего началось, уже ставшее для него обычным, слезотечение.

Жакелина Паскаль превосходила всех своей игрой! Искренность, с которой она произносила александрийские стихи ее героини Кассандры, покорила зал.

По окончанию действа герцогиня д'Эгийон подвела девочку к своему дяде.

Малышка Паскаль что-то желает спросить? - с милой улыбкой осведомился кардинал.

О! Несравненный Арман! - речитативом пропела Жакелин, - Быть может я плохо удовлетворила вашему слуху и зрению. Но моя душа находится под влиянием мучительной тревоги. Чтобы сделать меня способной нравиться вам, возвратите из изгнания моего несчастного отца, спасите невинного! Этим вы возвратите свободу моему духу и телу, голосу и телодвижениям

Ришелье с нежностью посмотрел на чудо-ребенка.

- Дорогая моя! - слезы снова потекли из глаз министра, - предлагаю вам свои жесткие колени, ибо одну маленькую вещь я хочу шепнуть вам на ушко. Моя дорогая племянница уже поведала мне о великих талантах вашей семьи, посему ваш батюшка прощен.

Герцог Лианкур стоявшей рядом с герцогиней д'Эгийон усмехнулся.

"А наш премьер сам себе враг. Вот посмотрят его нелюбимые памфетисты на то, как он обнимается с этой юной вертихвосткой и напишут, что слухи о женолюбие нашего прелата не пустой звук".

Герцог посмотрел на племянницу, которая уже уводила девочку к сестре и брату.

"А очаровательная племянница все пышнеет и пышнеет!- подумал он, - Ну а вкусы ее дядюшки меняются на противоположные".

Кардинал сдержал свое слово относительно семьи Паскалей: Этьен Паскаль был прощен и назначен на пост интенданта Руанского генеральства.


***


Дома Лианкура ждал сюрприз. Супруга вернулась и, пока герцог смотрел спектакль, она уже смыла с себя дорожную грязь и развлекалась с подрастающим Владиславом.

Герцог застал жену, когда она кружилась по комнате с пятилетним сыном на руках.

Он тяжел для тебя, Ядзя! - спросил он полячку, - Ребенок рослый, да и кормят его неплохо!

Добрый день, мой дорогой супруг! - ответила улыбающаяся герцогиня, - В эту поездку я таскала предметы много тяжелее моего сыночка! К тому же, своя ноша не тянет! Лучше расскажи как вы тут жили без меня!

Дорогая моя! - Лианкур улыбнулся, - Мы только и делаем, что живем без тебя! Для нас это вполне нормальное состояние. Лучше расскажи, что нового припасла ты для кардинала. В какие умопомрачительные передряги снова попадала и что за тяжелые предметы таскала.

Ядвига присела на высокий венецианский стул спустив ребенка на пол. Юный князь Потоцкий немного постоял возле матери, но потом вздохнул и пошел в детскую. Герцогиня осталась наедине с супругом.

- Без приключений не обошлось! Ты прав. Курнин горд, а турки не любят когда им демонстрируют подобный тип поведения. Им нужно подобострастие…

Турецкие приключения

Народы востока загадка для европейцев. Чтобы сбить спесь с французского посольства визирь Мехмед велел бросить неверных в зиндан. Что и было сделано. Хорошо еще, что женщин и мужчин поместили отдельно. Ядвиге долго пришлось приводить в чувство младшую из свиты - Мадлен-Сесиль. Девушка первый раз отправилась в такое путешествие и заключением была сломлена морально.

Герцогиня Лианкур своей внутренней сдержанностью и полнейшим равнодушием к происшедшему вносила покой в смятенные сердца. Мадлен вскоре утерла слезы. А Ядвигу же к себе потребовал Мехмед, ибо у него гостил близкий друг и помощник министра внешних сношений Селим, который был послом в Париж. Селим сразу узнал башкадуни, с коей с превеликой радостью пустился в длительные беседы. Тем временим Мехмед повелел освободить неверных, но в переговоры с ними не вступать. Таким образом, французы были вынуждены отправляться восвоясие ни с чем. Мало того, печальный отъезд был еще омрачен тем, что один из старших чинов сипахи решил позаигрывать с робкой Мадлен. Девушка испугалась, что на ней вот-вот совершиться насилие, стала плакать и звать на помощь. Французские мужчины схватились за шпаги. Назревал конфликт. Но невозмутимая Ядвига прекратила выходки турецкого офицера произнеся несколько незнакомых для французов слов и продемонстрировав правую руку с вытатуированным глазом. Сипахи побледнел от страха и поспешил исчезнуть с арены действий. А злосчастное посольство довольно почтительно рассадили по экипажам и отправили прочь.

- Значит, - резюмировал герцог, - у тебя теперь появилась подруга? Или ты решила забыть о девушке.

- Ты, дорогой Анри, как всегда прав. Мадлен-Сесиль была в полуобморочном состоянии и мне пришлось почти нести ее до кареты. Отсюда началось мое шефство над ней почти до самого Парижа. Очевидно это и называется дружбой! Теперь вот девушка мечтает нанести мне визит.

- А ты этого не желаешь?

Полячка вздохнула.

- Дружескую беседу мне вполне могла бы заменить хорошая книга или прогулка с сыном.

- Или прогулка с кардиналом.

- Почему бы и нет? - Ядвига грустно улыбнулась, - Прекрасный рюэльский парк, журчание каскадов и фонтанов, упражнение в остроумие… Он, естественно, не вспоминал обо мне. Но может быть захочет услышать из моих уст подробный отчет о беседе с Селимом?…

3.2. Анжен. Красный будуар

Как небо нам веленья шлет,

Сходя к воздушному пределу,

Так и душа к душе плывет,

Сначала приобщаясь к телу.

Джон Донн

Ришелье имел твердую убежденность в том, что положение первого министра просто обязывает демонстрировать внешнюю роскошь жилища.

- Красивый каменный дом - это всегда дополнительный козырь для хозяина! - любил повторять он.

Приобретать недвижимость кардинал начал с 1620 г., когда закончилась опала его покровительницы королевы-матери Марии Медичи. Он поочередно купил Лимурский замок (через три года продал его Людовику XIII), Буа-ле-Виконт, Флери-ан-Бие, Рюэй, Анжен или Рамбуйе на улице Сен-Оноре, Сийери по соседству с ним, поместья в Шиноне и в Шампиньи-сюр-Вед.

Мы уже с вами знаем, что замок Рюэй - творение архитектора Жака Ламерсье и строителя Жака Тирио - был особенно знаменит своими садами с искусственными гротами и оригинальными гидротехническими сооружениями. Творцы Рюэя, также за 15 лет, превратили в грандиозный Дворец кардинала общей стоимостью 400 тыс. ливров и Анжен, который сегодня известен как Пале-Рояль.

В конце марта Ришелье въехал в Анжен, который, впрочем, еще не был окончательно отделан. Чтобы недостроенный Пале-Кардиналь, как стали называть Анжен после въезда в него премьер-министра, выглядел более представительно и ярко герцогиня д'Эгийон закупила великолепный алый атлас, из которого были сделаны большие занавеси. Именно на них фоне Филипп Шампень и начал писать несколько парадных портретов кардинала.

Мари-Мадлен теперь имела собственное крыло в Пале-Кардинале и занималась всеми финансовыми делами своего дяди. Именно в ее умную головку пришла идея создать для Ришелье комнату-уединение, которая получила название "красного будуара". Герцогиня решила, что эта комната совершенно не должна походить на спальню, но и не была кабинетом. Будуар представлял из себя небольшую и от этого уютную комнатку всю задрапированную алым атласом.

В правом от входа углу был сложен огромный камин из белого мрамора с неописуемой красоты каминной решеткой изображавшей заросли винограда. Рядом с камином находилась невысокая турецкая кушетка. Пространство пола перед ней было застелено редким персидским ковром бордовой расцветки, поверх которого лежала медвежья шкура, подаренная кардиналу Рошфором.

В левом углу стояло два стула и большое, но очень легкое кресло, которое при необходимости можно было придвинуть к камину.

С одной стороны от кушетки стояла подставка для книг, а с другой высокий напольный канделябр.

Антуан Годэ, который имел несколько комнат поблизости будуара, иногда, в отсутствие министра любил посидеть на полу возле камина любуясь отблесками пламени на мраморе. Кардинал, естественно, знал о такой особенности своего поэта и поэтому прежде чем войти в будуар стучал тростью в дверь. Это заставляло Антуана отрываться от своих грез и подскакивать к двери с любезным поклоном.

Сегодня была запланирована аудиенция для герцогини Лианкур, которую Ришелье решил провести именно в этой комнате. Уединение в Пале-Кардинале было невозможным, но в будуар можно было попасть через секретный ход, который шел из небольшого садика примыкающего к центральному парку, в отличие от Рюэля, имели доступного многим дворянам.

В положенный час Годэ привел полячку через тайный ход в будуар.

Ядвига не любила красный цвет, а особенно такое его обилие. Поэтому не испытала восторга от появления в этой комнате. Но камин своей безукоризненной геометрией примирил ее с алым блеском стен.

Оделась герцогиня Лианкур на аудиенцию в наряд более простой, чем обычно. И это было продиктовано не только нежеланием вовлекать камеристку во все личные дела герцогини, но и так же невольным ожиданием более близких отношений с министром, ибо час, выбранный для аудиенции был более чем поздний. При этом Ядвига прекрасно осознавала, что ироничный кардинал вполне может понасмешничать над ее внешним видом.

Некоторое время Антуан развлекал герцогиню мадригалами, но потом удалился придумав какую-то вескую причину. Полячка осталась одна. Ожидание затянулось. Не страдая излишней чопорностью и не почитая особенно придворный этикет герцогиня довольно вольно расположилась на кушетке: полулежа, пристроив голову на один из валиков. Когда она уже почувствовала легкую дремоту, дверь отворилась, практически бесшумно, и Ришелье, одетый в темнобардовый шлафрок вошел в будуар. По одеянию можно было догадаться, что и министр рассчитывает не только на беседу, ибо развевающие поля шлафрока продемонстрировали нежный батист ночной сорочки. В домашней обуви Ришелье приходилось ходить на носках, из-за того, что привычка с ранней молодости ходить на высоких каблуках вызвала сильное сокращение икроножных мышц и теперь полностью на пятку министр опуститься не мог. Прислонив трость, с которой он также не расставался в последнее время, к канделябру кардинал, подобно танцовщице на цыпочках развернулся вокруг своей оси и опустился на освобожденное для него Ядвигой место на кушетке.

- Все хорошеешь, Изабель, - без всяких светских условностей начал он, - опять новый цвет волос. Какими же травами ты смогла сделать их золотистыми?

- Взяла листья шиповника, маковую шелуху, мандрагору, белену. Все смешала и добавила камфары. После такой окраски волосы хорошо смазать фиалковым маслом или маслом желтофиоля, чтобы предотвратить вредное действие краски на волосы.

- Алхимия! - прошептал кардинал.

- Ничего подобного! - возмутилась Ядвига, - Рецепт этой смеси полностью из трав составлен великим Абу ибн Синой!

- Хорошо, пусть будет не алхимия, пусть будет колдовство!

Герцогиня посмотрела в глаза министра. Они смеялись. Она поняла, что он подтрунивает над ней.

- Тебе удалось околдовать турок? - продолжил Ришелье. - Де Курнин страдает и пишет, что официально ничего не удалось.

- К сожалению, я мало чем могу усладить ваш слух! Моя приватная беседа с Селимом может только прояснить общий настрой. Турки согласны торговать с Францией. После того как они заняли Багдад, в планах Османской Порты война с моей родиной и Россией.

- Тебя это печалит? - с участием в голосе спросил кардинал.

- Да! Очень! Достаточно Жечь Посполита страдала от них… И вот новые планы, новой войны.

- Но, из-за тебя, Изабель, я не могу отказаться от выгодной торговли с Портой! - жестко сказал Ришелье.

- Матка Боска! Да с чего же вы, Ваша Светлость, решили, что я буду против торговых сношений Франции и Порты? - удивилась герцогиня, - Зачем тогда нужны были мои переговоры с ними? Мои золотые волосы, в конце концов? Блондинки для турок редкость. А к редкостям у них почтительное отношение. Селим вот сказал мне по большому секрету, что османы направляют посольство. Оно полностью официальное и одобренное султаном Мурадом. Будет в Париже месяца через три. Так что зря маркиз Курнин так убивался. Wszystko bedzie dobrze!

- Хоть я и не понял твою последнюю фразу, но догадываюсь, что она означает - все удачно или хорошо! И хоть я и не из Османской Порты, но тоже имею слабость к белокурым волосам.

После этой фразы возникла пауза. И герцогиня и министр смотрели на пляску пламени в камини.

- Я не хочу в ближайшее время покидать Париж, - наконец прервала молчание Ядвига, - Мне хочется пожить в городе, спокойно, с сыном.

- В ближайшее время для тебя, Изабель, никаких поручений не предвидется. Можешь жить в Париже и помогать Россиньолю. Лианкур же отправиться на войну.

Ядвига осторожно положила руку на сгиб локтя правой руки Ришелье. Тот болезненно поморшился.

- Давайте закатаем рукав и я посмотрю, что с рукой. Вы ее странно напряженно держите. Сильно болит?

- Да, очень. Но мне не хотелось бы на каждой нашей встречи демонстрировать проявления своей немощи! - горько усмехнулся министр.

- Мне хочется облегчить вашу боль, монсеньор! - тихо произнесла полячка, - Как бы я хотела отдать полжизни на то, чтобы вернуть вам здоровье!

- А я хотел бы вернуть десять лет назад. Забудь пока о руке! Ненадолго.


***

- Здесь ямки от ее спины

В земле податливой видны,

И глина льнет еще сырая

К подолу нимфы, не желая

Расстаться с ней. Весной же тут

До срока розы расцветут,

Вот только полчища влюбленных

Не втопчут ли в зеленый склон их?

Здесь прозвенел Венеры смех,

Что подсмотрела без помех,

Как случая слепая сила

Стрелу Амура упредила.

Не так ли на заре времен

И весь наш род был сотворен,

Когда вдвоем на глину пали

Из глины вставшие вначале

И у древесного ствола

Сплелись их юные тела?

Что ж тут краснеть? На что сердиться?

Взгляни на милого, девица,

Коснись - и вздрогнет он опять:

Ну как тут было устоять?

Как не упасть Адама сыну,

Коль небеса толкают в спину?

Тебе лишь тем нанес урон,

Что скоро встать позволил он.

- продекламировал премьер-министр.

- Чудесные стихи, - вздохнула Ядвига, - но тут не глина, а шкура медведя…


***


С мрачным выражением на лице Ядвига заканчивала перевязку.

- Я вижу, что ты в ужасе! - Ришелье криво усмехнулся. - Ты можешь обмануть кого-нибудь другого, но не меня. Неужели все так плохо?

- Я не знаю, Ваша Светлость, - глухо ответила герцогиня, - надо прозондировать этот свищ. Скорее всего причина внутренняя. Вы были на войне, замерзали… Может быть еще иные причины. Излишняя нервозность тоже не способствует заживлению.

- Это приведет к моей гибели? - спросил министр.

- Не знаю! Возможно!

- Ого! Великая лекарка из Польши не знает?!

- Я не всесильна! Процесс можно приостановить, но ведь для этого нужен длительный отдых и длительное лечение!

- Это не реально, Изабель!

- Это-то я и имею ввиду, - Ядвига тяжело вздохнула, - Вы не умеете себя щадить. Но возможно надо шепнуть пару слов герцогине д'Эгийон?

- Ла-Комбалетта и так беспрестанно мучит меня своими наставлениями! Нет уж, герцогиня, увольте! У меня есть врачи, которые обещались мне помочь.

- Ах, да… Ваши врачи! Помниться Ситуа давал вам ртутные таблетки из Китая! Я еще удивлялась, что вы вообще выжили после их применения!

- Таблетка была одна. Другие я не стал применять. Если ты не знаешь, как меня лечить, то не мешай это делать другим.

Кардинал с трудом поднялся с кушетки. Взглядом поискал трость. Ядвига также встала. Увидел растерянный взгляд министра она подошла к камину и совсем рядом с решеткой подобрала с пола трость.

- Она упала, - объяснила женщина протягивая трость Ришелье, - когда брошенный вами шлафрок задел канделябр.

Кардинал нахмурился. Ему сейчас не хотелось вспоминать о своей слабости.

- Обойдусь без подробностей! Благодарю за находку. А еще я хотел сказать, что ныне уже всего было достаточно и все исчерпано. Надеюсь, что ты все поняла!

Да. Простите мой тон и мои слова. Я поняла достаточно.

Ришелье быстро покинул помещение. Ядвига осталась одна в ожидании Антуана, который должен был вывести ее через потайной ход.

Черт, черт, черт, - шептала она меряя шагами комнату, - Он ведь так опасается насмешек или отвращения. Да и жалость не переносит! Какая я глупая курица.

Антуан уже имел честь видеть раздраженного Ришелье, а теперь видел взволнованную герцогиню.

Что вы ему сказали, мадам? - спросил он у мечущейся Ядвиги, - Наш Несравненный был бледен от ярости как полотно и бросил мне так: "Забери ее и больше никогда сюда не води!" Будто бы я осмелился привести Вашу Светлость без его дозволения!

Я ничего не сказала… Я просто показала, что меня пугает нарыв на его правой руке. Впрочем это даже не нарыв, а свищ. И это действительно страшно.

Понятно, - Антуан облизнул пересохшие губы, - Герцогиня д'Эгийон однажды упала в обморок, когда увидела язвы на руке своего дяди. Об этом даже песенка есть. А он так старается скрывать любое проявление своей физической немощи. А тут еще и Ваша Светлость его болячки испугалась.

Антуан! Не мели чепухи! Я испугалась не самого по себе свища, а испугалась за жизнь кардинала. Такими болезнями не шутят! Но смотрю, что и он, и даже ты, истолковали это неправильно. А он… Он просто-напросто отказался от меня… Совсем. Все. Уходим. Я хочу домой. Меня там ждет сын…


***


Проводил герцогиню? - спросил уже лежащий в постели Ришелье у своего поэта.

Да, Ваше Высокопреосвященство, - Антуан приблизился к изголовью, - герцогиня уехала домой. Она была весьма растроенная.

Есть от чего! - министр покусывал ус, - Я был груб с ней. Думаю, что девчонка этого не заслужила. Но я не мог справится с собой. Да и поздно каяться теперь. Тем более, что я еще до ее приезда думал о целесообразности разлуки.

Вы разлюбили прекрасную герцогиню? - глаза шута-поэта стали круглыми и влажными.

Эх, мастер Годэ! Не бросайся такими словами как любовь в этих покоях. Моё сердце приучено к печали по близким мне друзьям. Переживу и это.

Ну что же сделала, прекрасная дама моего сердца, - печально произнес поэт, что Ваша Светлость разлучается с ней?

Ни-че-го! - раздельно произнес Ришелье, - Довольно того, что я накладываю на себя мучительные покаяния, за то, что презрев обеты, предался греху сладострастия. Это ведь не может продолжаться вечно? К тому же я уже так измотан душой и телом, что стал стар до срока… Пришло время нашей разлуки. Изабель молода и переживет ее. Я же настолько погружен свои занятия, что просто не буду иметь лишнего повода думать о ней. Ну а ты можешь пытаться завоевать ее сердце…

Антуан даже отшатнулся от постели своего покровителя.

О, Ваша Светлость! Мне еще три года назад один мой друг сказал, что герцогини для герцогов, и я запомнил это навсегда. Быть пажом, другом, любезным кавалером для герцогини Лианкур я могу, но и не более. И есть одно обстоятельство…

Договорить Антуану не дала появившаяся в спальне мадам д'Эгийон, которая заглянула сюда, чтобы пожелать своему дяди спокойных снов…

3.3. Библиотека Ришелье

Быть бы лунной пылью на твоих подошвах,

креслом, где сидишь ты, книжкой, что читаешь…

К.И. Галчиньски

Герцогиня де Лианкур в своем маленьком павильона-лаборатории искала в разложенных на огромном столе способы лечения свищей разной этиологии. Лекарь Али расположился на табуретке на против Ядвиги. Он в отличие от хозяйки рылся в архивах своей памяти.

- Я точно помню, что в Бэн-цао-ган-му великого Ли Шичженя было написано, что еще Ли-Ди знал какими травами можно остановить уплотнения по краю свища и образование гранулятов, - нервно барабаня пальцами по столешнице возмущалась Ядвига, - а вот уже десятый раз смотрю этот трактат и ничего не нахожу!

- О, госпожа, - отозвался Али, - вполне возможно, что Ли Шичжень оставил просто ссылку. А не сам рецепт. Видимо стоит искать у автора, то есть у Ли-Ди в его "Синь-Сю-Бэн-Цао". Или даже в труде великого легендарного императора Шень-Нун в "Бэн-Цао".

- "Бэн-Цао" - это травник по-китайски? - спросила полячка.

- Да, госпожа.

- Нет у нас ни травника Шень-Нуна, ни Ли-Ди. И ума не приложу где их тут, в Париже, можно найти.

- Я думаю, госпожа, - снова подал голос Али, - что труд Ли-Ди можно найти в библиотеке первого министра. Перекупщик книг Равиль поведал мне, что более 800 восточных рукописей было куплено королем Франции у наследника французского посла, который в свою очередь приобрел их в Константинополе.

- Но ты сказал о библиотеке кардинала?

- Да, ибо этот же Равиль по своим каналам узнал, что король всю коллекцию передал кардиналу. Более того, Лоренцо, книжник из венецианцев, поведал мне, что все книги публичной библиотеки Ла-Рошели также находятся в библиотеке Ришелье. А публичная библиотека портового города была замечательна! Там есть книги по теологии, истории, географии и литературе. И, конечно же, по медицине.

- Может быть твой Лоренцо знает, есть ли к книгам публичный доступ? - спросила Ядвига.

- Лоренцо знает много, госпожа! И он говорит, что министр желает отдать всю свою библиотеку в университет, который он организует. Но пока все коллекции находятся в Пале-Кардинале. Доступ к ним открыт только для избранных.

Ядвига смахнула со лба волосы.

- Как ты думаешь, Али, а герцогиня д'Эгийон сможет помочь мне в моем авантюрном предприятии?

- Не знаю, госпожа. - меланхолично отозвался арабский медик.


***


Письмо Ядвиги к герцогини д'Эгийон

Высокочтимая и великодушная мадам д'Эгийон! Мне необходим медицинский трактат, по слухам находившийся в библиотеке Вашего дяди, кардинала герцога де Ришелье. Надеюсь, что Вы поможете мне попасть в библиотеку и найти этот трактат, так как содержимое этого травника может в некотором плане улучшить состояние руки Вашего великого родственника.

Ответ от герцогини д'Эгийон

Любезная мадам Лианкур! Зная Вашу большую ученость я понимаю, что медицинский трактат Вам нужен не для баловства, но я не могу заставить моего как великого, так и очень больного родственника, сделать библиотеку доступной для посторонних. Но если сложиться благоприятный момент, то я передам Вашу просьбу.


***


Антуан задумчиво теребил в руках письмо герцогини д'Эгийон.

- Она интуитивно ревнует вас, герцогиня, к своему дяде, - ответил он полячке.

Ядвига сидела в своем саду на небольшой каменной скамье. Антуан же расположился на небольшом камне, низ которого зарос лечебным мхом.

- А давайте, мадам, мы сходим в библиотеку сами в то время, когда кардиналу будут делать перевязки и прочие процедуры. Я попытаюсь выпытать у Гаффареля где лежат восточные манускрипты, а может быть я даже точно узнаю местонахождение необходимого вам труда.

- Антуан, - Ядвига рассмеялась, - одна наша с тобой авантюра кончилась тем… Ты знаешь чем. И вот тебя снова тянет на подвиги! Ты не боишься, что твой покровитель может так разгневаться. Что вышлет тебя из Парижа или даже отправит в Бастилию?

Поэт министра только вздохнул.

- Я нужен вам, только когда вы в безвыходном положении! А я хочу видеть вас каждый день!

- Антуан, оставь патетику! - резко бросила Ядвига, - Ты мой друг! Ты даришь мне прекрасные стихи… Мне приятно наше общение… Но не более того! Ты и так в курсе моей тайны и ты поклялся…

- Но, я ведь и не говорил, что собираюсь нарушить тайну? - сказал обескураженный поэт.

- И думать об этом не смей! - гневно ответила герцогиня, - А также заруби на своем коротком носу то, что я тебе сейчас скажу! Только для одного человека есть место в моем сердце. Только для одного. Мы, Слуцкие, однолюбы. Моя бабушка всю жизнь любила своего мужа. Она была счастливица, ибо брак их был по любви. Женой она была всего три года, а вдовой 40 лет. Думаешь, что у нее не было заманчивых предложений руки и сердца? Мой отец любил только мою мать! И после ее смерти от родов искал смерти сам… Я не могу похвастаться удачными браками, но сердце мое отдано и верности своему чувству я не нарушу.

- Простите меня, Ваша Светлость! - Антуан опустился с камня на колени, - хоть я и поэт, но я не смог правильно вы разить свои чувства! Я не прошу от вас внимания! Я лишь хочу чаще видеть вас! И только! Я вполне доволен вашей дружбой! Верьте мне!

Герцогиня Лианкур уже успокоилась.

- Ладно, Антуан, думаю, что послезавтра, вполне можно совершить рейд по тылам противника! То есть исследовать библиотеку премьер-министра на предмет поиска вожделенного манускрипта. А теперь мне пора на встречу с Россиньолем.


***


Библиотека была собрана в трех залах. В первом стояли стеллажи. Тут и находилась публичная библиотека Ла-Рошели. Зрелище было грандиозное, но Антуан повлек герцогиню Лианкур сначала во второй, а оттуда и в самый маленький третий зал, в котором, по словам библиотекаря, и находились самые старинные манускрипты. Именно тут в небольшом закрытом шкафу и лежали "Бэн-Цао" великий китайских медиков.

Ядвига с головой погрузилась в чтение, забыв обо всем. Ее феноменальная память позволяла ей быстро запоминать целые страницы. Она читала текст, затем закрывала глаза и вызывала в мозгу полное изображение страницы, как бы делала на ней определенные пометки, затем переходила к чтению следующей. Антуан с благоговением наблюдал за этим процессом. Оба они так увлеклись, что оставили без внимания приближающийся шум шагов. А стоило обратить на него внимание! Ибо Ришелье в этот день перенес свои процедуры на более позднее время из-за того, что самолично хотел показать Рошфору редкостную книжку-малютку, которую его библиотекарь смог приобрести на черном рынке у английских перекупщиков. Конечно, кардинал мог потребовать, чтобы эту книгу принесли в его кабинет или спальню, но по иронии судьбы, ему захотелось продемонстрировать своему верноподданному графу (в этом году Рошфор получил графство) все великолепие библиотеки, а также усладить этим зрелищем и свой взор.

Бледный Рошфор с улыбкой наблюдал, как радостно возбужденный министр показывал ему крошечный томик стихов какого-то английского поэта. Рошфор сам потихоньку коллекционировал книги. Но делал это тайком, так как опасался, что его покровитель захочет посмотреть, а потом и что-то приобрести из его коллекции. Комичность же ситуации заключалась в том, что Ришелье знал о коллекционировании Рошфора и понимал его нежелание это демонстрировать.

Возможно для авантюристов Ядвиги и Антуана все прошло бы и спокойно, но шкаф для манускриптов имел дверцы с тугими пружинами. Герцогиня Лианкур лишь легонько коснулась дверцы, как та вдруг закрылась с громким стуком.

Кардинал обладал чутким слухом. Прервав на полуслове свой рассказ, он опираясь на трость направился в глубь второго зала. Рошфор последовал за ним, далее на почтительном расстоянии следовало два человека из охраны.

Дойдя до конца зала и убедившись, что там никого, Ришелье сделал знак Рошфору, чтобы тот не обнаруживал себя, неслышно вошел в третий зал. В отличии от первых двух, этот зал был более просматриваемый, ибо в нем стояли не стеллажи, а шкафы, и все они были расположены по стенам. Лишь один шкаф, именно тот, возле которого находились Ядвига и Антуан, был полускрыт в нише. Обведя зал цепким взглядом министр заметил, что из ниши выглядывает кончик серого лионского шелка. Кардинал быстро пересек зал и встал возле ближайшего к нише шкафа так. Чтобы оттуда его не смогли увидеть. Рошфор следовал за ним, дивясь про себя его прыти. "Очевидно,что сегодня он чувствует себя не плохо, раз так вот бегает!" - подумал бледный граф.

Поскольку ни герцогиня, ни поэт не знали о том, что рядом находится Ришелье, они тихо разговаривали между собой.

- Благодарю, Антуан, я все нашла, что мне нужно. Мы можем уходить.

- Да, герцогиня, и надо поспешить, что-то мне не по себе, - ответил поэт.

- Мне тоже. А жаль, такая чудесная библиотека. Я бы здесь поселилась бы на всю жизнь!

- Так помиритесь с господином министром и будете посещать ее часто, - с убеждением произнес Антуан.

- Я не ссорилась с кардиналом, - возразила Ядвига, - поэтому и мириться не могу! Он не желает общаться со мной, почему же я должна настаивать на общении?

- Вам, драгоценная герцогиня, достаточно рассказать ему ту тайну, в которую вы посвятили меня.

- Антуан! - голос Ядвиги аж зазвенел от возмущения, - Ты же поклялся!

- Я и молчу. Рассказать все надо вам! И увидите, что все наладится.

- Ничего не наладиться! Станет только хуже! - возразила герцогиня.

- Что за тайна, господа? - спросил Ришелье появляясь перед изумленными авантюристами, - Хотя вначале я хотел бы узнать еще почему вы здесь в столь поздний час без спроса? Чем вы занимаетесь и что скрываете?

Ядвига стала белее мела. Антуан же наоборот покраснел.

- Герцогини-и просто необходи-им был медицинский трактат! - поэт пытался справиться с прыгающими губами, - А мадам д'Эгийон не стала ей с пособствовать. Я тогда решил…

- Милейший господин поэт, а не много ли вы на себя берете? - с сарказмом осведомился кардинал.

- Я не думал, что нас обнаружат, - честно признался поэт.

- Что ж с причиной вашего нахождения тут мы разобрались, - Ришелье снова усмехнулся, - осталось услышать такой же вот честный ответ относительно тайны! И поскольку мадам де Лианкур, как супруга незабвенного Лота, решила превратиться в соляной безмолвный столб, то я жду объяснений от тебя, чудовище!

- Эта тайна… - начал Антуан.

- Ты поклялся! Ты не смеешь! - воскликнула Ядвига.

- Ну, Ваша Светлость! - поэт умоляюще посмотрел на герцогиню, - Ведь рано или поздно! Это же даже опасно скрывать!

- Нет!

Казалось бы не возможно было стать еще бледнее, но Ядвига побледнела еще. Она сделала шаг вперед. Из-за шкафа выглянул Рошфор, для которого ситуация перестала казаться забавной. У выхода из зала стояла подошедшая охрана. Окинув все это взглядом герцогиня Лианкур с какой-то безысходностью рванула с шеи ожерелье из нефритов, которое в этот день было наверчено на ее стройную длинную шею. Застежка ожерелья сломалась и оно со стуком упало к ногам Ришелье. Тот пристально посмотрел на полячку.

- Тогда я от вас жду объяснений, мадам Лианкур? - произнес он.

- Я ничего вам не могу сказать, Ваше Высокопреосвященство! - тихо произнесла женщина и без чувств упала к ногам министра.

Рошфор в два прыжка оказался у входа в зал.

- Приведите сюда медика! - дал он распоряжение охране.

- И пригласите герцогиню д'Эгийон, - громко сказал кардинал.

Офицеры мгновенно исчезли. Рошфор же подошел к лежащей герцогини.

- Мне жаль мадам Лианкур, - обратился он к Ришелье, - Не думаю, что она что-нибудь опасного для Франции натворила! Может не все сказала про турков или арабов. А может завела интрижку на стороне?

- Может быть теперь ты, Антуан, что-нибудь мне скажешь? - спросил кардинал поэта.

- Я поклялся, - только и смог произнести тот, - и я не могу.

- Пара идиотов! - возмутился Ришелье.

На пороге зала появились охрана, мэтр Шико и герцогиня д'Эгийон. Мэтр Шико повинуясь надменному взмаху руки министра быстро наклонился над Ядвигой. Охрана, также под действием красноречивого жеста, ушла вглубь второго зала, так сказать прочь с глаз. Герцогиня же д'Эгийон подошла к своему дядюшке с большим желанием получить объяснения. Но кардинал начал речь в несколько другом ключе.

- Поскольку, дорогая Ла-Комбалетта, ты распоряжаешься посетителями ко мне, то будь добра организуй и отбыв этих посетителей, - тут кардинал указал на все еще бесчувственную Ядвигу, - причем если вдруг кто-то осмелиться спросить о случившимся, то говори, что вы с мадам Лианкур вместе гуляли по библиотеки, ведь все знают о ее учености и тяги к книгам, но воздух в последнем зале оказался недостаточно свеж от чего герцогине стало дурно и она упала в обморок.

После завершения фразы Ришелье резко развернулся на каблуках и быстро пошел к выходу абсолютно не пользуясь тростью. Мари-Мадлен была вынуждена позвать несколько человек из охраны находившихся в данный момент не при исполнении. Один из офицеров помог подняться уже пришедшей в себя герцогине Лианкур. Рошфор же вместе с мэтром Шико и еще одним офицером проводили герцогиню до кареты. Шико поехал вместе с ней. Рошфор же и офицеры вернулись во дворец. Герцогиня д'Эгийон пришла в свои комнаты в сильном возбуждении, которое до самого утра не давало ей заснуть.


***


Когда мэтр Шико с бледной до синевы Ядвигой переступили порог дома Лианкуров, герцог спускался по лестнице. Мгновенно оценил ситуацию, он приказал дворецкому найти Али. Арабский медик явился незамедлительно и увел свою госпожу в ее спальню. Герцог же отправил мэтра Шико с искренними заверениями признательности. Затем сам также отправился к супруге.

Али уже непоил герцогиню каким-то успокоительным питьем, и теперь сидел подле кровати и что-то тихо говорил ей по-арабски. Лианкур выразительным взглядом отправил медика из комнаты и сам занял его место у кровати.

- Дорогая моя, - начал он безапелляционным тоном, - расскажи мне все и сразу. И без всяких вывертов. Иначе я рассержусь!

Ядвига присела на кровати. Потерла переносицу. Глубоко вздохнула. И начала исповедоваться перед мужем.

- Я в очередной раз совершила глупость, - с печальным вздохом начала герцогиня, - мне захотелось быстро и без должных церемоний попасть в библиотеку кардинала в его дворце.

- Разве ты не договаривалась с герцогиней д'Эгийон? - удивился герцог.

- Я писала ей, но она не сочла нужным ускорить процесс. Поэтому я решилась проникнуть вместе с Антуаном без спроса.

- Ох уж этот Годэ! - вздохнул герцог, - Он спешит к смоей смерти семимильными шагами!

Герцог даже не предполагал, насколько пророческими окажутся его слова.

- Дорогой Анри! Антуан просто старается угодить мне во всем. Он избрал меня своей дамой сердца как в стародавние времена и старается достойно сыграть эту роль, - возразила полячка. - а вот я веду себя неосмотрительно.

- Ты ведешь себя как влюбленная женщина! - оборвал ее Лианкур, - И Скоро очень многие догадаются кто является объектов данной страсти! Ядзя! Угомонись!

- Ну, теперь уже я все сделала так, что если я сама не угомонюсь, то меня угомонят, - грустно сказала Ядвига.

- Так что произошло в библиотеке?

- Кардинал изменил свой распорядок и оказался там, в тот момент, когда я читала манускрипт китайского травознатца.

- Не думаю, Ядзя, что он не простил бы тебя застав за манускриптом!

- Он был не один, а с Рошфором!

- И?

- Антуан решил защитить меня и решил рассказать один мой секрет, - уже едва слышно произнесла Ядвига.

Герцог пересел на кровать и крепко сжал руку супруге.

- Значит в твои тайны посвящен какой-то шут, а не муж?

- Прости меня, дорогой! Я не хотела разглашать эту тайну никому. Но моя женская суть помешала мне хранить все в себе. Тем более я боялась, что случись что со мной и…

Ядвига замолчала.

- Наберись храбрости и расскажи!

- Хорошо. В Африке я понял, что беременна. А в Гранаде родила.

- Мальчик? Девочка? - шепотом осведомился Лианкур.

- Сын.

- Он в Париже?

- Конечно. Где бы я оставила ребенка?

- И поэт знает где ребенок находится?

- Да. Но он поклялся молчать!

- И поэтому хотел нарушить клятву при столь незначительной опасности! - резюмировал герцог, - Где твои мозги, герцогиня Лианкур? Антуан влюблен в тебя по уши! А часто видеть свой обожаемый предмет он может лишь в том случае, когда ты видишься с Ришелье. Тот же пришел к выводу, что нет ничего более опасного для общественного деятеля, чем то, что он назвал "увлечением женщинами" и "надо быть свободным от подобных привязанностей". Антуан поэтому не сможет общаться с тобой далее ибо тебе он просто друг, а более навязчивое его общение скомпроментирует тебя в глазах света. А его в глазах покровителя. Вот он и решил пойти ва-банк. А ты так неосторожно поддалась на его глупый план.

- Желание почитать манускрипт затмило мой разум!

- Твой жизненный опыт еще мал! - с досадой отозвался герцог, - Вспомни. Как ты обещала делиться со мной всем.

- Но это… такого личного свойства…

- А с поэтом значит этим делиться было можно?

- Прости меня, Анри, - слезы выступили на глазах Ядвиги, - Я решила, что сделала все наилучшим образом! Что мне теперь делать?

- Ничего не нужно делать! Посмотрим. Какие действия предпримет Антуан. От Его Высокопреосвященства мы все и узнаем. Ты же, если не хочешь сиротить своих детей должна сейчас уснуть. Надеюсь, что твой араб дал тебе что-нибудь успокоительное?…

3.4. Мэтр Шико

О Боже. Как она с тех пор переменилась;

В глазах потух огонь, и щеки побледнели.

Полонский Я.

После происшедщих событий Ришелье уехал в Рюэль. Антуан последовал за своим покровителем, ибо ему было дано указание выехать. Но в течение последующих суток кардинал не вызывал поэта к себе. Антуан мучался неизвестностью. На третий день пришел мэтр Шико и попытался развлечь кардинальского шута дружеской беседа. Для Антуана она стала поводом напиться. Причем прямо в присутствии медика поэт водрузил на стол перед собой неплохого качества эмалевый портрет герцогини Лианкур и беседа потекла втроем. Шико ничего не понимал из полусвязных реплик Антуана. Смысл до него дошел слишком поздно, когда несчастный поэт выпил залпом полный кубок вина за здоровье прекрасной герцогини упал замертво. Антуан отравил себя ядом, который заранее насыпал в вино, зная, что мэтр Шико не пьет. Отравил потому, что чувства его к полячке были сильны. А обстоятельства складывались неблагоприятно. Поэт опасался, что при беседе с кардиналом он все тому расскажет и тем самым вызовет непреодолимое отвращение Ядвиги к своей особе. Эмоциональный и тонко чувствующий поэт без любви жизнь себе не представлял, потому он и решил свести счеты с жизнью…


***


Герцогиня д'Эгийон осталась в своих покоях в Пале-Кардинале. Желание последовать за дядей в Рюэль она задавила в зародыше, ибо знала, что там ей вряд ли будут даны какие-нибудь объяснения странного происшествия. Честно выполняя наказ кардинала она всем из окружения кардинала пожелавшим узнать, что случилась в библиотеке, рассказывала о своей прогулки с герцогиней Лианкур, и, особо недоверчивым, показывала письмо герцогини. А такие люди были, ибо некоторые из родственников самого Ришелье не являлись для него достаточной опорой и любили позлословить на счет своего благодетеля.

Терпение Мари-Мадлен было вознаграждено. На третий день в Пале-Кардиналь прибыл абсолютно подавленный мэтр Шико. Прекрасная племянница сразу зазвала его в свои комнаты и со всей присущей ей деликатностью начала расспрашивать.

Мэтр Шико прежде всего поведал ей о смерти Антуана. Рассказал, что Ришелье был поражен таким исходом размолвки. А также поведал, что, несмотря на все треволнения, кардинал чувствует себя неплохо и держится молодцом.

Мари-Мадлен же плавно перевела разговор на герцогиню Лианкур. Особенно она заострила внимания медика на том, что уж слишком много внимания оказывается этой женщине и что именно ее она, герцогиня д'Эгийон, считает виновницей смерти поэта.

Мэтр Шико не был докой в беседах с дамами, поэтому он честно признался племяннице Ришелье, что да, действительно герцогиня Лианкур повинна в смерти шута-поэта, ибо доверила ему какую-то тайну, которую тот не смог рассказать кардиналу.

Я только не как не могу понять, мэтр Шико, - обиженно произнесла Мари-Мадлен, - почему дядюшка позволяет этой женщине вести себя подобным образом! И даже незвано проникать в свой дом! Я ведь ей не дала согласия находиться в библиотеке и не назначила времени!

Ваша Светлость! - начал как бы оправдываться медик, - Попасть в библиотеку без спроса герцогиню подбил Антуан. Мир его праху, но он много в последнее время стал себе позволять. А что касается Его Высокопреосвященства… Думаю нежность и деликатность мадам Лианкур в делах интимных создала определенную привязанность к ней вашего светлейшего дяди.

Какие интимные дела? - удивилась герцогиня д'Эгийон, - я не понимаю вас, мэтр!

Волей случая, благородная герцогиня, светлейший монсеньор и герцогиня Лианкур вступили в близость, которая накладывает на них теперь определенные обязательства, ибо каждый знает о слабостях другого.

Мари-Мадлен едва не лишилась чувств. Кровь прилила к ее голове так, что ей показалось, что голова взорвется. Мэтр Шико поняв, что сказал непоправимое, засуетился, так как герцогини явно требовалось кровопускание. Но Ла-Комбалетта быстро пришла в себя и от услуг цирюльника отказалась.

Дрянь, маленькая потаскушка, - шептала она и сжимала свои красивые руки в кулачки.

Ваша Светлость! - взмолился Шико, - Не Ваш великий дядюшка, ни тем более герцогиня Лианкур, не виноваты! Виной тому случай, который, как известно, промысел господни!

Вы свободны, мэтр! - грозно сказала Мари-Мадлен, - Нечего оправдывать эту женщину. Я и раньше видела ее змеиную сущность, но никак не могла растолковать дядюшке об опасности, которая грозит ему при сближении с этой ловкой особой! Ступайте и держите свой рот на замке! Если хотите пожить по-дольше!


***


Мари-Мадлен немного успокоилась. Она блистала в своем салоне, не остроумием, конечно, и не мудрыми речами, а тем, что с участием внимала речи некоторых недовольных или несчастных, которым обещала свое кроткое покровительство. В последние годы уже не так часто парижане возносили ее красоту и доброту, но в салоне эта добрая традиция себя еще не исчерпала.

Так вот некоторым образом умиротворенная племянница решила теперь, уже на "трезвую" голову, встретится с "маленькой" герцогиней. Ядвига не стала отказываться от встречи и сразу же появилась в малом Люксембургском отеле, в котором герцогиня д'Эгийон жила в отсутствие своего дяди в Париже.

- Я давно хотело побеседовать с вами, мадам де Лианкур, на предмет вашего незваного вторжения в библиотеку! - с улыбкой на губах проговорила Мари-Мадлен.

- Ах, простите, дорогая герцогиня! - спокойно отвечала Ядзя, - Я просто была в каком-то затмении! Все из-за того, что один книготорговец поведал мне, что в библиотеке есть древний китайский травник, в котором есть рецепт лечения нарыва. Как раз такого рода, какой образовался у Его Высокопреосвященства на правой руке.

- А откуда вы, мадам, знаете про нарыв? - спросила Ла-Комбаллета.

- От самого герцога де Ришелье, - ответила полячка, - я же лично рассказывала о турецких приключениях, которое наше посольство испытало.

Мари-Мадлен почувствовала как чувство ревности начинает вновь охватывать ее.

- Как вы всегда изворачиваетесь, любезная мадам Лианкур! А я вот знаю многое! Я знаю, что вы не только беседами, да врачеваниями с Его Высокопреосвященством занимаетесь! Вы… самым бесчестным образом соблазняете его!

Ядвига расхохоталась. Это было так неожиданно для герцогине д'Эгийон, что женщина чуть не задохнулась от возмущения.

- Да как вы смеете! - закричала она.

- Простите! - Ядвига платочком смахнула слеза, выступившие от смеха, - Простите, дорогая герцогиня, я не хотела! Просто вы так изобразили меня… Надо же… Никогда бы не подумала, что так выгляжу! Этакой соблазнительницей!

- А кто вы? Добрый и милый агнец? - возмутилась Мари-Мадлен.

- О, нет! Агнец - это вы, любезнейшая герцогиня! А я скорей крыса, которую держат алхимики или аптекари для своих опытов. Раз уж вам все доложили, то к чему лгать! Да. Я и кардинал разделили ложе Венеры. Сначало это было волей случая. Потом… продолжение опыта. Очевидно, ваш великий родственник решил проверить насколько он совершенный пастырь и насколько при этом остался мужчиной.

- Мне дурно от вашего цинизма, мадам Лианкур! - сказала племянница прикрыв лицо ладонью, - Неужели вы не могли сказать нет? Или вы привыкли оказывать услуги подобного рода?

- Помнится, вы хотели дружбы со мной! А теперь из-за ревности оскорбляете меня, - печально ответила Ядвига, - смешно! Каждому свое, герцогиня д'Эгийон. Герцог де Ришелье любит вас, ну после Франции и церкви. Но любит вас хорошей платонической любовью! Вы занимаете высокое положение при дворе! К вам прислушиваются сановники. Ваше мнение чтит и ваш дядя! Неужели вам стало тяжело жить на Олимпе и вы хотите снизойти в Аид? Вы не похоронили себя в Кармели. Вы ангел-хранитель и советчица! А за женское счастье надо было бороться раньше. Но не мне вам давать советы. Я уважаю ваш выбор. Но только не трогайте меня! И не вмешивайтесь в мои личные проблемы. И раз уж я об этом начала, то я дала вашей няне-наймитке приличный пансион и отправила прочь. Позвольте мне самой определять с кем будет находиться мой сын!

Весь пламенный монолог полячки Ла-Комбалетта сидела закрыв лицо руками. В конце же она опустила руки и вперила возмущенный взгляд в Ядвигу.

- Вы слишком много себе позволяете! - гневно воскликнула она.

- Возможно. Даже допускаю, что неправа! Но, если вы, герцогиня, пригласили меня только для того, что бы узнать о моем грехопадении и распекать меня за это, то прошу окончить нашу беседу.

- Хорошо, - уже более спокойно сказала Мари-Мадлен, - но я все-таки хочу узнать - почему? Почему вы, мадам не смогли сказать нет!

- О, Господи! - вздохнула Ядвига, - Вам же снова станет больно! Но раз вы так настаиваете - получайте! Не вы одна, драгоценная герцогиня, обожаете своего дядюшку. Я люблю его. Без надежды. Без веры! Вопреки здравому смыслу! И с самой первой нашей встречи.

- Боже! - теперь наступила очередь прекрасной племяннице обращаться к Творцу, - Вы сошли с ума! Он - кардинал! И не просто имеет кардинальский сан! Он был рукоположен в епископство! Он давал обеты! Один из которых - целибат!

- Не будьте наивны, - засмеялась полячка, - тысячи священников дают обеты, но сотни их нарушают. Человек научился обманывать Бога с помощью индульгенций и покаяний.

- Но, кардинал…

- Да… Он был добрым пастырем, пока глупая случайность, а может происки того, чье имя не поминают всуе, не добавила ему некой порочности и сомнений.

- Что за случайность?

- Пустяк. Просто падение, которое привело к грехопадению…

Мари-Мадлен решила поменять тему беседы.

- Я вызвала вас, мадам Лианкур, не для того, что бы узнавать о подробностях вашей приватной жизни…

- Да? - удивилась Ядвига, - Но начали именно с этого, притом с оскорблений. Но, хорошо, я готова продолжить беседу с вами.

- Я хотела бы узнать… Можете ли вы вылечить дядюшку? Я клянусь соблюдать все ваши предписания, отгонять от него этих глупых медиков и все делать сама!

Герцогиня Лианкур печально посмотрела на мадам д'Эгийон.

- Поздно! То, что образовалось на руке герцога, показывает, что идет внутренний процесс, который вылечить практически невозможно! Ведь он не согласиться бросить все и щадить себя! Только постоянное лечение травами, свежий сельский воздух, приятные эмоции и душевный покой могут спасти кардинала.

Ядвига сама расстроилась, нервно затеребила шнурки корсажа.

- Значит вы не можете ему помочь? - печально выдохнула племянница, - а я так надеялась на вас… Что ж… Идите… Я не могу вас полюбить как подругу. Но и ненавидеть, почему-то, не могу.

- Надо же! Вот спасибо! - усмехнулась полячка, - Я тоже врядли взяла бы вас в друзья. Мне вас жаль. Прощайте!…


***


25 мая 1639 года Ришелье выехал из Рюэля. Вместе с королем он направился сначала в Эден, затем на юг в Лион и Гренобль.

Под Эденом стояла армия под командование де Ла Мейере - кузена Ришелье. 24 мая в армию прибыл Лианкур. 30 мая Людовик XIII и Ришелье прибыли в Аббевиль. Где и оставались до 7 июля, то есть до дня взятия Эдена французской армией. В это время Ришелье сочиняет свой трактат "О совершенствовании христианства". Когда кардинал направлялся на юг, к Савойе, к нему присоединилась герцогиня д'Эгийон. Племянница старалась оказывать посильную помощь раненым в сражениях. К ее великому огорчению у нее не получалось быть сестрой милосердия в связи с тем, что ее начинала тошнить от вида крови. Поэтому Мари-Мадлен решила ограничится раздачей милостыни, что получалось у нее трогательно и значительно.

3.5. Дом на улице Бюсси

Мэтр Шико не сопровождал премьер-министра в его поездке. Он оставался в Париже. Впрочем, забот ему хватало, ибо многочисленная родня кардинала также как и великий министр не отличалась особо крепким здоровьем.

Лекарь любил ходить пешком. Он считал, что именно пешие прогулки позволяют ему сосредоточится и принять правильное решение для лечения пациента.

В этот вечер Шико неспешно шел по улице Бюсси, мимо небольших отелей, в которых обычно жили прекрасные возлюбленные вельмож или просто дворяне средней руки. Улица была не для пышных хором, но в то же время не лишена изящества и некой претензиозности.

Возле входа в крошечный, но очень аккуратный домик, стояла в глубокой задумчивости женщина, показавшаяся медику знакомой. Когда он поравнялся с крыльцом, то узнал в стоящей герцогиню Лианкур. От смущения, которое вполне было понятно, после того как мэтр выдал герцогине д'Эгийон тайну герцогини Лианкур и Ришелье, бедный мэтр оступился и упал. Ядвига, неожиданно быстро вышедшая из задумчивости, резво спустилась со ступенек крыльца и помогла медику подняться. Шико с чувством поблагодарил герцогиню. Полячка же после секундного раздумья обратилась к врачу.

- Досточтимый мэтр, - начала она, - мне не обходима ваша консультация, по поводу болезни… Я не могу со всей уверенностью поставить диагноз! Боюсь ошибиться!

Шико решил, что самое провидение дает ему шанс загладить свою вину.

Да, Ваша Светлость! - ответил он, - Я в полном вашем распоряжении! Готов помочь вам всем, чем смогу.

Пройдемте, мэтр! Вы сможете подняться на второй этаж?…

В большой и светлой комнате, застеленной дорогими коврами, на высокой кроватке оплетенной испанской сеткой, лежал малыш в длинной льняной сорочке. Ребенку было чуть больше года. Он еще не утратил младенческую пухлость. Его волосы орехового цвета были кудрявыми.

Ядвига тихонько подошла к ребенку и коснулась губами лба.

Жар спал! - сказала она.

Недалеко от кроватки стояло удобное кресло, в котором сидела красивая и очень миниатюрная черноволосая женщина.

Да, синьора, - ответила она герцогине на испанском, - как вы вышли, так Дави и уснул. Краснота спала.

Мэтр Шико подошел к кровати малыша повинуясь жесту Ядвиги.

Мальчик болен? - осведомился он у женщин.

Да! Уже два дня, - ответила полячка, - я заглядывала ему в горло - там все красное. Я сильно испугалась, как бы это не страшная "сирийская" или "египетская язва". Но теперь думаю, что, наверное это просто воспаление заязыковых гланд. Но боюсь ошибиться!

Раз малыш спит, то не надо его будить! - мэтр Шико с улыбкой посмотрел на Ядвигу, - Это Ваш сын, Ваша Светлось?

Конечно! - быстро ответила та, - Другому ребенку я бы спокойно поставила диагноз. Ибо твердой рукой привела бы его к покорности! А так… Он вертится, дерет мне волосы, пинается, не дает заглянуть ему в рот. Час назад решил укусить меня! Я даже расплакалась от боли. А стукнуть больного ребенка рука не поднялась.

Синьора! - вступила черноволосая красавица, - Вы ему слишком потакаете! Он вырастит баловнем!

Ох, Хасинта! - Ядвига грустно улыбнулась служанке, - После того, как я боролась за его жизнь… После того в каких мучениях умер бедный Янек! Я просто не могу быть строгой с Дэвидом!

Святая Дева! Синьора! Джани умер, прожив всего лишь час. На то воля Божья! Дави же крепкий мальчик! И если вы будете все спускать ему с рук, то вскоре с ним никто не сможет сладить.

Шико с улыбкой наблюдал за беседой женщин, сделав вывод, что Хасинта скорей подруга для герцогини Лианкур, нежели служанка.

Тем временем малыш проснулся. Он сразу быстро сел в кроватке и радостно захлопал ручками по сетке. Ядвига сразу протянула к ребенку руки и подхватила его.

Дэвик, slonce moje, покажи как нам свой язычок! - нежно говорила она малышу, поворачивая того к медику.

Малыш на удивление сразу открыл рот и спокойно позволил Шико с помощью деревянной китайской палочки осмотреть корень языка и миндалины.

Какой послушный мальчик! - польстил врач ребенку, - Похоже, что воспалились миндалины, от них и был жар. Вы ему что-нибудь уже давали?

Ядвига широко улыбнулась Шико.

Мой Дэвик умеет уже полоскать горлышко! - со всей гордостью матери поведала она, - Он полощет рот шалфеем и настоем листа крыжовника. А на ночь пьет чай с липой и ромашкой.

Мальчик на руках у матери сидел беспокойно. Он то теребил ее локоны, то дергал за воротник. Большущие серые глаза с интересом смотрели на пояс медика, к которому был привязан кошелек и связка ключей. Покрепче схвативши за материнские волосы ребенок сильно оттолкнулся от нее и дотянулся до вожделенной связки.

Шустрый у вас, ребенок, - Шико отошел на два шага назад успев освободить ключ из цепких маленьких ручек.

Да с ним сладу нет! - ответила за Ядвигу Хасинта на французском, - Давайте месье Дави мне, синьора. А сами идите-ка в свой дом! Вы и так всю ночь не спали. А теперь, раз уж месье полегчало, то я уже справлюсь с ним, а то вы сног валитесь, а там у вас еще и старшенький.

Досточтимый мэтр, - спросила герцогиня у медика, - вам в какую сторону? У меня есть экипаж и я с удовольствием подвежу вас по нужному вам адресу.

Шико не стал ломаться и согласился на поездку. Погрузивши в карету мадам де Лианкур сразу обратилась к нему с просьбой.

Я знаю, мэтр Шико, что вы умеете хранить чужие тайны, иначе бы вы не врачевали Его Высокопреосвященство! И поэтому я хочу вас попросить не о сокрытие этой тайны, а о помощи. У этого ребенка есть и няня и охрана, но в силу обстоятельств я не могу часто бывать в этом доме. Поэтому, молю вас, хоть изредка, заглядывайте сюда. Ваша забота не останется без награды!

Ваша Светлость! - начал лекарь, - я не возьму от вас денег! Я согласен проведывать ребенка и так! Я виноват перед вами! Очень! Поэтому я хочу загладить свою вину!

Что за вина? - удивилась Ядвига.

Врач сильно смутился, но потом решив, что все тайное становится явным, начал рассказывать.

По воле службы я иду за нашем несравненным господином даже тогда, когда он пробирается в сад через потайную дверь! Ибо ему всегда нужна охрана и уход. Я оказался и в том момент, когда по воли провидения бы, Ваша Светлость, сломали скамейку…

И мног было тому свидетелей? - осведомилась герцогиня приподняв брови.

Только я, ибо охрана замешкалась.

Но Антуан Годэ знал.

Месье Антуан был моим другом, Ваша Светлость! Он мне поведал о том, как его выставили из павильона. Я ему - что послужило затравкой всего. Да упокой, Господь, его душу!

Что? Антуан умер? - вскричала Ядвига.

Ваша Светлость не знает об этом? - удивился врач, - Я рассказал о смерти поэта мадам д'Эгийон.

Мадам не поделилась со мной, хоть мы и имели длительную беседу, - тихо ответила полячка.

Простите, Ваша Светлость! Я понимаю, что вы расстроились из-за гибели поэта, но я хочу рассказать вам вначале о своем проступке. Из-за которого вы, возможно, будете меня презирать.

Что еще случилось, мэтр? - устало спросила Ядвига.

То, что именно я рассказал герцогине д'Эгийон о вашей связи с ее дядюшкой! - шепотом сказал Шико и замолк.

А, - герцогиня Лианкур махнула рукой, - пустяки! Хорошо что вы, а не сам кардинал. А то я уже начала опасаться, что он решил исповедаться перед племянницей. Лучше расскажите, мэтр, почему умер Антуан?

Он отравил себя ядом, - ответил медик, - Сказал прежде, что не может одну тайну хранить в себе, ибо знает что раскрытие ее крепче свяжет вас, Ваша Светлость, и Его Высокопреосвященство. А он желал чтобы вы были вместе.

Больше поэт ничего не говорил?

Нет. После этих слов он упал и умер.

Бедный Антуан! Я приношу всем одни несчастья и огорчения. Хоть и ничем не напоминаю роковых особ "Голубой гостинной", - вздохнула полячка, - Я не буду вас презирать, мэтр. А за упокой души Антуана закажу мессу. Вы же не забудьте о моей просьбе. Навещайте, по возможности Давида.


***


8 ноября 1639 года Ришелье вернулся в Рюэль.

Во время осады Эдена Людовик XIII безумно увлекся сыном Антуана Куафье де Рюзе, маркиза д'Эффиа, бывшего суперинтенданта финансов и друга Ришелье.

Герцог Лианкур возвращался в Париж победителем и опять строил планы на тихую и мирную жизнь в городе, без отлучек и отъездов…

3.6. Опала

Вступает роза в жизнь, к весне любви готова.

Но притаился червь во глубине цветка,

Нещадно розы плоть точа и раздирая…

И чахнет каждый день она, свой цвет теряя,

На тонкой ножке стебелька!

ШАРЛЬ ДОВАЛЬ

15 ноября в городской ратуше намечался бал. Праздновалась победа под Эденом, а также, как не без ехидства отмечали парижане, назначение на должность главного конюшего Анри, сына д'Эффиа, наследника семейной сеньории Сен-Мар.

Супруги Лианкур готовились к балету, поскольку их пара должна была стать пятой в паване при открытии балета, а потом первой в сарабанде в заключительной его части.

Паванна была красивым танцевальным шествием, теперь бы сказали предбальный парад. Кавалеры исполняли павану при шпаге, в богатых плащах, дамы были в парадных платьях со шлейфами. Несмотря на ортодансы ограничивающие длину шлейфов, дамы все равно старались выделиться на фоне соперниц. Пусть не длинным, но каким-нибудь оригинальным шлейфом. Танец давал возможность показать изящество манер и движений.

Бал открывался исполнением паваны королём и королевой, затем выходили принцы крови, вслед за ними другие знатные особы.

Павана была легка в освоении, ибо состояла всего лишь из одного па, которое называлось "шаг паваны". Он может быть простым или двойным и делаться вперёд, назад или в сторону. Простой шаг паваны - это скользящий шаг с переносом веса на шагающую ногу (свободная нога приставляется или заносится перед шагающей с поворотом корпуса). Двойной шаг паваны: шагающая нога скользит вперёд, тяжесть переносится на неё; свободная нога подтягивается; шагающая нога снова скользит вперёд, вес переносится на неё; свободная нога заносится перед ней с поворотом корпуса. Комбинацию составляют два одинарных и один двойной шаг. Композиция состоит из шагов паваны вперёд-назад, обходов партнёрами друг друга и поклонов.

Павана привезенная Генрихом Валуа (ставшим в последствии королем Франции Генрихом III) в Жечь Посполиту пришлась по нраву гордым и свободолюбивым полякам. Потихоньку к XVIII веку из скромной гордой паваны родился прекрасный танец полонез, который соединил в себе французскую утонченность и обходительность с широким славянским размахов и прыжками.

В аллеманде, куранте, гальярде и жиге Лианкуры не участвовали, а вот сарабанду, которой балет завершался, Ядвига старательно изучала все 7 дней.

14 ноября герцог застал жену, сидящую на арабском диване, в сильно раздраженном состоянии. Рядом с ней валялось скомканное письмо.

Лианкур не стал ничего спрашивать, а взял помятый пергамент и, присев рядом с женой, начал читать.

Светлейшие герцоги Лианкур! В празднестве должна принять участие мадам Шапель, продолжительный траур которой заканчивается. Не соблаговолит ли любезный герцог в полном согласии со своей светлейшей супругой встать в пару на паванне с графиней Шапель?

Подпись - герцогиня д'Эгийон.

- Дорогая! - обратился герцог к жене, - Зато у тебя осталась сарабанда!

- Это отговорка! - быстро ответила Ядвига, - Она надеется, что я не явлюсь вообще!

- Ну… - протянул Лианкур, - племянница без ведома дяди такое письмо не напишет. Это раз. Второе - кардинал так мстит тебе за гибель шута. Тот его развлекал. В третьих - без сарабанды балет - не балет. Просто хотят сыграть на твоих нервах. Ты будешь находится целый день и полночи на балу. Устанешь. А потом вот легкий и задорный танец. Это испытание!

- А если бы я танцевала павану? - удивилась полячка, - это бы не было испытанием?

- Если бы танцевала павану, то балет закончился бы быстро. На одном дыхание. Так сказать. А тут понятно, что торжества затянут.

- Где это написано?

- Это, дорогая моя, жизненный опыт! Будет перерыв и прочее. Все для того, чтобы не все дождались конца. Ты будешь мучиться ожиданием. А мадам Шапель спокойно уйдет, когда Господин Главный примет присягу.

- А если попробывать вообще отказаться? - поинтересовалась Ядвига.

- Нельзя. Прими все как есть, дорогая.

Герцог немного ошибся. Хоть балет и был длинным и с перерывом, но все-таки не до глубокой ночи. Мадам Шапель танцевала очень робко и сразу после первого танца исчезла из Ратуши. Ядвига же в перерыв успела куда-то отлучиться заставив терзаться герцога. Вернувшись весьма умиротворенной герцогиня Лианкур поняла, что оказывается балет близится к концу и сарабанда уже на подходе.

Французская сарабанда в отличие от своей испанской прародительницы была куда более величественным и спокойным танцем. Большое внимание уделялось четкости взаимодействия танцующих, а также красивым кивкам и изящным поднятиям ног: у мужчин более высоко; у женщин лишь так, чтобы платье не поднималось выше щиколоток. Чета Лианкуров справилась с танцем достойно.

После балета герцог поспешил вывести супругу с Ратуши и в экипаже начал печально рассказывать.

- Пока ты, дорогая, уезжала куда-то, я имел беседу с Его Высокопреосвященством!

- Он заметил мое отсутствие? - удивилась Ядвига.

- Не думаю. - коротко ответил герцог.

- Тогда что он сказал печального и неприятного, что ты. Анри, так грустишь?

- Ядзя! Я грущу потому, что в отношение тебя Его Высокопреосвященство решил развернуть кумпанию… Он желает, чтобы ты отправилась в мое владение "охотничий замок". Это довольно далеко от Парижа.

- Ссылка?

- Опала. Он считает. что тебе надо отдохнуть от шума города и заняться воспитанием своего сына. Я же могу оставаться в городе.

- И что ты решил, дорогой?

- Мы уедем вместе. Будет неблагородно оставлять тебя одну в мрачном замке. Я переживу отсутствие городских развлечений. И буду надеяться, что после минутной слабости кардинал переосмыслит свои указания. Он не злой человек и вполне отходчивый. Но уж больно ты задела его своей тайной, да и сама понимаешь… Антуан ухитряется и с того света делать незуразности.


***


Первая неделя в охотничьем замке прошла для герцога довольно весело. Соседи приглашали его в гости. А один из дальних родственников, который не согласился по просьбе кардинала приехать в Париж на дворцовую службу, даже организовал замечательную охоту.

Герцогиня же мужа не сопровождала, а все время находилась с сыном. По этому поводу Лианкур язвил, что премьер-министр будет очень доволен тем, как выполняет она его распоряжение.

В начале второй неделе пребывание Лианкуров в удаление от Парижа в замок приехала взволнованная Хасинта. Увидел ее Ядвига смертельно побледнела.

- Дэвик жив? - первое, что спросила полячка.

- Да, синьора! Но он очень болен. Мэтр Шико говорит, что это пурпурная лихорадка!

- Scarlet faver? Но почему?

- Господин Шико говорит, что это эпидемия. Она по всему Парижу.

- Так, - Ядвига сжала голову тонкими пальцами. - отдохни и поешь. Я сейчас соберусь.

Герцог уже находился поблизости и прислушивался к разговору.

- Ядзя, что за срочность? Тебе нельзя в Париж!

- Дорогой мой! Там мой сын! Он умирает! - воскликнула бедная женщина.

- Это тот незаконнорожденный? - герцог присел на стул. - Прими это со стоизмом. Бог дал, Бог взял. Тем более, что отец в неведении. Да и так будет лучше и для тебя и для него. Найдете общий язык вновь. Раз не будет тайн.

Лианкур посмотрел на супругу и содрогнулся от ее взгляда.

- Пусть уж Бог меня лишит жизни, а не дите. Которое неповинно в своем рождении. Лучше молчи, Анри. Я уже уезжаю.

- Тогда я поеду с тобой. Мне ведь можно быть в городе! - герцог поднялся со стула.

- Если ты так уж хочешь, то приедешь позже. Не сейчас. Я поеду инкогнито.

- Ты безумна. Ядзя! Чтобы въехать в Париж тебе нужен какой-нибудь документ. Подписанный либо королем, либо кем-нибудь из сановников и министров.

- Я к Парижу подойду пешком, как простолюдинка. Не думаю, что в таком состоянии меня может кто-либо или что-либо остановить!…


***


Давид заболел коклюшом. Именно его эпидемия распространилась в те годы по Парижу. Коклюш - острое инфекционное заболевание, вызываемое коклюшной палочкой и характеризующееся своеобразным кашлем. Медики и врачи Парижа еще не могли точно диагностировать коклюш это или скарлатина и обе болезни называли пурпурной лихорадкой.

Ядвига прибыла в дом на улице Бюсси в тот момент, когда мэтр Шико консультировался с медиками прибывшими из городской больницы. В первый момент он не узнал герцогиню Лианкур, которая была одета как простая служанка. Герцогиня как тигрица ринулась к ребенку и начала обнимать и целовать похудевшего сына. Ребенок зашелся кашлем. Ядвига очнулась. Она положила ребенка на кроватку и громко позвола слуг.

- Жаннет, Мадлон! Горячей воды в ванне! И пусть Пьер выломает возле парка 4 булыжника. Их сразу отмыть добела и положить в печь! Пусть там прокаляться! А из кухни мне сейчас же пусть принесут связку чеснока.

Медики из больницы с интересом наблюдали за тем, что делала герцогиня. Мэтр Шико взялся помогать даме в приготовлении настойки.

Через час искупанный в кипятке ребенок крепко спал в чистой кроватке, а герцогиня Лианкур еще домывала полы,с которых были убраны ковры, соленой водой. Никаких объяснений никому она не давала.

После всех процедур и уборки Ядвига упала в кресло и уснула. Проснулась она уже на рассвете. Малыш сладко посапывал в своей постельке. Мэтр Шико спал также в кресле по другую сторону от кроватки ребенка…


***


На следующий день к герцогине Лианкур подошла заплаканная Мадлон. Женщина рассказала, что у ее единственной сестры ребенок вот в таком же состоянии забран утром в больницу возле кладбища невинноубиенных, куда свозят заболевших бедняков. Мадлон умоляет герцогиню помочь ребенку.

Полячка, уже одетая в более дорогое платье, отправляется в больницу.

Больница содержалась на деньги казны плюс пожертвования от некоторых сановников. Конечно, не хватало самых элементарных медикаментов, но чистота в больницы старательно поддерживалась. Преодолев несколько неприятно пахнувших покоев герцогиня в относительно чистой палате нашла племянника Мадлон. 10-летний мальчик захлебывался сухим кашлем. Яжвига дает приказание следующему за ней Пьеру взять мальчика на руки и идти к выходу. Но тут с соседнего тюфяка она слышит такой же кашель. Там лежит маленькая девочка, а рядом еще одна.

- Пьер! - громко зовет она уходящего слугу, - вернись и положи ребенка! Будем врачевать тут. Позови мне врачей и прочий персонал…


***


Лишь глубокой ночью Ядвига добралась до особняка Лианкуров. Дом закрыт. На стук дверь отворяет испуганная Жильберта.

- О, госпожа наша! - всплескивает служанка руками. - А где же ваша свита?

- Тихо. Жильберта! - останавливает служанку герцогиня, - Нагрей мне воды для купания. А еще я хочу есть! Сделай подогретое вино. И расстели мне постель в детской. Врядли у меня хватит сил подняться в свою спальню! Но помыться мне необходимо. Я из городской больницы. А там эпидемия кашлицы. Так у нас в Жечи Посполитой говорят. Тут это называют пурпурной лихорадкой. В общей сделай все побыстрее. А то я упаду.

Жильберта в месте с еще несколькими оставшимися в доме слугами споро принялась выполнять указания госпожи. Полячка же прошла в купальню и раздевшись до нага, жгла свою одежду в небольшой печурке.

С большим наслаждением опускается она в горячую воду, в которую предварительно насыпала высушенные травы чистотела, душицы и ромашки. Она чувствует, что уже засыпает.

- Жильберта! - зовет она служанку, - Принеси мне сюда вино и еду…


***


Целую неделю герцогиня Лианкур боролась за жизнь четырех детей. Давид быстро пошел на поправку. Племянник Мадлон и девочка Элиза также начали выздоравливать. Но крошечная соседка Эдизы Жанна умерла. Помощь пришла к ней слишком поздно.

Ядвига страшно похудела. Теперь, чтобы не носить на себе заразу она после лечения своих пациентов мылась и переодевалась в помещении прачечной больницы.

С трудом выбравшись из кареты и войдя в дом, герцогиня даже не заметила происшедших в нем перемен. Она присела на кушетку в главной зале и уже весьма обыденно впала в глубокий сон без сновидений, который обычно наступает от глубокой усталости. Именно там герцог Лианкур и обнаруживает свою супругу.

Герцог через 10 дней после отъезда супруги заскучал в деревне и решив, что вряд ли Ришелье будет гневаться столь продолжительно на их семейство, отправился в Париж. В доме он от слуг узнает о подвижничестве своей жены. Повеселившись и резюмировав, что "малыша исправит только могила", Лианкур спускается в зал и находит свою супругу спящей на кушетке.

- Не знаю, как мой родственник-министр, но я нахожусь в полном умилении, - тихо говорит Лианкур в пространство.

Потом он осторожно поднимает жену и относит в ее спальню. Там осторожно располагает ее на кровати. Ядвига тоненько всхлипывает во сне. Герцог осторожно снимает грубые крестьянские башмаки с ног герцогини.

- Вот знал бы я, что это девчонка притягивает на себя приключения и несчастья, женился бы я на ней? - рассуждает Лианкур вслух.

Также деликатно он расшнуровывает корсаж и снимает с жены верхние юбки. Укрыв супругу одеялом Лианкур на минуту присаживается на ее кровать.

- Бедная маленькая Ядзя! - вздыхает он. - Столько шрамов на теле и душе! Ну не буду нарушать твой сон…

Ранним утром Ядвига заглядывает в спальню к мужу.

- Ты решила пожелать мне доброго дня? - язвит герцог.

- Нет. Просто сказать спасибо. Что отнес меня в спальню - ответила герцогиня.

- И не только отнес, но и раздел для удобства сна.

- Я догадалась! Спасибо. Анри! Я тебя обожаю! Очень-очень! У меня не было брата! Но ты заменил мне его!

С этими словами Ядвига кинулась мужу на шею. После нескольких сестринских поцелуев герцогиня покидает спальню мужа.

- Ммммммммммда… Дорогая моя! - уже в закрывшуюся дверь говорит Лианкур, - Скажи спасибо милорду Сомерсету! Если бы не его шпага, то вряд ли я был бы для тебя только братом.


***


Мэтр Шико во время процедур рассказывает Ришелье о том, как герцогиня Лианкур боролась с эпидемией пурпурной лихорадки в Париже.

- Она врачевала в городской больнице! Ваше Высокопреосвященство! - тихим шепотом рассказывает медик, - Вылечила 3-х детей простолюдинов. Но еще и давала советы как что делать и другим лекарям больницы. Благодаря ее советам спасли племянника Шатонефа! И еще она спасла жизнь юному чешскому князю, которого ударила лошадь. Его принесли в больницу со сломанной ключицей. Но помимо ключицы у него была рванная рана на груди. Так герцогиня Лианкур ее зашила и насыпала на нее споры дождевика. Кровь тут же остановилась. Князь выжил. А его кормилица подарила ей хрустальный шар… Говорит, что волшебный.

- Ты то, Шико, - также шепотом спросил медика кардинал, - каким образом находился рядом с герцогиней?

- Ах. Ваша Светлость! - прошептал Шико бледнея, - Один из моих друзей попал в госпиталь. Я его навещал. Узнал, что герцогиня приехала из деревни из-за того, что мальчик ее самой верной служанки болен пурпурной лихорадкой. Так вот мы и встретились.

- Хорошо, - более громко сказал кардинал, - Можешь при встрече передать герцогине, что она может жить вместе с супругом в Париже.

Глава IV. Милорд Сомерсет

4.1. Дуэль

Потоки дней… Но кто зовет меня, вздыхая?

На праздник? или казнь? иль исповедь грехов?

ЖАН ТАРДЬЕ

Лианкур, наконец, обрел тот покой, о котором мечтал пребывая в длительных отлучках от вожделенного Парижа. Он не испытывал большой потребности находится подле своего светлейшего родственника-министра, так как был человеком лишенным способности плести хитроумные интриги и подсиживать ближних своих. Но он любил городские развлечения. И спокойно наслаждался беседами в популярных салонах, кроме "Голубой гостиной".

Не то чтобы вход в сей прекрасный чертог любезному герцогу был заказан. Вовсе нет! Просто сам Лианкур не желал, что бы после посещения салона Артеники, как называла себя маркиза Рамбуйе, он был хоть и весьма любезно, но все же допрошен либо Рошфором, либо самим Красным герцогом. Посему Лианкур ходил лишь в салон к племяннице да к ее близкой подруге - мадам дю Вижан.

Ядвига же с упорством шляхтенки отдалялась от парижского света. Всю зиму 1639 и весну уже нового 1640 года герцогиня Лианкур посвятила посещениям горького госпиталя возле кладбище невинноубиенных. Поскольку никакого осуждения от круга Ришелье, да и от самого великого министра, на сей драмат не исходило, то упорная полячка лечила простолюдинов и тех, кто уже с той поры начал превращаться в буржуазию. Будь она более приветлива с высшим светом, то возможно она стала бы модным лекарем и достопримечательностью Парижа. Но резкая герцогиня предпочла чернь и была наказана всеобщим презрением и забвением.

Мэтр Шико, который изредка наведывался в домик на ул. Бюси, вместе с красивой испаночкой удивлялся терпению полячки и подозревал, что это искупительная жертва за какой-то необычный грех.

1640 год был также полон нестабильности, как и прошедший. Господин Главный никоем образом не покорялся наставлениям со стороны премьер-министра. Их ссоры уже стали предметом всеобщего обсуждения.

Король, который уже несколько успокоился после удаления Коссена от двора вновь испытывал нежные дружеские чувства к своему наставнику. Он с убийственным откровением сообщал о своих любовных ссорах с Сен-Маром. Ришелье же мог только надеяться, что столь бурные, разрушительные и неровные отношения изживут сами себя прежде, чем причинят слишком много вреда.

В 1640 году французы осаждали Аррас. На инспекцию этой осады кардинал выехал чуть ранее короля. Вернулся же он оттуда чрезвычайно больным. Именно тогда у него появился паланкин, в котором его носили, когда приступы геморроя не давали ему сидеть. А ехать было необходимо.

Благодаря злословию Сен-Мара, а также памфетам Матье де Морга политический имидж кардинала в этом году был сильно подпорчен. Поэтому на смену его несравненному обаянию стали приходить осторожность и притворство. Невольно он сам сделал себя мишенью для упреков одновременно как в театральной пышности, так и в мелочной скаредности.

Помимо военных тревог и интриг фаворита Сен-Мара Ришелье пришлось также попереживать из-за теологических разногласий с папским нунцием. В Риме вообще возникло противостояние между итальянской и французской церковью. На что кардинал философски заметил, что "авторитет церкви часто используется для прикрытия сугубо земных устремлений".

Французская церковь предоставила убежище для турецких невольников из испанского посольства. Позже выяснилось, что одним из этих пленников оказался Селим, который вел приватные беседы с герцогиней Лианкур уже дважды и намеревался с посольством попасть в Париж пред светлы очи герцога Ришелье. Селима со всяческими предосторожностями доставили до столицы, но французский посол в Риме пострадал - застрелили его конюшего…

Супруга Лианкура, вынужденная прервать свое подвижничествов больнице, худая и от этого совсем некрасивая, прибыла в отель, где обитал Рошфор для общения с таким же измученным турком.

Беседа была плодотворной и турецкого эмиссара с почетным эскортом и верительными грамотами бережно проводили морем.

Волею судьбы пути кардинала и Ядвиги не пересекались. Любовники любят свои несчастья сильнее, чем свои радости. Министр был погружен в судьбы государства, полячка занята любимым делом. Так текли недели и месяцы. Но вот в Париж прибыл милорд Сомерсет.

Прибыв в Рюэль, а затем отправившись в Лувр английский герцог искал хотя бы признаки своенравной герцогини Лианкур, оставившей его без всякой благодарности в Гранаде. Но герцогини не было нигде. Впрочем даже ее супруга, к которому он испытывал лишь брезгливость, также не было нигде. Не имея в Париже ни осведомителей, ни друзей, герцог уже начал свыкаться с мыслю, что мадам Лианкур для него потеряна на веки, как вдруг он не услышал от одной знатной особы женского пола, что герцогиня так низко пала, что врачует чернь. Герцог вместе с пажом решил прогуляться возле кладбища невинноубиенных и его прогулка оправдалась. Он увидел как дама, действительно похожая на знакомый ему образ брела из госпиталя под охраной двух лакеев. Затем она скрылась в небольшом домике, возле которого Сомерсет также организовал дозор. И тут он был вознагражден за ожидание, ибо полчка через час вышла из дома. Герцог преградил даме путь.

- Сударыня, - начал он взволновано, - как уповать на милость того, кто меня гонит? И все же кому, как не вам, поведать мне свою печаль, взыскуя утешенья, коли не в слушании вашем?

- Милорд Сомерсет? - подняла брови удивленная Ядвига, - Мой слух не привык к таким изыскам речи!

- Что случилось с вами, мадам? - ответил герцог вопросом на вопрос, - Почему вы решили умучивать себя неблагодарным трудом в больнице?

- Я расплачиваюсь за грехи свои, - просто ответила полячка, - Разрешите, сударь. Мне сесть в свой экипаж и вернуться в дом, где я могу отдохнуть от ужасов дня.

Памятуя о том, что герцогиня является женщиной чрезвычайно решительной, Сомерсет пропустил даму к стоявшей неподалеку карете. Не оборачиваясь и не прощаясь Ядвига забралась в свой экипаж и укатила на нем оставив милорда со своими размышлениями одного.


***


Герцог Лианкур столкнулся с милордом Сомерсетом в Пале-Кардинале на следующий день после встречи лорда и Ядвиги. Английский пэр был хмур, взгляд его блуждал поверх голов. Лианкур намеревался тихонько проскочить мимо своего недруга, но был остановлен брошенной фразой.

Герцог де Лианкур, очевидно, окончательно ослабел на голову, с коей, впрочем, он не дружил и раньше, если позволяет своей супруге врачевать чернь в презренной больнице! - бросил Сомерсет как бы ни к кому не обращаясь.

Лианкур не был вспыльчивым по натуре и возможно оставил бы данное замечание без ответа, если бы публика, которая толклась во дворце кардинала постоянно, не залилась радостным смехов, почуяв возможность развеять скуку наблюдением ссоры. Обстоятельства требовали того, чтобы он ответил. Герцог вздохнул. Больше всего ему хотелось повернуться и уйти, но тогда молва окрестит его трусом, а это существо может повлиять на его репутацию.

Наилюбезнейший милорд Сомерсет! - Лианкур кисло улыбнулся англичанину, - Моя супруга вольна делать то, что ей заблагорассудится. И в госпиталь она ходит только потому, что дала обет святой королеве Ядвиги, которая хоть и была королевой Жечи Посполитой, но также, как моя супруга, не брезговала врачеванием.

В своем ли вы уме, сударь! Может быть королева Ядвига и врачевала, но уж не в смрадной больнице для особ низшего происхождения!

Эх, милорд! - Лианкур снова скроил недовольную гримасу, - Ваше заблуждение весьма глубоко! Ибо наидобрейшая королева Ядвига лечила всех без разбору на реестры и звания! Эта наипрекраснейшая королева и наиученейшая женщина заходила даже в лачуги к нищим, если на то была нужда. И поэтому смею вам, герцог, сказать, что это вы недостаточно дружите со своей головой, ибо что совершала королева, то могут и повторять ее подданные. А герцогиня Лианкур выросла в стране, где прекрасная королева избрана святой!

Сомерсет побледнел.

Я не осуждаю вашу супругу, герцог! - произнес он громко, - я осуждаю ваше бездействие, ибо настоящий мужчина, а не то, что представляете из себя вы, сударь, не позволит высокородной даме без должной свиты идти одной по дороге вблизи кладюища, где сброд Парижа делиться справляет свой шабаш.

Вы хотите ссоры, милорд? - спросил Лианкур.

Я жажду сатисфакции! - ответил Сомерсет, - Вы, месье, наиничтожнейший из мужей, ибо постоянно подвергаете даму, которой дано высокое положение, опасностям и превратностям, для которых созданы более низкие людишки.

Что ж! - Лианкур сузил глаза и закусил губу, - Пора расплатиться с вами, герцог, за все ваши оскорбления и унижения. В особняк мадам де Лиль будут отправлены мои секунданты.

После этих слов Лианкур подчеркнуто вежливо раскланился с Сомерсетом и ушел…

Ядвига сидела в ванне, когда Мадлен-Сесиль, ставшая ее камеристкой после возвращения супругов в Париж, с испуганным выражением на лице сообщила, что герцог отправился куда-то на ночь глядя и попросил передать мадам записку.

Герцогиня развернула небольшой свиток и быстро пробежала его глазами.

Жильберта! Быстро высуши мне волосы! - закричала она сильно побледнев, - и платье мне скорее неси!

Служанка прибежала в комнату и начала быстро закручивать волосы своей госпожи в льняную тканину.

Через 20 минут герцогиня Лианкур одетая в изумрудное платье и серый шелковый плащ сбегала со ступенек своего отеля к стоящему рядом экипажу. Волосы ее были аккуратно зачесаны, так как еще окончательно не просохли и были покорны гребню.

Карета быстро мчалась по широкой улице окраины, пока не доехала до центральной части Парижа.

Этьен! - закричала кучеру высунувшаяся из кареты Ядвига, - быстрее! Это дело жизни и смерти.

Рошфор, выходящий из своего отеля увидел, как карета с гербами герцогов Лианкуров свернула в знакомый ему проулок, пользующий дурной репутацией, ибо там дворяне, не желающие исполнять указ короля о запрещении дуэлей, сводили счеты с друг другом.

Это еще, что за диво такое? - удивился бледный маркиз, - Надо заглянуть, что там происходит.

И он свернул по пути кареты в закоулок.

Зрелище представшие перед его глазами было весьма драматичным. Оба герцога, окровавленные и шатающиеся, продолжали стоять в позиции друг перед другом. Возможно они бы попытались сойтись, но герцогиня Лианкур стояла между ними.

Шпаги в ножны! - закричал Рошфор подбегая.

Герцог Лианкур отбросил шпагу и сделал шаг к другу. Но тут жизненные силы его истощились и он плашмя упал на вымощенную булыжником улицу. Супруга наклонилась над ним.

Ядзя, - еле слышно прошептал герцог, - по моему разумению - это конец. Прости. И проси его, чтобы он вернул тебе свою милость. Ибо ты тут будешь совсем одна… И мальчик… Ты должна…

Кровавая пена выступила на губах несчастного герцога. Он попытался еще что-то произнести, но звук вырывался лишь через пробитое легкое. Ядвига руками пыталась зажать рану, но воздух из легкого продолжал выходить. По бледным губам герцога скользнула улыбка, он слабым движением сделал попытку оттолкнуть руки жены от раны. Вздохнул и… отошел в мир иной. Ядвига опустила руки и беззвучно плакала над телом супруга.

Тем временем кто-то из прислуги Рошфора уже прибыл с отрядом гвардейцев. Герцог Сомерсет картинно сломал шпагу на глазах у прибывших и, повинуясь приказу лейтенанта, пошел в центре отряда прочь от поверженного врага. Однако пройдя несколько шагов он неожиданно сложился и упал без чувств. Герцогиня Лианкур продолжала оплакивать мужа и к его упавшему сопернику не поднялась. Гвардейцы быстро организовали носилки и унесли бесчувственного лорда в Бастилию.

Несколько людей Рошфора перенесли тело Лианкура в карету. Герцогиня отказалась от сопровождения и отбыла с бренными останками в свой отель.


***


Ришелье внимательно выслушал бледного маркиза.

Неисповедимы пути Господни, любезный мой Рошфор, - сказал он по окончанию повествования о дуэли между Сомерсетом и Лианкуром, - насколько мое сознание позволяет мне хранить в своих глубинах память о житейских делах своих родственников, я помню, что герцог все отписал племяннику Плесси-Лианкуру. Теперь тот станет герцогом. Вдове же останется только охотничий замок.

Это печально, Ваша Светлость! - ответил Рошфор, - Герцогине будет трудно жить на маленькую ренту.

Я попытаюсь расположить Его Величество к сиротскому положению бедной вдовы и испросить ей какой-нибудь пенсион, - задумчиво произнес кардинал, - но это произойдет не в близкий срок! Поэтому необходимо вам, маркиз, отправиться к мадам, и передать ей некую сумму на расходы по погребению супруга и для найма нового жилища. Постарайтесь и в этом помочь герцогине.

Рошфор откланялся и направился в дом Лианкуров.

Отель уже был приведен в надлежащий траурный вид. Вдова Лианкура в черно-лиловом платье сидела у гроба мужа. Ее лицо напоминала гипсовую посмертную маску, которую в этот момент снимали с лица покойного.

Благодарю вас, любезный сударь, что пришли в мой печальный дом, - сказала Ядвига поднимаясь, - Сик транзит глориа мунди!

Я скорблю вместе с вами, Ваша Светлость! - Рошфор почтительно наклонил голову, - Позвольте мне вручить вам, мадам, дар высокопреосвященства.

Позвольте мне еще раз вас поблагодарить, маркиз, - прошептала Ядвига, - К сожалению, я вынуждена покинуть и вас и останки моего мужа, ибо чувствую, что сознание покидает меня.

И оперевшись на руку Мадлен-Сесиль вдовствующая герцогиня Лианкур отправилась в свою комнату, где сразу повалилась на кровать в почти бессознательном состоянии…

4.2. Семейные портреты

Скажите, вам

Не жаль насмешливого взгляда?

Другого сердцу и не надо:

Пролейте на него бальзам.

МАКС ВАЛЛЕР

- Я очень признательна вам, маркиз, за то, что вы там часто посещаете моё печальное жилище в эти скорбные дни! - говорила Ядвига Рошфору, который почти каждый день навещал ее в новом доме в квартале Марэ.

После семидневного отчаяния вдова Лианкура стала приходить в себя, памятую, что "жизнь коротка, наука обширна, случай шаток, опыт обманчив и суждение затруднительно". Как говаривал Декарт.

В госпиталь женщина уже не ходила, а лишь ездила на улицу Бюсси. Мэтр Шико ныне не имел возможности достаточно часто навещать Давида, поэтому Ядвига каждый день спешила на закате навестить сына. После болезни Давид перестал издавать какие-либо звуки. Слышал же прекрасно, но говорить отказывался напрочь предпочитая красноречивые жесты подлинному красноречию слов.

Рошфор приносил вдове новости из Пале-Кардиналя. Вдова слушала с интересом, иногда давая хлесткое резюме. Помимо политики они рассуждали о придворной моде, о коллекции редкостей, которую стала собирать герцогиня д'Эгийон, а также об определенных закономерностях природы. Например, Ядвига, в своей обычной полубестактной манере спросила, с чем связана интересная бледность маркиза. С малокровием или по иной причине? Маркиз поведал, что бледность получил от матушки, ибо та была рыжеволосой с бледной прозрачной кожей. Отец же был смуглым и черноволосым. Вот он и родился с черным волосом, но бледной кожей.

Нравилась ли маркизу герцогиня или он исполнял наказ Ришелье было еще неясно даже ему самому… Впрочем спустя месяц после кончины Лианкура Рошфор отбыл из Парижа, очевидно для очередной секретной миссии.

Ядвига осталась в одиночестве. Её вновь начало захлестывать отчаяние, которое зарождалось оттого, что дети ее находились в разных домах и соединить каким-либо законным способом в настоящее время она не видела никакой возможности. Если четыре года спустя по прибытию в Париж у нее была большая жизненная сила и убежденность, что лучшее ее ждет впереди, то теперь опустошенность и тоска крепко засели в ее сердце.

Ей не с кем было поделиться своими страхами, не откуда получить поддержку. Ушли в небытие ее друзья: Антуан и герцог Лианкур. Были заняты Рошфор и мэтр Шико. Ришелье был заглублен в политику и раздражен опасностями, который таило в себе присутствие возле короля Господина Главного.

Однако в один из холодных ноябрьских вечеров, премьер-министр распорядился пригласить на аудиенцию вдову Лианкура.

Ядвига появилась в великолепном Пале-Кардинале в послеобеденное время. Ее сразу провели в приемную. У входа в нее вдовствующая герцогиня успела перемолвится словечком с выходящим от кардинала мэтром Шико. Тот поведал ей, что Ришелье уже три дня чувствует себя неплохо.

Прошел почти что год после последней встрече Ядвиги и кардинала. В его облике она сразу увидела следы недугов, замаскированный улыбкой на лице и блеском алой мантии. Ришелье за этот год сильно поседел и его ранее сильно волнистые волосы теперь выпрямились и торчали во все стороны не смотря на тщательный уход. Министр еще больше похудел и от этого, несмотря на свой средний рост, казался долговязым.

- Примите мое сочувствие, любезнейшая герцогиня, возможно запоздалое, но высказанное от сердца и с чувством! - произнес Ришелье указывая Ядвиге на кресло подле бюро.

- Благодарю за внимание, Ваше Высокопреосвященство! - тихо ответила женщина, - Моя рана еще не затянулась! Я потеряла больше, чем мужа, я потеряла и друга, и духовного брата.

Вам необходимо немного, насколько позволяет ваш глубокий траур, отвлечься от тоски и самобичеванию, которому вы, как поведал мне любезный Рошфор, занимаетесь ежечасно. Предлагаю вам, мадам, вечером заглянуть в салон герцогини д'Эгийон. А сейчас хочу вам лично показать новую портретную галерею, какую устроил тут… близкий мне круг. Мне хотелось бы узнать ваше мнение, зная ваш неплохой вкус и умение ценить живопись.

Ваше Высокопреосвященство! - с поклоном ответила Ядвига, - К стыду моему хочу разочаровать вас в своих познаниях живописи. Лишь несколько полотен великих мастеров фландрии и фламандии имела я честь лицезреть в краковской резиденции королей Жечи Посполитой, но на этом мое знакомство с живописью и завершилось.

Любезная герцогиня, - с саркастической улыбкой сказал кардинал, - Я бы не был премьер-министром, посвящай я окружающих в секреты, им недоступные… если только они не короли Франции. Но это не ваш случай. Вы многое умеете и достаточно обучаемы.

О, Ваше Высокопреосвященство! Благодарю вас за высокую оценку моих способностей!

Вот теперь вы мне нравитесь, - отозвался кардинал, - Пройдемте же.

Шагая вместе с Ришелье по свежеотделанным галереям дворца Ядвига ждала, что откуда-нибудь появится прекрасная племянница, но ее опасениям не суждено было оправдаться. Преследуемые по пятам свитою кардинал и герцогиня из парадных апартаментов перешли в покои более личного свойства. В небольшом овальном зале висело с десяток темных и сильно залакированных портретов, выполненных однако в достаточно тщательной манере письма. Т.е. по портретам можно было узнать персонажей. Это были близкие родственники кардинала.

Это малая толика семейных портретов, - поведал министр полячке, - большая часть осталась в поместье Ришелье. Здесь изображения обоих моих братьев, сестра со своими детьми.

Взял красивый витой канделябр кардинал самолично подносил его к каждому портрету для более лучшего рассмотрения.

А это вот, - начал было он.

Этого не может быть! - вдруг вскрикнула герцогиня.

Что с вами, мадам? - удивился Ришелье.

Почему он… здесь? - уже еле слышно прошептала женщина.

Но замутнения разума довольно быстро прошло у Ядвиги.

Разрешите еще раз при свече рассмотреть этот детский портрет, - попросила она Ришелье, - для меня это очень важно, Ваша Светлость.

Смотрите, герцогиня, а потом потрудитесь дать объяснение ваших возгласов.

Умоляю вас о снисхождение, Ваше Высокопреосвященство! Я чуть не потеряла лицо, как говорят на Востоке, но мне хотелось бы с тщанием лицезреть сей портрет и узнать, кто же запечатлен на нем!

Вы, сударыня, как раз своим странным всхлипом и прервали мои объяснения, - строго ответил министр, - этот портрет выполнен неизвестным мне художником, который по каким-то причинам решился изобразить на холсте меня в самом нежном возрасте. Тут мне где-то около трех лет. А может быть и меньше.

Вдовствующая герцогиня казалось была готова съесть глазами портрет маленького Ришелье. Волосы орехового цвета, еще детская пухлость, небольшая родинка-точка на шейке, капризно поджатые губы. Художник с большим мастерством выполнил портрет ребенка, ибо дети не любят позировать и трудно поймать их живое выражение лица. Только цвет глаз портрета, по мнению полячки, был насколько иным, чем у…

Простите, Ваша Светлость, за мое пристальное изучение сего произведения, - заговорила вдруг Ядвига, - на смертном одре мой супруг, да прибудет с ним милость Господня, попросил меня дать огласку одной моей тайны. Я не желала этого делать, не смотря на просьбу умирающего, тем более, что просьба эта была невнятна и я лукавила со своей совестью. Но, теперь я прихожу к мысли о том, что я должна озвучить волю умершего. Скажу вам и более, что именно из-за этой тайны умер несчастный поэт, которому вы покровительствовали великодушно. Если бы в более раннее время я ведала о существовании сей парсуны, то многих бы бед и тревог можно было избежать и Антуану Годэ и неудачливой мне.

Мне столь любопытен ваш монолог, герцогиня, - произнес кардинал с живым интересом, - что я осмелюсь удалить свою свиту для приватной беседы по этому поводу.

Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство!

Кардинал приблизился к стоявшему чуть поотдаль капитану своей свиты.

Месье! Извольте покинуть покой и занять стражу за дверьми, ибо мне необходима конфиденциальная беседа! - нетерпяшим возражением тоном сказал Ришелье.

Увидев, что капитан медлит, кардинал изогнув свою правую бровь вновь обратился к офицеру уже более повышенным тоном.

Месье! Моей жизни ничего в данный момент не угрожает и поэтому поспешите исполнить мое приказание не терзаясь сомнениями!

Когда охрана удалилась и двери в зал были зарыты, то Ришелье обернулся к Ядвиге и уже совсем иным тоном произнес:

Что ты хотела сказать мне, Изабель? Какая тайна может быть связана с моим детским портретом?

Монсеньор! В доме на улице Бюси живет либо оригинал, либо копия этого портрета во плоти…

Как это могла случится? - после продолжительного молчания заговорил Ришелье.

Я не знаю! Божья кара или дар, - очень тихо ответила герцогиня.

О! Господи! Мне понятен теперь смысл столь долгого твоего возвращения из Гранады. Но зачем ты открылась Антуану? И оказывается и герцог Лианкур еще ведал сей факт?

Поверьте, монсеньор! Я не желала оглашения события подобного рода! Но, только помыслив о том, что ежели со мной произойдет какой-нибудь страшный случай, то кто будет опекать ребенка, которого я так тяжело произвела на свет и который не повинен в слабостях его матери! Это и побудило меня открыться Антуану. Мой же супруг, царствие ему небесное, узнал лишь после моей авантюры в библиотеки.

Ох, Изабель! Ты, очевидно, притягиваешь к себе беды, как алхимический камень золото. Ты решила за меня, что я в жестокости своей власти не буду тебе доверять и буду презирать? А не будь сего портрета, то я так бы и не узнал о Божьем создании, которое пусть зачалось в порыве неоправданной страсти, но все же благодаря и моему естеству!

Я буду молить вас о прощении, - кротко сказала Ядвига, - Но я была измучена поездкой, испугана переживаниями и, абсолютна растеряна. Что уже совершилось, того не возможно повернуть вспять. Посему делайте выводы сами. Я же молю об одном! Только вы с вершины своего положения в силах измыслить нечто такое, что может соединить моих детей под одним кровом и возле их матери!

Я подумаю над эти вопросом, Изабель! Сейчас же нам надо покинуть покой и разойтись. Постараюсь, чтобы наивернейшее решение пришло наискорейшим образом!…


***


Спустя неделю поле описанных событий в дом вдовствующей герцогини Лианкур пришел посыльный с уведомлением о том, что дальняя родственница покойного Лианкура, которая в дни юности совершила мезальянс и со своим супругом не равным ей по крови проживала в бедности и забросе, почила в бозе, оставив двухлетнего сына. Ребенок в скором времени прибудет в Париж, ибо несчастная мать написала слезное письмо-завещание о том, чтобы родственники позаботились о нем.

Великодушная Ядвига "твердо решила усыновить" малыша. На что от кардинала Ришелье было дано распоряжение на ускорение этого дела.

И "прибытие" малыша и "усыновление" было разыграно с таким блеском, какой не всегда был на спектаклях организуемых великим министром, но тут он превзошел сам себя. Да и публика оказалась благодарной!

Таким образом, маленький Давид оказался вместе с матерью и братом. Шестилетний князь Потоцкий благородно принял своего безмолвного братца. Он с важностью от возложенной на него серьезной задачи водил малыша по дому и знакомил со слугами. Давид же, будучи хоть и балованным ребенком, но прожившим в изоляции первые годы своей жизни, вскоре устал и тер кулачком глазенки. Заметив, что малыш буквально валиться с ног, Ядвига унесла его в свою комнату, так как детская комната теперь переустраивалась.

На следующий после прибытия день Давид уже делил с братом детскую. Владек его безумно восхищал и он покорно разрешал тому делать с собой все, что заблагорассудится. К счастью маленький князь был ребенком добрым и над братом не стал издеваться.

Ядвига же была более чем довольна. Она порхала по дому как птица. Она даже помолодела и похорошела. Печаль траура сменилась домашними хлопотами.

4.3. Ла Комбалетта и Изабель

И ей зеркальце в ответ:

"Ты прекрасна! Спору нет!

Но живет без всякой славы,

Средь зеленыя дубравы

У семи богатырей

Та, что все ж тебя милей!"

А.С.Пушкин

Мари-Мадлен жила в окружение любящих людей, ценящих ее достоинство. После битвы при Ла-Рошели, когда юная и прекрасная она стала ангелом-хранителем своего великого дядюшки, она от всех, даже врагов кардинала слышала лишь добрые слова. Исключением был только день предшествующий "Дню одураченных", когда королева-мать в присутствие короля оскорбляла честь и достоинство милой дамы.

С 1638 года герцогиня д'Эгийон стала поверенной во всех делах Ришелье. Делала она это достойно. Она не была разносторонне образована, но никогда не была глупой. Поэтому по мере возможности она старалась разбираться в счетах, давать распоряжения медикам, камердинерам, секретарям и прочей прислуги министра.

После опалы герцогини Лианкур Мари-Мадлен почти полностью заглушила свое чувство ревности возникшее из-за долговременной привычке к тому, что великий кардинал нуждался только в ней. Однако покой прекрасной герцогини был вновь нарушен тем, что немилость по отношению к вдове Лианкура со стороны Ришелье прошла. Мари-Мадлен пыталась задавить в своей груди вновь поднимавшую голову ревность, но та распрямлялась со страшной силой.

Женщина привыкла к тому, что все трудности разрешаемы, поэтому она вновь решила поговорить с вдовой Лианкура, чтобы понять продолжится ли их единоборство за любимого человека или нет.

Ядвига пришла на встречу с неохотой. Она не хотела отказывать племяннице, но и не желала вести с ней разговор. Теперь, после воссоединения своей семьи она думала только о детях. Ей нравилось наблюдать за развитием отношений между Владком и Давидом. А так как из-за недостатка денежных средств с ней осталось очень мало из челяди, то вдове приходилось не просто управлять домом, но и во многих делах, например чистка и стирка вещей, самой принимать участие. Благо привычка к труду у полячки была выработана с юности, а врачевание бедноты в больнице закалили ее. Но, все равно, к вечеру она без сил падала на кровать и мгновенно засыпала.

Сейчас, сидя в удобном кресле и смотря на племянницу с ясными монашескими глазами, герцогиня Лианкур думала о том, что с радостью прекратила бы жизнь герцогини д'Эгийон и тем самым необходимость с ней общаться.

- Наидрагоценнейшая мадам! - с вымученной улыбкой начала Ядвига, ибо решила "взять быка за рога", - я не совсем понимаю, чем я обязана такой чести, как лицезреть вас в вашем милом салоне. Но я, раз уж мы встретились, хотела бы попросить вас об одной услуге.

- Я слушаю вас, любезная герцогиня, - несколько безжизненным тоном отозвалась Мари-Мадлен.

- Так вот, мадам. Я хочу попросить вас похлопотать перед вашим дядей, герцогом де Ришелье, о том, чтобы он разрешил мне с моими детьми отбыть в Жечь Посполиту. Ибо, помните как когда-то говорили мне в своем откровении, без супруга моего тут все чуждо для меня так же как вам 4 года назад был чужден двор.

- Можете не сомневаться, мадам, в том, что я передам вашу просьбу монсеньору. Тем более я постоянно опасаюсь, что вы в своей печали начнете искать поддержку в кардинале и смутите его покой! А он так болен!

- Дорогая моя герцогиня! - Ядвига еле сдерживала смех, - Вы боитесь. Что я буду бесстыдно соблазнять вашего дядюшку? Не бойтесь! Все похоронено! Но если бы я и захотела и далее идти по тернистому пути соблазнительницы, то для начала бы я просто отравила вас, ибо и нам знакомо вероломство, чтобы вы не страдали от того, что вас окружают такие бесстыдные люди.

- Вы язвите, герцогиня! - голос мадам д'Эгийон дрогнул, а ясный глаза наполнились слезами, - но вы должны понять и меня. Только безупречная репутация помогала моему великому родственнику стать тем, кем он сейчас есть.

- Ой ли, прекрасная герцогиня! До сих пор среди черни и людей повыше ходит почтенное количество "Любовных историй кардинала де Ришелье", рукописных и напечатанных. Его враги начинали туманно, намекая, что он "полюбил наслаждения в своей юности", и что во времена, когда он был Люсонским епископом, "ему захотелось предаться любви". Конечно, этот не является правдой. Ибо мы с вами как раз знаем и робость, и достаточно высокоморальный облик кардинала. Но памфетистам этого не объяснишь! Да и общение кардинала с вами у людей, которые считают, что женщины придуманы Создателем нашим только для удовлетворения похотливых желаний и деторождения, не добавляет ему ореола святости.

- Да, - вздохнула Мари-Мадлен, - тут я вынуждена с вами согласиться, ибо даже королева-мать в минуты гнева называла меня падшей женщиной, живущей во грехе с близким родственником.

- Я понимаю, как вам, драгоценная герцогиня, было тяжко слушать подобные измышлизмы. Посему вы должны понять и меня. Я не смею думать о монсеньере, как о мужчине. И желаю покинуть Францию, вернуться на отчизну свою. А теперь разрешите мне откланяться, ибо я утомлена от беседы, в связи с тем, что здоровье мое несколько пошатнулось после гибели моего незабвенного супруга.

Герцогиня д'Эгийон позволила Ядвиге уйти. Беседа с полячкой несколько успокоила ее. Она решила побыстрее начать хлопотать перед любезным дядюшкой об отъезде полячки.


***


Рошфор третьего дня вернулся в Париж. А сегодня был принят Ришелье и играл с ним замысловатую шахматную партию.

- Не надо так лихо сдавать позиции, - с улыбкой сказал кардинал Рошфору, - партия обещала быть интересной. Но вы горячитесь и проигрываете.

- Ах, Ваша Светлость, - отозвался маркиз, - я давно не занимался игрой с Вашей Светлостью, поэтому растерял все навыки. И возможно я не могу сосредоточится из-за того, что мой ум смятен одной думой.

- Какой же, дорогой Робер?

- В путешествии, монсеньор. Мне пришла мысль прервать свое вдовство.

- Ох, Рошфор! - кардинал кисло улыбнулся, - Вы же знаете, дорогой. Что женщина может сильно помешать вашему наисложнейшему делу? Неужели вы обрели какую-то привязанность?

- Ваша Светлость! Я не обрел привязанности, ибо все мои помыслы о службе королю и вам. Но я не давал обеты. Поэтому близость с женщиной не считаю зазорным. И чтобы не искать дам, которые могут и наградить постыдной болезнью и завлечь в сети ужаса, я хотел бы вступить в законный брак с женщиной, которая сможет быть моим единомышленником.

- Кто же это ваша избранница, мой милый друг?

- Я, Ваша Светлость, предвижу в какую нужду может впасть вдова герцога Лианкура. Если ей не оказывать денежную поддержку. Я желал бы, после окончания траура разумеется, предложить сей достойной даме свою руку и доброе расположение.

Ришелье с большим интересом посмотрел на Рошфора, как-будто видел его впервые или увидел в нем то, о чем даже не предполагал.

- А у вас отменный вкус, маркиз! - задумчиво протянул он, - Но я смею вас, мой драгоценный друг, огорчить, ибо на вдову Лианкура у меня совсем иные планы. Думаю. Что вскорости ей предстоит покинуть навсегда Францию.

- Тогда прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство.

- Пустое, Рошфор. Герцогиня Лианкур дама интересная… Но я хотел спросить у вас… Как милорду Сомерсету живется в Бастилии? Он уже оправился от своих ран?…


***


Мари-Мадлен приехала в Рюэль. Кардинал с нежностью пожурил племянницу за то, что она за своими хлопотами и трудами совсем забыла о своем дяди, которому пришлось играть в шахматы с Рошфором.

- Что же плохого из этого, мой любезный дядя? - удивилась герцогиня д'Эгийон.

- Он поддается! Сдал мне все свое шахматное войско! А я желал бы интриги и упорства.

- Разве милому дяде мало дворцовых интриг? - нежно попеняла племянница кардиналу, - Господин Главный никак не успокоится в своих происках! Вот вам и пожалуйте, живые шахматы.

- Да, моё сокровище, - улыбнулся Ришелье, - но в отличие от живых интриг шахматные меня успокаивают.

Мари-Мадлен поправила наброшенный на больную правую руку кардинала плащ.

- Мой дорогой Арман! - нежно прошептала она. - Я сегодня имела беседу с вдовой герцога Лианкура.

Тут племянница замолчала. А кардинал, закусив губу, чтобы не рассмеяться, смотрел на пламя камина.

- Так вот, дядюшка, - продолжала герцогиня д'Эгийон, - Она просила меня, в благоприятный для вашего здоровья момент, передать, что она нижайше просит вашего позволения отбыть с детьми на свою родину.

Кардинал чуть не подскочил в кресле от подобной новости.

- Это невыносимо! - резко сказал он, что трепетная племянница вздрогнула, - Маленькая герцогиня вечно пытается своевольничать!

- Но, дядюшка, - начала было Мари-Мадлен.

- Сокровище мое! - ласково прервал ее Ришелье, - Я самолично поговорю со своевольной вдовой Лианкура. Она покинет Францию, но не в Жечь Посполиту уедет!

4.4. "Семейное" Рождество

Мой вздох моя услада

Мой труд моя награда

Оплот мой плоть моя

С тобою снова я.

ЖАК БРЕЛ

C 1637 года королевский дом и родственники кардинала справляли праздник Рождества Христова. Не смотря на войну и прочие неприятности. Этот год не являлся исключением.

Ришелье соблюдал строго положенный предпраздничный пост. Король же, измученный очередной размолвкой с Сен-Маром, позволил себе отойти от традиционной предписанной кухни, но только в узком кругу. Ибо для своего строго министра он старался создать атмосферу благочестия.

В этот вечер Ришелье вынужден был поужинать и не только салатом. А еще он принял, как лекарство, несколько ложек неподслащенного какао, которое прописал ему Ситуа для поддержания бодрости. Раньше министр пробывал для этих целей и кофе, но потом Ла Менардье отследил, что после принятия кофе у кардинала начинается головная боль, поэтому от кофе отказались.

Итак, после церемонии подготовки к празднику, вся челядь отправилась спать за исключением ночного секретаря, аптекаря и мэтра Шико, который сегодня, по графику, обязан был провести ночь в покоях Его Высокопреосвященства. По окончанию процедур лекарь сел в кресло возле кровати премьер-министра и поскольку тот ничего не диктовал секретарю и не читал никакие документы, Шико развлекал кардинала рассказами об аптекарских обычаях.

В первом часу ночи кардинал встал с постели.

- Мэтр. - очень тихо, чтобы не разбудить спящих секретаря и аптекаря, сказал Ришелье медику, - я желаю вместе с вами совершить одну поездку. Ваша задача сейчас сделать все достаточно тихо и привлечь по возможности как можно меньше людей. Сейчас вам необходимо спустится в каретный двор и попросить Ла Мота найти кучера черного экипажа. Он поймет в чем дело. Экипаж пусть ждет возле северной калитки! Вы же быстро вернетесь сюда. Ибо я не хочу будить камердинера, а мне надобно укутаться потеплее, что бы не застудиться.

- Но… Ваше Высокопреосвященство! - начал было Шико и сразу смолк под красноречивым взглядом Ришелье…


***


Дети уснули поздно. Давид очень долго капризничал и не хотел засыпать. Ядвига начала опасаться, что у ребенка что-нибудь болит. Она осмотрела его горло. Пощупала пульс. Понадавливала на козелки ушек. Ей показалось, что никаких реакций и болей у малыша не было. Наконец малыш раззевался и позволил отнести Хасинте себя в детскую.

Вдовствующая герцогиня Лианкур присела на стул в прихожей. Тут никого не было и она хотела собраться с мыслями.

Дом был практически не охраняем. Всех слуг Ядвига отпустила встречать праздник дома. С ней оставались лишь Хасинта, Жильберта да Али. Хасинте и Али просто некуда было идти, а Жильберта считала, что хоть кто-то должен помочь хозяйке в приготовлении пищи, да и в прочих домашних мелочах. Месяц назад Ядвига отпустила и повара и кухарку и теперь стряпней по мере незагруженности занимались все женщины дома. Сама герцогиня не являлась исключением.

Сидя на стуле и размышляя о том, что же завтра устроить веселое для детей, полячка также подумала, что неплохо запереть дверь на ключ и для вящей безопасности наложить засов. Вспомнив, что ключ висит аж в гостинной она со стоном поднялась и держась за сорванную Давидом поясницу, сегодня целый день пришлось таскать малыша на руках, Ядвига пошла за ключом. Взяв ключ она услышала стук в дверь.

"Cholera jasna! Кто бы это мог быть?" - удивилась женщина. И в порыве самозащиты подхватила оставленный на небольшом столике Али (он пошел укладывать князя Потоцкого) ятаган.

Когда она уже совсем близко подошла к двери, та скрипнула и начала открываться. Ядвига крепко сжав ручку турецкой сабли подняла ту над головой. В такой позе ее и увидел Ришелье, который вместе с мэтром Шико вошел в дверь.

- Я ожидал встретить стражу, - насмешливо произнес кардинал, - а вижу лишь отважную хозяйку дома намеревающуюся отрубить головы незваным гостям.

Герцогиня отбросила ятаган.

- Jezu! Как вы меня испугали, Ваше Высокопреосвященство! Чем обязана чести такого позднего визита?

Поскольку Ришелье медлил с ответом, то мэтр Шико, который прекрасно понял, что его присутствие будет мешать министру и герцогине объясниться, попросил у Ядвиги разрешение пройти в детскую и посмотреть на общее состояние детей по возможности не разбудив их.

Вдова была вынуждена попросить кардинала пройти в гостиную и расположиться там на удобном восточном диване. Мэтра же Шико она проводила в детскую и попросила Али занять того ученой беседой. Вернувшись к Ришелье она увидела с каким интересом тот рассматривает турецкий ятаган.

Вашей Светлости приглянулась турецкая сабля? - спросила она.

Да, Изабель, - ответил кардинал, - Клинок сильно изогнутый, но при этом баланс все же безупречен. Украшений мало, но резьба выполнина со вкусом.

Это ятаган Али, моего воспитателя и учителя. А Али знает толк в оружие, Ваше Высокопреосвященство! Как, впрочем, и в книгах.

Ришелье отложил ятаган в сторону. Из-за приподнятых бровей его взгляд всегда казался немного удивленным. Хотя в данный момент он действительно взвешивая фразу полячки удивился новому персонажу в семье Лианкуров.

- Мне помниться, что ваш незабвенный супруг говаривал, что арабы, которые вас пестовали сгинули при взрыве, который учинил ваш польский, тоже покойный супруг! - на последней фразе кардинал ехидно улыбнулся.

- О, Ваша Светлость! Я не знала, что герцог Лианкур так подробно излагал Вашему Преосвященству мою историю… Но, смею изменить сложившую у вас версию. Ибо погиб только дядя Али. Сам же он остался невредимым, как и мы с Владкем.

- С кем? - кардинал слегка скривился от непонятного слова.

- С моим сыном, Владиславом, князем Потоцким, которого в связи с малолетством я зову уменьшительно-ласкательным именем - Владек.

- Что ж, Изабель… Оставим оружие и прошлые истории… Я желал бы увидеть оригинал портрета, который ты видела в Анжене.

- Он спит, Ваша Светлость. Но… пройдемте в детскую.

Ядвига в глубине души боялась, что Давид проснется и начнет капризничать и этим вызовет отвращение министра. Но она привыкла подчиняться воле Ришелье. Так же она вполне понимала, что возможно это единственная встреча отца и сына.

Детская комната представляла собой небольшой зал, в дальней части которого стояли две кровати в европейском стиле и одно низкое восточное ложе, на котором почивал Али. На данный момент арабский лекарьрешил перекусить, и поэтому находился на кухне вместе с Хасинтой и Жильбертой. Мэтр Шико присев на низенькой скамеечке недалеко от постели Давида погрузился в легкую дрему.

Владислав спал очень чутко и услышав скрип открывающей двери присел в своей кроватке. Увидев. Что мама его вошла не одна, а с незнакомым человеком закутанным в длинный бордовый плащ, маленький князь ничком упал на кроватку и натянул на голову одеяло, но оставил небольшую щелочку, чтобы наблюдать за происходящим.

Давид, мучавший близких целый день, крепко спал на спине раскинув ручки и ножки. Одеяло было сброшено на пол.

- Ну не ребенок, а морская звезда! Я видела этих красивых морских див в Испании, - Ядвига с какой-то ожидающе-виноватой улыбкой смотрела на кардинала.

Министр неслышно подошел к кроватке. Чуть наклонился над малышом. И замер в такой позе.

Полячке было сильно не по себе. Сердце стучала с такой силой, что казалось сломает грудную клетку и вырвется наружу. На висках появились капли пота.

- Похож на портрет, - чуть слышно прошептал Ришелье, - А глаза у него какого цвета?

- Чисто серые. Не карие.

- Ну, в нашей семье мало кареглазых, - спокойно отозвался кардинал, - я да Альфонс. Причем он темноглазый, а я вот с переменным цветом, как непостоянство судьбы…

Неожиданно грозный министр обнял трепещущую Ядвигу.

- Сколько раз я могу гневить Господа нашего? И сколько раз налагая на себя покаяние буду осознавать, что я не могу быть идеальным пастырем ибо плоть оказалась слаба, несмотря на все заповеди и силу сознания? Но коль это испытание, то пусть оно свершиться до конца! Пойдем в твою комнату, не будем мешать сну малышей и смущать досточтимого медика…

Когда кардинал с герцогиней вышли из детской Шико открыл глаза и прошептал: "Господи, так маленький Давид, сын кардинала! А я думал, что же за тайна унесла из этого бренного мира бедного Антуана?"

В комнате же герцогине Лианкур кардинал расположился на широкой постели Ядвиги. Герцогиня заканчивала перевязку правой руки Его Высокопреосвященства. Ришелье же нежно перебирал пальцами полураспущенные волосы полячки и читал стих:

Прочь поясок! Небесный обруч он,

В который мир прекрасный заключен.

Сними нагрудник, звездами расшитый,

Что был от наглых глаз тебе защитой;

Шнуровку распусти! Уже для нас

Куранты пробили заветный час.

Долой корсет! Он - как ревнивец старый,

Бессонно бдящий за влюбленной парой.

Твои одежды, обнажая стан,

Скользят, как тени с утренних полян.

Сними с чела сей венчик золоченый -

Украсься золотых волос короной,

Скинь башмачки - и босиком ступай

В святилище любви - альковный рай!

В таком сиянье млечном серафимы

На землю сходят, праведникам зримы.

Хотя и духи адские порой

Облечься могут лживой белизной,

Но верная примета не обманет:

От тех - власы, от этих плоть восстанет.

Моим рукам-скитальцам дай патент

Обследовать весь этот континент;

Тебя я, как Америку, открою,

Смирю и заселю одним собою.

О мой трофей, награда из наград,

Империя моя, бесценный клад!

Я волен лишь в плену твоих объятий,

И ты подвластна лишь моей печати.

Явись же в наготе моим очам:

Как душам - бремя тел, так и телам

Необходимо сбросить груз одежды,

Дабы вкусить блаженство. Лишь невежды

Клюют на шелк, на брошь, на бахрому -

Язычники по духу своему!

Пусть молятся они на переплеты,

Не видящие дальше позолоты

Профаны! Только избранный проник

В суть женщин - этих сокровенных книг,

Ему доступна тайна. Не смущайся,

Как повитухе, мне теперь предайся.

Прочь это девственное полотно:

Не к месту, не ко времени оно.

Продрогнуть опасаешься? - Пустое!

Не нужно покрывал: укройся мною.

Ядвига совсем по-девичьи краснела, но явно получала удовольствие и от ласк и от фривольных стихов, знание которых строгим министром и смущала, и смешила ее.

- Ваша Светлость, - начала было женщина.

- Изабель! Сегодня мне хотелось чтобы ты звала меня по имени!

- Но я не смогу! - возразила герцогиня. - Для этого надо иметь привычку или смелость!

- А ты попробуй! Попробуй, глядя мне в глаза сказать - Арман!

- О, Арман!

Назвав кардинала по имени Ядвига смутилась и опустила глаза долу.

- Смешная ты, Изабель… Странное непредсказуемое существо!…


***


Она проснулась моментально. Ей показалось, что она спала очень долго и что все происшедшее ей приснилось! Но увидев в полумраке профиль кардинала, она поняла, что все не пригрезилось…

- Я долго спала, Ваше… Арман?

- Не думаю! - отозвался министр.

Ядвига приподнялась на локте и посмотрела на небольшие немецкие часы, стоявшие на каминной полке. Они показывали три часа ночи.

- Прежде, чем покинуть этот дом, - начал Ришелье, - мне надо кое-что рассказать тебе, моя драгоценность, о том, что я хочу предпринять в отношении твоей дальнейшей судьбы.

- Я вся во внимание… Арман…

- Смешно ты делаешь усилие над собой, чтобы произнести мое имя… Ладно… пустое… Послушай, дорогая… Тебе надо будет уехать из Парижа. Да и из Франции.

- Na stale? - от волнения Ядвига перешла на польский, - Ох… На всегда?

- Да, на всегда, на вечно! Провидение руководило нашей неосмотрительностью. Этот ребенок… Почему ты дала ему библейское имя?

- Он победил смерть в младенчестве, как Давид Голиафа!

- Что ж… Не будем удручаться тем, что даровано волей Всевышнего. Будем лишь уповать и на дальнейшую милость господню! Уехать из Франции ты сможешь в одном направлении - на туманный остров, с любящим тебя человеком, который имеет пэрство и очень богат. Я надеюсь, что он сделает все, чтобы не ты, не Дави, никогда ногой не коснулись французской земли. Ибо тебе нужен покой, а малышу защита и долгая жизнь.

- Разве есть в Англии человек способный полюбить меня? - удивилась вдова Лианкура, - А не легче будет осуществить предприятие по отправке меня с детьми в Жечь Посполиту? Где мне легче будет жить вместе со своим народом?

- Нет. Не легче. Дорога туда опасна и трудна. Ты желаешь, чтобы я думал не о государстве и церкви, а о грешнице, которая снова ввергает себя опасностям… Причем не только себя? Нет, любезная моя! Ты снова выйдешь замуж. На этот раз твой брак будет настоящим.

- За кого?

- Диво-дивное! Ты была всегда разумна и сообразительна! Но сейчас вдруг мгновенно лишилась разума! Герцог Сомерсет давно вожделеет тебя! Он, слава Господу нашему, католик! Посему я не вижу препятствий! Не далее, как третьего дня тому я беседовал с ним. Он в Бастилии и уже оправился от ран нанесенных ему Лиакуром. Я с тщанием допросил его на предмет ваших отношений и он с редкой искренностью поведал мне, что бесплотная любовь к тебе с его стороны заставила его напасть на Лианкура, ибо он вообразил себе, что тот является причиной всех твоих несчастий.

- Но я же не люблю милорда Сомерсетского! - с негодованием ответила Ядвига.

- Достаточно, что он любит тебя, дорогая! - парировал кардинал, - Он согласен жениться на тебе. И я заставил его подписать контракт, в котором совместное владение его имуществом, ибо за тобой останутся лишь драгоценности, которые я тебе дам, закрепятся за тобой лишь после полного завершения брака, а именно - рождение совместного ребенка!

- Matka Boska! - только и смогла произнести пораженная Ядвига.

- Да… Если ты родишь ему ребенка, то будешь самой богатой пэрэсой Англии и Испании. А у твоих детей будет все, что только можно пожелать! Ты же любящая мать, сокровище… А? Подумай, что надо уметь и рисковать ради счастия детей.

- Но я…

- Не возражай мне! Я стар! И более чем стар, болен! Я - кардинал! Я давал обеты! Моя репутация не должна пострадать даже от тени подозрения! Достаточно измышлений сброда жалких памфетистов! Достаточно, что несчастливице Мари-Мадлен пририсовывают инцест! У тебя своя судьба! И как не дорожил бы я твоей нежной заботой и всем, что меня притягивает к твоему чарующему естеству, - я должен отказаться от тебя окончательно и безвозвратно! Ибо, что за радость обнимать такую развалину каким становлюсь я до времени от болезней и треволнений? Обо всем остальном я не буду и повторяться.

- Но почему я тогда просто не могу остаться во Франции? Пусть не рядом… Но может как лекарка?

- Тебе сегодня, маленькая герцогиня, изменяет твой здравый смысл? Проснись! Дави может вырасти похожим… Да и Франция нынче юдоль печали. Война… Интригует Господин Главный. Он близок Людовику, в которого уже и Коссен посеял семена сомнений.

- И в этот тяжелый миг ты, о, Арман, хочешь остаться без моей опоры? Без лечения? Без заботы? Герцогиня д'Эгийон слишком трепетное существо, чтобы собрав волю помочь тебя врачевать.

- У меня есть свои врачи! Я буду уповать на то, что они дадут мне такой медикамент, который даст мне возможность продержаться до поры, когда приблизиться благоденствие прекрасной Галии и она поднимется среди прочих держав во всем своем блеске. Ты же будешь в Англии растить нашего мальчика и… других своих детей. Мой наследник уже назначен - это внучатый племянник. Свои владения я отдам королю, парижской Академии, малую толику родственникам… Пора мне во дворец. Иначе может случиться огласка!

- Позвольте Али проводить вас, Ваша Светлость, раз уж вы прибыли сюда инкогнито и практически без охраны! - ровным тоном сказала Ядвига.

Она быстро поднялась с постели и ушла одеваться в гардеробную комнату. Очевидно, что там был выход. Ибо минут через десять перед Ришелье предстал Али, который с низким поклоном предложил свои услуги в качестве камердинера и сопровождающего.

Где-то спустя минут 40 Ришелье вместе со своим медиком и арабом-лекарем отбыл в Пале-Кардиналь. Герцогиня Лианкур с чуть покрасневшими глазами, как почтительная хозяйка проводила министра до выхода из дома. Они не перемолвились ни словечком…

К полудню в дом вдовы Лианкура прибыл курьер с объемистым свертком.

После отъезда гонца Ядвига распеленала сверток предварительно срезав с него около шести восковых печатей с гербом Ришелье. В свертке оказалась шкатулка с секретом и записка. Секрет умная герцогиня разгадала довольно быстро. Отомкнув же наконец шкатулку она была просто заворожена блеском невероятной красоты рубинов и алмазов, с педантичной аккуратностью разложенных в специальные ячейки шкатулки.

Помимо великолепной коллекции камней в шкатулке также оказались два редкого вида ожерелья и несколько колец с сапфирами и изумрудами.

Записка состояла только из одной фразы, написанной размашистым почерком: "Это все для Дави".

4.5. Свадебный переполох

Надежда -

Уже не та молодая девчонка

Et caetera, увы.

Вислава Шимборска

Любя его, принадлежать другому!…

И мне в удел сей тяжкий долг избрать?

Мне, изменяя обету дорогому,

Иной обет пред алтарями дать?…

Е. Ростопчина

Рошфор нервно прохаживался по периметру одного из небольший общедоступных садиков Пале-Кардиналя. Зима в этом году была мягкой и из под бурой прошлогодней травы проглядывала зеленая озимь.

Маркиз нервничал не по поводу опаздания на встречу с ним, ибо нужный час еще не наступил. Волнения его были совсем другого рода. Он боялся ослушаться своего наставника.

Калитка открылась и в садик вошла вдова Лианкура.

- Добрый день, милостливый маркиз! - сразу обратилась она к Рошфору, - Я не пришла позже срока? Вы давно уже ожидаете?

- Вы вовремя, Ваша Светлость! - ответил женщине Рошфор, - Но я волнуюсь о том, что может сказать на такое наше предприятие Его Высокопреосвященство?

- Чтобы не подвергнуть Вас, сударь, немилости от Вашего покровителя, я написала утром ему письмо. Он предупрежден, что действие предпринимаю я сама и он прекрасно осведомлен в моем упорстве по достижению цели. Он не будет наказывать или же просто гневаться на Вас за то, что Вы просто проявили уважение и воспитанность по отношению к даме.

- Любезнейшая герцогиня! - бледный маркиз улыбнулся, - Вы сейчас представляете меня этаким трусом, который готов возложить вся вину на даму! Неи, я вполне способен держать удар, если монсеньор будет недоволен сим предприятием. Пойдемте, ибо я желал бы, что бы Ваша Светлость вернулась домой до темна.

Маркиз и герцогиня наискорейшим образом вышли из садика и пешком пошли до Бастилии. По пути Рошфор рассказывал о том, что вытворяет Сен-Мар во дворце. Ядвига же слушала в полуха, она была погружена в размышления и лишь изредка улыбалась Рошфору, впрочем, не всегда впопад.

В Бастилии их встретили почтительно и герцогиня была без всяческий промедлений проведена в камеру, где обитался милорд Сомерсет. Рошфор же остался ждать даму у коменданта.

Камера английского герцога была недурно обставлена, то есть в ней были не только широкая кровать под балдахином, но и небольшая тахта, а также два удобных кресла. Мрачные стены задрапированы нежноголубым шелком. Оригинальный напольные канделябры дополняли изящество обстановки.

- При такой камере и комнаты в гостиницах Парижа покажутся грязными каморками! - с усмешкой сказала Ядвига располагаясь в кресле.

- Вы пришли надо мной посмеяться, мадам? - холодным тоном отозвался герцог.

- О! Боже упаси, милорд! Я не имела намерения смеяться над Вами! Мои приход является чисто деловым предприятием!

- И какое же неотложное дело привело к убийце мужа безутешную вдову? - теперь усмехнулся Сомерсет.

- Дело о брачном контракте! - решила сразу "взять быка за рога" вдова Лианкура, - Мне нужно, что бы Вы дали мне слово человека чести, что не будете соблюдать все, что написано в этом контракте!

- Удивительно! А что именно Вас, любезная мадам, так смущает в нем, что Вы решились на свидание с убийцей?

- Прошу Вас! Не нужно тут изображать бедного капитана на театральных подмостках! Я хочу говорить с Вами, милорд, совершенно серьезно! Мне ненужно это пресловутое завершение брака! Я согласна вступить в брак, раз это так необходимо для вашей свободы. Я согласна покинуть с вами Францию. Но после этой авантюры вы должны мне разрешить вместе с моими детьми отправиться кружным путем в Жечь Посполиту, ибо я хочу жить на отчизне. Вы же, сударь, можете аннулировать брак. Думаю, что это вполне возможно.

Герцог с интересом рассматривал полячку, как будто видел ее впервые.

- Даже не надейтесь, герцогиня! Пусть я уничтожил вашего дорогого супруга, пусть вы не испытываете ко мне той нежности, ради которой я бы переплыв не только водный проток, который разделяет наши страны, но пустился бы вплавь в безбрежную даль, по океану своих грез… Я не откажусь от вас, раз уж сама судьба, в лице премьер-министра Франции, отдает вас мне.

- А вы, милорд, уверены, что это достойное приобретение? Что вы будете по-прежнему желать меня, зная, что мое сердце полно другим, а моя плоть жаждет иной плоти нежели ваше тело? Вам приятны будут мои глаза, не светящиеся радостью, а вечно полные думами и слезами? Вы рискуете, милорд!

- Я согласен на риск, мадам! Ведь это надежда! Быть может я сумею заставить вас раскрыть и сердце и объятия! Почему я не должен попробовать? Тем более мне дают козырные карты!

- Что ж, господин бретер, - Ядвига горько усмехнулась, - Тогда я зря потеряла время!

Она быстро встала с кресла, стремительно подошла к двери и постучала. Стражник отомкнул замок и открыл дверь.

- Вы будете, герцогиня, настоящей миледи Сомерсет! - крикнул английский герцог вслед уходящей полячке.

В тихой ярости Ядвига вошла в комнату коменданта, где ожидал ее Рошфор.

- Пойдемте. Любезный маркиз, ибо воздух сей темницы отравляет мое здравомыслие! - громко сказала она кусая губы.

Комендант предложил маркизу и герцогине воспользоваться его каретой.

Ядвига сев на каретное сидение и откинувшись на мягкую стену экипажа издала стон похожий на волчий вой. Рошфор с удивлением посмотрел на всегда сдержанную полячку.

- Простите, любезнейший мой друг, - вздохнула женщина, - Я не соизмерила свои чувства с приличиями… Мне худо… Даже не знаю, как я смогу пережить этот день, ибо во мне мучительно умирает надежда!

- Господь с вами, мадам! Что же такого мог поведать англичанин, что вам стало так плохо?

- Ничего необычного! Он просто намеревается действительно соблюсти все условия контракта, который составил кардинал.

- Вы имеете ввиду ваш брачный контракт, мадам?

- Да, маркиз, увы мне и еще раз увы! Милорд Сомерсет действительно намеревается на мне жениться!

Рошфор внимательно посмотрел на герцогиню.

- Разве ваше сердце, мадам, не свободно? - осторожно спросил он.

Ядвига вся подобралась. Она кинула быстрый взгляд на маркиза. Прикусила губу и чуть сузила глаза.

- Если вы кого-то любите, любезная герцогиня, - продолжил Рошфор, - то вы могли бы сообщить об этом Его Высокопреосвященству. Бывает, что он, при разумных доводах, позволяет соединиться любящим.

- Это не мой случай, маркиз! - вдова Лианкура грустно улыбнулась, - я не люблю никого из круга кардинала, поэтому он не будет устраивать соединение любящих сердец. И я абсолютно не хочу выходить замуж за английского лорда, потому как он мне неприятен… Но… я покорюсь воле господина министра…


***


Поздним вечером Ядвига заглянула в домик на парижской окраине, где находилась кормилица вылеченного в госпитале возле кладбища невинноубиенных чешского князя. Кормилица была силезкой и ее звали Ягна.

Ягна и Ядвига легко сошлись, ибо силезкий язык походил на польский, к тому же обе женщины знали лекарское искусство. Правда Ягна не владела навыками хирургии. А Ядвига не верила в колдовство, которое практиковала старая силезка.

Встретив расстроенную полячку Ягна взялась за карты.

- Что ж… Посмотрим от чего ты не в себе, панночка!

- Ой, Ягусенька! Не надо! Пустое это!

- Не пустое, детка!

Силезская колдунья разложила карты.

- Вижу, что любишь ты человека знатного, властного, но больного. И хочешь с ним остаться навсегда. Но не позволяет он тебе этого и еще и думает, что если уедешь ты за моря, то будет лучше и тебе и ему.

- И будет лучше? - шепотом спросила герцогиня Лианкур.

- Тебе - нет… Ему - нет… Но вот женщине одной будет лучше, которая тоже его любит. И будет лучше его сыну… О! Так у вас есть совместный ребенок! Так он вот будет жить долго-долго…

- То есть ради ребенка я должна буду выйти замуж за убийцу моего мужа и уехать от того, кому все равно лучше не станет, зато станет лучше его племяннице… Да… Цена, однако!

- Девочка моя! Судьба у всех разная. Твоя вот такая. Ты могла бы ее изменить… сегодня, но не воспользовалась шансон. Мимо тебя прошел человек, который мог дать тебе, если не женское счастье, так хоть покой в душе. Но ты его не разглядела. Второго такого случае я не вижу… Придется терпеть. Могу только дать тебе еще один совет. В море молчи!

- В каком море?

- Не знаю, - устало отозвалась Ягна, - не знаю… Но молчи, иначе долго не проживешь!

- Я умру рано? - с насмешкой спросила Ядвига.

- Не знаю, - колдунья смешала карты, - будешь умной - проживешь долго.

- Господи! Как представлю, что мне с англичанином придется в одну постель ложиться, то мне дурно становится.

- Он так страшен? - спросила Ягна.

- Он редкий красавец! Но мне неприятен.

- Стерпится - слюбится.

- Не знаю… Боюсь, что нет. У нас в роду все упрямые! - Ядвига грустно вздохнула.

- А ты, девочка, выпей перед ночью то, лунной настойки и не будет муж так противен. Может и перетерпишь!

- Что за лунная настойка, Ягенка? - удивилась Ядвига.

- Я тебе сейчас порошок дам. Я если кончится, то давай еще и напишу какие травы в состав входят. Латынь твою я не знаю, по нашему напишу, по силезски… Авось прочтешь…


***


Великий министр Франции тем временем устраивал свадьбу для своей младшей племянницы - Клер-Клеманс де Брезе. Девочке было только 12 лет. Но политика не считалась ни с возрастом, ни с желанием. Юная Клер не была очаровательным подростком и не обещала стать красавицей. Наверное, только герцогине д'Эгийон, единственной и племянниц кардинала, природой была отмеряна красота. В дальнейшем природа явно скупилась.

Женихом Клер-Клеманс стал семнадцатилетний герцог Энгиенский. Впоследствии ставший "Великим Конде", но пока еще наследник первого принца крови и, разумеется. Самый выгодный жених во Франции. Отец герцога, нынешний принц Конде, выступил инициатором этого проекта, явно желая прибрать к рукам огромное наследство премьер-министра. Но кардинал тоже умел ловчить и поэтому просто выплатил долг Конде, дав за Клер-Клеманс 300000 ливров приданного. При этом Ришелье объявил, что решил исключить ее из своего завещания, так как оно уже было поделено между его племянником-наследником, королем, Парижской Академией и прекрасной Мари-Мадлен. Но Конде все-таки надеялся, памятуя о майоратных законах, опровергнуть завещание и продолжал с огромным энтузиазмом относиться к этой партии. Которая его сына совсем не привлекала, хотя его и заставили сказать обратное.

14 января 1641 года в честь официальной помолвки Клер-Клнманс и герцога Энгиенского в малом театре Пале-Кардиналя была сыграна знаменитая Mirame Жана Демаре. На спектакле присутствовала королевская чета. Много знати явилось насладиться зрелищем. Была приглашена и вдова Лианкура, несмотря на свой траур. Она была вынуждена сидеть недалеко от герцогини д'Эгийон и обожающей племянницу мадам дю Вижан, которая порой весьма двусмысленно нашептывала Мари-Мадлен комплименты.

Ядвига обменялась с дамами несколькими положенными любезностями и наблюдала за пьесой молча, лишь слегка обмахиваясь опахалом. Складные веера тогда во Франции еще не были распространены. Жарко в театре не было, но духота из-за не очень удачного проектирования театра стояла сильная. Вдова Лианкура считала минуты, ибо ее тяготило плотное фиолетово-черное траурное платье, а также раздражал запах духов.

Ришелье вместе с королем и королевой находился в более проветриваемом месте и поэтому чувствовал себя неплохо. А на последнем акте Анна Австрийская пригласила в свою ложу герцогиню д'Эгийон, чем спасла племянницу от удушья.

Ядвига мужественно вытерпела до конца спектакля дав себе слово в дальнейшем под любым предлогом отказываться от подобных мероприятий. Рошфор после спектакля вызвался сопроводить ее до дома. Герцогиня же была вынуждена отклонить его предложение ибо мадам дю Вижан попросила не оставлять ее в одиночестве пока мадам д'Эгийон не вернется к своей подруге.

- Я слышала, что ваш траур, мадам Лианкур, - сказала Вижан Ядвиге, - скоро закончится!

- Траур нет, любезная мадам, - ответила вдова Лианкура, - а вот вдовство - да.

- И вы, сударыня, решились выйти замуж за убийцу вашего супруга?

- На все воля Господа! - сухо ответила Ядвига.

К счастью Мари-Мадлен уже направлялась к своей подруге, поэтому герцогиня Лианкур откланялась мадам Вижан и скрылась в толпе.

- Неприятная особа эта Линкур! Правда, моя возлюбленная Мари? - спросила Вижан у д'Эгийон.

- Не вы одна, наилюбезнейшая моя, так считаете! - с милой улыбкой отозвалась Мари-Мадлен, - И как я рада, что вскоре она покинет Париж!…

11 февраля 1641 г. Клер-Клеманс де Брезе стала женой герцога Энгиеннского, Луи де Бурбона, принца крови, будущего "Великого Конде", что породнило род дю Плесси-Ришелье с королевской династией.

Свадьба Ядвиги состоялась в тот же день. Венчание было в небольшой церкви на окраине Парижа. Милорда Сомерсета привезли туда на тюремной карете, только по произнесению слов супружеской присяги он обретал свободу на французской земле. Церемония была более, чем скромной, ибо вся знать собралась на венчании младшей кардинальской племяннице. Лишь несколько не знакомых Ядвиге дворян поздравили новобрачных. На окончание церемонии появился Рошфор и так же произнес несколько напутственных слов. Невеста была в лиловом. Уже не в трауре. Наряд жениха был изысканного серо-жемчужного цвета, который оттенял природную смуглость Сомерсета, его смоляные кудри и фиалкового цвета глаза. Конечно, рядом с таким красавцем Ядвига сильно проигрывала внешне. Все сочувственные взгляды были обращены на жениха.

- Невеста-то бледна как покойница! - шептала эффектная блондинка стоявшей рядом скучной брюнетке.

- Да! И выглядит будто ее подняли из гроба, - также тихо отозвалась та.

Через два часа после церемонии милорд и миледи Сомерсет должны были отправиться в плавание к туманному английскому острову.

Заперевшись в своей каюте Ядвига в кубок с простой водой начала капать лунную настойку Ягны. Руки женщины дрожали, а на глаза наворачивались слезы. Возможно именно из-за этого она накапала больше капель, чем того требовалось. И когда милорд зашел в каюту к жене, он увидел супругу лежащую в кресле без признаков жизни. К счастью на корабле был врач, который с трудом через плотно сомкнутые губы и стиснутые зубы влил в рот новобрачной теплое молоко, которое по его мнению должно было привести миледи в чувство. Сыграло ли роль молоко, либо просто по времени кончилось действие настойки, но через час Ядвига открыла глаза. Правда встать самостоятельно она не могла и мужу пришлось отнести ее на кровать. А вот там у женщины началась сильная рвота сначала желчью, а потом кровью. В течении получаса врач опасался, что герцогиня умрет, но рвота прекратилась и женщина уснула.

Так началась семейная жизнь герцога Сомерсета и Ядвиги.

4.6. По ком звонит колокол

Ты погрусти, когда умрет поэт,

Покуда звон ближайшей из церквей

Не возвестит, что этот низкий свет

Я променял на низший мир червей.

В. Шекспир 71-й сонет Перевод С.Я. Маршака

- И передайте моей драгоценнейшей супруге, что через день я вернусь, - давал милорд Сомерсет указание своему мажордому.

Почти два года длился брак Ядвиги и Сомерсета. Полгода миледи Сомерсет практически не вставала с кровати. Над загадкой болезни бились лучшие доктора Лондона. Но так и ничего путного не придумали.

Герцогиня поднялась, неожиданно для всех в конце апреля 1642 года. А в середине мая Сомерсет стал посещать спальню супруги. В отличие от Ядвиги он чтил брачный контракт составленный премьер-министром Франции.

Смирился ли Сомерсет с тем, что ему досталась странная и печальная жена, было непонятно. Герцог часто бывал в отъезде. Ядвига этим отлучкам радовалась тайно. Она занималась садом великолепного поместье. Врачевала слуг. Воспитывала сыновей. Много читала.

В один из августовских теплых вечеров, когда Эвард Сеймур герцог Сомерсетский, вернулся после трехмесячной отлучки в свое поместье, жена поведала ему, что возможно через полгода он станет отцом. Окинув взгдядом худую и бледную супругу милорд решил выехать семьей в свое гранадское поместье. Что бы мягкий климат благоприятствовал нормальному развитию наследника английского и испанского герцогств. Впрочем сборы затянулись до зимы. Наконец все было собрано и через день Сомерсет планировал отъезд…


***


Судно вышло из Порт-Ленда и направилось к теплым испанским берегам. Миледи Сомерсет, которую теперь называли леди Элизабет, совершала променад по палубе вместе со своей камеристкой Мадлен-Сесиль, которая пожела вместе с герцогиней поехать сначала в туманный Альбион, и вот теперь в Испанию, а также с верной маленькой Хасинтой. Вдруг раздался звон. Женщины вздрогнули. По мере приближения к источнику звон становился все более отчетлива слышен, он был весьма заунывный. Мурашки пробежали по спине миледи Сомерсет.

На палубе появился герцог.

- Дорогая супруга моя! Вместе со своими спутницами извольте спустится в каюты! Ибо мы будем сближаться и сошвартовываться с французским судном.

- Что за судно? Эдвард, дорогой! Почему мы должны сним швартоваться? - удивилась Ядвига.

- Там пассажир, которого нужно доставить в Испанию. Французский капитан и намеревался это сделать, но увидев. Что этого возможно избежать, резонно рассудил воспользоваться нашей услугой, тем более, что, говорит он, во Франции сейчас непокой, и ему не хотелось бы в такое время расставаться с семьей надолго.

- Дорогой Эдвард! Прошу Вас! Позвольте мне остаться на палубе! Мои спутницы помогут мне сохранить устойчивость! И я буду вознаграждена и зрелищем и, возможно, беседой с пассажиром из Франции!

Милорд сдвинул брови, но позволил супруге остаться на палубе.

Пассажиром оказался граф де Айала. В прошлом - один из осведомителей Ришелье. Де Айала был наслышан о герцогине Лианкур. Ибо именно ему относила Хасинта пакет от Ядвиги, когда та находилась в Гранаде. Хасинту то граф и узнал, когда ступил на борт английского судна.

- Как приятно ступить на борт незнакомого судна и сразу увидеть знакомые лица! - с улыбкой произнес граф снимая шляпу и низко кланяясь дамам, - мой сосед по поместьям - хозяин судна. И одну из прекрасных дам я встречал в Гранаде!

- Пройдемте, любезный граф, в мою каюту! - предложил милорд Сомерсет, - там накроют стол и мы побеседуем. Моя супруга и ее камеристка также присоединяться к нам…

Когда Ядвига с Мадлен-Сесиль вошли в каюту, то герцог с графом уже вели беседу.

- Да уже неделю как нет его, упокой господи его душу! - рассказывал де Айала Сомерсету.

- Неужто он не в аду! - тихо произнес Сомерсет.

Увидев вошедших дам мужчины поднялись и приветствовали их. Герцог помог сесть беременной супруге возле себя. А Мадлен-Сесиль села рядом с графом.

- Позвольте продолжить нам беседу, сударыни, - с улыбкой сказал Сомерсет, - И как, милостливый граф, это произошло?

Смерть Ришелье

Уже с 10 августа 1642 года кардинал фактически стал прикован к постели. Его мучили язвы и нарывы на теле. Но он продолжал работать в постели. С 7-00 до 8-00 утра он диктовал секретарям документы, с 8-00 до 9-00 подвергался врачебному осмотру и различным процедурам, с 9-00 до 10-00 встречался с теми, кому необходимо было его увидеть, я несколько раз был принят в это время. Работал снова с 10-00 до 11-00, затем слушал мессу, обедал, если мог, беседовал с Мазарини et autres до 14-00, затем опять работал до 16-00, после чего снова давал аудиенции.

Он продолжал путешествовать! Вверх по Роне он плыл с большой пышностью, но лежа, и каждый вечер его переносили на специальных носилках в приготовленное жилье. Один раз пришлось разрушить часть стены, чтобы внести его в дом. В немуре его кровать была поставлена в огромную карету, и он двинулся по дороге к Фонтенбло. Король навестил его, и де Нуаей и Шавиньи помогли ему подняться. Затем Ришелье и Людовик провели три часа, беседуя наедине. В октябре кардинал почувствовал себя достаточно хорошо, для того чтобы вернуться в Пале-Кардиналь…

- Любезный граф! - вступила в повествование Ядвига, - а герцогиня д'Эгийон путешествовала вместе со своим дорогим родственником?

- Да, Ваша Светлость! - ответил граф, - Именно она посоветовала своему обожаемому родственнику посетить целебные воды Бурбон-Ланси. И благодаря уговорам сей наимудрейшей и наипрекраснейшей дамы, Его Высокопреосвященство упросил одного из своих медиков де Жуифа прорезать нарыв на правой руке и зашить его, ибо рука его стала сильно сохнуть!

На этих словах Ядвига смертельно побледнела, что-то прошептала и крепко сжала пальцами кубок с разбавленным вином. Мягкий металл кубка стал прогибаться под твердыми пальцами герцогини.

28 ноября у премьер-министра начался плеврит. Он лежал на сугробе подушек очень бледный, полностью поседевший, с остриженными усами, невероятно худой, с судорожно бьющимся сердцем.

Во время болезни кардинала при нем находились его ближайшие родственники и близкие друзья; маршалы Брезе, Ла Мейльере и г-жа д'Эгийон также не отходила от кардинала.

- Я волей случая оказался возле Его Высокопреосвященства 2-го декабря, - сделал упор на эту фразу граф.

Состоялся консилиум. Великий министр был окружен врачами в темных одеждах, которых явно больше интересовала дискуссия, нежели больной. Монах обтирал ему сухие потрескавшиеся губы влажной тканью, под покрывалами угадывалось натужное дыхание изможденного тела, в кулаке, выступавшем из манжета, был крест. У герцогини д'Эгийон вырвался всхлип. Господин кардинал через силу повернул голову, осклабился и прошептал: "Вы, моя обожаемая племянница, правда думали, что я бессмертен?"

Король приехал навестить кардинала и вошел к нему в сопровождении Вилькье и нескольких адъютантов. Ришелье, увидев подходящего к постели короля, немного приподнялся.

- Государь, - сказал он, - я знаю, что мне пришла пора отправиться в вечный, бессрочный отпуск, но я умираю с той радостной мыслью, что всю жизнь посвятил на благо и пользу отечества, что возвысил королевство вашего величества на ту степень славы, на которой оно теперь находится, что все враги ваши уничтожены. В благодарность за мои заслуги, прошу вас, государь, не оставить без покровительства моих родственников. Я оставлю государству после себя много людей, весьма способных, сведущих и указываю именно на Нуайе, де Шавиньи и кардинала Мазарини.

- Будьте спокойны, г-н кардинал, - ответил король, - ваши рекомендации для меня священны, но я надеюсь еще не скоро употребить их.

При этих словах кардиналу была поднесена чашка с яичными желтками. Король лично подал ее кардиналу.

После того, как король ушел из покоев Ришелье, кардинал попросил. Что бы к постели подозвали мэтра Шико.

Услышав имя медика Ядвига отпустила кубок, подняла голову и стала внимательно слушать.

Досточтимый мэтр подошел с некоторым испугом к постели больного.

- Шико, мой дорогой, я вас прошу не как врача, а как друга, сказать мне откровенно, сколько остается мне еще жить? - спросил кардинал у медика.

- Вы меня извините, Ваше Высокопреосвященство, - отвечал лекарь, - если я вам скажу правду?

- Для того-то я вас и просил к себе, - заметил Ришелье, - ибо к вам одному имею доверенность. И вы, мэтр, знаете почему…

- Ваше Высокопреосвященство и возлюбленный падре! - с каким-то тихим отчаянием начал отвечать Шико, - Через сутки вы или выздоровеете или умрете. Я думаю, что это кризис.

- Благодарю, - свистящим шепотом произнес Ришелье, - все бы вы давали такие точные ответы!

К вечеру лихорадка значительно усилилась и пришлось еще два раза сделать кровопускание. В полночь Ришелье пожелал причаститься. Когда священник приходской церкви Сент-Эсташ, где кардинал был крещен после рождения, вошел со святыми дарами и поставил их вместе с Распятием на стол, специально для того приготовленный, кардинал сказал:

- В скорости я предстану перед Судией, который будет меня судить строго! Путь осудит меня он, если я имел иные намерения, кроме блага церкви и государства!

Больной причастился, а в 3 часа был соборован. Со смирением отрекаясь от гордости, бывшей опорой всей его жизни, он обратился к своему духовнику:

- Отец мой, говорите со мной как с великим грешником и обращайтесь со мной как с самым последним из ваших прихожан.

Священник велел кардиналу прочитать "Отче наш" и "Верую", что тот исполнил с большим благоговением, целуя Распятие, которое держал в руках.

А прекраснейшей из герцогинь Парижа, мадам д'Эгийон сделалось дурно, подруга ее госпожа Вижан проводила герцогиню домой, где ей пустили кровь.

4 декабря врачи перестали давать лекарства. Однако племянница привезла какого-то врача, который дал кардиналу странную блестящую пилюлю, и тому полегчало.

Все вздрогнули ибо основание кубка сжимаемого Ядвиго со страшной силой с треском распалось.

- Cholera! - прошептала миледи Сомерсет, - Это очевидно "вечно живущее лекарство" - пилюля из ртути и других ядовитых соединений! Jezu! Как я ее ненавижу… Продолжайте, любезный граф!

Сам Ришелье не верил своему мнимому выздоровлению.

В полдень он едва слышно произнес склонившейся над ним племяннице:

- Моя горячо любимая Ла-Комбалетта, я ухожу… Мне тяжело и не хотелось бы видеть своим посмертным взглядом страдания дорогой для меня… Прошу оставить меня… Молю!

Герцогиня предчувствую свой близкий обморок тотчас вышла. Едва племянница закрыла за собой дверь, как кардинал впал в беспамятство.

- Так умер наш великий министр! Многие его осуждают! Но только не ваш покорный слуга! Ибо наш великий кардинал, несмотря на все свои сомнения, понимал, что нужно действовать так, словно у него их нет! И он старался сделать Францию великой страной! - закончил Айала.

- Дорогой мой супруг! - Ядвига положила обломки кубка на стол, - Разрешите мне покинуть вас и милостливого графа!

- Да, драгоценная моя, иди и отдохни! - любезно отправил жену Сомерсет.

Ядвига вместе с камеристкой вышли из каюты герцога. Мадлен-Сесиль пошла в свою каюту, а герцогиня Сомерсет отправилась на палубу, заверив камеристку, что с ней ничего не случится.

Холодный декабрьский ветер принес мелкий снег, который осыпал пол палубы сделал тот скользким. Полячка закутавшись в меховой плащ крепко держалась левой рукой за перила, а с правой периодически слизывала выступающую кровь на ссадине. Треснув кубок снес кожу на косточке указательного пальца. Глаза женщины были сухие, но губы кривились и дрожали.

- Как ты все рассчитал! Да… Теперь я могу спокойно обращаться к тебе на ты! А тогда это получалось трудно! Теперь тебя нет! Грешник и святой в одном лице! Ты отрекся от меня! Ты отдал меня другому! Ты все решил за меня… И умер…

Она со всех силы стукнула по ограждению. Слез не было. Но такая мутная тоска поднималась в душе, что в какой-то миг бедной женщине захотелось бросится в холодные темные воды.

- Я никогда не скажу тебе тех слов, что хотела сказать! Я гневила Господа нашего не далее как вчера, когда в тоске вымысливала, что лучше бы Дави был девочкой и тогда я смогла бы хотя бы жить во Франции. Пусть бы мы так не встречались. Но я бы постоянно слышала о тебе, знала бы, что ты рядом. А может и смогла бы лечить тебя. Господи! Прости меня закореневшую во грехе! Но лучше бы я отравили это дурру племянницу! Тогда твоя смерть не была бы такой страшной!

- Вы не боитесь, Ваша Светлость, что вас унесет холодный северный ветер? - раздался насмешливый мужской голос из темноты.

- Это вы, граф? - спросила Ядвига, - вам наскучило общество моего супруга и вы тоже решили прогуляться?

- Ах, дорогая герцогиня, - де Айала приблизился у герцогине так, что его стало видно в сгущающихся сумерках, - когда вы сломали кубок, то я сделал вывод, что вы, мадам, очевидно, та самая герцогиня, чьи пакеты я доставлял в Париж маркизу Рошфору.

- Вы, сударь, весьма проницательны! - ответила полячка.

- Все мы обучались одному искусству у великого человека, который ныне почил в бозе! Вижу, что вы его ценили высоко. А потому, что я невольно услышал, я понял, что он также ценил вас.

- И как много вы услышали, граф? - надменно спросила миледи Сомерсет.

- Я, мадам, оказался на палубе именно в тот момент, когда бы сожалели, что не отравили племянницу. И тогда я сделал вывод, что вы были достаточно близки и к этой даме и, что вполне естественно, к Его Высокопреосвященству.

- И вы, синьор, не услышали большего?

- Даже если я и слышал то, что не предназначено для моих ушей, я, поверьте мне, миледи, сумею сохранить тайну. Хоть я и испанский граф, но матушка моя была француженкой. Отец же всю свою жизнь посвятил пьянству и распутству. Он умер оставив нас нищими, хорошее еще, что я был единственным ребенком. Матушка могла каким-то образом жить за долги и сводить концы с концами. Кардинал же Ришелье, мир его праху, дал мне возможность подняться! Выкупить свое испанское поместье. И честно служить родине моей матушки. Поэтому я считаю себя честным человеком, а не предателем.

При упоминании имени умершего министра Ядвига снова потеряла контроль над собой.

- Тогда, любезный граф, послушайте! Послушайте меня одну минутку! Мне не с кем поговорить! Я всегда одна! Я всегда была очень несчастна, правда. Это не слова, это бедное переполненное сердце изливается наружу. Таких, как я, не очень-то жалеют, и это несправедливо. С юности я стала разменной монетой. Моя семейная жизнь началась с того, что меня изнасиловали и изуродовали. Затем меня вроде бы спасли, но, опять таки, не ради меня самой. Герцог Лианкур, наверное, так же как и вы, синьор, хотел выкупить свои поместья и зажить спокойной жизнью. А для этого ему надо было найти себе достойную замену. Он был моим другом, но думал о себе, не обо мне. Мне в моем положении нужно было сердце, которое бы полюбило меня.

Ядвига замолчала и посмотрела в темную морскую пучину.

- Он тоже меня не щадил. Как не щадил и себя. Он жалел, только свою племянницу. Когда она плакала, ее утешал. Когда она поступала дурно, ее извинял. И она еще жаловалась мне! Что все ей чуждо, все ей не так! А я должна за все благодарить. Ничего, бедняжка, шагай! На что ты жалуешься? Все против тебя? Так что ж, ты ведь на то и создана, чтобы страдать, девка! А я влюбилась в него! Вся моя жизнь была в его суровом взгляде, вся моя радость - в его скупой улыбке, вся моя душа - в его дыхание! Я была даже не забавой, не мимолетным развлечением! Я была грехом! Которого он всячески стремился избегать! Но судьба играла нашими сердцами. Я чувствовала, что он любит меня. Два года назад я уверилась в этом… И сразу разлука! Как это было ужасно! Узнать, что тебя любят и при этом отдают другому человеку! Для моего блага! Боже! Может быть другая в этот миг возненавидела бы его и стала свободна от этого всепоглощающего чувства. Но не я! Я слишком, уж слишком, его люблю! Я поняла, я простила, я сделала так, как он мне велел. Почти два года я живу в браке с Сомерсетом. Может быть раньше он и любил меня. Но Бастилия и моя болезнь свели на нет все чувства. Он держит меня как в тюрьме. Улыбается только на людях. Дома же суров и мрачен. Презрительно отзывается о моих детях, о Франции, о кардинале. Может быть он думает, что таким образом сделает меня счастливой?…

Граф де Айала пристально смотрел на тонкий профиль герцогини Сомерсет. В какой-то миг он пожелал уйти, что бы всего этого не знать. Но любопытство и жалость взяли вверх. Он понял, что женщине необходимо высказаться и он обязан ее выслушать, а потом все забыть.

- Как тяжело делить ложе с нелюбимым! Мне приходиться одурманивать себя напитком, что бы терпеть прикосновения мужа. Это также не способствует нашему сближению. Кардинал заставил Сомерсета подписать контракт, что тот лишь в том случае не будет считаться во Франции государственным преступником, если наш брак будет полностью завершен. А для этого должен родиться наш совместный ребенок. Как видите, сударь, герцог Сомерсет контракт соблюдал.

- Миледи! - вступил де Айала, - Но, возможно, вы еще сможете наладить свой брак! Может родившийся наследник что-то изменит.

- Дети еще никогда не способствовали налаживанию отношений между родителями! - назидательно ответила герцогиня Сомерсет, - Все дело во мне. Я не могу полюбить мужа. А просто его терпеть рядом мне невыносимо тяжело. Было бы легче, если бы я была одна. Я так умоляла кардинала дать мне возможность уехать на мою родину! Но он принял решение… Наверное, он вычеркнул меня из жизни своей, одним росчерком под контрактом заставил свое сердце не пылать! А вот мое бедное сердечко все тлеет и тлеет, как уголек. Ваш рассказ о смерти кардинала стал ветром, который вновь раздул пламя! Боже! Боже! Я ведь на что-то надеялась! Думала, вдруг, Сомерсет опять поедет во Францию послом, возьмет меня с собой. И я хоть одним глазком увижу…

Сильное напряжение съело оставшиеся силы. В глазах Ядвиги помутнело. Она чуть не упала за борт, но извечный материнский инстинкт заставил ее обхватить живот и мягко упасть назад, на палубу…


***


Граф де Айала бережно опустил бесчувственную миледи Сомерсет на кровать ее супруга.

- Ее обмороки, любезный граф, - сказал Сомерсет де Айале, - стали нормой! А вот раньше мне рассказывали, что она никогда не теряла сознания. Она же лекарка. Не боится вида крови, гнойных ран и прочей жути. А теперь вот падает по любому ничтожному поводу.

- Возможно, милейший герцог, это ее состояние так влияет…

- Это ее третья тяжесть! Когда Бог уготовил нам встречу в Гранаде, то она была в таком же состоянии. Но была собрана и весела. Несмотря на то, что только потеряла всех своих спутников в арабской резне!

- Но раз на раз не приходится, милорд. - улыбнулся граф.

- Ох, сударь! - вздохнул герцог, - Ведь два года назад я так любил эту женщину! Я так желал ее! Я мечтал весь мир бросить к ее ногам! Не смотря на то, что она была шпионкой этого мерзкого министра! Несмотря на то, что второго своего ребенка родила невесть от кого. Я так и не знаю, есть у него отец или он родился после насилия в Африке… Я мечтал о ней! И я получил ее! Мне ее подарил кардинал! Я удивлялся его милости! Даже пожелал этому чудовищу здоровья в одной из молитв к Господу нашему. Но я не знал, что он мне подарил! Это уже была не та женщина, которую я так вожделел! Мне досталось существо, у которого в моем присутствии всегда печальное лицо и удрученный вид! Эта женщина ненавистна мне, граф! Она обманула все мои надежды! И она расплатится за это сполна, разумеется после того, как родит ребенка.

- Герцог, полноте! - возмутился испанец, - Вполне возможно, что герцогиня после родов станет иной! Будет нежной и любящей супругой и доброй матерью!

- Я не верю в такие чудеса, граф! У нее был шанс стать доброй женой, но она выбрала болезни и страдания. Посмотрим, конечно, что будет в Гранаде… Она непонятна для меня… И это тоска по кардиналу. Что ей в его смерти? А как переживала, сломала кубок. Такая странная привязанность к своему покровителю… Мне не понятна она, повторюсь… Чувство любви ушло из моего сердца!…

4.7. "В отсутствии любви и смерти"

Чтобы не мог тебя заставить свет

Рассказывать, что ты во мне любила, -

Забудь меня, когда на склоне лет

Иль до того возьмет меня могила.

В. Шекспир. 72-й сонет. Перевод С.Я. Маршака

В великолепном поместье Сомерсета был чудесный сад. В нем росли конусообразные кипарисы и апельсиновые деревья. Цветущие кусты наполняли мягкий южный воздух нежным ароматом. Из пастей каменных львов били фонтаны. В разных уголках были устроены живописные беседки.

Сад был совершенно изолирован, его окружала очень высокая стена, и только в одном месте к стене примыкала башня из красного камня, без окон.

При мавританском владычестве этот садик назывался спальней султанши - там, в самом укромном уголке были мраморные бассейны, в которых купались прекрасные жены и наложницы.

Час назад по саду прогуливались миледи Сомерсет, Мадлен-Сесиль, Хасинта и крошечная Маргарет, дочка Сомерсетов, разумеется, на руках своей кормилицы.

Ядвига перенесла тяжелейшие роды. Только знания и упорство медика Али спасло ее от смерти. Малышка родилась великолепной. А в три месяца она стала наверно самым прекрасным из гранадских младенцев. У нее были огромные фиалковые глаза в отца и в него же черные кудрявые волосы. Кожа же была мраморно белой. Все служанки дома были от девочки без ума и называли не иначе как прекрасная Маргарет.

Герцог сначала был очень огорчен тем, что родилась девочка. Но потом, очевидно вспомнив, какую роль играла рыжая королева Англии, решил, что иметь дочь все-таки лучше, чем не иметь никого.

Миледи Сомерсет особо нежных чувств к дочери не питала. Она полностью доверила дочь кормилице. И камеристка, и Хасинта, и даже Жильберта как будто в сговоре со своей хозяйкой не оказывали маленькой Сеймур герцогине Сомерсет особого внимания. Правда, на малышке это особенно не сказывалось, так в доме герцога было много служанок, готовых ради услужения хозяину целый день возиться с малышкой.

Герцогиня Сомерсет больше всего любила гулять по садам Хенералифе с юным князем Потоцким, которому исполнилось восемь лет. А также с трехлетнем Дави. Теперь она звала сына только так - Дави. Их прогулки охранял новый слуга - Хуан. Иногда и Али сопровождал их компанию.

Все существование Ядвиги теперь замкнулось на младшем сыне. Она постоянно пыталась заставить его говорить. Но мальчик молчал с упорством странным. Его старший брат также делал отчаянные попытки заставить брата сказать хотя бы слово. Все было безуспешно… Арабский лекарь правда уверял свою печальную госпожу, что возможно ребенок когда-нибудь заговорит, но миледи Сомерсет ему уже не верила.

Даже прогуливаясь с сыновьями Ядвига редко улыбалась, была сосредоточена и молчалива. На одной из таких грустных прогулок герцогиня встретила графа де Айалу. Тот прогуливался совершенно один. Он вежливо поприветствовал миледи. И испросил разрешения сопровождать ее на прогулке, на что Ядвига равнодушно заметила, что он ее не стеснит. Дойдя до небольшой апельсиновой рощицы молча герцогиня и граф присели на небольшую каменную скамейку. Граф решил прервать подзатянувшиеся молчание.

- Как здоровье вашего супруга, светлейшая герцогиня? - вежливо спросил он.

- Наверное хорошо, - с усмешкой ответила Ядвига, - раз он с утра куда-то отправился. Мы редко видимся, любезный граф, с супругом. Я выполнила все, что предписано мне контрактом… Терпеть дальше… Это выше моих сил. Мои дорогой супруг мечтал о сыне, но я не смогла осуществить его чаяния… И, к величайшему его сожалению, я не могу более произвести на свет еще наследника. Я стала бесплодной, как далекая пустыня в той стране, в которую… Ах, что я могу вам, мой любезный собеседник, еще сказать… Моя жизнь кончена! Я и больна, и опустошена. Только мои сыновья удерживают мою бренную оболочку от того, что стать прахом и тленом. Моя душа пытается сломать телесные оковы, которыми ее обволокло мое еще живое тело. И только усилием воли я заставляю ее не разлучаться с этим миром.

Увидев как расширились зрачки в глазах графа, миледи Сомерсет печально улыбнулась.

- Не бойтесь, синьор драгоценный, я грешница, но не настолько я закоренела в грехах, чтобы решиться самолично расстаться с миром обетованным.

- Герцогиня! - с пылом произнес испанец, - Ваша Светлость! Вы ещене столь прожили много лет, что бы потерять надежду!

Ядвика посмотрела вдаль. Вздохнула.

- Мне осенью сравняется 27 лет. Юность моя прошла слишком быстро. Сердце мое изранено!

- Время, сударыня, лучших лекарь!

- А мне часто кажется. Что у меня нет времени…

Полячка поднялась со скамейки.

- Очевидно, что испанцы более практичный и набожный народ! - с полуулыбкой на бледных губах сказала она, - скамейки делают из камня и ставят на утоптанную землю.

Граф ждал расшифровки сказанного герцогиней, но она не стала продолжать. А взяла за руки подбежавших детей и двинулась по направлению к своему поместью. Де Айала пошел за ней следом.

- А вы, светлейшая герцогиня, знаете, что наш покровитель и министр Франции перед своей смертью сжег просто неисчислимое количество бумаг. Из его круга кто-то, ненароком, обмолвился, что он жег письма: шифрованные и обычные; записки тайной канцелярии, а также некоторые дневники.

- О, и конечно это в мгновение ока стало достоянием памфетистов и куплетистов? Ведь так? - слегка оживилась герцогиня, - Пошли небось песенки или мерзкие стишки, что он сжег любовные письма от неких дам?

- Конечно, сударыня, некоторые слухи были, - ответил испанец.

- Легко судить выдающихся людей, - вздохнула Ядвига.

- Человеческая натура имеет такие особенности, светлейшая синьора. Господина кардинала не любили очень многие знатные люди. Многие из них и нанимали памфетистов и клаку. Но ведь те, кто узнавал его близко вполне могли оценить его достоинства, которые на официальных приемах он тщательно скрывал под маской высокомерия. Я, вот, могу вспомнить только приятные минуты общения с ним. При каждой аудиенции с ним, Его Высокопреосвященство входил, улыбаясь, с той величавой приветливостью, которая ему свойственна почти всегда. И от него я уходил совсем задушенный его добротой, и влюбленный в его достоинства.

- Любезный граф, - Ядвига с тонкой усмешкой посмотрела на Айалу, - у нашего великолепного и несравненного Армана было много достоинств. Я совершенно не смею пытаться оспаривать то, что он был добрым и любезным человеком! Но обстоятельства, гордость и честолюбивые помыслы заставляли его прятать природную мягкость и стеснительность. Его напускная холодность могла остудить жар многих душ. Его высокомерие заставляло замирать многие сердца. Вы знаете мой секрет! Но при этом я не могу сказать, что кардинал всегда был прав в своих деяниях и никогда не совершал неблаговидных поступков. Он ошибался, как любое человеческое существо, созданное Господом нашим. Он иногда не мог управлять чувствами, которые захватывали его разум. Его терзали сомнения. Он бывал унижаем и впадал в раболепство. Но он блестяще мыслил и это возводило его на верх и сводило на нет все его недостатки. Многие из дворцового круга и ненавидели его от того, что завидовали силе его разума, способностям и возвышению. Что бы он ни совершал, общество никогда не было справедливо. Великий человек, достойно служивший своей стране, сродни приговоренному к смерти. Единственная разница состоит в том, что последнего карают за грехи, а первого - за добродетели… Пойдемте быстрее… Уж близится вечер.


***


Сидя в детской Ядвига обдумывала идею, которая появилась на прогулке и теперь захватила все ее существо. Через полчаса она встала и прошла в свою комнату. Там из кабинета она достала чернильницу, тонкий пергамент и несколько очиненных перьев. Опустившись на стул перед небольшой конторкой герцогиня быстро начала писать. Это письмо предназначалось для старой княгине Потоцкой, которая, к счастью Ядвиги, обладала крепким здоровьем и большой жизненной силой. В письме герцогиня Сомерсет просила княгиню принять не только своего единственного внука, но и его брата. И чтобы тот не почувствовал себя бедным родственником на попечении, мать давала за ним фактически приданное, а точнее шкатулку с сокровищами, которые ей подарил грозный министр. Ядвига умоляла свекровь всячески опекать Дави и по возможности, за рубины и алмазы, приобрести для него поместье.

В течение недели герцогиня Сомерсет отдавала соответствующие указания слугам. Собирала детские вещи. Никто ей не мешал, ибо супруг отсутствовал, что миледи вовсе не волновало. И в один прекрасный день Ядвига собрала перед собой своих давних верных слуг: Зыха - родственника князя Потоцкого; Якубуса Люсуса - учителя фехтования; Али, который давно стал ее наставником и другом. Внимательно посмотрев на них герцогиня Сомерсет объявила, что часа через два они должны будут отправиться в далекое путешествие вместе с ее детьми - Владиславом и Давидом. Слуги только удивленно моргали, не смея даже возразить. В голосе полячки звенел метал, а выражение лица было непреклонным.

Я повелеваю вам сохранить любой ценой моих сыновей! Вы видели от меня много доброго! Я была уверена в вашей преданности! Докажите же ее на деле! Помните, что ни Бог, ни люди, не оставят это деяние без награды! - с жаром произносила Ядвига внимательно смотря в глаза своих слуг.

Никто не возражал. Поэтому она отпустила всех на сборы. Только Али задержался подле своей госпожи.

- Госпожа моя! Абла! Каков будет наш путь? Морем ли? По суше?

- Доедите экипажем до Малаги. Сопровождающим будет маран Иаков. Я лечила его детей и жену. Он же поможет вам сеть на корабль "Святой Ярмут", который плывет в Гамбург. Оттуда будете по суши добираться уж до Кракова.

- Путь опасен, госпожа! Дети малы! Особенно Давыд.

- Али! Ты мне давно уже не слуга! Ты - мой наставник, друг и брат! Путь невероятно труден. Я знаю это. Дети малы. Я понимаю это. Слуг мало. И это я помню. Но иного выхода нет. Я чужая в этом замке, в этой стране. Мой супруг не обрел счастья в этом браке и душа его ожесточилась. Он ненавидит пасынков. Все вокруг будто пороховой склад князей Потоцких. Достаточной крошечной искре появиться, как все взорвется! И если детям суждена погибель, но пусть уж по пути на родину, чем на чужбине. Я знаю, что ты и Зых не дадите их в обиду. И, молю тебя как молила бы любая мать, если спастись не будет никакой возможности, то лучше убей их, чем отдай на поругание и муки. И береги себя, ибо я только в тебя верю! У тебя не дрогнет рука прекратить их жизнь.

- Абла! - едва слышно произнес арабский лекарь, глядя в глаза своей воспитанницы, - Но ты останешься одна! У тебя не будет поддержки.

- Мой дорогой друг! - грустно улыбнулась Ядвига, - Не беспокойся обо мне. Я выстояла тогда, когда погибли многие. Не ты ли учил меня стойкости? А ныне… Смерти я не боюсь. Нет, не так. Я, конечно, как любое существо себя осознающее, боюсь той неизвестности, которая таится в слове смерть. Я, как существо слабое, боюсь телесных мук, ибо не высок порог моей бесчувственности. Но я готова предстать перед Господом нашим и дать ему отчет о своих прегрешениях. Ибо моя земная жизнь не стала столь привлекательной, как была лет пять назад. И все часто я чувствую себя не женщиной, а лишь телесной оболочкой, душа моя блуждает в заоблачных далях. Мои намерения просты. Вернется в дом мой супруг и я буду молить его о разводе, тем более что вполне можно доказать, что согласие на брак он дал под страхом смерти. Если герцог Сомерсет, просвещенный милосердным Господом, согласится на развод, то я подобным же путем буду возвращаться на родину. Если же милорд будет непреклонен, то как добрая христианка, я повинна буду влачить свое существование в его доме и воспитывать нашу дочь…

Али по-восточному низко склонился перед Ядвига.

- Моя рука будет тверда, абла. Будь спокойна. Да хранит тебя Господь.

Детей увозили два экипажа. Ибо помимо Али, Зыха и Якубуса, в дорогу собрались Жильберта, Мадлен-Сесиль, а также все из парижских слуг, взятых герцогиней из дома Лианкура. Еще были наняты десять охранников.

Жильберта собиралась выйти замуж за Зыха, который давно уже сдался ее карим глазам. Мадлен-Сесиль собиралась вернуться во Францию вместе с теми из слуг, кто также мечтал о Париже.

Прощание было скупым на эмоции ибо миледи Сомерсет опасалась, что разрыдается. Почти все свои сбережения она раздала отъезжающим.

После того, как кареты скрылись из поля зрения, Ядвига спустилась в свою комнату-молельню, устроенную в полуподвальном помещении рядом с лабораторией, и долго, вместе с верной Хасинтой, молилась за удачу предприятия. После молитвы она почувствовала облегчение, как будто тяжкий груз давивший на ее плечи все два года совместной жизни с герцогом Сомерсетом, наконец спал и она смогла распрямиться и вздохнуть.

4.8. Путь в небеса

Умер! Прошли две зимы и два лета!

Как холодна ты, могила!

Милый, возьми меня с этого света,

Все мне постыло.

Адам Мицкевич. Романтика

Я смерть приму без дрожи,

Я кончу путь земной.

Со мной ты будешь, Боже!

Коль друга нет со мной!

Стихи Клеменса Бретано

Спустя две недели после отъезда пасынков герцог Сомерсет вернулся в свое гранадское поместье. Узнав об отъезде детей он некоторое время находился в недоумении, ибо помнил о чадолюбии своей супруги. Но увидев, что теперь всю свою нежность она перенесла на их совместного ребенка, посчитал все происшедшее добрым знаком. И со своей холодной супругой был некоторое время весьма любезен. Он рассказал, что побывал в своих приграничных владениях и там узнал, что не только великий французский министр оставил сей мир, но уже как месяц и король Людовик XIII почил в бозе.

Теплая гранадская весна заканчивалась, близилось лето. В садике султанши наполнили мраморные бассейны.

Граф де Айала нанес визит Сомерсетам и теперь настаивал на их ответном визите. Посему после некоторых уговоров герцогиня Сомерсет согласилась вместе с мужем посетить поместье соседа.

Когда гости прибыли во дворец, то Айала поведал, чтоего супруга немного прихворнула, поэтому не может спуститься к гостям. Но она страстно желает познакомиться со своей соседкой, поэтому граф умоляет миледи Сомерсет поднять в комнату графини. Ядвиги ничего не оставалась, как согласиться. Расторопный слуга провел ее в комнату на втором этаже.

Это были покои пышно обитые алой тканью с золотыми узорами. От обилия алого миледи слегка загрустила. Налево в углу, на помосте, возвышалась роскошная кровать под балдахином, покоящимся на витых столбах. В углу направо - отворенное окно, возле которого на маленьком столике лежала лютня. Рядом стояло большое кресло, в котором сидела женщина. Синьора сразу поднялась навстречу гостье.

Ядвига сразу подумала, что если бы была мужчиной, то начала бы тут же сочинять красивый мадригал для этой дамы, ибо более совершенного создания она еще не видела в своей жизни.

Мерседес, так звали графиню де Айала, была чуть ниже среднего роста. Она не была не худой и не полной. Все, что было открыто платьем, было мягких, нежных, округлых линий. Кожа была прозрачно золотистой. И, казалось, что от женщины исходит сияние. Это сияние усиливалось великолепными медно-медовыми волосами, заколотыми черепаховым гребнем. При таким волосах у графини были темные брови и черные пышные ресницы. Глаза были темно-карие, и казались черными. Большой, но очень красивой формы рот с пунцовыми губами дополнял картину. Графиня улыбнулась гостье. Обнажились безукоризненной белизны ровные зубы, а на нежных щеках появились прелестные ямочки.

- Ваша Светлость! - обратилась Мерседес к Ядвиге красивым глубоким контральто, - я рада, что вы наконец-то почтили своим присутствием наш скромный дом. Не сочтите меня неучтивой из-за того, что я заставила вас подняться ко мне, но сегодня по утру я на лестнице подвернула ногу и теперь не могу спуститься вниз ибо нога распухла.

При этом графиня взялась подлокотника кресла раскладной веер и несколько раз обмахнулась им. Ядвига с интересом разглядывала этот веер. Ибо во Франции из-за многочисленных ортодансов по ограничению знати в нарядах, такие веера не вошли в моду.

- Садитесь, любезная синьора! - сказала она графине, - А я осмотрю вашу ногу. И вполне возможно ночью опухоль спадет, если вы будете правильно выполнять мои рекомендации.

- О, синьора герцогиня! - с легким испугом ответила Мерседес, - Я не смею!

- Любезная, - с нажимом произнесла Ядвига, - обойдемся без церемоний! Ибо ни за что не поверю, что ваш супруг не поведал вам о моих лекарских способностях. Да и вся округа уже давно наслышана об этом. Церемониал мы оставим на потом, когда вы поправитесь.

Полячка усадила графиню в кресло, а сама опустилась на скамеечку для ног. Отвязав от пояса свою холщевую медицинскую торбочку она осмотрела ногу, смазала ее какой-то мазью. От которой по ноге побежал холодок и боль несколько уменьшилась. Затем Ядвига туго забинтовала ногу Мерседес полосками ткани и сказала, что графиня вполне может спуститься к гостям, если наденет свободные туфли без каблучка. И что двигаться надо, ибо так быстрее спадет небольшой отек.

Туфли нашлись. И Мерседес опираясь на твердую руку лекарки спустилась вниз. Так они предстали перед беседующими герцогом и графом.

- О! - воскликнул де Айала, - моя супруга смогла спуститься кнам! Миледи! Вы чудотворница!

Герцог Сомерсет повернулся к графине и ему показалось, что он ослеп. Вежливо, по этикету, он поклонился женщине, но не мог оторвать от нее свой восхищенный взгляд. Мерседес же подошла к мужу и оказалась рядом с герцогом. Они стояли рядом - самые красивые мужчина и женщина. И Ядвига подумала, что вот на ком Сомерсет должен был жениться…


***


- Мерсеес, драгоценная! - нежно пенял граф своей супруге, - Вы слишком часто бываете во дворце герцогов.

- Но мой обожаемый, Карлос! - отвечала та, Герцогиня Сомерсет приглашает меня туда! И потом у них такой великолепный садик, который называют садиком султанши. Там такие бассейны! Они скрыты от нескромных глаз. Мы там купаемся. И я хоть как-то могу переносить эту духоту.

- А что же делает синьор Сомерсет? - спросил граф.

- Не знаю, - капризно надув губы ответила жена, - я не спрашиваю о нем… А знаете, Карлос… Может это конечно и не хорошо рассказывать, но у герцогини все тело в шрамах! Я увидела это в бассейне и чуть не лишилась чувств… И как герцог проводит ночи в супружеской спальне? Он видно очень мужественный человек.

- Моя дорогая! Не стоит обсуждать семейные дела наших соседей.

- Хорошо, любимый мой супруг! - с улыбкой отозвалась Мерседес, - Но мне просто очень любопытно, почему такой красивый и знатный синьор женился на женщине обезображенной, да еще и иностранке. Я знаю, что мало сейчас браков по любви, но какие обстоятельства столь знатного и могущественного герцога могли заставить жениться на странной женщине, почти ведьме, которая к тому же и не любит его.

- Очарование мое, Мерседес! - удивленно спросил граф жену, - Почему вы решили, что герцогиня не любит своего мужа?

- Мой наилюбезнейший муж, - ответила женщина, - она не только не любит его, она его просто не терпит. Это настолько заметно для окружающих, что многие соседи уже в курсе.

- Да, - вздохнул граф, - герцогиня совершенно не старается замаскировать свои чувства. Скажу вам по секрету, мое солнце, брак этот вынужденный. Герцогиня ни за что не стала бы женой Сомерсета, ибо во-первых он убил ее прошлого мужа, а во-вторых она любила, да и сейчас еще не может забыть, одного очень известного человека облеченного властью, но он, этот человек, вынудил ее на этот брак.

- А герцог? - удивилась Мерседес.

- Герцог был пленен после дуэли и ему был дан выбор или свобода, или долгий плен, а возможно, что и эшафот. И раньше… Когда-то он был влюблен в герцогиню. Поэтому он согласился. Он не знал, не предугадал, что есть и женщины-однолюбки!


***


В темной комнатке Башни Инфант на большой кровати с задернутым пологом сплетались два тела…

- Эдвард, любимый! - зазвучало красивое контральто. - Как ты мог жениться на этой ведьме? Ты должен знать! Она любила кого-то важного во Франции. Дурачок Карлос говорит, что и сейчас еще любит.

- Рыжее солнышко мое! Я ведь не знал, что на свете есть ты. Я был очарован когда-то герцогиней, - тихо ответил любовник, - И кто этот, важный?

- Карлос не сказал, как я не пытала его! Он сказал только, что именно этот человек устроил ваш брак.

- Что?… Не может этого быть! Нет! - любовник расхохотался, - Боже! Как я был слеп! А разгадка была у меня так близко… Такая странная женщина, как Элизабет Лианкур, вполне могла влюбиться в страшного больного старика… Ну что ж… Теперь и вовсе не стоит ее жалеть.


***


Старик меняла провожал женщину закутанную в плащ по узким улочкам маранского квартала. Тут жили купцы и менялы разных наций и вероисповеданий, ныне выдававшие себя за католиков.

- Не стоит вам, Ваша Светлость, днем приходить сюда! - пенял он даме, - Святая инквизиция не посмотрит, что вы герцогиня и католичка. Им уже не хватает бедных, возьмутся и за знатных. А тут вы, с мазями и отварами… Нет уж, приходите вечером. А еще лучше, если будете посылать вашу служанку или ее муженька.

- Иаков! Успокойся. Нельзя лечить заочно! Пока я не увижу вид больного, я не смогу ничего приписать!

- Все равно будьте осторожны, Ваша Светлость. Тут тоже есть предатели. Я вот слышал от старухи Сары, что к Марии, вдове аптекаря, приходила сиятельная графиня Мерседес. Та ей какое-то зелье дала.

- Наверное приворотное! - усмехнулась Ядвига, - Бедный граф. Мерседес и мой светлейший супруг украсили голову графа рогами.

- Так Ваша Светлость уже все знает? Впрочем, тут трудно что скрыть…

- Мне это на руку, Иаков! - сказала герцогиня, - Я давно уже мечтаю получить развод. Теперь есть повод. И тогда я смогу вернуться на родину к детям. Возможно, что муж и Маргарет отдаст мне.

- Пока жив граф, - старый Иаков задумчиво подергал бородку, - синьоре Мерседес не стать герцогиней! Ибо их брак не оспоришь…

- Но может граф отпустит свою неверную жену. И пусть живут во грехе. Лишь бы дал развод!


***


Мерседес смотрела на большой пузатый графин.

- Конча! - позвала она служанку, - Воду покупали у водоноса?

- Да, госпожа! Целую ваши ноги.

- Смотри! А то уже и в доме д'Агвиларов болеют холерой. Говорят, что это от заколдованной воды.


***


Ядвига вышла из комнаты графа де Айалы. Она внимательно посмотрела на стоявшую у двери красавицу графиню.

- Теперь вы вдова, синьора, - бросила она Мерседес, - меня вы позвали слишком поздно! Поэтому все можно свалить на эпидемию. Хотя я не верю в это. Прощайте.

- А не вы ли, синьора-колдунья, наслали на нас эту эпидемию! - крикнула в ответ обиженная красавица.


***


Дворец встретил Ядвигу пустотой. В детской никого не было. Из слуг были только испуганная Хасинта и ее супруг Хуан.

- Хасинта, дорогая, - удивленно спросила герцогиня испанку, - где слуги? Где моя дочь? И герцог почему не у себя?

- О, моя светлейшая синьора! - Хасинта начала ломать руки, - Герцог еще утром забрал малышку Марго и ее нянек и уехал в большой карете. А днем пришли люди в форме с красными перевязями и перевернули весь дворец. С ними были два монаха и епископ. Монахи нашли ваш шар из хрусталя. Травы все пораскидали. А офицеры забрали какие-то бумаги. И сказали слугам, что бы они убирались по домам. Ну вот все и разбежались. А мы с Хуаном решили вас дождаться.

Ядвига кинулась в свою лабораторию. Там царил хаос. Полячка отодвинула шкафчик и вздохнула с облегчением. Лунная настойка Ягны стояла в потайном углублении целая и невредимая. Женщина бережно сняла с шеи большое распятие и нажав на навершие креста откинула его как крышечку. В открывшуюся полость она наливала полпузырька настойки. Распятие снова надела на шею. А настойку поместила в потайное место. После проделанной работы герцогиня поднялась в свою комнату. Там был относительный порядок. Взломаны были только кабинет и бюро.

Герцогиня опустилась на край кровати, чтобы собраться с мыслями.

Из под подушки виднелся краешек чего-то белого. Ядвига потянула его и выташила сложенный в трое лист рисовой дорогой бумаги. Развернув его она уставилась напляшущие буквы.

Где было начало этой игры? Тут ли ее конец? Я не желаю вашей смерти, мадам. Бегите, если успеете. Когда-то я любил вас, но вы не любили меня.

Э.С.

Узнав почерк своего супруга Ядвига вскочила с кровати и выхватив из гардеробной плащ кинулась вниз по лестнице.

- Хасинта, Хуан! - закричала она, - Собирайте вещи и прячтесь куда-нибудь! Встретимся у Иакова.

Набросив плащ она стремительно добежала до двери, отворила ее и застыла как вкопанная. На ступеньках крыльца стоял небольшой отряд. Галантный офицер вежливо поклонившись осведомился не она ли является миледи Сомерсет.

Ядвига резко развернулась и увидела Хасинту и Хуана, которых крепко держали двое молодчиков. Боковым зрением она увидела как со второго этажа по лестнице спускаются еще трое с обнаженными шпагами.

- О, любезный офицер, - с горькой улыбкой на губах обратилась она к стоящему на крыльце, - Не слишком ли много вооруженных солдат для одной женщины?

- Ваша Светлость! - офицер снова галантно поклонился, - Мы люди маленькие! Было дано высочайшее повеление.

- В таком случае, синьор, я пойду с вами лишь тогда, если ваши люди немедленно не отпустят моих слуг!

И герцогиня выхватив спрятанный под плащом маленький кинжал приставила его к своему горлу.

- А иначе вас накажут, что вы не доставили меня живой!

- Отпустите слуг! - крикнул офицер.

Хуан быстро сориентировался в сложившей ситуации и схватив упирающуюся Хасинту выбежал во двор, подхватил под уздцы лошадь, выпущенную из конюшни герцога, вскочив на нее перебросил жену поперек седла и хлестнув бедной животное плеткой унесся в неизвестном направлении.

Ядвига протянула кинжал офицеру и стала спокойно спускаться с крыльца.


***


Уснула она крепко. Несмотря на то. Что в этот день ее допрашивали дважды. Сначала какой-то испанский маркиз. Он представлялся, но она не запомнила его имени. Потом епископ. Кажется она ответила на все их вопросы. Потом ее вежливо попросили пройти в другую комнату и переодеться. Две испуганные женщины помогали ей. Епископ сидел и смотрел. Она чуть не рассмеялась когда увидела как расширились его глаза, когда она сняла сорочку и открылись шрамы. Ей дали серую плотную сорочку типа рясы и короткий плащ. Распятие, хвала Господу, оставили. Отвели в подвал. Вежливо попросили зайти в камеру и быстро затворили дверь.

Камера была небольшая, но не слишком грязная. Невысокий деревянный постамент очевидно считался кроватью, ибо на нем лежала солома.

Ядвига сразу расстелила на ней плащ и легла. Прикрыла глаза и мгновенно уснула.

Сон Ядвиги

Было темно. Она стояла на каменном полу, босиком. Сверху раздавался заунывный звон. Неожиданно он прекратился. Холод под ногами тоже сменился приятным теплом медвежьей шкуры. Темнота начала редеть и вскоре проступили очертания камина и кресла возле него. От камина повеяло теплом. Возле кресла стояла низкая скамеечка на которую Ядвига и опустилась, протянув поближе к огню босые ступни.

- Я ошибся! - раздался голос.

Ядвига вздрогнула и повернулась. В кресле сидел Ришелье во всем великолепие кардинальского пурпура.

- В чем вы ошиблись, Ваше Высокопреосвященство? - тихо-тихо спросила она, глядя на кардинала.

- Изабель. Мы ведь переходили на ты. А если тебя смущает сие парадное облачение, то ты сама его вымыслила в своем сне!

- Возможно это потому, Арман, что чаще я видела тебя в сорочке и шлафроке, - улыбнулась полячка.

- Что ж, - продолжил кардинал, - я пришел сюда для того, что бы напомнить тебе об одном теологическом трактате.

- Что за трактат? И зачем он мне сейчас? - удивилась Ядвига.

- Ты сейчас в безвыходном положении. Тебе некому помочь. Ибо твой супруг предал тебя из-за другой. Твои друзья уехали с детьми в Жечь Посполиту. Ты осталась одна и тебе нужен совет. Причем совет от того, кому ты поверишь… Хотя я тоже в чем-то предал тебя. Правда не ради женщины. Я просто не смог предугадать, как может все развиться… Надо было отправить тебя на родину с детьми. Ведь знал же я твое упрямство! Поверь мне, девочка, я действительно страдаю сейчас. Во Франции бушует Фронда. Как бы не потерять все, к чему с таким упорством я вел прекрасную страну! Одна надежда на Джулио! Он ловкий малый! Умен и хитер… Францию еще можно спасти, а вот маленькую фею из Польши уже не спасешь… Скажи мне… Ты простила меня?

- О, Боже! Боже! - с глаз полячки закапали слезы, - Я и не могла разозлиться. Я ведь все понимала. Я ведь сама надеялась, что вдруг Сомерсет меня привезеи во Францию, в Париж… Ты вспоминал обо мне? Не вслух, конечно, но хоть внутри… про себя.

- Я старался не вспоминать. Я даже приказал отвезти тот детский портрет в Ришелье. Но вот тогда, в конце, когда я подозвал Шико… Девочка моя. Не надо думать сейчас о том. что могло бы быть… Уже поздно. Давай вспомни прогулку по рюэльскому саду. И разговор об одном богословском трактате, где было написано как оправдали самоубийцу. И он получил возможность предстать перед Судией и оправдаться.

- Да, я помню. Он сказал, что думал не об окончании жизни, а о том. чтобы не опозориться при муках, не кричать. Для того он и принял успокаивающую настойку. Но ее оказалось много и он не проснулся.

- Умница. Подойди ко мне.

Легко встав со скамеечки Ядзя подошла к креслу. Ришелье встал перед ней. Чуть нагнулся и коснулся губами ее губ. Она удивилась, что этот поцелуй был очень реальным, ибо действительно ощутила прикосновение сухих горячих губ.

Проснувшись она резко села на жалком подобие кровати. Губы горели. Она нащупала распятие. Сдернула цепочку с шеи. Открыла навершие и жадно припала губами к кресту, судорожными глотками втягивая в себя жидкость.


***


Хасинта с невыносимой мукой на лице слушала рассказ мужа.

- Синьора Изабелла умерла в тюрьме. Сразу умерла. Ну утром, получается. Они только один раз ее допрашивали. Не пытали. А я уж всем по золотому дал. Они и рассказали, что если мы попросим ее тело, то нас самих в тюрьму посадят.

- Но их же…, - глухое рыдание заставило Хасинту замолчать.

- Да, жена, их бросают в ров с известью. Тут ничего не сделаешь. Но вот дочь тюремщика мне сказала, что если хоть кусочек плоти захоронить по-христиански, то душа все обрадуется и на небо попадет.

- Господи, - маленькая испаночка перекрестилась, - Где же мы возьмем кусочек плоти.

- Так вот, женушка моя, считай, что они, кусочки, у нас уже есть! - радостно ответил Хуан.

Посмотрев на вытянувшееся лицо жены он улыбнулся и продолжил.

- Грешников же, упокой Господь их души, голыми в ров кидаю. Так вот дочка то тюремщика то и раздевала нашу госпожу как раз после нашего разговора. Ну так я уже уходить собрался, а она бежит и платочек мне сует. Говорит, дескать, вот и похороните на освященной земле. Девчонка смелая оказалась. Говорит, что когда с синьоры нашей перстень сдирали, то с мизинца он не слазил. Солдат то и сломал палец, что бы перстень снять. Тот потом только на кусочке кожи и болтался. Так девчонка хлебным ножом кожу разрезала и мизинец в платочек и завернула. Да еще прядь волос срезала. Это говорит нам на память. Так что пойдем на кладбище. Похороним мизинец…

Эпилог

Али довез детей до старой княгини Потоцкой.

Вначале пожилая шляхтенка крепко обняла своего внука Владислава, затем взяла на руки маленького Давида.

- Ну что ж, панечку, будешь теперь добрым шляхтичем нашего паньства, - произнесла княгиня потрепав ребенку каштановые кудри, - Звать то как тебя?

- Дави его звать, мадам, - ответил за брата Владек, - и он не говорит.

- Ох. Владко, брось ты мадамой бабушку свою звать! Мадамы все во Франции вашей остались, а ныне ты на отчизне своей и кликай меня либо бабушкой, либо пани Зося. А с чего же Давыдка не говорит, он уж не маленький? Довели дитя видать.

Пани Зося пошла вместе с детьми в дом. Слуги кинулись накрывать стол. Зых вместе с Жильбертой встали перед княгиней и с поклоном попросили благословить их брак. Княгиня нахмурила брови глядя на Жильберту.

- Ох, брат, опять не ровню за себя берешь! Но да пусть Бог вас судит! Живите вместе в счастье и горе. Благословляю! А что сталось с моей непутевой невесткой? - пани Зося села на широкую лавку возле стола, - Эй, Али-лекарь, поведай мне все без утайки! Хоть не дружили мы с Ядзей. Так ведь все человек! Да и мать внука моего единственного. Хоть вот еще гостинец мне припасла!

И княгиня снова потрепала Дави по волосам.

Али низко поклонился и начал рассказ о том как герцогиня Лианкур ездила в Африку. Как вернулась с Дави, как овдовела, а затем вышла замуж за милорда Сомерсета и как велела Зыху и ему отвезти детей до Польши.

Пани Зося слушала внимательно.

- Сдается мне, знахарь. Что ты многого не договариваешь, - со вздохом сказала она, - но видать, то не ума моего дела. Что ж, детей растить буду как внуков дорогих, тем более по матери они братья. Земли и поместий на них хватит, если умными будут. Ну, а если Ядзя вернется, то и ей буду рада…

Ядзя не вернулась.


***


Не повезло в жизни и герцогу Сомерсету. Прибыв с любовницей в свои английские владения и узнав от верных людей о гибели супруги, герцог поспешил ко двору. Пробыв некоторое время там и утомившись от лести и мишурного блеска Сомерсет вернулся в поместье и увидел свою прекрасную Мерседес на смертном одре. Лекари не могли понять от какой хвори умирает женщина и она за неделю "сгорела" в лихорадке. Сам милорд был заколот неизвестными позднее при протекторате Кромвеля. Титул и поместья перешли брату.

Прекрасная Маргарет, дочь Сомерсета и Ядвиги, как падающая звезда также недолго освещала английский небосклон. После реставрации монархии красавица стала придворной дамой и пассией сластолюбца Карла II. Умерла она от родов в возрасте 18 лет.


***


В Польше начался Шведский Потоп. До него сыновья Ядвиги вместе со своей бабушкой и прочими родственниками жили в мире и покое. Пани Зосю даже не огорчила смерть брата мужа, магната Потоцкого, чье княжество сразу разобрали на несколько графств и баронств.

Потоп же со всей силой разрушений прошелся по землям Слуцких и Потоцких. Старая пани уже не имела сил на борьбу и готовилась к смерти. Она умерла перед самым наступлением врага потребовав напоследок от братьев искать спасения под сенью Ясногорского монастыря в Честонхове.

Красавец Владислав и 17-ти летний Давыд, как звали ныне Давида, приняли участие в героической обороне. Монастырь отстояли и вся страна вдруг пробудившись стала гнать шведских захватчиков. Оборона Ясной Горы по разному отразилась на судьбах братьев. Князь Потоцкий, с детства склонный к мистицизму и глубоко набожный, решил принять постриг. Владения свои он передал под бискупство (епископство). Лишь небольшая часть земель Слуцких была передана им Давыду. Трудно сказать был ли он растроган таким поступком брата, либо наоборот опечален. Владислав все годы их жизни в Жечи Посполитой опекал Давыда. Возможно только благодаря нежной дружбе брата маленький Дави научился говорить в 5 лет, когда все уже отчаялись. Владислав обладал твердой рукой и недюжей памятью. Он нарисовал на эмали портрет их с братом матери и заставил Давыда навсегда сохранить в своем сердце уважение и любовь к женщине, которую брат уже и не помнил.

После разлуки братьев Давыду, так и не имеющему польской фамилии, пришлось завоевывать для себя знатность. Помогла способность к языкам. Да умение владеть саблей. Через Корнецкого юный Давыд был рекомендован польской королеве Людвики-Марии, которая в былые времена была Марией Луизой Гонзага де Наварра дочерью правителя Мантуи князя Карла I.

Немногословный юный шляхтич, так непохожий на других своими резкими неславянскими чертами, понравился многомудрой королеве. И Давыд Ясногорский (прозвище закрепилось вместо фамилии) стал участником переговоров, которые завершились в сентябре 1658 г. под Гадячем заключением украинско-польской унии. Пьер де Нуайе, личный секретарь королевы, отмечает отменную ловкость бесфамильного потомка Слуцких. И, следовательно, королева убеждает своего супруга Яна Казимира дать юноше титул. К остаткам поместья Слуцких добавляется брошенное в Потоп владение Липовская мельница и Давыд становится Липовским.

Шляхтич Липовский верой и правдой служит королевскому дому. В 1666 году, когда завершилась кровопролитная гражданская война, Давыд женится на дочке Зыха и Жильберты - Дануте-Аниоле. Данута сделала его счастливым отцом трех дочерей-погодок. Младшая Анна напоминала изображение Ядвиги на портрете сделанным Владиславом.

После смерти королевы Людвики Марии и отречения Яна Казимира, Давыд Липовский оказывал поддержку Яну Собесскому в его битве против ставшего королем Михала Вишневецкого. В 1673 году умирают и король Вишневецкий и любимая супруга Данута.

Ян Собесский дарует Липовскому звание каштеляна, а также дарует замок Липовецкий, бывший важный форпост возле Кракова. В 1674 году Липовский роднится с Радзивиллами взяв в жены дочь Януша Радзивилла - Людвику. От Людвике у Давыда появляются еще две дочери. Сына, продолжателя нового рода, Давыд так и не дождался.

Что ж, пан каштелян решает поступить мудро. Выдавая младшую Данутину дочку за незнатного шляхтича Влодковица, он убеждает зятя принять фамилию Липовский и земли на Литве данные в приданое Радзивиллом. Дочку же от Людвики женит на младшем сыне подскарбия коронного Красиньском с уговором зваться Красиньским-Липовецким.

Судьбы людей запутаны, и спустя полтораста лет в 1812 году потомки Липовских и Липовецких будут сражаться по разные стороны линии фронта: Липовецкие за Наполеона, Липовские вместе с войсками русского императора.


***


Останкам же наших главных героев не было уготовано судьбой покоиться с миром.

В 1755 году по Испании прокатилась волна сильнейших землетрясений. Гранада не миновала этой участи. Были повреждены некоторые величественные мавританские постройки ставшие дворцами испанской знати. На небольшом католическом кладбище образовалась огромная щель из которой были извергнуты останки именитых грандов. Также было уничтожено крошечное надгробье с надписью Изабелла герцогиня Сомерсет, в котором был захоронен указательный палец Ядвиги.

В 1793 году была осквернена гробница первого министра Людовика XIII. Сохранился мизинец, который был оторван от тела ради ценного перстня. Библиотеке Сорбонны он был пожертвован Людовиком-Франциском Раделом, археологом, который получил его от брата. Сохранилась также и голова кардинала, которую в 1895 году эксгумировала комиссия из ученых Сорбонны: директора школы искусств Бужона, архитектора Ненота, вице-канцлера Греарда, капелана Буйета (будущего епископа Мендского), художника Детайлея. 25 июня были сделаны фото головы. Нельзя не заметить поразительного сходства между ними и лицом с портретов Шампеня, как утверждали свидетели…

Вот и все…

Нет такой жизни,

которая хотя бы мгновенья

не была бы бессмертна.

Смерть

всегда опаздывает на эти мгновенья.

Напрасно дергает ручку

невидимых дверей.

Кто сколько успел,

того она отобрать не может.

Вислава Шимборска

Комментарии

Так до середины XVIII века называли дифтерит (дифтерию).


Перевод Г. М. Кружкова


Так Ришелье называет Францию в своем "Политическом завещание".


Комедийный персонаж в пьесах того времени.


И другими


В данном случае кабинет - это шкаф типа секретера, в XVII веке его называли кабинет, откуда это слово и получило распространение.


Абла - сестра, по-турецки, уважаемая женщина.


Маран - крещеный еврей. В Гранаде со времен Фердинанда и Изабеллы большинство евреев приняли католическую веру, чтобы не быть уничтоженными святой инквизицией. Многие делали это лишь для отводы глаз, оставаясь при этом иудеями.


home | my bookshelf | | Частная жизнь кардинала Ришелье |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу