Book: Приманка



Приманка

Тони Стронг

Приманка

Пролог

В день отъезда постояльцев просят освобождать номера до полудня.

К одиннадцати часам пятый этаж отеля «Лексингтон» почти опустел. Это Средний Манхэттен, где даже у туристов напряженный график посещения картинных галерей, магазинов и достопримечательностей. Всех любителей долго спать разбудила болтовня по-испански горничных, которые постоянно ходили к бельевому шкафу позади лифта, готовя номера к наплыву постояльцев после полудня.

Растянувшиеся пунктиром по коридору подносы из-под завтрака указывают, какой номер еще не убран. Перед номером 507 подноса нет.

По утрам перед каждой дверью кладут сложенный номер «Нью-Йорк таймс», это любезность администрации отеля. В номере 507 эту любезность не оценили. Газета лежит на коврике нетронутой.

Консуэла Альварес оставляет этот номер напоследок. В конце концов, когда все остальные убраны, держать его больше нельзя. Она стучит по двери общим ключом, громко произносит: «Горничная!» – и ждет ответа.

За дверью тишина. Войдя в номер, Консуэла сразу замечает, что там холодно. Сквозь шторы врывается ледяной ветер. Неодобрительно цокнув языком, она подходит к окну и тянет за шнур. Комнату заливает серый свет. Консуэла нарочно со стуком захлопывает окно.

Человек на кровати не шевелится.

– Проснитесь, пожалуйста.

Простыня натянута на лицо, под ней мягко, словно под снегом, проступают очертания тела.

Консуэлу внезапно охватывает дурное предчувствие. В прошлом году на втором этаже произошло самоубийство. Скверная история – какой-то парень повесился в ванной. А все номера в отеле были уже забронированы; им пришлось убирать этот номер, готовить его для нового постояльца к пяти часам.

Консуэла крестится. Робко кладет руку на плечо под простыней и встряхивает. Через секунду под ее ладонью на белой простыне расцветает красный цветок.

Консуэла понимает: произошло что-то ужасное, очень скверное. Снова касается простыни, на сей раз пальцем. И вновь, словно расплывающиеся по промокашке чернила, на белой простыне расцветает красный анемон.

Консуэла собирается с мужеством и отдергивает простыню. На несколько секунд она застывает в оцепенении, потом машинально вскидывает правую руку, чтобы перекреститься снова. Однако коснувшаяся лба рука не завершает знамения: вместо этого, дрожа, она соскальзывает ко рту, чтобы подавить вопль.

Часть первая

Мы все повешены или заслуживаем виселицы.

Шарль Бодлер. «Цветы зла»

Глава первая

Ее друг не появился.

Вот что можно подумать об этой женщине, одиноко сидящей в баре отеля «Ройялтон», старающейся растянуть «Кровавую Мэри» на весь вечер: обыкновенная молодая служащая ждет мужчину, с которым назначено свидание. Пожалуй, чуть более привлекательная, чем остальные, и самоуверенная. Она броско одета. Явилась сюда не прямо из конторы, это уж точно. Бар переполнен, и когда наконец освобождается столик, женщина идет и садится за него. Какой-то молодой человек со множеством ювелирных украшений смотрит на нее и улыбается. Женщина отворачивается. Он говорит что-то своим приятелям, те, хохотнув, снова прикладываются к пиву.

– Прошу прощения…

Женщина поднимает голову. Перед ней стоит мужчина в дорогом костюме нестрогого покроя. Похоже, он не просиживает стул в какой-нибудь корпорации: на воротник пиджака спадают волосы, несколько длинноватые для Уолл-стрит.

– Да? – произносит она.

– Извините, но… это мой столик. Я только отлучился на минуту. – Мужчина указывает на стакан. – Оставил его, чтобы было видно – здесь занято.

Несколько посетителей с любопытством поворачиваются в их сторону. Но скандала, выплескивания нью-йоркского стресса не предвидится. Женщина уже встает, надевает на плечо сумочку.

– Простите. Я не сообразила…

Посетители отворачиваются, возобновляются прежние разговоры.

Слышится отрывистое шарканье, мужчина отступает, чтобы пропустить женщину, и она делает быстрый шаг в ту же сторону.

Разумеется, он просит ее остаться. Кто бы поступил иначе?

– Если вы не возражаете, мы можем сидеть здесь вдвоем, – говорит мужчина, указывая на столик.

Женщина как будто колеблется – но бар переполнен, сесть больше негде. Она пожимает плечами:

– Почему бы нет?

Оба садятся. Тайком, боковым зрением оглядывают друг друга более внимательно. На женщине одежда от Донны Каран; мягкий жакет из черной шерсти облегает ее стройное тело, оттеняет темные волосы и белую кожу, делает глаза еще более поразительно голубыми, чем на самом деле.

– Ждете кого-нибудь? – спрашивает мужчина, и в его голосе уже звучит неподдельный интерес и внимание. – Может быть, его задержал снегопад. В аэропорту Ла-Гуардиа хаос. Из-за этого я остаюсь еще на одну ночь.

Женщина молча улыбается. Ее забавляет, как искусно он старается выведать, мужчину она ждет или женщину, и вместе с тем дает понять, что с ним никого нет.

– Похоже, я могу побыть еще здесь, – отвечает она. – Хейхо.

– Хейхо, – повторяет мужчина. Он не совсем понимает, что женщина хочет этим сказать. – Во всяком случае, позвольте угостить вас. – Подзывает жестом официантку. – Что пьете?

– Спасибо. «Кровавую Мэри».

– А вы откуда родом? Я пытаюсь определить по акценту.

– Из Айдахо.

– Правда? Я еще ни разу не встречал девушек из Айдахо.

«Встречал» он произнес игриво, почти сладострастно, и женщина снова улыбается.

– Но встречали многих, так ведь?

Он улыбается в ответ:

– Довольно-таки.

К своему удивлению, он обнаруживает, что они уже флиртуют. Их тела ведут свой разговор, когда мужчина говорит женщине, что он адвокат, а она отвечает, что не может того быть, он слишком симпатичен для адвоката. В музыкальной индустрии, говорит мужчина, а женщина спрашивает, по делу он здесь или для развлечения.

– Надеюсь, – отвечает мужчина, – совместить одно с другим. – Откидывается назад и забрасывает ногу на ногу, широко, уверенно улыбаясь. В конце концов, у него есть время немного поразвлечься.

– Перед отлетом завтра к жене и детям, – говорит женщина, и ее улыбка становится неуверенной.

– Почему вы решили, что я женат?

– Красивые всегда женаты, – отвечает она.

Официантка приносит их заказ. Она заставила ждать себя пять минут, и адвокат выражает ей неудовольствие, делая это демонстративно. Официантка угрюмо оправдывается, винит толпу и уходит, слегка дернув себя за ухо, словно может вытряхнуть таким образом оттуда его слова. Не умолкая и не сводя с адвоката глаз, женщина, утверждающая, что она из Айдахо, думает: «Этот жест может мне пригодиться». Он запечатлевается где-то в глубине памяти.

Адвоката зовут Алан. Он дает женщине визитную карточку, на которой его имя вытиснено серебристыми буквами. Она сообщает, что ее имя Клэр. Извиняется, что у нее нет визитной карточки. Говорит вполголоса, что не носит карточек на своей работе. В уголках ее губ дрожит веселая улыбка.

Адвокат спрашивает, что она делает.

– Минимум необходимого, – отвечает женщина.

Указывает на официантку, которую теперь донимают у другого столика, и добавляет, что занималась этим прежде.

– Прежде чего?

– Прежде чем поняла, что есть более легкие способы заработать доллар.

В глазах адвоката вспыхивает понимание, однако он не спешит. Рассказывает ей о некоторых своих клиентах в Атланте – называет знаменитого кумира подростков, которому нравятся несовершеннолетние девочки, и красавчика звезду «тяжелого металла», не смеющего признаться в том, что он голубой. Говорит с легким нажимом о том, как много денег приносит его работа: составление контрактов для тех, кто при своем темпераменте вряд ли будет их выполнять. Это вызывает необходимость в услугах таких, как он, людей для обеих сторон, и при составлении контракта, и при расторжении его в конечном счете. И наконец предлагает, поскольку ее друг уже определенно не появится, перебраться куда-нибудь в другое место, ресторан или клуб, что она предпочтет.

– Куда-нибудь… где подороже, – добавляет он многозначительно. И, ободренный ее молчанием, спокойно продолжает: – Или можно прибегнуть к обслуживанию в номерах. Я остановился в этом отеле.

– Ну что ж, – говорит женщина, – обслуживание в номере тоже окажется довольно дорогим. – Делает очень краткую паузу. – Если там буду я.

Адвокат делает глубокий выдох.

– По делу здесь не только я, верно?

В уголках ее губ снова дрожит улыбка.

– Алан, вы очень быстро это поняли.

– Я как-никак адвокат. Понимать, когда свидетель говорит неправду, моя работа.

– Я – свидетельница? – негромко спрашивает она, и он качает головой:

– Надеюсь, скорее соучастница.

Женщина наблюдает, как официантка достает из прически ручку, чтобы клиент расписался. В памяти запечатлевается еще один жест.

– Ваш трюк со столиком был великолепен! – восхищается адвокат. – Подцепили меня прямо под носом у служащих бара.

Она пожимает плечами:

– Приходится учиться подобным вещам.

– Так, – произносит он, заговорщицки подавшись вперед. – И сколько же здесь стоит обслуживание в номерах?

Его улыбка становится шире. Он как-никак адвокат. Переговоры являются частью этого удовольствия.

– Сколько оно стоит обычно?

Он хмурится:

– Думаете, у меня это вошло в привычку?

Женщина касается его руки:

– Мне просто кажется, вы знаете, что делаете.

Смягчаясь, адвокат говорит:

– Что скажете о двухстах долларов?

– Это столько берут в Атланте, да?

– За такие деньги, – уверяет ее адвокат, – в Атланте можно получить многое.

– Какую наибольшую сумму вам приходилось когда-либо платить?

– Пятьсот, – признается он.

– Удвойте ее, – мягко советует женщина.

– Семьсот?

– Алан, для адвоката вы просто ужасно считаете. – Она с насмешливым сожалением качает головой. – Приятно было познакомиться.

– Ладно, ладно! – торопливо бросает он. – Согласен.

– В каком номере вы остановились?

– Четырнадцать ноль девять.

– Поднимемся разными лифтами. Догоните меня в коридоре. И мне нужно половину суммы вперед.

Он хлопает глазами.

– Я буду чуть впереди вас, – напоминает женщина.

– Конечно. Просто… у всех на виду.

– Вот почему мне кажется надежнее сделать это здесь. Положите деньги на стол, будто расплачиваетесь с официанткой.

Адвокат кладет на стол шесть банкнот. Когда оба встают и уходят, женщина берет пять и кладет в сумочку.


Крохотные лифты вестибюля набиты возвращающимися в номера постояльцами.

– Четырнадцатый, пожалуйста, – говорит эта женщина, будучи не в состоянии дотянуться до кнопки. Кто-то нажимает ее. Алан ждет следующего лифта. Вид у него нетерпеливый.

Лифт останавливается на третьем этаже, несколько постояльцев выходят. Женщина выходит вместе с ними и, как только дверцы закрываются, нажимает кнопку «вниз». Когда второй лифт проходит, достает из сумочки портативный магнитофон и перематывает пленку, включает воспроизведение, пока не слышит собственных слов: «Нагоните меня в коридоре».

Теперь она спускается в подошедшем лифте. Когда кладет магнитофон в сумочку, две разодетые проститутки глядят на нее с любопытством. Она не обращает на них внимания.

Когда женщина выходит в вестибюль, Алан тринадцатью этажами выше поднимается на самом медленном лифте в Нью-Йорке.

На улице все еще идет снег. На пожарных гидрантах вдоль тротуара белеют неровные снежные парики. Клэр быстро пересекает улицу, подходит к длинному лимузину, стоящему с работающим мотором, и открывает дверцу.

Жене Алана примерно сорок пять лет, вид у нее усталый, но ухоженный, видимо, она подвизалась в музыкальном бизнесе, пока не начала рожать мужу детей и обслуживать его коллег за ужином. Сидит она рядом с Генри на заднем сиденье, дрожа, хотя отопление в машине включено. Выражение лица у нее испуганное.

– Все хорошо? – спрашивает Генри.

– Отлично, – отвечает Клэр. Теперь она говорит без деланного акцента. Естественным голосом уроженки Британских островов, как всегда, спрашивает клиентку: – Вы уверены, что хотите это слышать? Может быть, предпочтете вернуться домой и оставить все как есть?

И жена говорит, как они всегда говорят:

– Я хочу знать.

Клэр отдает ей магнитофон.

– В общем, он регулярно пользуется услугами проституток. И не только когда бывает в отъезде. Говорил, что платил им в Атланте до пятисот долларов.

Глаза жены наполняются слезами. Генри обнимает ее.

– Мне очень жаль, – с неловкостью произносит Клэр и выходит из лимузина.

Генри свободной рукой протягивает ей конверт. Четыреста долларов. Неплохо за час лицедейства.

Генри шепотом спрашивает:

– Дал он тебе что-нибудь?

– Да. Я оставила его в вестибюле. На пленке все записано. Клянусь.

– Смотри, я узнаю, если ты лжешь.

– Знаю, что узнаешь.

Генри удовлетворенно кивает, и Клэр поднимает руку, останавливая такси.

Клэр Роденберг. Почти двадцатипятилетняя, почти красивая. Глаза голубые; цвет волос непостоянный; род занятий – ну, если заглянуть в ее паспорт, там написано актриса, но в действительности это тоже не совсем постоянно.

Полгода назад, вылетая по льготному билету из аэропорта Гатуик, Клэр не представляла, как трудно будет найти в Штатах работу – любую. Она привыкла, что в Англии у временных работников не возникает проблем с трудоустройством, но здесь обнаружила рынок труда, переполненный стремящимися работать студентами, где невозможно открыть банковский счет без карточки социального страхования или снять комнату без справки из банка.

Клэр ухитрялась пристроиться в нескольких местах с неполным рабочим днем, носилась из продовольственного магазина в центре Манхэттена, когда там кончались часы пик, в бар в Нижнем Ист-Сайде, где владельца больше интересовала внешность работниц, чем их документы. Но у него имелся неистощимый выбор хорошеньких девушек, и не было смысла позволять им задерживаться подолгу. Таким образом, если являлись с проверкой из службы внутренних доходов или службы иммиграции и натурализации, он мог утверждать, что недавно отправил документы по почте. Через три месяца хозяин любезно сообщил Клэр, что ей пора уходить.

Клэр тратила все, что зарабатывала, на театры, но не на глупые пышные постановки или бесконечные евро-мюзиклы, шедшие с аншлагом на Бродвее, а менее громкие, ориентированные на игру актеров пьесы в «Серкус» и клубе «Пирамида», узнавала фамилии лучших режиссеров и агентов, ведающих подбором труппы.

Разумеется, пробы, рекламируемые в журнале «Вэрайети», проводились только для хористов и статистов, однако требовалось с чего-то начинать.

На первой пробе проводившая подбор женщина попросила Клэр задержаться. Когда все остальные ушли, подошла к ней с задумчивым видом. В руке она держала бланк, который все надеющиеся заполняли перед началом, где указывались фамилия, рост, предыдущий опыт и агент.

– Тут указано, милочка, что у тебя нет агента, – промолвила женщина.

– Здесь нет. В Англии был.

– Хочу познакомить тебя с моей приятельницей. Думаю, она не откажется от работы с тобой.

Агент Марси Маттьюз пришла в восторг от Клэр. Повела ее на ленч в «Орсо», итальянский ресторан в центре театрального района, и принялась засыпать названиями спектаклей, в которых могла устроить Клэр пробы; режиссеров, с кем ей нужно познакомиться; кинопродюсеров, для которых она подошла бы в самый раз. Пока не узнала, что у Клэр нет разрешения на работу.

– Да… Нет грин-кард?

– Это имеет значение?

– Имеет, если хочешь работать, – жестко ответила Марси.

– Неужели нет ничего, что я могла бы делать? Хоть что-то зарабатывать?

– Есть, конечно. Танцы на столах, стриптиз, позирование обнаженной. То, что называется чарующей индустрией, хотя лично я ничего чарующего в ней не нахожу. – Марси пренебрежительно махнула унизанной кольцами рукой. – С этими делами я не связана, но могу дать тебе фамилии нужных людей.

– Неужели нет ничего больше?

Марси вздохнула:

– Не стоило бы говорить, но у меня много друзей в этом бизнесе. Может, удастся пристроить тебя кое-куда. – Она подняла руку, предваряя благодарности Клэр. – Потом голоса за кадром. Рекламщикам всегда нужен британский акцент. Но это будет нелегко. На твоем месте, если бы мне так уж хотелось работать в Штатах, я бы вернулась домой и подала заявление на трудоустройство в Америке.

Клэр пожала плечами.

– Хочешь остаться в Нью-Йорке? Что ж, я тебя понимаю. Только не жди, что он примет тебя с распростертыми объятиями. Времена, когда мы приветствовали толпы жаждущих быть свободными, давно прошли.

Клэр нашла работу в другом баре и ждала.

Был один голос за кадром и проба на роль без слов в популярном видеофильме. На пробе Клэр пришлось раздеться до белья и изображать, что скачет на лошади. Этой роли она не получила.

Прошел еще месяц.

Клэр познакомилась с несколькими молодыми честолюбивыми актрисами и стала снимать комнату вместе с одной из них, дружелюбной Бесси из Техаса. Платила ей наличными, что решало проблему с банковским счетом. Только проблема наличности, к сожалению, не решалась.

Потом позвонила Марси, спросила, не желает ли она познакомиться с ее давним приятелем по имени Генри Маллори.



– Буду откровенна, – продолжила Марси. – Возможно, заниматься этим делом тебе не захочется. Но деньги там потрясающие, и я знаю, что у тебя все получится превосходно.

Глава вторая

Детектив Фрэнк Дербан поднимается в лифте вместе с управляющим отеля «Лексингтон», экспертом с кипой оборудования в жестяных коробках и несколькими туристами с заткнутыми за пояса мокрыми от снега картами метро.

Поднимают уже четвертую партию оборудования, и управляющий нервно подергивается. Молчание нарушает один турист, он хочет знать, что происходит. Снимается фильм?

И это не столь уж глупое предположение. Современное техническое обеспечение осмотра места преступления требует во многом того же оборудования, что и киносъемка: туристы видели осветительные установки, фотоаппараты и видеокамеры, мониторы дактилоскопистов с коробочками краски и небольшой отряд техников с пристегнутыми к ремням рациями.

– Да, – нервно отвечает управляющий. – Фильм.

Фрэнк Дербан поднимает глаза к потолку кабины.

– Кто в нем снимается? – спрашивает жена туриста. – Знаменитости есть?

Управляющий в отчаянии смотрит на Фрэнка, но тот разглядывает потолок.

– Ривер Финикс, – необдуманно наконец бормочет управляющий.

На женщину это производит впечатление, она кивает.

– Он умер, – тихо произносит Дербан.

– То есть фильм о Ривере Финиксе, – поправляется управляющий. – В его роли снимается дублер.

Лифт останавливается на четвертом этаже, эта пара выходит.

– Статисты нужны? – спрашивает мужчина, придерживая дверцу.

– Он вполне подойдет, – говорит женщина. – Давай, милый, изобрази Клинта Иствуда.

Дербан вздыхает и демонстративно смотрит на часы.

Управляющий нетерпеливо смахивает палец туриста с дверцы.

– Желаю хорошо провести вечер. Надеюсь, вы довольны своим пребыванием! – раздраженно бросает он.

На пятый этаж они поднимаются в молчании.


Клэр сообщает таксисту, что ей нужно к театру на углу Пятьдесят третьей улицы и Бродвея. Бесси, ее соседка по комнате, сегодня впервые выступает в мюзикле, и Клэр обещала подъехать к вечеринке актеров после спектакля.

Собственно говоря, это не премьера, просто смена актерского состава в идущей уже два года постановке. Поскольку она пользуется успехом, возможности самовыражения ограниченны, как при исполнении роли танцующей и поющей овечки.

Когда Клэр появляется, раскрасневшиеся от аплодисментов актеры стоят в глубине сцены. Пахнет гримом, краской декораций и прожекторов, это специфический, пьянящий запах театра. Она останавливается и глубоко вдыхает его. На миг ее пронзает острая боль тоски. В это царство ей доступа нет.

Клэр подавляет в себе это чувство. Несправедливо предаваться зависти в день первого выхода Бесси на сцену. Она находит свою подругу, обнимает и поздравляет.

Бесси отвечает ей объятием несколько рассеянно. Клэр видит, что она все еще занята, входит в группу молодых артистов, бесстыдно льстящих режиссеру, неприятному толстяку, шутки которого, разумеется, не так остроумны, как можно предположить по актерскому смеху. Клэр не мешает ей. Бесси любит ее, как сестру, но ведь Клэр – потенциальная конкурентка.

Она смотрит на часы. Адвокату, который расхаживает по своему номеру в «Ройялтоне», скоро сообщат по телефону, что внизу его ждет жена.

– Привет, Клэр, – произносит кто-то.

Это Раул Уолш, с которым она встречалась несколько раз, когда только приехала в Нью-Йорк.

– Как живешь?

Кажется ей, или он произносит слово «живешь» с легким нажимом, с намеком на другое его значение?

– Ничего, – отвечает она. – Агент нашла мне несколько голосов за кадром. И через неделю у меня проба на роль Вании.

– Правда? Я слышал, эту роль отдали Кэрол Рубин, – замечает он, глядя поверх ее плеча и кивая проходящим мимо знакомым.

– Я не знала, – произносит Клэр.

– И все-таки голоса за кадром – это замечательно. Право, замечательно.

Раул смотрит на нее с искусственной нью-йоркской улыбкой.

Клэр думает: «Он, в общем, неплохой актер и при желании мог бы притворяться получше».

– А что твой друг-детектив? – с манерной медлительностью спрашивает Раул. – Все еще работаешь у него?

– Генри Маллори, – говорит Клэр. – Да, иногда работаю.

– Генри Маллори, – повторяет он, и его губы подергиваются. – Господи, Генри Маллори. В детстве я любил этого человека. Когда он снимался в «Сыщике». Как у него с этим делом?

Раул делает вид, будто подносит ко рту стакан.

– У Генри все превосходно, – устало отвечает Клэр.

– Ну, ладно, – произносит Раул, отходя от нее. – Как-нибудь увидимся, а?

* * *

Это правда, Генри – не настоящий частный детектив. Некогда он играл эту роль в телевизионном мини-сериале, из которого его персонажа потом выбросили. Говорили, он бывал так пьян, что не мог прочесть суфлерского текста.

Так или иначе, Маллори сменил профессию, но не роль. Он открыл настоящее детективное агентство. Как-то давно, до появления Клэр, Маллори привлекли к суду за использование для названия агентства фамилии его персонажа из того телесериала.

Неудивительно, что ему доставались главным образом супружеские дела да поиски пропавших домашних животных.


– Смотри на это как на прогулку. Если поладишь с Генри, тогда поговорим еще. Если нет, лишний раз потеряешь полдня, – вот и все, что сказала ей Марси.

Клэр поехала на метро в Нижний Ист-Сайд, и ей пришлось мучиться с решеткой старого лифта в обветшавшем административном здании. На четвертом этаже тянулся ряд дверей с написанными коричневыми буквами названиями компаний, напоминавших о картинах Эдуарда Хоппера.[1]

«Саид. Импорт», «Нутрин. Одежда», «Дауни. Страхование» и, наконец, «Маллори. Частное детективное агентство».

– Я ищу мистера Маллори, – сказала Клэр сухопарому старику за письменным столом.

– Это я, – ответил он, неохотно опуская ноги на пол. Его лицо с резкими чертами все еще было красивым, но глаза слезились, а белки пожелтели, как пальцы от никотина. – А вы, должно быть, та самая дама.

– Дама?

Там, откуда она приехала, дамы были персонажами в пантомиме.

– Дама, из-за которой епископ мог бы высадить витражное окно в соборе.

Должно быть, на лице Клэр отразилось недоумение, потому что он издал отрывистый, похожий на лай смешок.

– Неужели вас, молодых актеров, ничему не учат? «Прощай, моя красавица»[2] с Диком Лоуэллом и Клэр Тревор в главных ролях. Все лучшие детективные сюжеты начинаются с дамы.


Клэр внезапно поняла, почему эта маленькая комната кажется такой знакомой. Генри Маллори обставил свою контору в стиле фильма ужасов пятидесятых годов. Над вешалкой для шляп большой стальной вентилятор, секущий продымленный табаком воздух, довоенный картотечный шкаф, гнутый стул и коричневый письменный стол. Недоставало только бакелитового телефона и бутылки виски, последней, как вскоре выяснила она, потому, что Генри обычно держал свою в мусорной корзине.

Единственное, чего не узнала Клэр, – чьему удовольствию служил этот реквизит, клиентов или владельца.

– Марси сказала, вы устраиваете пробы… – начала она.

Генри покачал головой:

– Нет. Не пробы. Проба – это когда сотня талантливых людей в конце концов чувствует себя вздернутой на дыбу. Это скорее… подбор персонала. Вас рекомендовали мне, Клэр.

– Что делать?

– Работать у меня.

– Детективом? Послушайте, тут, должно быть…

– Актрисой, – перебил он. – Марси сказала, вы умеете играть.

Она пожала плечами.

– Но так ли это? – произнес Маллори, снова забросил ноги на стол и откинулся на спинку стула, глядя на нее слезящимися глазами. Клэр наконец заметила, что они еще светятся умом. – Возможно, вы умеете ходить по сцене, делать то, что другие актеры, манерничать и жеманиться. У публики это именуется игрой. Но способны ли играть по-настоящему? – Он указал в сторону улицы. – Сумеете сыграть там?

– Я профессионально играю с четырнадцати лет.

– Ага. Недоучка театральной школы.

– Мы не были недоучками.

– Оставьте, я и сам такой. – Он ткнул большим пальцем себя в грудь. – Когда мне было четырнадцать лет, меня наставлял Орсон Уэллс.[3]

– Вы снимались у Орсона Уэллса?

Подмигнув, Генри ногой придвинул ей второй стул.

– Садитесь, – предложил он, – расскажу, как меня соблазнила Одри Хепберн.

Через неделю в тихом баре возле Центрального парка некий бизнесмен рассказывал Клэр, что жена его больше не привлекает. Потом в лимузине, ждущем на другой стороне улицы, Генри вручил ей конверт с пятьюстами долларами, а она отдала жене бизнесмена пленку с записью их разговора.

Даже по зрелом размышлении это казалось лучше, чем ездить верхом в нижнем белье.

Глава третья

Фрэнк Дербан смотрит на видеомонитор. Камера движется вдоль трупа, мимо запястий, которые были примкнуты наручниками к кровати, мимо жуткого разрыва между ногами.

– Ага, – говорит он. – Дай-ка эту штуку крупным планом.

Камера приближается к белой карточке размером около двух квадратных дюймов в изножье кровати.

– Взгляни на нее.

Эксперт берет карточку руками в хирургических перчатках и переворачивает. Это снятый «Полароидом» крупный план того, что несколько секунд назад миновала видеокамера.

– Фотоаппарата нет? – спрашивает Фрэнк.

– Нет. Однако есть бумажник, – раздается голос в наушниках.

Фрэнк с небольшой группой техников находится в соседнем номере. Вход туда, где лежит труп, им пока запрещен, чтобы следы не оказались затоптанными до того, как их заснимут на пленку.

– Давай-ка взглянем.

Камера фокусируется на ночном столике возле кровати. В кадре появляется рука в перчатке, открывает бумажник и достает из него водительские права.

Даже сквозь зернистость на экране видеомонитора Фрэнк видит по фотографии, что женщина была красивой.

– Стелла Воглер. Миссис Стелла Воглер. Квартира на Мерсер-стрит, – говорит эксперт.

– Мерсер? – Фрэнк напряженно думает. Это район Сохо, жилье там дорогое. – А номер заказан на ее имя?

– Да, сэр, – отвечает управляющий, все еще вертящийся там.

«Чего ради заказывать номер в отеле всего примерно в миле от собственной квартиры?» – размышляет Фрэнк.

В его мысли врывается через наушники голос эксперта:

– Стало быть, она приезжает сюда на встречу с любовником, тот приносит кой-какие игрушки, наручники, «Полароид», чтобы делать непристойные снимки. Тем временем муж узнает, едет за ней и – бах!

– А после того, как убил ее в припадке ревности, успокаивается и сам делает несколько снимков, – сухо произносит Фрэнк. – Совсем как ты.

Уязвленный эксперт просматривает содержимое бумажника.

– Шестьсот долларов. Это не было ограблением.

– Ну, молодец, Шерлок, – негромко бормочет Фрэнк.

– А это что? – В голосе эксперта слышится нотка злобного удовлетворения. Он держит перед объективом камеры визитную карточку. – Похоже, детектив, у тебя есть конкуренты.

– Что там такое?

– «Частное детективное бюро Маллори». Назвать тебе номер его телефона?

– Подожди. Что там на обороте?

Эксперт переворачивает карточку.

– Смотри, – говорит он, держа ее так, что она заполняет экран монитора.

На обороте написано карандашом:

Клэр Роденберг – приманка.

– Да, – кивает Фрэнк. – Назови мне номер этого бюро.


Клэр и группа закончивших представление актеров идут в бар Харли. Хотя уже за полночь, в зале полно людей. Из автоматического проигрывателя раздается песня Брюса Спрингстина.

Клэр заказывает мартини. Бармен наполняет стакан виски «Джек Дэниелс» и ставит на стойку.

– Я просила мартини! – кричит она сквозь музыку и шум толпы, отодвигая стакан.

Бармен снова придвигает его.

– Мартини мы делаем так! – весело поясняет он.

Бармен австриец. Он усмехается Клэр, бросая ей вызов выразить неудовольствие. Мужчины за стойкой подбадривают ее возгласами.

Бармен молодой, мускулистый, на нем только тенниска, несмотря на холод, врывающийся всякий раз, когда открывается входная дверь. Клэр уже обратила внимание на то, как заткнутое за пояс посудное полотенце обмахивает его крепкий зад, будто хвост, когда он поворачивается к ряду бутылок за стойкой.

Она берет стакан, осушает его и говорит:

– Сделайте мне «Океанский бриз» в таком случае.

Бармен опрокидывает ей в стакан мерный стаканчик того же виски, добавляет еще один и завершает третьим.

Клэр выливает содержимое стакана в горло, и несколько человек за стойкой восхищенно аплодируют ей.

Аплодисменты. Она давно их не слышала.

– И подайте мне охлажденный лонг-айлендский чай, – говорит Клэр. – Чаю побольше.


Клэр не самая красивая из работающих у Генри женщин. Первой красавицей среди них ей кажется Алана.

У Аланы прическа уличного мальчишки, голос маленькой девочки и фигура манекенщицы. Она демонстрировала модели одежды на подиуме, пока ей не исполнилось двадцать семь лет и число контрактов не начало сокращаться. Алана нервозна, как аристократка, ее диафрагма, обычно обнаженная, туга, как струны на теннисной ракетке.

Однако некоторые мужчины равнодушны к прелестям стройной Аланы, обычно они кладут глаз на Лиззи. Точнее, на ее груди. У Лиззи они большие, пышные и колышутся, как наполненный водой матрац, когда она в движении, что бывает не так уж часто. Клэр особенно завидует ее левой груди с татуировкой в виде скорпиона наверху.

И еще есть Лола. Хорошенькой назвать ее, пожалуй, нельзя, но кое у кого она определенно пользуется успехом. Полуяпонка-полуеврейка с непроницаемыми глазами гейши и невоздержанным языком бруклинского сводника, она была стриптизершей в клубе. Там она специализировалась на том, что за дополнительные пятьдесят долларов склонялась над коленями клиента и под покровом своих длинных черных волос секунд на десять нарушала правило клуба не вступать в контакт. Однажды она призналась Клэр, что даже не трудилась расстегивать мужчинам брюки. В этом не было необходимости.

Клэр не хотелось спрашивать у Лолы, как ее нашел Генри.

Но пусть не самая красивая, сексуальная или развязная, Клэр обладает одним достоинством, которое, насколько это касается Генри, делает ее незаменимой.

Она добивается результатов.

Генри утверждает, что в ней есть нечто такое, из-за чего она кажется более доступной, чем остальные его сотрудницы. Клэр знает, что это не так. Дело в том, что из всех его женщин-приманок она одна умеет играть.

Пол, ведущий курсы актерского мастерства, на которые Клэр поступила, любит повторять, что игра – это действие. Дело не в том, кем ты притворяешься, а кем становишься, не что говоришь, а что делаешь.

Клэр в этом не уверена. Возможно, метод,[4] который она изучает, просто голливудская чушь.

Но она наблюдала, как актеры с насморком выходили на сцену и на три часа избавлялись от него, сморкаться начинали, только когда снимали грим. И видела мужчин, готовых отказаться от всего – жен, невест, семьи, карьеры – лишь ради возможности провести несколько минут с плодом своего воображения.

С ней.

Клэр не гордится тем, что делает ради денег.

Но чертовски гордится тем, как это делает.

Глава четвертая

Доктор Сюзан Линг осторожно вынимает длинный стальной термометр из прямой кишки убитой женщины и поднимает его к свету. Фрэнк невольно отводит взгляд.

– Сорок восемь часов, – говорит судебно-медицинский эксперт. – Плюс-минус два-три.

– Вы как будто совершенно уверены в этом, – замечает Фрэнк.

– Конечно. – Доктор Линг протягивает руку к ягодицам покойной и бесстрастно, словно желе, встряхивает одну. – Трупное окоченение наступило и прошло. Может быть, сорок четыре часа, если она оказывала сопротивление.

Место преступления уже заснято во всех ракурсах. Наручники, которыми запястья убитой были примкнуты к раме кровати, сняты, чтобы патолог мог проводить осмотр. В комнате пахнет мясом.

Ягодицы и лопатки Стеллы Воглер темно-красные, словно вся кровь в теле медленно стекла в нижнюю его часть и застыла там. Фрэнк знает, что это происходит очень часто.

Следы укусов и ударов ремнем, испещряющие ее бедра, ягодицы и нижнюю часть спины, – зрелище менее знакомое.

Доктор Линг делает шаг назад и жестом подзывает ассистента, вдвоем они переворачивают труп снова лицом вверх. Голова покойной пьяно качается из стороны в сторону. Разрыв между ног изгибается. Фрэнк откашливается и спрашивает:

– Что явилось причиной смерти?

Как и все в комнате, кроме патолога, он стоит, держа руки в карманах. Это придает сцене обманчиво несерьезный вид. Лишь когда техники закончат свои дела, руки можно будет вынуть.

– Знаете, до вскрытия я не могу дать определенного ответа, но думаю, особых сомнений здесь нет. Видите линию вокруг шеи? – Фрэнк видел ее, но знает, что высказываться раньше патолога не нужно. – Это след от удавки. Возможно, ею был ремень или крепкое ожерелье, но скорее веревка или проволока. Вот смотрите…

Доктор Линг достает из кармашка крохотный пинцет и открывает веки покойной. Роговые оболочки глаз уже помутнели, словно покрылись катарактой. Фрэнк повидал немало трупов и знает, что со временем такое происходит со всеми. Еще он видит, что глаза и веки усеяны мелкими красными пятнышками.



– Точечное кровоизлияние, – объясняет доктор. – Крохотные разрывы кровеносных сосудов. Ее определенно задушили. При вскрытии мы наверняка обнаружим в легких кровавую пену.

Она говорит таким тоном, словно речь идет о поднятии капота автомобиля.

– А другие повреждения?

– Примерно двадцать семь поверхностных гематом – точное количество назвать не могу, так как некоторые перекрывают друг друга, – видимо, от ударов ремнем или палкой. До наступления смерти. Восемнадцать укусов, некоторые из них продырявили кожу, возможно, посмертные. Идентификация по прикусу маловероятна, но посмотрим, что удастся сделать.

– Побои были сексуальной игрой? Или оскорблением действием?

Доктор Линг наклоняется и начинает чесать волосы покойной частым металлическим гребнем.

– Ну, мотивация не по моей части. Судя по характеру повреждений, возможно и то, и другое.

Волосы Стеллы Воглер белокурые, густые, металлические зубцы гребня издают скрежещущий звук, когда патолог с силой проводит ими по коже головы.

– Могу сказать, что рот у нее был заткнут. В уголках губ есть пятнышки крови.

Фрэнк указывает на разрыв между ног:

– А это? Что произошло здесь?

Доктор высыпает то, что вычесала, в конверт для улик, старательно заклеивает его и что-то пишет на лицевой стороне.

– Не знаю. Придется вам подождать вскрытия.

Она принимается за руки покойной, осторожно скоблит под каждым ногтем короткой деревянной палочкой. Бескровные кончики пальцев белы, как свечи.

– Конечно. Но, очевидно, у вас есть какие-то догадки… Проткнул он ее чем-нибудь? Например, ножом?

– Пока что сказать не могу, – стоит на своем доктор Линг.

Она открывает последний конверт из своего ящика, достает оттуда еще один гребень и начинает чесать лобковые волосы покойной.

– Здесь есть ушибы, – продолжает Линг. – Судя по их виду, посмертные. – Раздвигает гребнем волосы, чтобы показать Фрэнку. – Когда кровообращение прекращается, синяков, как при прижизненных ушибах, не остается. Однако ушибленные места разлагаются быстрее, чем плоть вокруг них. Как на яблоке.

– Что, по-вашему, это означает?

– Все, что убийца делал с ней, совершено после ее смерти.

Доктор Линг кладет гребень обратно в конверт, заклеивает его и надписывает.

– Так, – произносит она. – Здесь у меня все.

Снимает перчатки и бросает их в сумку. Дряблые беловатые комки латекса напоминают Фрэнку использованные презервативы.

– Спасибо, – говорит он.

– Теперь увидимся во вторник, детектив.

Фрэнк кивает. Достает руки из карманов. Пальцы, бывшие сжатыми в кулаки, онемели.

Глава пятая

Фрэнк Дербан одиноко сидит в баре со стаканом пива. Бармен время от времени обращается к нему, выясняет, не хочет ли он поговорить или хотя бы еще пива, но Фрэнк всякий раз качает головой.

В этот вечер даже разговор ни о чем для него невыносим. Он просто хочет видеть приходящих и уходящих людей. Хорошеньких девушек, отражающихся в зеркале за стойкой. Тех, кто еще жив.

На месте убийства происходит нечто странное. То, что видишь, не вызывает у тебя отвращения или гадливости, кажется совершенно нормальным. Подобно убийце, ты смотришь на обнаженное расчлененное тело жертвы как на исходный материал, на возможность проявить свое профессиональное мастерство.

Но иногда возникает нечто иное, более тревожащее, чем бесстрастие. Нечто инстинктивное, неистовое, почти звериное. Не гнев или отвращение, а какая-то быстро преходящая кровожадность.

Будто собака, злобно прогоняющая другую от своей еды, оскалив зубы и ощетинясь, ты стоишь над трупом и слышишь, как где-то глубоко внутри тебя кто-то шепчет: это мое, не твое.

Фрэнк испытал сегодня это чувство всего на миг, когда доктор ковыряла палочкой под ногтями бескровных пальцев.

Он ставит стакан с пивом и встает. Он знает, что работу нужно оставлять за стенами дома, но она все равно является непрошеной. Когда Фрэнк приедет к себе в Бруклин-Хейтс, изуродованное тело Стеллы Воглер уже будет там. Сидящим в неприбранной кухне среди груды грязных судков из-под обедов на дом. Развалившимся перед мерцающим телевизором. Лежащим на той стороне кровати, где нет подушек.

Честно говоря, он был бы рад этому обществу.


Переваливает за два часа ночи. Бесси давно уехала домой, и бармен уговаривает Клэр пойти к нему. Когда в зале загорается свет, она дожидается у стойки, чтобы последний клиент вышел на снегопад, некоторые из них все еще приплясывают, словно возбужденные спектаклем зрители. Бармена зовут Брайан, он включает сигнализацию. На нем по-прежнему одна тенниска, но он говорит, что ему не холодно. Они идут по снегу к его квартире, слегка пьяные. Влажные хлопья опускаются с пасмурного неба, и кажется, что они под водой, а снежинки – это оседающий на дно планктон. Деревья превратились в рифы из пушистых серых кораллов. Дыхание Клэр и Брайана поднимается пузырьками и исчезает, устремляется к далекой темной поверхности.

Когда они входят в квартиру, она оказывается еще более нежилой, чем говорил Брайан, там почти ничего нет, кроме матраса, окруженного стопками белья. Но у Клэр внезапно появляется единственное желание лечь в его постель полностью одетой, чтобы он раздевал ее под одеялом, пока она не распалится для занятий любовью.

Клэр устраивает такие вещи после работы у Генри. Почему, она не могла бы объяснить.

Точно так же она не могла бы сказать, являются ли звуки, которые она издает, вжимая бармена в себя, естественными, притворными или тут понемногу того и другого.

Глава шестая

Наутро тротуары покрыты слоем влажного снега, он причудливо высится на стоящих машинах и мусорных баках. На проезжей части над люками теплотрассы образовались проталины, и теперь в зимнем солнечном свете лениво курится пар.

Клэр покупает в метро газету и смотрит, упомянута ли Бэсси в театральном обозрении. Да. «В спектакле особенно выделяются энергичная Овечка в исполнении Бесси Хирон, Мышь Раула Уолша и податливая сексуальная свинка Виктории Колан». Сворачивает ее, чтобы привезти домой.

На второй странице заметка о найденном в отеле трупе. Полиция никаких подробностей не сообщила.


Когда она приходит в маленький дом, где живет вместе с Бесси, та все еще спит, свернувшись калачиком под одеялом. Клэр все-таки будит ее, вешая платье от Донны Каран в шкаф подруги. Перед этим она вынимает все из карманов. На пол падает карточка. Визитная карточка адвоката.

– Я беспокоилась о тебе, – раздается голос Бесси из-под одеяла.

– С какой стати? Я весело проводила время.

– Чушь. Ты бездумно занималась сексом с совершенно случайным мужчиной.

Клэр улыбается:

– Да.

– Это небезопасно.

– Он надевал презерватив.

Голова Бесси появляется из-под одеяла.

– Я не о безопасном сексе, дурочка. О безопасной жизни.

– Бесси, – спокойно говорит Клэр, – тебе не приходило в голову, что ты страдаешь паранойей? Скажи на милость, что это!

Клэр поднимает вещь, которую только что обнаружила в бельевом ящике Бесси, – бережно, на тот случай, если она заряжена.

– Как, по-твоему? Это пистолет, Клэр.

– Да, вижу. С какой стати он лежит среди твоих трусиков?

– Это отцовский подарок.

– Но ты ведь хотела получить на Рождество кукольный домик, верно?

– Прощальный подарок, если придется защищаться в этом большом порочном городе.

Клэр осторожно кладет пистолет на место. Вынимает трикотажный жакет, блузку, черные гетры и бросает их на кровать.

– К тому же, – задумчиво продолжает Бесси, – мне, возможно, понадобится застрелить особу, которая присваивает всю мою одежду.

Клэр садится на кровать.

– Что тебе модные этикетки, если ты стала звездой?

– Как это понять?

Клэр ударяет ее газетой.

– Обозрение. Дирекция пришла к выводу, что ты играла замечательно. Выдающийся вклад в историю мюзикла. И вот квартплата за три месяца. Извини, что так поздно.

Сначала Бесси хватает газету, а потом деньги.


Теперь у Фрэнка есть подкрепление, трое опытных детективов, которые будут работать с ним над этим делом: Форстер, Уикс, Позитано. Начальство уже не дает им покоя. Все хотят просмотреть отчеты и высказать свое мнение.

Отчеты. Фрэнк с самого рассвета набирает на компьютере отчет об осмотре места преступления. Он слышал, что теперь в полицейском колледже обучают работать на клавиатуре по слепому методу. Но Фрэнк готов держать пари, что там не учат, как сказать человеку, что его жену нашли в номере отеля изнасилованной и убитой.

И определенно не научат, как выяснить, знает ли он уже об этом.


– Сэр, можете вы найти хоть какое-то объяснение тому, что ваша жена заказала номер в отеле неподалеку от дома?

Кристиан Воглер качает головой.

– Стелла сказала, что поедет к сестре, – негромко ответил он.

Это рослый, смуглый человек, остриженный так коротко, что кажется лысым, сложением он напоминает Фрэнку боксеров-профессионалов конца девятнадцатого – начала двадцатого века: грудь колесом, узкие бедра, тело странным образом контрастирует с безупречным костюмом-тройкой, туфлями на шнурках и запонками. На взгляд Фрэнка, ему лет сорок, может, чуть больше. Он намного старше покойной жены.

На вопросы Воглер отвечает тихо, чуть ли не шепотом, возможно, это от шока. Он только что вернулся из морга, где опознал покрытое синяками тело. Патолог или кто-то из ее ассистентов обернули лоскутом шею Стеллы, словно горлышко винной бутылки салфеткой, чтобы закрыть след удавки. И все равно Стелла Воглер не представляла собой приятного зрелища.

Фрэнк специально устроил этот разговор сразу же после морга, в минуту наибольшего страдания.

– А вы? – спрашивает Майк Позитано. – Где были вы позапрошлым вечером?

– Работал допоздна. В библиотеке. – Кристиан пожимает плечами. – Стелла уехала. Незачем было спешить домой.

– Она звонила вам, – усмехается Фрэнк, показывая Воглеру распечатку из компьютера в отеле. – Из снятого номера. Это телефон вашей квартиры?

– Да. Но меня там не было.

– Сэр, вот этого мы тоже не можем понять, – вежливо произносит Позитано. – Видите ли, судя по записи, она не клала трубку почти три минуты.

Наступает молчание, потом Кристиан Воглер говорит:

– Должно быть, проверяла, нет ли сообщений на автоответчике. С нашим можно связаться по внешнему телефону.

– Обнаружили вы какие-то сообщения, когда вернулись?

– У нас были разные автоответчики.

Фрэнк мысленно отмечает употребление прошедшего времени. Обычно родственники начинали говорить так о покойных примерно через неделю.

– А может, она оставляла сообщение, – высказывает предположение Позитано. – Вам. Извещала вас, где находится.

Воглер неторопливо помигивает. Теперь, приглядевшись к нему, Фрэнк замечает, что этот рослый человек почти надменно встречает их взгляды и в его холодных глазах сквозит едва заметное презрение.

– Никакого сообщения не было.

– Очевидно, придется показать ваш автоответчик нашим техникам, – замечает Позитано.

Воглер пожимает плечами в знак согласия и кладет ногу на ногу. Его туфли безупречно начищены. Фрэнк задается вопросом, шиты ли они на заказ.

– Мистер Воглер, кто-нибудь вас видел в библиотеке? Человек, который мог бы подтвердить, что вы находились там?

– Разумеется, люди там были, но я никого из них не знаю. – Он смотрит в упор на Фрэнка. – Неужели вы думаете… Мне нужен адвокат?

Фрэнк демонстративно вздыхает.


Пока Воглер звонит своему адвокату, Позитано говорит:

– Каждую минуту кого-то допрашивают.

– И каждую минуту кого-то разоблачают, – произносит Фрэнк.

– Думаешь, убийца он?

– Пока рано делать выводы. Но он слишком хладнокровен для человека, только что понесшего утрату.

Позитано кивает.

– ПРНП может нам помочь?

ПРНП – Программа раскрытия насильственных преступлений – представляет собой базу данных, составленную ФБР для отслеживания меняющих местожительство серийных преступников. Нужно заполнить тридцать страниц бланков только для того, чтобы узнать, имеет ли данное преступление сходство с другими, тоже еще не раскрытыми.

– Даже если аналогичное убийство обнаружится, ПРНП не подскажет нам, почему Стелла находилась в том номере. Это первый орешек, который требуется раскусить. – Фрэнк встает и бросает картонный стаканчик с остывшим кофе в урну, осторожно, чтобы не облить брюки. – А пока заканчиваем. Адвокат посоветует Воглеру помалкивать до его приезда.

– И насколько я знаю адвокатов, потом тоже, – угрюмо добавляет Позитано.


Патолог прикладывает скальпель к правому плечу Стеллы и аккуратно ведет разрез наискось по грудной клетке. Ей приходится отвести в сторону правую грудь, чтобы он шел прямо. Потом режет от левого плеча, обе линии пересекаются под ребрами. Оттуда скальпель идет вниз посередине живота Стеллы Воглер.

Тренированное тело, думает Фрэнк. Мышцы живота неплохо накачаны. Для этого нужно часами заниматься на шведской стенке.

Пупок с замысловатыми складками напоминает завязанное отверстие воздушного шарика. Скальпель патолога рассекает его пополам и движется вниз, к междуножью.

Волосы там небрежно выбриты, чтобы обнажить следы ушибов, о которых доктор Линг говорила на месте преступления, хроматографию разложения под соломенного цвета щетиной. Доктор Линг проводит также внутреннее обследование, ступни покойной находятся в скобах для скелетного вытяжения, и когда рука патолога в перчатке ведет ощупывание внутри, это выглядит гротескной пародией на гинекологическую проверку.

– Прободение вагины размером примерно три на четыре четверти дюйма, – говорит она. – Это разрыв, а не разрез.

– Каким орудием он сделан?

– Думаю, никакого орудия не было. Величина разрыва соответствует примерно человеческому кулаку.

Фрэнк чувствует, что во рту у него пересыхает.

– Могло это произойти случайно? Во время любовной игры?

– Сомневаюсь. Природа предназначила эту часть тела для деторождения. Повредить ее трудно. – Доктор встречается взглядом с детективом. – Из лаборатории пришло заключение. На влагалищном мазке обнаружены следы гликола стеарата.

– Что это такое?

– Соединение, входящее в состав увлажняющих кремов. Можно предположить, что убийца использовал крем для смазки руки. Вам следует проверить бесплатные туалетные принадлежности в том номере отеля, не исчезло ли что-нибудь.

– Непременно.

Фрэнк делает запись.

Теперь, когда тело вымыто, на внутренней стороне бедра виден маленький круглый шрам величиной с десятицентовик. На жесткой белой ткани какой-то узор или рельеф, похожий на чекан монеты.

– Что это? – спрашивает Фрэнк. – Дело рук убийцы?

– Нет. Шрам старый.

– Откуда он мог взяться?

– Возможно, она неосторожно слезала с мотоцикла и обожглась о мотор. Или уронила что-то горячее; шрам чуть пониже линии бикини.

Доктор Линг пожимает плечами и вновь принимается за работу. Она разрезает грудную клетку большими ножницами и кряхтит от натуги, сжимая их.

Фрэнк отступает. Запаха пока не ощущается. Ледяной воздух с ревом несется из отверстий громадного кондиционера над их головами.

Патолог надевает маску и вытаскивает из брюшной полости внутренности, бесконечные пригоршни серых кишок, среди которых гнездятся более яркие органы. Она отделяет то один, то другой ловкими движениями скальпеля и бережно отдает ассистенту.

Через несколько минут Линг прекращает это занятие и подходит к столу, где разложенные в ряд внутренние органы ожидают дальнейшего вскрытия.

– Странно, – произносит она, опуская маску. – Комплект не весь.

– Простите, не понял.

– Нет селезенки. Это не столь уж важный орган – просто фильтр крови, но его лучше не лишаться.

– Селезенку… унесли?

– Думаю, можно сделать такое предположение. Медицинской процедуры, которая объясняет ее отсутствие, не существует.

Патолог и полицейский несколько секунд глядят друг на друга. Что бы они ни думали, ни хотели сказать, этому не время и не место. Доктор Линг возвращается к трупу и принимается резать в грудной клетке. Когда она распрямляется, Фрэнк видит в отверстии белый позвоночник.

«Держись!» – приказывает он себе.

Доктор Линг переходит к голове и делает поперечный разрез на висках. Опускает лоскуты кожи, обнажая желтоватую кость, аккуратно, будто стелющая постель горничная.

– Теперь вам нужно выйти, – просит она, снова надевая маску. – Можете наблюдать через стекло.

Около нее на тележке набор электроинструментов. Линг берет циркулярную пилу с частыми зубьями и нажимает кнопку. Мотор пронзительно шумит, делая разговор невозможным.

Через несколько секунд в комнате бушует вьюга костяной муки.

Глава седьмая

– Я в ящике, – говорит Клэр.

– Кто посадил тебя в ящик?

– Отец.

– Кто там еще?

Задающий вопросы сидит напротив Клэр, очень близко, их ноги почти соприкасаются.

– Крыса, – отвечает она.

– Что надето на крысе?

Клэр задумывается, но лишь на секунду.

– Бриллиантовое кольцо.

– Откуда оно взялось?

– От красивой женщины.

– Что еще есть у крысы?

– Нож.

– Куда она его вонзает?

– Мне в живот.

– Что выходит из раны?

– Снег.

– Что происходит со снегом?

– Отец пьет его.

Пол с другого конца репетиционного зала останавливает их хлопком в ладоши и произносит:

– Неплохо. Но ты, Клэр, по-прежнему слишком много думаешь. Сколько раз говорить тебе? Не думай, просто отвечай, что взбрело на ум.

– Могли бы они побольше развить тему кольца? – высказывает предположение один из студентов. – Упражнение как будто выдохлось на этом пункте.

– Согласен, – говорит Пол. – Клэр, теперь меняетесь ролями. Задавай вопросы Киту.

Занятия проходят в большом светлом репетиционном зале возле университета. Там чуть больше десятка студентов и Пол.

Клэр помнит, как он проводил с ней пробу четыре месяца назад. Курсы при Нью-Йоркском университете были лучшими из лучших, туда стремились очень многие. Она знала, что, даже если бы могла делать баснословные взносы, попасть на них было бы трудно.

Клэр готовилась произнести монолог – из Брехта или Теннесси Уильямса: нечто подобающее, литературное – и сидела, нервничая, в коридоре, ожидала своей очереди вместе с очаровательными нью-йоркскими красавицами, уверенными и стройными, бросавшими на нее холодные взгляды. Когда наконец настала ее очередь, она вошла в репетиционный зал и увидела там лишь крохотного, похожего на эльфа человека в простой черной тенниске. Он сидел на единственном предмете мебели в комнате, белом столе, поигрывая пластиковой чайной ложечкой.

Клэр назвала свою фамилию, и он сделал вид, что записывает ее ложечкой на пюпитре. Потом с недоумением взглянул на ложечку, словно удивленный тем, что она не пишет. И, обмакнув в воображаемую чернильницу, махнул ею в сторону Клэр.

Она тут же подняла пальцы к глазу и утерла воображаемые чернила. Он кивнул:

– Отлично. Ты принята.

И, достав настоящую ручку, записал что-то.

– И все? – спросила Клэр.

Это как будто его позабавило.

– А что? Хочешь продолжить, посмотреть, смогу ли я завалить тебя?

Клэр пожала плечами, и он добавил:

– Хорошо. Занятия начнутся вместе с семестром. Тогда увидимся.

Клэр сделала глубокий вдох.

– Должна вам кое-что сказать. Я не американка. Вида на жительство у меня нет. Я даже не студентка университета.

– Играть ты можешь, так ведь? – произнес Пол.

– Надеюсь.

– Ну так играй студентку. Если не ошибаюсь, это самое малое, на что ты способна.


На первом занятии Пол поручил им исполнить сцену из «Гамлета». Клэр подумала, что остальные члены группы молодцы. Потом заставил их снова сыграть ее, балансируя метловищами на кончиках пальцев. Из-за стараний держать метловища вертикально сцена провалилась, актеры путались и запинались из-за непривычного языка.

После этого Пол собрал их вокруг себя.

– То, что вы только что делали, в первый раз не было игрой. Это было притворством. Вы копировали игру других актеров, но для вас это не было реальностью. Вот почему не могли сделать этого во второй раз, когда были сосредоточены на другом. Я скажу вам только одно сегодня, но это самое главное из всего, что вы от меня услышите: не думайте. Игра – не притворство и не подражание. Игра – это действие.

– И это обучение методу? – спросил один из студентов.

На лице Пола отразилось легкое раздражение.

– Чтобы я больше не слышал от вас этого слова! Оно предполагает, что существует определенный набор правил или некая формула. Сам Станиславский использовал выражение «переживание момента». Вот в чем наша цель.


Сегодня они заканчивают репетировать сцену, в которой двух работников туалета приняли за нейрохирургов, и они оперируют любовницу президента. Ее играет лежащая на полу Клэр. «Хирурги» только решили заменить ей мозг, который они случайно повредили, одним из собственных, и тут кто-то входит в их круг.

Клэр видит человека в длинном коричневом плаще, со снежинками на шляпе. Он останавливается и произносит: «Клэр Роденберг?» – ни к кому конкретно не обращаясь, и по его тону сразу же становится понятно, что это полицейский.

– Ее нельзя забирать! – кричит один из «хирургов». – У нее вынут мозг!

На лице полицейского мелькает гримаса отвращения. Он опускает взгляд прямо на Клэр.

– Мисс Роденберг?

– Она очень близка с президентом, – добавляет другой «хирург». – Поосторожнее с ней.

Клэр видит, что полицейского не обескураживает эта сюрреалистическая чушь. Он просто показывает ей свое удостоверение и говорит:

– Детектив Фрэнк Дербан. Почему бы вам не устроить перерыв?


Рядом с репетиционным залом пустая комната. Там стоят в беспорядке несколько пластиковых стульев. Клэр садится, но детектив остается стоять.

– Простите, что прервал ваши занятия, – произносит он.

Клэр уже догадалась, в чем дело. Адвокат, у которого она выманила пятьсот долларов, подал жалобу.

– Послушайте, дайте мне объяснить…

– Прав ли я, полагая, что вы иногда работаете у Генри Маллори? – отрывисто спрашивает он.

– Да.

– Что конкретно делаете?

– Смотрю, не собираются ли мужчины… ну, не хотят ли изменить женам, – нервозно отвечает Клэр и смущенно поправляет прическу. – Его клиентки платят, чтобы я заигрывала с их мужьями.

Детектив достает фотографию в прозрачном пластиковом футляре и показывает ей:

– Узнаете эту даму?

– Да, – отвечает она, стараясь не выдать удивления, потому что это не жена адвоката, а другая клиентка, с прошлой недели.

– Знаете ее фамилию?

– Кажется, Воглер, – неуверенно отвечает Клэр. – Стелла Воглер.

– По словам мистера Маллори, она была вашей клиенткой.

– Да, это так.

– Почему она обратилась в ваше агентство?

Клэр сообщает то немногое, что может вспомнить.

У Стеллы вызывал беспокойство ее муж, Кристиан. Она рассказывала, что они состоят в браке два года, и за это время он переменился. Никогда не говорил, где бывает, взял манеру уходить из дома в самое неожиданное время. Бывал уклончивым, отказывался отвечать на вопросы. И хотя всегда относился к Стелле по-собственнически, стал держаться с ней с холодностью, иногда граничащей с ненавистью.

Обычная история. Клэр проработала у Генри недолго, но ей уже кажется, что она слышала то же самое тысячу раз.

Детектив теперь быстро пишет в своем блокноте.

– Итак, вас попросили, ну… встретиться с мистером Воглером. Как прошла встреча?

– Знаете, странно.

– В каком смысле?

– Я не вызвала у него интереса.

Фрэнк постукивает карандашом по зубам.

– Такое часто случается?

– Нет. Собственно, это произошло впервые. Обычно я… очень удачлива.

– Нетрудно догадаться, – кивает он.

Наступает неловкое молчание. Клэр смотрит вниз. Полицейский откашливается.

– Расскажите, – говорит он, – что именно произошло между вами.


Бар был большим, тихим, располагался в зале старого ресторана. Клэр при ее доходах никогда не бывала в таких местах.

Стелла сказала ей, что Воглер посещает его часто. Иногда он работал в публичной библиотеке, а бар находился на пути к его дому. Воглер неизменно сидел в одиночестве, прикладывался к единственному бокалу красного вина и читал книгу.

Они условились – Стелла скажет мужу, что уедет из города на два-три дня, чтобы при желании завести интрижку у него была превосходная возможность. А сама снимет номер в отеле.

– В «Лексингтоне»?

– Да.

Фрэнк, записывая это, задумчиво кивает.

Клэр заказала коктейль и села у стойки, неподалеку от столика, за которым сидел Кристиан Воглер. Через несколько секунд она заметила, что он поднял голову и взглянул на нее. Она, неторопливо потягивая коктейль, ждала.

Взяв третью «Кровавую Мэри», Клэр поняла, что на сей раз ожидание результатов не принесет.

Наконец Воглер поднялся из-за столика и направился к стойке, нетерпеливо посматривая на Клэр. Но взял у бармена лишь монеты для телефона-автомата.

– Долго он разговаривал по телефону?

– Нет. С минуту, может, чуть дольше.

– Хорошо. Продолжайте.

Пока Воглер был в телефонной кабине, Клэр подошла к его столику и взяла книгу, которую он читал. Это был томик стихов на французском языке.

Воглер возвратился, и Клэр виновато встрепенулась:

– Ой, простите. Это ваша книга?

– Да, – отрывисто произнес он. Весь его вид словно бы говорил: «Не беспокоить».

Она взглянула на заглавие книги.

– «Les Fleurs du Mal». Это означает «Цветы зла», верно?

– Да.

Воглер протянул руку за книгой, и Клэр всего на мгновение взглянула ему в глаза. Они были поразительными – зелеными, как крыжовник, с черной каемкой, словно радужную оболочку обвели углем. Она заставила себя опустить взгляд на книгу.

– «J'ai plus de souvenirs que si j'avais mille ans», – прочла она вслух.

Он удивленно захлопал глазами.

– У вас хорошее произношение.

– Я учила в школе французский. Но это сложно… пирамида, склеп… нет…

– На другой стороне листа есть перевод. Если вам действительно интересно.

Клэр перевернула страницу.

– Да, есть.

И стала размеренно читать хорошо поставленным голосом, выделяя паузы:

Столько помню я, словно мне тысяча лет.

Даже старый комод, где чего только нет —

Векселя и любовные письма, портреты,

Чей-то локон, шкатулка, счета и билеты, —

Стольких тайн, сколько мозг мой вовек не скрывал.

Старый мозг, пирамида, бетонный подвал,

Где покойников больше, чем в братской могиле.

Я затерянный склеп, где во мраке и гнили

Черви гложут моих мертвецов дорогих,

Копошась, точно совесть в потемках глухих.

Я пустой будуар, где у пышной постели

Вянут розы…

Умолкнув, Клэр взглянула на Воглера. Тот пристально смотрел на нее.

– Продолжайте, пожалуйста.

Она пожала плечами и стала читать дальше:

…пылятся и блекнут пастели,

Праздный ждет кринолин, и молчанье одно

Слышит запах флакона, пустого давно.

Что длиннее тягучего дня, когда скука

В хлопьях снега, ложащихся мерно, без звука, —

Пресыщенья тупого отравленный плод,

Как бессмертье, теряя пределы, растет.

Дух живой, так во что ж обратился ты ныне?

Ты скала среди проклятой Богом пустыни, —

Окаянной Сахары, в глухой немоте

Старый сфинкс, непонятный людской суете,

Не попавший на карту и песней щемящей

Провожающий день, навсегда уходящий.[5]

Воцарилось молчание. Пока Клэр читала, Кристиан Воглер закрыл глаза. Теперь он открыл их и смотрел на нее безо всякого выражения.

– Странное стихотворение, – сказала она, нарушив безмолвие. – Какой в нем смысл?

И увидела на задней стороне обложки его фотографию.

– О, это вы. «Перевод и предисловие Воглера». Вы поэт?

Он покачал головой:

– Переводчик. И только в свободное время.

– О чем оно? – спросила Клэр для поддержания разговора.

Вновь пустой, безразличный взгляд.

– Ни о чем. О том, что в нем сказано.

– Конечно, но почему он написал такое стихотворение?

– А… – Воглер ненадолго задумался. – У него была сложная любовная жизнь.

– Похоже, интересный мужчина.

Осторожнее, девочка. Не перегибай палку.

– Он был связан с двумя женщинами. – Воглер уставился вдаль, словно в задумчивости. – Хотя, пожалуй, «связан» не то слово. Одна была проституткой, негритянкой, он называл ее своей Venus noire, черной Венерой. Другая была утонченной светской красавицей, женой его приятеля. Ее звали Аполлония Сабатье, но биографы называют эту женщину Venus blanche, белой Венерой. Проститутка была влюблена в него, он был ее любовником и при этом любил Venus blanche.

– Любовный треугольник.

– В некотором роде.

– И что произошло?

– Он написал необычный сборник эротических стихов. Говорил, что хочет сделать нечто совершенно новое, создать красоту из зла. Там затрагиваются всевозможные извращения, но впечатление создается неожиданно мягкое. Отправил стихи Venus blanche анонимно. Та в конце концов догадалась, кто автор. Вызвалась спать с ним, для нее это было не бог весть что, она спала со многими приятелями мужа. Они провели вместе всего одну ночь.

– Она дала ему отставку?

– Нет. Никто не знает, что произошло. Единственным ключом является письмо с объявлением разрыва, которое он отправил ей на другой день. Написал, что хочет помнить ее богиней, а не женщиной.

– Насколько я понимаю, некоторые люди не хотят быть связанными в этом смысле, – промолвила Клэр. – А вы?

Получилось слишком прямолинейно и глупо. Она поняла свою оплошность, едва произнеся эти слова. Кристиан Воглер поднялся.

– Мне надо идти, – негромко сказал он, оглядываясь.

– Пожалуйста, я хотела спросить у вас кое-что. – Она глянула на страницу. – О Бодлере. Где можно найти этот перевод? Он кажется таким интересным…

– Возьмите эту книгу.

Воглер достал из кармана деньги для официантки.

– Эту? Послушайте, может, запишете мой телефон и…

– Мой адрес записан внутри. Когда прочтете книгу, верните ее почтой.

– Ну зачем же? Это не займет и минуты…

– Ничего, – сказал он, одергивая пиджак.

– Давайте я хоть угощу вас выпивкой! – с отчаянием воскликнула Клэр.

Воглер ответил не сразу. Быстро оглядел ее с какой-то странной неохотой.

– Приятно было поговорить с вами, – промолвил он.

После этих слов ушел, и Клэр поймала себя на том, что обращается с последним вопросом к пустоте.


– Думаете, он догадался, что происходило? – интересуется Фрэнк.

Клэр пожимает плечами:

– Не представляю как.

– А миссис Воглер? Как она среагировала, когда вы сообщили ей?

– Была явно довольна. Успокоена. Рада.

– Расплатилась с вами?

– Конечно. Как же иначе?

– Мы обнаружили при ней крупную сумму денег, – сообщает он, и глаза у Клэр расширяются.

– То есть… она мертва?

Дербан кивает, следя за ее реакцией.

– О Господи! – потрясенно произносит Клэр, потом спрашивает: – Что произошло?

– Мы считаем, убийство.

– Это ужасно.

Фрэнк оглядывает ее снова и наконец прячет блокнот.

– Последний вопрос. Что с книгой?

– С книгой?

– Сборником стихов. Вы отправили его Воглеру?

– По-моему, книга лежит где-то у меня дома.

– Что ж, может, это не имеет значения, – говорит, поднимаясь, Фрэнк. – Только не выбрасывайте ее, ладно?

Глава восьмая

Фрэнк Дербан со вздохом подается вперед на ортопедическом стуле, который установил перед компьютером. Стул вынуждает его сгибать ноги, он словно преклоняет колена перед великой богиней Писаниной.

Он почти заполнил двадцатую страницу бланка запроса ПРНП. Несмотря на стул, поясница у него сильно болит.

Наконец Фрэнк нажимает кнопку «отправление». Всего через несколько секунд один из компьютеров в штаб-квартире ФБР в Виргинии сканирует сообщение и сравнивает его с тридцатью тысячами других сообщений о нераскрытых преступлениях в США.

Статистически убийцу найти легче, ткнув наугад пальцем в раскрытый телефонный справочник. И быстрее.

На экране вспыхивает надпись:

СПАСИБО ЗА ВАШ ЗАПРОС, СУДЯ ПО НАШИМ ДАННЫМ, (ОДНО) ПРЕДЫДУЩЕЕ СООБЩЕНИЕ УКАЗЫВАЕТ НА ВОЗМОЖНОЕ СХОДСТВО.

Заинтригованный Фрэнк нажимает кнопку «продолжение». Но вместо предоставления подробностей компьютер сообщает:

ТЕХ, КТО ХОЧЕТ ПОЛУЧИТЬ ДОСТУП К ЗАПИСИ № FGY (ny) 348, ПРОСИМ СВЯЗАТЬСЯ С ДОКТОРОМ К. ЛЕЙХТМАН В ОТДЕЛЕ ПОВЕДЕНЧЕСКИХ НАУК ФБР, КУАНТИКО, ШТАТ ВИРГИНИЯ.


Когда Клэр возвращается домой, Бесси готовится к уходу в театр, голова у нее обмотана полотенцем.

– Удачный день? – спрашивает она, когда Клэр выкладывает продукты на кухонный стол.

– Странный.

Клэр рассказывает о полицейском и убитой клиентке.

– У меня какое-то странное чувство, – заключает она. – Видимо, если не считать служащих отеля, мы с Генри последними видели миссис Воглер живой.

– Ты сказала – Воглер?

– Да. А что?

– Его сейчас показывали в теленовостях. – Бесси нажимает кнопку на пульте дистанционного управления. – Смотри.

На экране появляется рослый лысый мрачный мужчина, говорящий во множество микрофонов. Его лицо освещают фотовспышки.

– Это он, – говорит Клэр. – Сделай погромче, пожалуйста.

Громкость увеличивается, и они слышат, как Воглер произносит тихим, чуть громче шепота, голосом: «…благодарен за любую, даже самую незначительную помощь, оказанную нью-йоркскому управлению полиции». Он умолкает и помигивает в усилившемся мерцании фотовспышек. Сидящий рядом с ним полицейский тянется к микрофону.

– Пресс-конференция, – многозначительно произносит Бесси. – Сама понимаешь, что это означает.

– Полицейские проводят конференцию для прессы?

– Нет, глупышка. Они считают, что убийство совершил Воглер. – Раздраженная непониманием, отражающимся на лице Клэр, Бесси вздыхает. – Господи, иногда ты ужасно наивна. Когда полицейские считают, что убийство совершил муж, а его адвокат не позволяет им задавать жесткие вопросы, они заставляют подозреваемого выступать на пресс-конференции, чтобы эти вопросы могли задать журналисты. В следующий раз ты увидишь его на экране с затемненным лицом.

Клэр качает головой:

– Воглер не убийца. Он же был счастлив в браке, помнишь?

– Брось ты эту чушь, – беспечно отвечает Бесси, вытирая волосы. – Счастливых браков не бывает.


На другой день Клэр отправляется повидать Генри.

Он уже разочаровался в девятисотграммовых бутылках бурбонского. Сейчас пальцы его с коричневыми крапинками обвиты вокруг галлоновой бутылки виски «Дикая индейка».

Увидев посетительницу, Генри убирает бутылку в письменный стол.

– Клэр, – говорит он. – Чем могу быть полезен?

Его голос звучит трезво, но ей понятно, что тут сказывается техника речи старого актера. Он сохранит дикцию, даже если не будет стоять на ногах.

– Генри, ко мне наведывалась полиция.

Он снова открывает стол.

– Выпить хочешь?

– Да, – признается Клэр.

Ища стаканы, Генри сообщает:

– Клэр, работы пока не будет. Полицейские побывали и у меня. Впечатления на них я не произвел. Очевидно, для записи разговоров людей на магнитофон без их разрешения требуется патент, лицензия или что-то в этом роде. Придется заниматься только пропавшими животными. – Он наполняет стакан и тут же отхлебывает половину содержимого. – Боюсь, для этой работы актерского мастерства не требуется.

– Генри, ты увольняешь меня?

– Нет, разумеется. – Он делает отрицательный жест рукой, в которой держит стакан. – Это антракт. Опущенный занавес. Мороженое в киосках. Мы еще выйдем на сцену, Клэр.

Она понимает, что Генри и сам не верит в это.

Часть вторая

Жена в земле… Ура! Свобода!

Шарль Бодлер. «Хмель убийцы»

Глава девятая

Дни идут.

Некоторое время убийство в «Лексингтоне» представляет собой cause celebre.[6] По мере того, как становятся известны подробности, их обсасывают репортеры, о них разглагольствуют обозреватели, строят догадки в барах и конторах по всему Нью-Йорку.

Потом звезда мыльных опер сфотографирована в скандально известном клубе, туннель Линкольна закрывается на ремонт, и президент отправляет американские войска в Антигуа.

Жизнь не стоит на месте.

Бесси, отец которой оказывается значительной персоной в нефтяном бизнесе, немного снижает долю платы Клэр за квартиру. Она иногда работает официанткой в барах, где во время летних отпусков требуются люди. Марси дает ей телефон человека, который набирает исполнительниц экзотических танцев. Клэр ухитряется пока не звонить ему.

Она сводит концы с концами – еле-еле. Но курсы актерского мастерства вскоре придется бросить.

* * *

Комната залита солнечным светом. Студенты лежат на полу, образуя форму морской звезды. Вся группа соприкасается головами и глядит в потолок.

Клэр слышит голос Пола:

– Это очень старая игра. Чуть ли не ритуал. Она называется «История рассказывается сама». Игра ведется так: мы будем отбивать ритм ладонями по полу и с каждым ударом добавлять по очереди к истории одно слово.

– О чем эта история? – спрашивает кто-то.

– Не знаю, – отвечает Пол. – В том-то и дело. Она уже существует. Нам нужно только озвучить ее.

Последние несколько месяцев упражнения становились все труднее. Пол заставлял студентов называть все не теми словами, чтобы почувствовать, каково это. Импровизировать эксцентричных, причудливых персонажей – торговца с чемоданом свитеров из шерсти гиппопотама; солдата, вооруженного невидимым пулеметом, – потом посылал их все еще в образе на улицу обращаться к прохожим и рассказывать об этом. Клэр, к своему немалому удивлению, обнаружила, что прохожие в основном слушают с удовольствием. То ли она набирается мастерства, то ли они становятся все более помешанными с приходом лета.

– Начали, – говорит Пол и принимается шлепать ладонями по полу. Сначала одной, затем другой. Медленный, четкий ритм. Постепенно все подхватывают его.

– Некогда, – произносит он.

Чуть-чуть не в ритм лежащий слева от него говорит:

– В давние.

– Времена.

– Жила.

– Была.

Наступает очередь Клэр. «Не думай, действуй!» Хотя все равно времени думать нет, неумолимый ритм вынуждает ее сказать первое, что приходит в голову:

– Принцесса.

И история продолжается, наращивая темп по мере того, как обходит группу. Это сказка о принце, который влюбляется в одну из статуй в своем саду.

В следующий раз Пол усложняет задание. Если запинаешься – выбываешь. И ритм с каждым кругом становится чуть-чуть быстрее.

На сей раз он начинает не с чего-то столь очевидного, как «Некогда».

Теперь получается странная, блестящая история о маленькой девочке, живущей на кладбище среди воронов. Студенты один за другим спотыкаются, бранятся и поднимаются на ноги. Но Клэр удерживается в игре.

И наконец их остается всего двое, Клэр и Пол. Они лежат под прямым углом друг к другу на полу репетиционного зала, их руки стучат в трехдольном размере, слова текут так связно и быстро, словно Клэр вызубрила их наизусть.

Она чувствует себя одержимой, оживленной, зачарованной. Клэр словно произносит чьи-то чужие слова, в нее будто вселился какой-то дух. Теперь она понимает. «Не думай, действуй!»

Наконец Пол останавливается, и Клэр лежит, приходя в себя. Приподнявшись, он видит выражение ее лица и улыбается.

Группа стоит молча. Клэр поднимает голову и оглядывается. Обычно в конце упражнения студенты аплодируют.

Там детектив Дербан, он смотрит на нее. Вид у него усталый.

– Мисс Роденберг, – произносит Дербан. – Можем мы поговорить?


Клэр ведет его в маленький бар столовой. Вокруг сидят студенты по двое, по трое, разговаривают или читают.

Для кофе слишком жарко, поэтому Дербан берет обоим по баночке диетической кока-колы из автомата.

– Америка! – восклицает Клэр. – Страна бескалорийности.

Фрэнк не улыбается. Она вновь замечает, какой у него усталый вид.

– Мисс Роденберг, – без обиняков говорит он. – Я бы хотел, чтобы вы сделали для меня кое-что.

Клэр пожимает плечами:

– Что?

– Мы отступаем на прежние позиции. Перепроверяем показания, смотрим, не упущено ли что-то в первый раз.

– Вы пока не произвели ареста, так ведь? Я слежу за ходом дела по газетам.

– Мы исключили из расследования множество людей. По телевидению прошло обращение к постояльцам отеля с просьбой откликнуться. В конце концов показания дали все четыреста двадцать шесть человек. Мы не бездельничали.

– Извините. Я не хотела сказать…

– Наша работа была сосредоточена главным образом на одном человеке, – продолжает Фрэнк.

– Можно поинтересоваться, на ком?

Теперь его черед пожать плечами.

– На муже, – догадывается Клэр, вспомнив слова Бесси о пресс-конференции.

Фрэнк глядит на нее, словно решая, много ли можно ей открыть, потом подается поближе:

– После обращения по телевидению мы установили контакт с одной молодой женщиной, которая встречалась с Кристианом Воглером до того, как он познакомился со Стеллой. Они даже были помолвлены. Но она разорвала помолвку.

– Почему?

– Ей не нравилось то, на что он просил ее соглашаться. Это было связано с насилием. Потом она стала просыпаться по утрам с головной болью и необъяснимыми синяками на теле. Так продолжалось, пока она не проснулась однажды среди ночи и обнаружила, что лежит совсем голой. Он снял с нее ночное белье, уложил поперек кровати и обставил свечами. Это все, что она помнит, пока снова не впала в забытье. Думает, что Воглер спаивал ее рогипнолом и использовал в каком-то пассивном сексуальном ритуале.

Клэр кривится в гримасе.

– Почему вы не арестовали его?

– Женщина тогда не подавала никаких жалоб. И если он спаивал ее, то, что она видела, могло оказаться галлюцинацией. Хороший адвокат легко бы разделался с ней на суде.

Фрэнк так стискивает пальцами жестяную баночку кока-колы, что на ней остаются вмятины.

Клэр беспомощно разводит руками:

– Что я могу сделать?

– Помните свой разговор с ним? Стихотворение и все прочее?

– Конечно.

Клэр часто вспоминала тот разговор.

– У нас одна сотрудница изучает прошлое Воглера, его личность и все такое. Она психиатр. Поезжайте, поговорите с ней.

– Когда?

– Хорошо бы сейчас.

– Ну… – Она колеблется, оглядывается на репетиционный зал.

Голос Фрэнка становится тверже:

– Клэр, это очень важно.

Она обращает внимание на то, что он назвал ее по имени.

– Какой от меня может быть прок? Он даже не заинтересовался мной. Этому человеку нечего было мне сказать.

– Почему он ушел?

– Что?

– По вашим словам, когда вы беседовали, Воглер как будто торопился уйти. Вот что не дает мне покоя. Поскольку он возвращался домой, а жена была в отъезде, с какой стати спешить? Для чего обрывать разговор с хорошенькой женщиной в баре, которая хочет поговорить о французской поэзии, словно в самом деле интересуется ею?

– Видимо, я наскучила ему, – отвечает Клэр.

– Что ж, не исключено. Это одна возможность.

– А какая есть еще?

– Очевидно, он оборвал разговор, решив, что сказал слишком много.

* * *

Они садятся в такси. Фрэнк называет водителю адрес в Куинсе. Водитель-пуэрториканец говорит, что, когда они окажутся на другом берегу, ему потребуются указания.

– Нелегальные иммигранты, – бурчит под нос Фрэнк.

Клэр ощущает на себе его взгляд.

– Возьмите, – произносит он, доставая из кармана что-то завернутое в листок бумаги и протягивая ей.

Она разворачивает его. Там фотокопия ее иммиграционной карты с датой почти годичной давности. Цель приезда: туризм. Срок пребывания: шестьдесят дней.

– Я занят более важными делами, – говорит он.

– Если б я не согласилась поехать, все равно занимались бы более важными?

Фрэнк отвечает пожатием плеч.

Таксист выключил кондиционер ради экономии бензина. Они потеют на виниловых сиденьях до самого места назначения.

Глава десятая

Это длинное, невысокое, ничем не выделяющееся уродливое административное здание на улице, полной таких же административных зданий и полупустых автостоянок. Однако Клэр замечает, что только на нем снаружи нет логотипа компании.

Фрэнк записывает ее у конторки на входе и ведет по длинному сырому коридору. Там витает какой-то легкий запах, который она не сразу распознает. Пахнет больницей.

В конце коридора они встречают крупную негритянку, та шепчет что-то на ухо Фрэнку.

– Сюда, – кивает он, открывая дверь.

Крохотная комната, голая, как тюремная камера. На металлическом столе стоит что-то похожее на портативный телевизор.

Фрэнк включает его. Клэр догадывается, что это не телевизор, а замкнутое видеоконтрольное устройство. Изображение зернистое. Сначала она думает, что видит нечто записанное раньше в этой комнате. Мебель та же самая. Потом понимает, что комната на экране больше этой.

Фрэнк нажимает кнопку на пульте дистанционного управления. Изображение смещается.

– Камера находится за этой стеной, – объясняет он, регулируя звук.

Теперь Клэр понимает: это комната наблюдения.

В соседней комнате двое. Элегантно одетая женщина сорока с лишним лет, ее волосы собраны узлом на затылке; и молодой человек лет двадцати пяти с худощавым, неприятным лицом.

– Что надето на мне? – спрашивает женщина. Голос у нее низкий, хрипловатый. Голос курильщицы.

– Трусики, – бормочет молодой человек. – Белые трусики. И юбка. Короткая. Блузка на пуговицах.

Это нелепость. Женщина одета в костюм. Клэр вопросительно глядит на Фрэнка, но тот показывает ей, чтобы продолжала смотреть на экран.

– Где я? – спрашивает женщина.

– На спортплощадке.

– Видите вы мои белые трусики под юбкой?

Молодой человек отрывисто кивает.

– И какое впечатление это производит на вас? – мягко спрашивает она.

– Я возбужден.

– Это приятно, правда?

– Да, – шепчет молодой человек.

– Я поворачиваюсь. Вижу, как вы возбуждены. Что дальше?

– Ты улыбаешься.

Она кивает:

– Конечно, улыбаюсь.

– Ты знаешь, как действуешь на меня. Хочешь этого так же сильно, как я.

– И…

– Берешь меня за руку и ведешь за кусты. – Он сглатывает. – На тебе белые носочки. Они в грязи. Я говорю, что нужно их снять.

– Я соглашаюсь?

– Да. – Молодой человек слегка улыбается. – Соглашаешься, потому что хочешь этого.

– Конечно.

– Я поднимаю твои ноги, одну за другой, снимаю туфли и белые носочки. Ноги у тебя голые и очень гладкие. Выше них я вижу белые трусики.

– Что потом?

Он фыркает.

– Потом ты пугаешься. Думаешь, что с тебя хватит. Не совсем понимаешь, что будет дальше.

– Я сопротивляюсь?

– Да. Восхитительно сопротивляешься. Я хватаю тебя за шею, чтобы прекратить сопротивление. Шея очень тонкая, я обхватываю ее одной рукой. Другой сжимаю трусики.

– Я все еще сопротивляюсь?

– Да. Это приятно. Благодаря этому я чувствую себя сильнее. А когда перестаешь сопротивляться, обмякаешь.

– Дальше.

– Лежишь, раздвинув ноги, и я достаю свой болт.

– Да, – выдыхает она. – Свой болт.

– И тащу тебя на него, но он идет туго, я нажимаю, и твое личико искажается от удовольствия.

– Продолжайте, – просит она.

– И я снова обхватываю руками твою шею, кажется, будто держу свой болт, свой огромный болт. Я изгибаюсь, нажимаю, и тебе это нравится.

– Дальше, – негромко говорит женщина. – Дальше.

– Я изгибаюсь, нажимаю, и это так…

Его руки стискивают подлокотники кресла, тело начинает конвульсивно содрогаться, и Клэр на миг приходит мысль, что к креслу подведено электричество. Потом она понимает, что молодой человек кончил в штаны. Его голова свешивается.

– Слушайте меня, – произносит женщина. Ее голос уже не соблазнительный, а решительный, властный. – Я буду вести обратный отсчет от пяти. На счете два вы проснетесь.

Молодой человек кивает и стонет.

– Проснувшись, будете помнить все, что говорили мне. – Она считает от пяти до одного. И добавляет с завершающей интонацией: – Выпейте воды.

Молодой человек тянется к стакану. Его бьет дрожь. Другой, похожий на санитара мужчина, сидевший в тени за кадром, подходит и мягко помогает ему встать.

– Я навещу его вскоре, – говорит женщина. – Следите за ним, чтобы он не покончил с собой.

Фрэнк нажимает кнопку, и монитор гаснет.

– Это доктор Констанс Лейхтман. С ней я и хочу познакомить вас.


Эта женщина более изящная и хладнокровная, чем на экране монитора. Она пожимает руку Клэр и с непринужденной фамильярностью коллеги кивает Фрэнку.

– Этот человек, – спрашивает потрясенная Клэр, – в самом деле убил ту девочку?

Доктор Лейхтман качает головой:

– Нет. То была игра воображения.

– Слава Богу.

– Но убьет, – сухо продолжает она. – Когда выйдет из заключения, отбыв срок за попытку изнасиловать ребенка, непременно совершит убийство. Если только не согласится на лечение или не покончит с собой. А теперь, – доктор Лейхтман садится за стол, закрывает одно досье и берет другое, – займемся Кристианом Воглером.

Она начинает читать досье. Не отрывая от него глаз, достает из пачки сигарету и прикуривает. Наконец досье закрывается.

– Так, – говорит психиатр. – Расскажите мне о Воглере.

Клэр вновь рассказывает о своей встрече с Воглером, доктор Лейхтман задумчиво смотрит на нее поверх клубов табачного дыма.

– Спасибо, – произносит она, когда Клэр умолкает. – Вы оказали нам большую помощь. Теперь можете идти.

– Конни, – умоляюще шепчет Фрэнк.

– Она вам не подходит, – спокойно замечает психиатр.

– Клэр, не выйдете ли на минутку? – спрашивает Фрэнк.

Клэр выходит и ждет в приемной, где ассистентка доктора бросает на нее равнодушный взгляд и вновь сосредотачивается на клавиатуре компьютера.

Она ждет и ждет. Через некоторое время ассистентка выходит со стопкой бумаг. Клэр бесшумно проскальзывает в комнату наблюдения и включает монитор. Пультом управления не пользуется, движение камеры может их насторожить. Она не видит Фрэнка с психиатром, но слышит, что они говорят.

– …она нигде не зарегистрирована, у нее нет ни банковского счета, ни карточки социального страхования. Можно придумать для нее прошлое. Она станет, кем нам нужно.

Это говорит Фрэнк. Его голос звучит настойчиво.

– Кроме того, Конни, она актриса, умеет играть. В полном смысле слова. Я видел ее игру.

Доктор Лейхтман обрывает его:

– Оставь, Фрэнк. Играть они все умеют. Их называют МАК. «Манекенщица, Актриса, Кто угодно». В Нью-Йорке их полно.

– Думаю, она отличается от других. У нее…

– Кроме того, она не состоит на службе. Возникнет проблема руководства.

– Она привыкла выполнять указания. И если согласится…

Клэр резко выключила монитор. «Не думай, действуй!»

Ассистентка все еще не возвращается. Клэр достает из принтера стопку писем. Ассистентка пятидесятилетняя, темнокожая, располневшая. А голос… посмотрим.

Клэр берет письма так, что они сгибаются, и вперевалку входит в кабинет доктора. Фрэнк смотрит в окно. Доктор Лейхтман выпускает дымовые кольца, постукивая элегантной туфлей.

– Подпишете их, доктор? – спрашивает Клэр, или теперь уже ассистентка.

Лейхтман с легким раздражением отмахивается.

– Я уже покончила с сегодняшней почтой, – отвечает она и тянется за письмами. Потом смотрит более пристально на держащую их руку и поднимает взгляд к лицу Клэр. – Диета идет тебе на пользу, Джойс, – бормочет она. – Так-так.

Фрэнк отворачивается от окна. Когда видит, что это Клэр, глаза его оживляются.


– Ладно, – соглашается наконец доктор Лейхтман. – Расскажи ей. Никакого вреда от этого не будет.

– Примерно месяц назад, – начинает Фрэнк, – я спросил доктора Лейхтман, возможно ли разработать операцию, – он делает паузу, подбирая слова, – секретную операцию, в которой подозреваемый раскроет, таков ли у него психологический склад, чтобы оказаться тем убийцей, которого мы разыскиваем. Доктор Лейхтман ответила, что это возможно, если убийца будет настолько доверять данному лицу, что раскроется перед ним.

– Теоретически, – негромко произносит сидящая за столом Лейхтман. – Я сказала, что такое возможно теоретически.

– Вы имеете в виду что-то вроде провоцирования? – удивленно спрашивает Клэр.

– Не того, какие устраиваете вы, – поясняет доктор Лейхтман. – Это будет гораздо более тонкий процесс. Мне он представляется серией змей и лестниц. Подозреваемый должен будет подниматься по следующим одна за другой лестницам самообвинения – разумеется, безо всяких подталкиваний со стороны приманки – и при этом избегать всевозможных змей, то есть действий, которые снимут с него подозрения. Понимаете?

– Думаю, да, – любезно отвечает Клэр. Манера доктора обращаться к ней свысока злит ее, но лишь самую малость.

– Мы подыскивали кандидатов, – продолжает Фрэнк. – В основном женщин, по вполне понятным причинам. Тайных агентов полиции. Конни… мы считаем, что пока не нашли подходящих.

– Задача будет непростой. Приманке придется сочинять сценарий по ходу дела, – говорит доктор Лейхтман.

Фрэнк обращается к Клэр:

– Где вы?

– На улице, – без малейшего промедления отвечает она.

– Куда ведет улица?

– К лавке ювелира.

– Зачем вы идете туда?

– Продать свою корону.

– Почему вы ее продаете?

– Чтобы купить каноэ.

– Для чего оно вам?

– Чтобы вернуться в Китай.

– Да, да! – раздраженно перебивает их психиатр. – У нее получается бегло, признаю, но беглая бессмыслица. Наша приманка должна знать, что делает.

– Ты можешь научить ее этой роли, – замечает Фрэнк.

Клэр нарушает воцарившееся молчание.

– Эй-эй! – восклицает она. – Погодите минутку. Чего ради мне соваться в такое дело?

– Гражданский долг? – рычит Фрэнк. Не получив ответа, продолжает: – Тогда за деньги. Будем платить вам жалованье детектива на протяжении всей операции.

– Мне нужна зеленая карточка, – неторопливо произносит Клэр.

– Этим занимается служба иммиграции…

– Зеленая карточка и жалованье. Вот моя цена.

– Позвольте прервать ваши переговоры всего на секунду, – говорит доктор Лейхтман. – Зеленой карточки не будет, так как не будет никакой операции.

Оба поворачиваются к ней, психиатр отвечает им из-за стола упорным взглядом.

– Об этом не может быть и речи.

Глава одиннадцатая

Конни Лейхтман долгое время упорно смотрит на Клэр, потом закуривает сигарету.

– Расскажите о своей семье, – просит она, выпуская дым.

Девять часов следующего утра. Доктор Лейхтман неохотно объяснила Клэр свои намерения. Она должна проникнуть в ее сознание, покопаться там, проверить, насколько Клэр тверда.

– Разумеется, если вы не согласитесь на гипноз, – сказала она чуть мечтательно. – В таком случае мы бы очень быстро покончили с этим.

– Нет, – ответила Клэр. Она еще не знала, насколько можно доверять этой женщине-психиатру.

– Расскажите о своей семье, – повторяет доктор Лейхтман.

– Родители развелись, когда мне было четыре года, – спокойно начинает Клэр. – Мать пыталась заботиться обо мне, но не справилась, поэтому я поехала жить к отцу в Лондон.

– Но оказались там не ко двору?

– Мы некоторое время жили вместе, – бормочет Клэр.

Психиатр ждет.

– Да, не ко двору. Я не… Мачеха не могла ужиться со мной.

– Межличностный конфликт.

– Он был бы межличностным. – В голосе Клэр впервые звучит гневная нотка. – Будь она личностью.

Доктор Лейхтман делает какую-то запись.

– И вас отдали на попечение, – произносит она. – У вас были приемные родители.

– Люди, которые заботились обо мне за плату. Я жила, как в отеле, только не могла выписаться.

– Понимаю.

– Что вы понимаете?

Доктор Лейхтман пропускает это мимо ушей.

– И тогда вы открыли для себя актерскую игру.

Клэр усмехается:

– Так вот к чему вы клоните? Я была недовольна своей жизнью, поэтому стала делать вид, что веду какую-то другую. Все ясно.

– Ну? Так это было?

– Нет. Я открыла то, что у меня хорошо получалось, только и всего.

– Талант, который наверняка поощряли приемные родители.

– Нет, они называли меня лгуньей.

Доктор Лейхтман делает еще одну запись.

– Но вам удалось получить направление в театральную школу.

– Да, когда мне было двенадцать лет.

– Расскажите об этом.

– Я получила направление в театральную школу, когда мне было двенадцать лет, – повторяет Клэр. – Все. Рассказала.

– Нет, не рассказали, – мягко возражает доктор Лейхтман.

И пережидает ее молчание.

– Я любила эту школу, – говорит наконец Клэр. – Больше, чем все мои приемные семьи. Вам хочется услышать этот вздор? Школа походила на обычную, только в ней учили актерскому мастерству. Технике речи, движению, танцам, даже сценическому бою. У нее была хорошая репутация. Агенты, ведавшие подбором исполнительского состава, использовали нас, когда были нужны юные артисты.

– И вы были звездной ученицей.

– Думаете?

Психиатр достает из папки пачку факсов. Клэр узнает заголовок на верхнем. Ее рецензии. Должно быть, доктору Лейхтман пришлось потрудиться, чтобы получить их за одну ночь.

– «Клэр Роденберг. Замечательный дебют в роли Алисы в Стране чудес», – читает доктор Лейхтман. – Вот еще: «Эту постановку превосходно оживляла чарующая игра Клэр Роденберг, вне всякого сомнения восходящей звезды». «Восхитительная игра Клэр Роденберг», «Отважная и сексуальная Дездемона, которую блестяще явила нам Клэр Роденберг, озаряет сцену». «На одну из ярких эпизодических ролей Бертолуччи взял юную английскую актрису Клэр Роденберг, о которой, как утверждают знающие люди, мы вскоре услышим еще многое». Почему этого не случилось, Клэр?

– Чего не случилось?

– Почему мы не услышали о вас еще многого? – Она кладет факсы на стол. – Вы были на пороге большого успеха, однако бросили все и приехали сюда, где никто вас не знает. Почему?

– Я не первая из актрис приехала в Америку.

– О, если бы вы отправились в Голливуд и постарались блеснуть там, я бы поняла. Но вы приехали не в поисках славы, так ведь? Тут что-то другое.

– Я провела в театральной школе десять лет. На каникулах другие уезжали в Европу, в Австралию, а я бегала на пробы и просмотры. Почему у меня не возникло желания путешествовать? Возможно, через несколько месяцев я буду в Мехико или в Сиднее.

– Возможно.

Снова молчание.

– Вы осуждаете меня за то, что я бежала от чего-то?

– А это так? – парирует психиатр.

Молчание затягивается. Когда Клэр начинает говорить, голос у нее тихий, взгляд сосредоточен на чем-то за плечом Лейхтман.

– Понимаю, к чему вы клоните. Работа приманкой. Вы… в общем, не обязательно быть психиатром, чтобы понять, в чем тут дело. Я переигрываю историю своего детства, так ведь? Нахожу мужчин, предающих жен, как отец предал мою мать, и наказываю их за это. За то, что никто никогда не любил Клэр Роденберг.

По ее левой щеке, поблескивая, катится слезинка. Клэр быстро утирает ее тыльной стороной ладони.

Доктор Лейхтман спокойно говорит:

– Очень хорошо, Клэр. Но если вам нужен психиатр, поищите его в телефонном справочнике. Я семь лет изучала судебную психиатрию, и при моей квалификации у меня есть более важные дела, чем выслушивание ерунды.

Клэр хмурится.

– И избавьте меня от слез, – добавляет психиатр, доставая из ящика стола коробку с бумажными салфетками и придвигая ее Клэр. – Этому трюку вы научились раньше, чем ездить на велосипеде.

Клэр берет салфетку и сморкается.

– Пойдемте прогуляться. – Доктор Лейхтман встает. – Мне нужен воздух.


Под воздухом, очевидно, она имела в виду никотин.

Они идут медленно. Хотя еще рано, жара уже гнетущая.

– То, что вы делаете, порядочно? – спрашивает доктор Лейхтман.

Клэр пожимает плечами:

– Жизнь такая. Мужчины ходят на сторону. Если мне платят деньги за то, что я помогаю их женам узнать об этом, что тут такого?

Психиатр останавливается и растирает ногой свой окурок. Рассеянно сует в рот очередную сигарету и хлопает себя по карманам.

– Черт. Оставила там зажигалку. Есть у вас?…

– Да.

Клэр достает книжечку спичек из «Ройялтона». Когда Конни протягивает руку, зажигает спичку сама. Доктор Лейхтман берет Клэр за запястье, чтобы пламя не дрожало. Ее большой палец, скользнув под широкий браслет часов, касается более жесткой плоти, и нажим его становится сильнее.

– Можно? – говорит она с сигаретой во рту, поворачивая руку Клэр так, чтобы проницательно взглянуть на ее запястье. Через несколько секунд поднимает голову. – А это? – спрашивает она. – Это нормально?

Клэр высвобождает руку.

– Я упала на стекло.

– Обоими запястьями?

Клэр гневно сует спички в карман. Доктор Лейхтман спокойно достает зажигалку и прикуривает.

– Мне нужно знать эту историю, – произносит она извиняющимся тоном.

Клэр вздыхает.

– Произошло это во время съемок фильма, о котором у вас есть вырезка. Тот человек – не стану называть его фамилию, она вам знакома – играл главную роль, фильм только благодаря ему получил субсидию. Знаменитый, красивый, и всем известно, что в актерской среде у него один из самых счастливых браков. Поэтому когда он влюбился в меня, я поняла, что это на всю жизнь. – Она с горечью смеется. – Это случилось после того, как я услышала расхожую на съемочной площадке фразу. ННСНС, дорогуша. На натуральных съемках не считается.

– И что дальше?

– Через семь недель его жена… видимо, до нее дошли слухи. Или, может, она привыкла к его похождениям. Появилась на съемочной площадке с четырьмя детьми. Меня вдруг потащили на новые примерки, пересъемки, технические репетиции с работниками ателье и ассистентом оператора. Всем было сказано, чтобы меня не подпускали к нему.

– И вы решили показать тому человеку, что для вас это была не просто игра.

– Нечто в этом роде. – Несмотря на жару, Клэр дрожит. – История вышла довольно неприятная. Я месяц пролежала в больнице. Мою роль пришлось выбросить из сценария. А потом я обнаружила, что нигде не нужна. Я совершила непростительный грех. Повела себя непрофессионально.

– Спасибо, Клэр, – негромко произносит доктор Лейхтман. – Это все, что мне нужно было знать.


Когда они возвращаются, Фрэнк ждет их у конторки.

– Как дела? – спрашивает он.

Клэр думает, что психиатр отойдет с ним поговорить наедине, но доктор Лейхтман лишь сухо говорит:

– Так вот, она ненадежна, импульсивна, отчаянно ищет какого-нибудь наставника в жизни и, хотя всеми силами старается скрыть это, жаждет одобрения, как наркоман дозы. Что я могу сказать, Фрэнк? Она актриса. – Конни вздыхает. – Все это, разумеется, значения не имеет. Если хочешь знать, считаю ли я, что она справится с этой задачей, то думаю, да, наверное, справится. Она способная ученица, твердая, умная. Вопреки своим взглядам полагаю, что сделать попытку стоит.

Глава двенадцатая

Клэр сидит за столом в административном здании. В одной руке у нее авторучка, в другой пачка бумаг. Бланки подписок. Десятки бланков. Отказы от компенсации за личный вред, разрешения на надзор, согласие на секретность. И подписки о подписках. Что она отдает себе отчет в своих действиях, подписывая данные бланки. Что она дает согласие без принуждения, понимая, что это осложнит ее жизнь. Что за объяснением других бланков ей следует обратиться к адвокату.

Клэр прочитывает их, ставя на каждой странице свои инициалы и расписываясь там, где требуется.

– Добро пожаловать, новобранец, в учебный центр. Теперь ты полностью в моей власти, – усмехается доктор Лейхтман, забирая бумаги.

На Клэр это производит неприятное впечатление.


Занятия начинаются в большом пустом классе в глубине здания.

– Первым делом урок истории, – говорит Конни. – Давай бросим взгляд на некоторых чудовищ.

В классе гаснет свет. Психиатр нажимает кнопку на пульте дистанционного управления. Дым от ее сигареты поднимается сквозь луч киноаппарата, затуманивая экран.

– Это Петер Кюртен, прозванный Дюссельдорфским зверем. Его жена сказала полицейскому психологу доктору Бергу, что их половая жизнь была вполне нормальной. А сам Кюртен сообщил, что всякий раз, когда они занимались любовью, он представлял, как душит ее. На последующих слайдах некоторые жертвы Кюртена в том виде, как он их оставил.

Когда Клэр находит в себе силы смотреть снова, на экране уже другое лицо.

– Бела Кисе, хранил тела своих жертв в пустых бочках из-под бензина. Иоахим Кролл, Рурский охотник. Ханс ван Зон; его охотничьей территорией была Голландия шестидесятых годов. Среди прочих жертв он убил свою девушку, чтобы заняться сексом с ее трупом.

За спиной Клэр шуршит и щелкает карусель слайдов, врезая очередное лицо и очередное место преступления в сухую речь Конни. Мешанина имен и зверств, в которых выделяются отдельные детали.

– Патрик Бирн. Оставил у тела одной из молодых женщин, над которыми совершил надругательство, записку, в которой говорилось откровенно: «Я думал, это никогда не сбудется». Джек-Шелушитель[7] – этого так окрестили бульварные газеты, потому что в волосах его жертв находили частицы краски из краскопульта. Полагаю, это знаменитое чувство юмора ваших соотечественников. Он буквально душил своих жертв, втискивая им пенис в горло. Альберт Фиш Эрл Нелсон. Доналд Ферн был одержим индианками. Он привязал семнадцатилетнюю Алису Портер к алтарю заброшенной церкви, пытал всю ночь, проломил ей череп молотком и насиловал, пока она умирала.

Перечень тянется, тянется, словно на какой-то перекличке злодеев.

– …хранил тела жертв в своей квартире, так как, по его словам, «приятно было возвращаться домой к кому-то». Вот несколько набросков, сделанных Нильсеном со своих жертв. Хорошие, правда? Джеффри Дамер, Джордж Раселл. И последний, но отнюдь не менее жестокий, Андрей Чикатило, Ростовский Потрошитель, казненный в девяносто четвертом году за пытки и посмертное осквернение более пятидесяти жертв.

Доктор Лейхтман поднимается и выходит вперед. На ее лбу появляются проецируемые глаза Чикатило. Потом вспыхивает свет, и эта иллюзия исчезает.

– Клэр, я показываю все это не для того, чтобы пугать тебя. Изучая этих людей, мы узнаем многое о том, что происходит в разуме убийцы. Можем увидеть, каким он оставил место преступления, и сделать выводы о его личности, умственных способностях, любовных связях, даже на какой машине он ездит. – Она поднимает пухлую папку, перехваченную резиновой лентой. – Здесь все то, что, как нам кажется, мы знаем об убийце Стеллы Воглер. – Кладет ее на стол перед Клэр. – Предупреждаю, чтение не из приятных.

– Это то, что именуется психологическим портретом? – усмехается Клэр, поднимая папку.

– Да. И кроме того, фотографии, истории других дел и несколько отрывков из руководств. Наша работа немного похожа на обезвреживание мины. Прежде чем дергать за проводки, нужно выяснить, какой ведет к взрывателю.


Кристиан Воглер стучит в дверь пятьсот седьмого номера на пятом этаже отеля «Лексингтон».

Стелла Воглер настороженно спрашивает:

– Кто там?

– Обслуживание в номерах.

– Я ничего не заказывала.

Ответа нет. Она раздраженно подходит к двери и распахивает ее.

– Вы ошиблись…

Но Воглер уже протиснулся мимо нее. Увидев, кто это, Стелла делает шаг назад.

– Кристиан? Почему ты здесь? Я думала…

– Привет, Стелла.

– Кристиан, прошу тебя. Здесь не то, что кажется…

Воглер бросает сумку на кровать. Она издает зловещий, тяжелый стук. Он смотрит на доктора Лейхтман.

– Теперь я бью ее?

– Возможно. Первым делом ты захотел бы стать хозяином положения. Тебе понадобилось бы сначала заткнуть ей рот, потом надеть наручники. Это произошло бы сейчас, пока она еще сбита с толку.

Фрэнк кивает. Войдя снова в роль, он опоражнивает на кровать сумку – там свернутые металлические цепи, наручники и лоскуты для кляпа.

– Я бы завопила, – возражает Клэр.

– Не обязательно. Как бы люди ни уверяли себя, что сопротивлялись бы в таких положениях, на самом деле они оказываются парализованы от нерешительности и удивления. Плюс к тому, если бы Кристиан ударил тебя, ты оказалась бы в шоке. Он использовал бы это время, чтобы заткнуть тебе рот и примкнуть тебя наручниками к кровати.

Фрэнк делает вид, что бьет Клэр по лицу, потом поворачивает ее и застегивает наручники на одном запястье. Его пальцы сильно, безжалостно сжимают ее руку, заворачивают назад. Она ощущает его физическую силу и вскрикивает.

– Прошу прощения, – говорит он, выпуская Клэр.

Глава тринадцатая

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НЕКРОПОЛЬ!

ЭТОТ САЙТ ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ ЧЛЕНОВ, ЧЬИ ФАНТАЗИИ ВКЛЮЧАЮТ В СЕБЯ ОБМЕН ТОТАЛЬНОЙ ВЛАСТЬЮ И СЦЕНАРИИ ПРЕДЕЛЬНОГО ГОСПОДСТВА. НА НЕМ СОДЕРЖИТСЯ НЕПРИЯТНЫЙ ДЛЯ ПОДАВЛЯЮЩЕГО БОЛЬШИНСТВА МАТЕРИАЛ. МЫ НЕ ИЗВИНЯЕМСЯ ЗА ТО, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕМ СОБОЙ, НО ПРЕДУПРЕЖДАЕМ, ЧТОБЫ ВЫ НЕ ВХОДИЛИ, ЕСЛИ ЭТОТ МАТЕРИАЛ НЕ ДЛЯ ВАС

В НЕКРОПОЛЕ НЕТ ОГРАНИЧЕНИЙ. В РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ПРАКТИКУЕМ БЕЗОПАСНЫЙ СЕКС.

Клэр вводит свою фамилию и ждет, когда компьютер электронно обработает ее заявку. Через несколько минут он подает звуковой сигнал. Пароль члена сети у нее в электронной почте.


– Взяв компьютер Воглера, полицейские проверили жесткий диск на обрывки стертых данных, – сказала ей ранее доктор Лейхтман. – И обнаружили, что им пользовались для доступа в более десятка интернетовских извращенческих сайтов.

Она протянула Клэр полоску бумаги.

– Вот задание на сегодня. Выясни все, что сможешь, о тех, кто посещает эти сайты. Прочти о них, поговори с ними. Попробуй разузнать, чем они живут.

– Поговорить? А они не потребуют сведений обо мне?

– Непременно потребуют. Начинай придумывать себе легенду. – Доктор Лейхтман взглянула на часы. – Часа через два вернусь, посмотрю, каких успехов ты добилась.


Клэр вводит свой пароль и внезапно получает доступ в сайт. Он разделен на несколько секций: Фотографии, Фантазии, Одинокие сердца, Разговор. Появляется сообщение:

ПОСКОЛЬКУ ТЫ НОВИЧОК, ПОЧЕМУ БЫ НЕ ЗАПОЛНИТЬ НАШ ГОСТЕВОЙ БЛАНК И ПРЕДСТАВИТЬСЯ? ПРОЧТИ, ЧТО СООБЩАЛИ ДРУГИЕ НОВИЧКИ, ИЛИ ВХОДИ СРАЗУ В РАЗГОВОРНОЕ ПРОСТРАНСТВО И ПОЗДОРОВАЙСЯ.

Что сообщать? Клэр хочет, чтобы Конни была рядом и дала ей совет. Потом она понимает, что психиатр специально оставила ее одну решать это самостоятельно. Как называют учителя такой метод? Обучение на практике.

Очевидно, проверки еще не закончены. Она уже прошла устную, это письменная.

И она отстукивает на клавиатуре:

»Привет. Меня зовут Клэр, мне двадцать пять лет, живу в Нью-Йорке.

Делает глубокий вдох и продолжает:

»Не знаю, наберусь ли когда-либо смелости попытаться осуществить свои фантазии, но очень хотела бы поделиться переживаниями, мечтами и мыслями с другими.

Через несколько минут приходят три ответа.

»Привет, Клэр. Нравится это фото?

Клэр в ужасе смотрит, как из полос складывается изображение. Это голая девушка, вонзающая нож себе в живот, кал и кровь расплываются повсюду.

Но это столь явная подделка, что изображение, обретя завершенный вид, кажется не более угрожающим, чем комикс. Клэр отвечает:

»Нет. Оно мне кажется слишком глупым.

Второй ответ длиннее и обстоятельнее. Назвавшийся Зверем автор сообщает, что хотел бы сдавить ей горло, раздвинуть ноги и войти в нее, когда она задыхается под ним. Желал бы услышать, как она просит пощады и повторения. Она выстукивает:

»Что-то слишком много просьб для задушенной.

Третий ответ:

»Сейчас тихо, потому что середина дня – здесь только сопляки. Может, вернешься вечером, и я представлю тебя взрослым?

Привет, Виктор.

»Спасибо.

С благодарностью отстукивает Клэр. И переходит на другой сайт.


В ресторане за основным блюдом они разговаривают об убийствах на сексуальной почве.

– Пойми правильно, Клэр. Убийца, которого мы ищем, не садомазохист в современном смысле слова. Но он вполне может укрыться среди них, поскольку разделяет некоторые их интересы. Если они используют наручники как кратчайший путь к сексуальному удовольствию, то этот человек – к тому, в чем заинтересован он: унижению, подавлению, власти в жизни и смерти другого.

Официант подходит, чтобы подлить им воды, и улыбается Клэр. Доктор Лейхтман, не видя его, продолжает:

– Садомазохизм, право, очень интересен. Почему он внезапно возникает у нормальных людей? Раньше считалось, что предрасположенность к мазохизму вызывается телесными наказаниями в детстве. Но, как ни странно, именно поколение, воспитанное по доктору Споку, те, кого ни разу не шлепнули, выросли с желанием экспериментировать с наручниками и властью.

Зачарованный официант не может отойти.

– Иногда мы можем понять, как управляет сексуальность поступками людей, но не почему. Видела когда-нибудь, как бабочка хочет спариться с трепещущим листом? Преступления на сексуальной почве еще один пример биологического самоуничтожения.


На трех стенах маленького класса белые пластиковые школьные доски. Возле них стоят поодиночке доктор Лейхтман, Фрэнк и Клэр.

– Так, – говорит Конни. – Я убийца. Фрэнк, ты Воглер.

Она бросает ему маркер, Фрэнк снимает с него колпачок и пишет на своей доске «Воглер», а психиатр на своей «Убийца».

– А мне что делать? – спрашивает Клэр.

– Пока ничего. Но если мы оба пишем одно и то же слово – то есть если появляется совпадение, – то и ты пишешь его на своей доске.

– Прежде всего, – замечает Фрэнк, – он умен.

И пишет: «Высокий коэффициент умственного развития».

– У меня то же самое, – негромко произносит доктор Лейхтман. – Клэр, вот тебе первое совпадение.

– Он нелюдим.

Доктор Лейхтман кивает:

– Здесь мы имеем слабые гетеросоциальные способности.

– Его предыдущие связи оканчивались скверно. И супружеская жизнь шла к какому-то кризису.

– Целая история неудачных связей. Это тоже типично для убийцы на сексуальной почве. – Ручка доктора Лейхтман скрипит по белой доске. – Моя очередь, Мы знаем, что этот убийца очень разборчив – можно сказать, стремящийся к совершенству.

– А Воглер был описан как необузданный.

– Если он следует тем же шаблонам, что и другие убийцы на сексуальной почве, то у него очень богатый мир фантазий, которые поддерживают его в промежутках между убийствами.

Фрэнк выдерживает краткую паузу.

– Воглер тоже своего рода фантазер. Поэзия и все такое прочее.

– Так. Клэр, запиши «фантазия».

– Итак, что мы имеем? – спрашивает психиатр.

Клэр указывает на свою доску:

– Это все совпадения.

– Значит, – доктор Лейхтман подходит к ней, берет у нее маркер и пишет на доске слово «Клэр», – чтобы прельстить его, тебе нужно взывать ко всем этим его свойствам. – Говоря, она пишет на ее доске. – Ты должна быть наивной, жадной до новых впечатлений, однако взывать к его скрытности. Умной, однако не до такой степени, чтобы угрожать его желанию властвовать над тобой. Фантазеркой, способной проникнуть в его личный мир и жить в нем. Интересоваться эротикой и темной стороной своей сексуальности. Превосходной жертвой, чтобы взывать к его желанию полной власти. Понимаешь? Эти и только эти черты мы можем обнаружить на основании того, что нам известно об убийце. Все остальное нужно выяснить.

– Значит, вам нужно, чтобы я создавала правдоподобный образ с этими чертами характера?

– Именно.

– Не проблема. Это похоже на создание образа по сценарию, так ведь? Только здесь образ появляется раньше сценария. Как мне подходить к нему?

Доктор Лейхтман надевает колпачок на маркер.

– Предоставь это нам.

Глава четырнадцатая

Уважаемый мистер Воглер!

Думаю, вы помните, что дали мне прочесть книгу «Les Fleurs du Mal». Мы встретились в ресторане «Флэрти» около полугода назад, и хотя наш разговор был недолгим, я часто его вспоминала. Извините, что не вернула книгу раньше, но я читала эти стихи с восторгом и не отсылала вам ее, пока не прочла все.

Я должна откровенно признаться, что не связалась с вами еще по одной причине. В газетах я прочла, что ваша жена скончалась, и не знала, что сказать по этому поводу. Надеюсь, теперь, по прошествии некоторого времени, боль вашей утраты притупилась. Поверьте, я знаю, что такое терять близкого человека.

Возможно, из-за своих переживаний я нахожу у Бодлера так много созвучного. Особенно нравятся мне его самые темные, неясные стихи. У меня тоже есть «жажда небытия», и кажется, я узнаю в его стихах нечто от своей чувственности.

Я пыталась перевести несколько стихотворений, хотя вы наверняка посмеялись бы над тем, что у меня получилось. Его слова в переводе, кажется, теряют весьма значительную часть эротической окраски.

Мне было бы очень интересно узнать, что вы думаете, и я прилагаю свой адрес электронной почты в надежде, что мы сможем продолжить наш разговор.

Клэр Роденберг.

– Он не ответит, – говорит Фрэнк.

– Ответит, если убийца он, – спокойно возражает доктор Лейхтман. – Тогда его привлечет ее ранимость, как акулу кровь.


Еще один урок – на сей раз под открытым небом, доктор Лейхтман глотает никотин из очередной сигареты.

– Мой первый план атаки – заставить Воглера раскрыться через свои фантазии. Если он убийца, то у него весьма изощренная и богатая жизнь в воображении. Убийство вызывает фантазии, а они в свою очередь вызывают желание убивать снова. В соответствующих обстоятельствах и при соответствующей наперснице, думаю, его можно будет склонить к раскрытию того, о чем он фантазирует.

– Зачем это ему? – удивляется Клэр. – Мы ведь пришли к выводу, что этот человек умен.

– Да, но Воглер одинок. Он сознает, что переступил черту, отделяющую его от других людей. И ухватится за возможность установить контакт с тем, кто как будто разделяет его пристрастия. – Конни взмахивает сигаретой, как дирижерской палочкой. – По мере того, как он станет раскрываться, его фантазии будут все больше напоминать подробности убийства – что неудивительно, поскольку фантазия поддерживает его. Он испытывает огромное наслаждение от переживания заново каждого мига. И все-таки думаю, что этот человек быстро попытается перевести отношения с наперсницей из словесных в реальные. Будет выдумывать любые предлоги, чтобы перейти к физической близости.

Клэр поворачивается к доктору Лейхтман:

– Физической близости? То есть захочет спать со мной?

– Не беспокойся. Мы получим нужные сведения задолго до того, как до этого дойдет.

– Но мне придется… соблазнять его?

Доктор Лейхтман смотрит на Клэр, потом наклоняется и целует ее в губы. Та не реагирует.

– Хорошо, – произносит доктор Лейхтман. – Очень хорошо.


Клэр завела новых знакомых. Керри, Виктора, Сопляка, Бетховена и Маркиза.

»В пытках изощренность – это все. Нет никакого удовлетворения в связывании подвластных, будто бычков на кастрации, и битье их ногами в живот. Для элиты половина удовольствия заключается в том, чтобы выбрать позу или занятие, при которых малейшее движение или перемена в положении узла вызовут острую боль.

Это Бетховен. Керри добавляет:

»Совершенно верно. Одной из моих самых любимых игрушек была простая деревянная планка, поставленная на ребро и приподнятая дюйма на два выше того положения, при котором удобно стоять с ней между ног. Моему низу приходилось подниматься на самые кончики пальцев, чтобы возвышаться над планкой. Наблюдать, как она постепенно уставала сохранять это положение и опускалась на причиняющее боль ребро, было несравненным удовольствием.

Клэр отстукивает:

»Низу? Прости, не понимаю.

Виктор объясняет:

»Клэр, говоря о низе, Керри имеет в виду свою часть тела. Она ведет речь о своей подвластной.

»А, прошу прощения.

Клэр понимает, что это такой же закрытый и пристрастный к жаргону мир, как армия. От одних лишь акронимов у нее голова идет кругом. СП, БДСМ, СБТ, ТМСМ. Она набралась смелости поинтересоваться их смыслом, однако открытие, что ТМСМ означает «Твой маршрут способен меняться», ничего не прояснило.

А разговоры о ломании шей, колесовании, места верхов и игры в пони ее путают.

Керри говорит:

»Клэр. Верхи и низы подходят друг к другу как два кусочка картинки-загадки. Для нас это такое же естественное и приятное отношение, как соитие мужчины и женщины в ванильном мире.

»В ванильном мире? А, понимаю. Один вкус устраивает всех.

»Именно.

Керри добавляет:

»Клэр, твоя наивность очаровательна. Может, войдешь в боковое окно и опробуешь кое-что из моих киберигрушек? Компьютерный секс не совсем то, что настоящий, но может быть столь же страстным.

Виктор советует:

»Оставь ее, Керри. Клэр с нами сегодня вечером просто в роли любознательного наблюдателя.

Виктор ей нравится. Он мало участвует в разговоре, предпочитает быть пассивным созерцателем, кажется, взялся быть ее гидом в этом странном новом мире и успешно добивается того, чтобы она не испытывала потрясения.

»То есть примерь, потом покупай.

Язвит Керри. Клэр отстукивает в ответ:

»Скорее, посмотри, потом прыгай.

«Собственно говоря, мне этот мир не в новинку. Один мой знакомый пребывал в нем, но тогда я была совсем желторотой, и в то время это казалось чем-то вроде нездорового пристрастия.

»Вот как? Войдя в него, оказываешься под всесторонним контролем. Мы просто делаем явным то, чего не замечают другие. Знаешь: «В любви всегда один целует, другой подставляет щеку».

Это Маркиз. Поддавшись порыву, Клэр отстукивает:

»Лично я предпочитаю Бодлера. «Столько помню я, словно мне тысяча лет…»

Керри восклицает:

»О Господи, и ты тоже!

»Я тоже?

»Виктор постоянно цитирует Бодлера. Давай, Виктор, блесни.

Но Виктор, остающийся пассивным созерцателем, не отвечает.

В другой комнате Конни Лейхтман и Фрэнк Дербан сидят у компьютера, глядя, как по экрану пробегают строки текста.

– Она молодчина, – произносит наконец Конни. – Установила мотивировку и подоплеку, у нее есть не выраженная прямо просьба о наставнике, если дела пойдут слишком быстро.

– Я говорил тебе, что она способна импровизировать не только бессмыслицу.

– Если она все еще импровизирует, – говорит Конни.


Клэр выключает компьютер уже за полночь. Глаза у нее болят, запястья ноют от работы на клавиатуре.

Когда она проходит мимо кабинета доктора Лейхтман, психиатр окликает ее. Конни сидит за столом, загроможденным бумагами. От сигареты на пепельнице густая струйка дыма поднимается в конус света настольной лампы.

– Заработалась ты, Клэр.

– Я совсем забыла о времени.

– Знаешь, мы сверхурочные не платим. – Конни протягивает ей конверт. – Но работу оплачиваем. Здесь твое двухнедельное жалованье, авансом.

– Это чек? Но у меня нет банковского счета.

– Не волнуйся, знаем. Тут две тысячи наличными.

Доктор Лейхтман ждет, пока шаги Клэр не затихнут в конце коридора, потом вновь открывает досье, над которым работает.

Оно озаглавлено: «Клэр Роденберг. Психологический портрет».


Когда Клэр появляется в квартире, Бесси еще не вернулась со спектакля. Она смотрит на часы: начало второго. Ее соседка, видимо, все еще избавляется от адреналина в каком-нибудь баре.

Клэр достает из конверта тысячу долларов и раскладывает на подушке Бесси. От купюр все еще пахнет дымом сигарет доктора Лейхтман. На последней Клэр пишет губной помадой, взятой с туалетного столика Бесси: «Квартплата!»

Кладя помаду обратно, она видит среди флаконов смятую визитную карточку. Один уголок карточки оторван, видимо, для приготовления косяка. Берет ее и разглаживает.

Алан Голд

«Голд ассошиэйтс»

Юристы музыкальной индустрии

Адрес в Атланте.

«Алан, вы очень быстро это поняли».

«Я как-никак адвокат. Понимать, когда свидетель говорит неправду, – моя работа».

Вздохнув, Клэр достает из конверта еще пятьсот долларов. Потом переписывает с карточки адрес на лицевую часть конверта и запечатывает его.

На задней стороне пишет: «Надеюсь, с женой у вас все хорошо».


В семи милях от дома Клэр, на другой стороне Ист-Ривер, детектив Дербан ждет.

– Давай, – торопит он.

Майк Позитано открывает карты.

– Дама пик, пятерка треф, десятка треф, – произносит он, раскладывая их.

Фрэнк морщится. Сидящий по другую сторону стола Эдди Лоуэлл, худощавый человек сорока с лишним лет с седеющими волосами там, где они не вытерты лейтенантской фуражкой, громко смеется.

– Плохо дело, Фрэнк?

– Тьфу ты черт! – восклицает Дурбин. – Придется пасовать.

– Повышаю ставку на пять долларов, – говорит Уикс.

– Объявляется проход, – бормочет Эдди.

– Разве я объявлял? – спрашивает Уикс.

– По сути дела.

Пять долларов были взносом.

– Пятнадцать, – говорит уязвленный Уикс.

Эдди ловит взгляд Фрэнка. Лица обоих ничего не выражают, но этого взгляда достаточно, дабы понять, что у них одна и та же мысль.

– Повышаю на пятьдесят, – объявляет Фрэнк.

Через две минуты, когда появляется последняя трефовая карта Фрэнка, Уикс изумленно смотрит, как его деньги исчезают в нагрудном кармане Дербана.

– Замедленный блеф, – смеется Эдди. – Любимая уловка Фрэнка.

– Я выхожу из игры, – сообщает Уикс с жалким видом. – Не могу больше проигрывать за одну ночь.

Эдди зевает.

– Я тоже. Спасибо за игру, ребята.

Фрэнк хочет сказать: «Еще одну партию», но молчит. Это одно из правил, каким учишься в покере. Никогда не говори, чего хочешь. Поэтому когда мысль о возвращении домой становится мыслью о ходьбе под холодным дождем, ты ничего не говоришь. Лишь улыбаешься и произносишь: «Ну, до завтра, ребята. До утра».

* * *

В Сохо Кристиан Воглер тоже не спит. На нем шелковый халат, его лицо освещено холодным белым сиянием компьютерного экрана, пальцы бегают по клавиатуре.

Наступает пауза, в которой его слова уходят по тысячам миль стекловолоконного кабеля, каналу связи с Интернетом; затем другая, когда из какой-то точки мира идет ответное сообщение. Байты информации превращаются на экране его компьютера в слова, образы, мысли.

Ноздри Воглера раздуваются. Возбуждение расходится, словно действие наркотика, от коры головного мозга в центральную нервную систему. Но пальцы продолжают бегать, словно у пианиста на концерте, по стучащим пластиковым клавишам, создавая новые мелодии, слышать которые может только он.

Глава пятнадцатая

Наутро Фрэнк появляется в ее квартире.

– Клэр, укладывай чемодан. Некоторое время ты сюда не вернешься.

– Куда мы едем?

– Конни хочет поселить тебя в жилье, более соответствующем твоей легенде. Декоратор выполняет для нас срочную работу.

– Декоратор? О, я иду в гору!

Она будит Бесси, доставая из шкафа одежду, которая может понадобиться.

– Не давай себя в обиду, – говорит Бесси с беспокойством. – Не позволяй этим людям одурачить себя.

– Не позволю, – обещает Клэр.

Роясь в белье соседки, она бросает взгляд на пистолет, поблескивающий среди кружев и ткани. Потом с легкой неохотой закрывает шкаф.

Сказать нужно многое, но полицейский ждет, и Клэр впервые не может придумать ни единой реплики.

– Удачи, – негромко произносит Бесси.

Клэр кивает. Спускаясь с чемоданом к машине, она чувствует себя бездомной гораздо острее, чем в последние месяцы.


Фрэнк привозит ее к дому без лифта на Западной Четырнадцатой улице, стоящему неподалеку от старого завода мясных консервов. Некоторые части района были недавно перестроены, эта – нет.

Квартира представляет собой сущий сарай. Стены окаймлены черными свечами, под ними части тел животных на подставках и рваные афиши «металлистов». В одном углу стоит старая электрогитара.

– Черт побери! – яростно восклицает Клэр, глядя на портьеры из поддельного бархата и эстампы Ротко,[8] приклеенные к стенам липкой лентой. – Пошли бы уж до конца, дали б мне еще белила и индейца.

– Привести квартиру в такой вид стоило больших денег, – мягко объясняет Фрэнк. – Тебя поразила бы эта сумма. – Берет раскрашенный человеческий череп, на котором стоит свеча. – Пожалуй, декораторы слегка перестарались.

Клэр молча вырывает у него череп и швыряет в мусор.

– Разбери чемодан, – советует Фрэнк. – Окружи себя своими вещами. Будет казаться уютнее.

Клэр не слышит его. Она заметила в углу стеклянный ящик. Там ползает что-то серебристо-серое.

– Это змея?

– Клэр, это просто для вида. Своего рода сценическая декорация.

Она вздыхает и берет чемодан.

– И вот еще что, – добавляет Дербан, собираясь уходить. – Квартира снабжена микрофонами и видеокамерами. Ребята сейчас работают с аппаратурой в квартире этажом ниже.

– Что это значит, Фрэнк?

– Ну, камеры пока не должны работать, а систему время от времени будут проверять. Это значит, что если будешь принимать душ, есть смысл гасить свет.


Фрэнк возвращается в полдень и везет Клэр в небольшой спортзал в Сохо. Там в отдельной комнатке представляет ее мускулистому человеку по имени Рей.

– Он обучит тебя самозащите.

– Да, – говорит Рей. – Проведу этакий ударный курс.

Курс поистине ударный. Клэр падает и падает на мат, у нее болят ребра, все тело в синяках.

Но к концу занятий она знает, как вывести из строя человека, который набрасывает сзади на шею удавку; как искалечить; что испытывает мужчина, когда держишь в вытянутой руке его яйца, пока не начнешь откручивать их, как яблоко с ветки.

Она вспоминает сценический бой, обучение сражаться тупыми реквизитными мечами. Кажется, это было в другой жизни.

* * *

Кто ты?

Меня зовут Клэр Роденберг.

Откуда родом?

Я родилась в Ферри-Спрингс, неподалеку от Бойсе, штат Айдахо. Отец погиб в авиакатастрофе, когда мне было десять лет. Мать больше не выходила замуж. Наверное, я всегда была привлекательна для мужчин постарше.

Продолжай.

В школе у меня, как водится, были ухажеры. Один из них лишил меня девственности, когда мне было шестнадцать лет. Потом пошло-поехало. Я связалась с довольно-таки разгульной группой, только на самом деле они были не такими уж разгульными. Все они хотели того же, что остальные: меня главным образом. Потом, в колледже, я завела интрижку с одним из преподавателей. Он был женат.

Как его звали?

Мистер Фербэнк.

Ты обращалась к любовнику не по имени?

Прошу прощения. Элиот Фербэнк. Тогда-то я и обнаружила в себе темную сторону, какая-то часть моего существа хотела идти дальше. Часто видеться мы не могли, поэтому он писал мне кое-что. Фантазии. Отправлял их электронной почтой или оставлял в ящичке для корреспонденции.

Хорошо, Клэр. Что стало с ним?

Его жена нашла одно письмо. Тут же отнесла декану. Элиота, разумеется, уволили.

Как ты отнеслась к этому?

С восторгом. Думала, что наконец будем вместе. Но он не смог перенести случившегося. Покончил с собой. Оставил мне последнее письмо. Он… он хотел, чтобы я последовала за ним.

А потом?

Потом я путешествовала. Оглядываясь назад, вижу, что просто убегала от чего-то, вышедшего из-под контроля.

Убегала? Или искала?

Пожалуй, и то, и другое.

А чего искала?

Не знаю. Я читала кое-что – «Историю нуля» Анны Райс. После того, через что я прошла, показалось несколько банальным. Но я любопытна. Должно быть, мне нужен гид.

Не говори этого. Тут все совершенно ясно. Он сам увидит твой потенциал. Теперь еще раз: кто ты?


– Я буду жить в квартире прямо под тобой, – сообщает ей Фрэнк уже в машине. – Если в ближайшие недели тебе что-нибудь понадобится, стучи мне в дверь.

– Это необходимо? Я имею в виду – селиться там.

– Может быть, пока нет, зато мне не придется ездить.

– А миссис Дербан не будет возражать?

– Никакой миссис Дербан нет, – угрюмо отвечает он. – Вообще-то есть, только она теперь живет с каким-то дизайнером. Типом, который делает свадебные торты и всякие штуки из картона. Зарабатывает в месяц больше, чем я за год.

– Поэтому она и ушла?

– С чего ты решила, что она ушла от меня?

– Потому что ты производишь впечатление слишком верного человека, неспособного бросить кого-либо.

Фрэнк смотрит на дорогу.

– Ушла, потому что я слишком много работал ночами, а когда не высплюсь, бываю раздражительным.

– Значит, не ужасы работы мешают тебе спать? – спрашивает Клэр, и тут он вдруг смотрит на нее, его губы гневно сжаты.

– Клэр, ты проводишь слишком много времени с доктором Лейхтман. Оставь психологическую болтовню ей, ладно?

Клэр молчит в замешательстве. Она впервые осознает, что те, кто проводит эту операцию, могут иметь разные программы, разные планы атаки, даже разные цели.


Фрэнк доедает взятый в кафе навынос обед и проходится по телевизионным каналам. Ничего интересного. Смотрит на часы. Уже за полночь. Выливает в стакан из бутылки на столе остатки виски.

Бродя по пустой квартире, все еще окутанной проводами, которые не упрятали техники, Фрэнк останавливается перед телевизором побольше, неуместно установленным посреди гостиной, и включает его.

Теперь при нажимании кнопок пульта на экране появляются не развлекательные или разговорные программы, а разные виды квартиры Клэр прямо перед ним.

Фрэнк видит стол с объедками, полупустую бутылку шардонне. Колеблется, нажимает еще одну кнопку, видит пустую кровать. Нажимает другую.

Клэр стоит голая у открытого окна, спиной к Фрэнку, глядя на ночной Нью-Йорк. Она поворачивается. В руке у нее стакан вина, там отражается темная тень между ее ног. И Фрэнк готов поклясться: Клэр знает, где установлена видеокамера, понимает, что он смотрит, поэтому глядит прямо на него и проводит рукой по телу в медленной, томительной неге.

Клэр идет к нему. Ее груди заполняют экран, потом она исчезает.

Фрэнк включает то одну, то другую камеру в течение долгих минут, но Клэр словно растворилась в воздухе.

Глава шестнадцатая

Утром Клэр просыпается от громкого стука в дверь квартиры.

– Что случилось, Фрэнк? – сонным голосом спрашивает она, открыв ему.

Он показывает ей компьютерную распечатку.

– От Воглера. Дела пошли.

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Клэр!

Разумеется, я помню вас. Кажется, во время нашего разговора я был несколько груб. Думая о работе, я бываю слегка рассеянным. Меня глубоко тронули ваши любезные слова и заинтересовало ваше отношение к собственной жизни.

Бодлера переводить очень трудно, однако надеюсь, вы поняли, как и я, что эти усилия вознаграждаются. Может быть, если все еще продолжаете свой труд, не откажетесь от помощи?

С приветом,

Кристиан Воглер

– Ты уверен? – с сомнением спрашивает Клэр, перечитывая распечатку. – По-моему, это просто проявление вежливости.

– Или осторожности, – замечает Фрэнк.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected]

Уважаемый Кристиан! Можно называть вас так?

Спасибо за послание. Перечитывая свое письмо, я беспокоилась, что произвожу странное впечатление. Думаю, я вела вольную жизнь, слишком вольную. Наверное, поэтому слова такого поэта, как Бодлер, осмелившегося преодолеть границы обыденного, столь воодушевляют меня.

Я люблю воображать себя его Венерой, принимающей все эти замечательные стихи, неподписанные, анонимные. Интересно, думал ли он, что они потрясут ее, знал ли, что она будет взволнована теми вещами, которые он смел вызывать в воображении?

Я пишу «воображать», но на самом деле я бывала в подобном положении и знаю, каково это, когда тебя допускают в чужое сознание, ведут мало-помалу в самые тайные, причудливые фантазии. Это восхитительное ощущение.

Наверное, то, что писал мне этот человек, кое-кто счел бы порнографией. Но для меня его фантазии казались не менее прекрасными и откровенными, чем любые стихи.

Клэр

Доктор Лейхтман согласилась, что Клэр следует по-прежнему посещать курсы актерского мастерства.

На очередном занятии Пол знакомит их с игрой в масках. Маски японские, от карикатур их отличает лишь легкая жестокость. Клэр достается маска Бедняжки, наивного, заброшенного ребенка, ее улыбка никогда не меняется, но кажется то приветливой и обаятельной, то понимающей и игривой.

Пол говорит о них так, словно маски, а не актеры являются подлинными людьми. Когда один из студентов, надев маску старика, подходит к Клэр сзади и тычет ее палочкой, Пол произносит: «Старый дурень, вечно он ведет себя так».

Вместо того, чтобы сыграть вместе со студентами сцену – в масках нет отверстий для глаз, и без практики они бы попа́дали, натыкаясь друг на друга, – он строит их в ряд, становится перед ними, словно зритель, и заставляет исполнять роли, стоя на месте. Сюжет заключается в том, что землевладелец приходит на рисовое поле и насилует женщину, семья которой не в состоянии платить за аренду земли. Актер в маске Богача стучит в воображаемую дверь; стоящая через два человека Бедняжка открывает. Актер, когда насилует ее, должен изображать агрессию, а Клэр – страх; их разделяет десять футов, и они не видят друг друга.

Внезапно Клэр осознает, что плачет под маской. Непонятно с чего. Это неожиданно и необъяснимо, как носовое кровотечение. Для нее, всегда способной силой воли удержать слезы, внезапная утрата контроля над собой кажется такой же огорчительной, как плач.

Когда сцена кончается, Клэр снимает маску и садится, дыша полной грудью, чтобы успокоиться. Студенты сначала думают, что она дурачится, потом постепенно умолкают.

Пол подходит к ней и присаживается на корточки, их головы оказываются на одном уровне.

– Пришла в себя?

Клэр кивает, не решаясь ответить.

– С масками бывает такое, – негромко говорит Пол. – Они доверяют тебе, если ты добрая, и иногда заставляют расплачиваться за пользование ими.


По пути обратно в квартиру Клэр заходит в магазин оптики. Выбирает очки в проволочной оправе и примеряет их перед зеркалом. Они как будто создают нужное впечатление. Страдающая Девушка. Клэр задумчиво кивает своему отражению.

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Клэр, письмо очаровательное. Может быть, если вы в городе, возобновим за бокалом вина наш разговор?

– Пока что идти на встречу рискованно, – заявляет доктор Лейхтман. – Клэр не готова, я тоже.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Спасибо, но в настоящее время я не в городе, однако электронную почту получаю.

Не совсем понимаю, почему рассказала вам столько о себе. Может, оттого, что путешествия в одиночку делают меня задумчивой – или меланхоличной, в зависимости от того, как на это смотреть.

С тех пор прошло много времени, но да, это было очаровательно. Очаровательно, ужасающе и восхитительно сразу.

Клэр

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Если вам нужно плечо, чтобы на нем поплакать… их у меня два, и оба к вашим услугам.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Спасибо. Могу я надеяться и на руки?

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Разумеется, можете. Есть еще в чем-нибудь нужда?

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Если вы спрашиваете… но, пожалуй, это будет слишком.

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Что? Пожалуйста, мои вечера сейчас долги и одиноки, и мне тяжело думать о вашей меланхолии в Мемфисе или где бы вы ни находились.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Ну… Я скучаю по тем фантазиям, которые вы посылали мне.

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»В таком случае, может, нижеследующее будет составлять вам компанию в ваших путешествиях.

«forclaire.doc»

Глава семнадцатая

– Здесь есть все, – произносит Фрэнк.

Клэр впервые видит волнение на лице детектива. Он в третий или четвертый раз перечитывает фантазии Воглера.

– Господи, здесь все! – восклицает Фрэнк.

Доктор Лейхтман молчит. Слышно лишь, как она постукивает карандашом по зубам.

– Все, что ты говорила. Насилие, пытки, власть.

Карандаш продолжает постукивать.

Фрэнк читает вслух:

– «Мускусный запах твоего возбуждения наполняет комнату, словно дурманящий аромат редкого цветка, орхидеи, испускающей свои райские запахи, лишь когда начинает увядать…» Это извращенность, Конни.

Постукивание прекращается. Лейхтман предполагает:

– Он мог пойти в книжный магазин и списать это с одной из книг в отделе беллетристики для взрослых. Конечно, какое-то отклонение от нормы тут есть, но я не могу, положа руку на сердце, сказать, что это написал бы только убийца.

– Однако Воглер не обелил себя.

– Да. Пока что.

– И что теперь будем делать?

Доктор Лейхтман поворачивается к Клэр:

– Думаю, Воглер просто сдерживается. Нужно показать ему, что ты тверже, чем он предполагает. Напиши ответ. Что-нибудь в этом же духе, но посильнее.

– Хочешь, чтобы я написала? Сама не можешь?

Доктор Лейхтман качает головой:

– Нет. Думаешь, почему тебя заставляли проводить столько времени на этих сайтах? Все должно быть в твоем стиле – или стиле лица, которым ты притворяешься.

Клэр садится за портативный компьютер и напоминает себе, что делала и более сложные вещи, например, выходила на нью-йоркские улицы и продавала свитера из шерсти гиппопотама.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Дорогой Кристиан!

Спасибо вам за фантазию. Она чудесная. Но поверьте, то, что вы описываете, для меня довольно скучно. Вещи, которые мне нравятся… иногда я пугаюсь их чрезмерности. Господи, почему я это говорю совершенно незнакомому человеку? Иногда я гляжу на вещи, которые возбуждают меня, унижают, делают бессильной, ранимой, испуганной, и думаю, что во мне есть нечто дурное или я в некотором смысле извращенка.

Я сообщаю это вам только потому, что чувствую – вы вполне способны понять. Мне страшновато писать вам что-то еще, вдруг не поймете. Может, нам лучше распрощаться, пока это не завело нас слишком далеко.

Пишу вам кое-что сама. Сообщите, понравилось ли.

С любовью, Клэр

«forchristian.doc»

От Кристиана Воглера ([email protected])

Клэр Роденберг ([email protected])

»Клэр!

Какая вы, оказывается, замечательная женщина. С нетерпением жду встречи, когда вернетесь. Тем временем можете найти то, что прилагаю, более по вашему вкусу.

«claire2.doc»

Во второй фантазии Кристиан описывал, как завязал бы Клэр глаза и хлестал ее ремнем.

«Ремень ударяет по вашему телу. Это длинная черная змея, она входит в ложбинку между вашими прекрасными грудями, подмышки, в распухшие половые губы.

Вы содрогаетесь. Змея отползает, но лишь затем, чтобы собраться с силами для укуса.

Едва напрягаетесь в ожидании удара и чувствуете, как что-то касается ваших губ: это кончик ремня. „Целуй его“, – приказываю я, и вы покорно касаетесь губами мягких, жестоких губ змеи. Наступает пауза. Потом вы неожиданно вскрикиваете, ощутив приятный, резкий укус ее зубов на животе и грудях.

Я спокойно говорю: „Один…“»

В третьей фантазии Воглер описывал Клэр, лежавшую на ложе со свежими простынями, обставленную десятком свечей, словно тело на белом каменном алтаре.

«Я одну за другой поднимаю свечи. Они толстые, тяжелые, как церковные. Их пламя напоминает наконечники копий, большие, раскаленные добела, с черным дымом на кончике. Каждый язык пламени окружен диском прозрачного растопленного воска. Я держу первую свечу над вашим неподвижным телом и капаю горячим воском вам на кожу. Вы содрогаетесь, но не вскрикиваете. Воск застывает на вашей нежной коже, словно шрам».

В четвертой Воглер описывал, как на нее внезапно нападает в гостиничном номере жестокий, таинственный незнакомец и привязывает веревками к кровати.

– Хорошо, – говорит доктор Лейхтман, читающая с экрана текст. – Здесь мы получаем много материала.

– Какого? – спрашивает Фрэнк.

– Например, эта подробность с привязыванием. Он все больше приближается к подлинным обстоятельствам убийства. И происходит дело в номере отеля, это очень значительное совпадение.

– Но тут нет ничего такого, что мог знать только убийца. И любой адвокат заявит, что мы сами внушили ему мысль об отеле, сообщив, что Клэр путешествует.

– Фрэнк, дай ему время. На основании последней фантазии я уже могу сказать, что Воглер обладает очень редким сексуальным отклонением. Вероятность, что Стелла знала двух таких людей, ничтожна. Пусть сеть затягивается постепенно. Тем туже она будет.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Очень изысканно, Кристиан. Но я хотела бы знать, как далеко вы осмелитесь зайти.

Что касается встречи, посмотрим. Кажется, я раздваиваюсь. Одна часть моего существа говорит – ты должна встретиться с этим потрясающим человеком, так хорошо понимающим тебя. Другая напоминает, что меня много раз разочаровывали. А однажды – ну что ж, как сказала, однажды я не разочаровалась. История эта долгая, трагичная, возможно, когда-нибудь расскажу вам ее.

Ваше последнее послание я читала в интернет-кафе в Чикаго, у соседнего компьютера сидели двое обычных студентов. Если бы они только видели, что я читаю! Я не могла дождаться, когда вернусь в уединение своего номера в отеле…

Вот строфа из Бодлера, которую я обнаружила в книжном магазине:

Скажи, что делать мне с тревогою моею?

На что решились мы? Чуть вспомню – содрогнусь!

«Мой ангел», – говоришь ты мне, а я робею,

И все-таки к тебе губами я тянусь.[9]

Пишите мне, Кристиан. Пожалуйста.

Клэр

Глава восемнадцатая

– Сегодня, – сообщает доктор Лейхтман, – мы будем учиться слушать.

– Что?

– Я сказала, сегодня… – Она умолкает. – О… Очень забавно.

Это утро девятого дня, и обе недоумевают, во что, черт возьми, ввязались.

– Сейчас я продемонстрирую тебе, – продолжает Конни, – кое-что из основной нейролингвистической техники.

Она вставляет в проектор диапозитив, разделенный на две колонки. Одна озаглавлена «Неверно», другая «Верно». Указывает на первую.

– Главное, постарайся не выносить суждений. Высказывания «это отвратительно» или даже «это чудесно» бессмысленнее, чем нейтральный ответ, такой как «ясно» или «как ты относишься к этому?» Совет «почему бы не испробовать это?» тоже не особенно хорош. Лучше сделать наблюдение: «Вижу, ты напряжена» или… Ты ерзаешь, Клэр. Что-то не так?

Клэр пожимает плечами:

– Мы проходили все это на первой неделе занятий по актерскому мастерству. Только называли это прерыванием ассоциаций и приятием.

– Думаю, то, о чем пойдет речь, тебе покажется несколько иным. Итак…

– Сколько еще мы будем говорить обо всем этом? – стонет Клэр.

– Мое образование длилось семь лет. Не думаю, что девять дней…

– Не думаю, что девять дней… – повторяет Клэр.

Копирование голоса доктора Лейхтман до того точно, что психиатр вспыхивает.

– Кстати, Клэр, – говорит она ледяным тоном. – Ты должна сказать нам, когда у тебя критические дни. Возможно, придется выстраивать операцию с учетом твоих капризных настроений.


Во время послеполуденных занятий раздается сигнал пейджера доктора Лейхтман. Конни достает его из кармана, быстро прочитывает сообщение, потом спешит к телефону.

– Что-то интересное? – спрашивает Клэр, когда она возвращается.

– В определенном смысле.

Доктор Лейхтман кладет пейджер на стол.

– Ну? – произносит Клэр, не дождавшись уточнений. – В чем дело?

– Произошло еще одно убийство. Полицейские думают… возможно, убийца тот же самый. Хотят, чтобы я взглянула на место преступления. – Смотрит на Клэр. – Хочешь поехать?

– Я? – изумленно восклицает та.

– Думаю, тебе полезно увидеть, с чем нам приходится сталкиваться, – спокойно говорит доктор Лейхтман.


Опять отель. На сей раз дешевая ночлежка на Второй авеню среди последних сохранившихся в городе варьете со стриптизом и кинотеатром, где демонстрируются порнофильмы. Судя по запаху в коридорах, большинство клиентов не остаются там на всю ночь.

Клэр и доктору Лейхтман приходится ждать, пока не закончится осмотр места происшествия. Конни взволнована. Сначала Клэр принимает это за нервозность, потом постепенно понимает, что та испытывает не страх. Конни оживлена. Она замечает, что Клэр смотрит на нее.

– Редко предоставляется возможность увидеть место преступления таким свежим, – объясняет психиатр.

Им дают белые бумажные комбинезоны, чтобы с их одежды не упала случайная ворсинка, и эластичные пластиковые пакеты на обувь. Потом сопровождают наверх.

Дербан уже там. Он смотрит, как они входят в комнату.

– Почему она здесь? – интересуется детектив, указывая на Клэр.

– Мне было нужно, чтобы она приехала.

Клэр кажется, что Фрэнк собирается возразить, но он лишь пожимает плечами.

– Когда ее обнаружили, она была в таком положении, – говорит детектив, указывая на кровать.

Под одеялом видны очертания тела.

– Шторы были задернуты? – спрашивает доктор Лейхтман.

– Нет.

– Наводит на мысль, что убийца ушел еще затемно, – негромко произносит она. – Пробыл он здесь недолго.

Фрэнк берется за край одеяла.

– Зрелище не из приятных, – предупреждает он Клэр и откидывает его.

Клэр ловит ртом воздух, но тщетно. Кажется, кто-то выкачал из маленькой комнаты весь кислород.

На кровати тело негритянки. Оно лежит вверх лицом, только лица нет. Головы тоже. Вместо шеи окровавленный обрубок с тонкой хрящевой трубкой посередине.

Детектив стягивает одеяло дальше. Между голых ног женщины лежит голова. Короткие африканские косички блестят от помады. Вывалившийся распухший язык указывает прямо на лоно.

Клэр поворачивается, бежит в ванную, и ее рвет в душевой.

Через несколько секунд следом входит Фрэнк.

– Извини, – выдавливает она.

– Не за что. К такому зрелищу привыкать не стоит. – Он указывает на блевотину.

– Я не…

– Загрязнила место преступления? Не беспокойся. Мы здесь все завершили. Послушай, если не хочешь возвращаться…

Она качает головой:

– Со мной все будет в порядке.

И идет в спальню следом за ним.

– Видишь ее уши? – обращается Фрэнк к доктору Лейхтман. – В их мочках прорваны кровавые раны. Серьги были вырваны.

– Взяты в качестве трофея?

– Нет. Брошены в унитаз. Они тяжелые, и вода не смыла их.

– Любопытно, – произносит доктор Лейхтман. – Украшения Стеллы тоже ведь были сняты? – Указывает на обрубок шеи. – Она сопротивлялась?

Голос у нее, как и у Фрэнка, равнодушный, профессионально-деловитый.

– Медицинский эксперт не уверен. Признаки борьбы есть: поцарапанные стены, разбитая лампа. – Показывает ей. – Однако в этом отеле комната могла быть в таком виде и раньше.

– Полароидные снимки?

– Мы их не обнаружили.

– Что относительно секса?

Фрэнк качает головой:

– Один из моих коллег служил в отряде полиции нравов. Он полагает, что жертва проститутка. Если это так и за последние сутки у нее были другие клиенты, от экспертизы проку мало. – Пожимает плечами. – Мы, конечно, сделаем попытку. Может, удастся найти других ее клиентов и исключить их из числа подозреваемых. – Надежды в его голосе не слышится. – Как думаешь, Конни? Убийца тот же?

– Не уверена. Номер в отеле, смертоносное повреждение выше плеч, украшения – это определенно похоже на шаблон, однако нужно видеть и различия. Да, это номер в отеле, но в совершенно ином, и совершенно иные обстоятельства. Убийца Стеллы явился подготовленным. Он прилагал усилия. Добивался совершенства, хотел, чтобы убийство в точности соответствовало его фантазиям. А это преступление выглядит менее организованным и рассчитанным.

– Возможно, в других отелях он не мог найти номера, – говорит Фрэнк. – Я навел справки; в городе проходят два больших съезда. По эту сторону Ист-Ривер свободных номеров нет.

– Кроме того, он ушел еще затемно. Убийца Стеллы провел с ней некоторое время. Помнишь снимки?

– Очевидно, его беспокоило, что был слышен шум борьбы и проститутку мог ждать сводник.

– Но зачем тогда совершать убийство, если он не сумел совершить его, как хотел?

– Тут может быть какая-то связь с этим. – Фрэнк поднимает руку убитой. – Посмотри сюда.

На ладони негритянки что-то написано. Психиатр наклоняется к ней. Надпись сделана черными чернилами на темной коже, поэтому Конни не сразу разбирает ее.

– Www.pictureman.com. Интернетовский адрес.

Фрэнк кивает:

– Похоже на то.

– Почему ты думаешь, что он имеет отношение к убийству? Некоторые люди записывают на ладонях то, что боятся забыть.

– Да. Но если она проститутка, запись быстро бы стерлась.

Фрэнк делает непристойный жест, показывая, что имеет в виду.

– Кто-нибудь проверял его? Это ведь постоянный сайт?

– Нет. Тут странное дело. Когда набираешь этот адрес, компьютер отвечает, что такого не существует.


Конни ведет Клэр в кофейню, берет кофе и кладет в него две ложечки сахара.

– Выпей, – предлагает она. – Это уймет дрожь.

Клэр приходится взять чашку двумя руками, чтобы поднести ко рту.

– Изображения на экране, – произносит Конни, – никогда не бывают совершенно одинаковыми, так ведь?

Клэр кивает.

– Ты сегодня выдержала проверку, – мягко говорит психиатр.

Клэр обретает голос:

– Проверку? То есть сняла с себя подозрения и могу быть свободна?

– Клэр, ты всегда можешь быть свободна. Никто не вправе тебя принуждать.

– И поэтому ты взяла меня с собой? Проверяла, испугаюсь ли я?

– Готова ли ты.

Клэр чувствует, как у нее учащается пульс.

– Тебе известно, – продолжает Конни, – у меня были сомнения относительно этой операции. И мне хотелось бы иметь больше времени на твою подготовку, гораздо больше, но его у нас нет. Если шкала времени убийцы – интервалы между убийствами – начинает сокращаться, то уже не расширится. Теперь он будет убивать чаще. – Доктор Лейхтман подкрепляет свои слова кивком. – Сообщи вечером Кристиану, что завтра вернешься в город.

Часть третья

Выдающиеся поэты давным-давно разделили между собой самые цветущие провинции царства поэзии. Я нашел более привлекательным, не в последнюю очередь потому, что это труднее, извлекать красоту из зла.

Шарль Бодлер. Цветы зла

Глава девятнадцатая

Ее друг не появился.

Вот что можно было подумать об этой женщине, одиноко сидящей за столиком неподалеку от стойки, старающейся растянуть «Кровавую Мэри» на весь вечер: обыкновенная молодая служащая ждет мужчину, с которым назначено свидание. Пожалуй, чуть более привлекательная, чем большинство, и самоуверенная. Чуть более броско одета. Явилась сюда не из конторы, это уж точно.

Ей удалось занять столик с видом на входную дверь, и она ждет, с беспокойством поглядывая туда.

Но мужчина появляется сзади и придвигает стул к ее стулу. Она задается вопросом, долго ли он наблюдал за ней. Он в черном кожаном пиджаке, тонком черном свитере с глухим воротом и защитного цвета брюках. Едва сев, мужчина начинает вертеть массивный перстень на мизинце.

– Клэр, – произносит он. – Как приятно вас видеть.

Воглер неотрывно смотрит на нее своими зелеными глазами. У Клэр на миг возникает ощущение, что он все знает, видит проводки, прикрепленные липкой лентой к ее коже, и предательство в ее сердце.

– Привет, Кристиан, – отвечает она.


С полудня до вечера Конни заставляла Клэр репетировать свою легенду в последний раз. Кто ты? Почему ты здесь? Чего ты хочешь?

Но Клэр занимал более важный вопрос. Работая у Генри, она на каждом задании меняла голос или акцент. Для практики и иных целей.

Теперь она не могла вспомнить, кем была та Клэр, с которой встретился Воглер, – американкой или англичанкой. Легенда, разумеется, достаточно гибкая, ее можно приспособить и к тому, и к другому. Проблема заключалась в том, заметит ли он непоследовательность.

Она держалась американкой. То ли это правильный выбор, то ли Кристиан не так уж хорошо помнит ее.

– Вы даже красивее, чем мне казалось, – говорит он и наклоняется к Клэр, чтобы поцеловать в щеку.

Кожаный пиджак трется об нее, он мягкий, словно паутина, и она вспоминает, как Бесси, вегетарианка, говорила ей, что такая мягкая кожа делается из шкур нерожденных телят.

– Спасибо, – отвечает Клэр. Как бы реагировал ее персонаж? – Однако я предпочла бы, чтобы вы не лгали мне даже ради комплимента.

Не хватила ли она через край? Но Воглер улыбается ее колючести.

– Это не ложь, – произносит он. – Я не лгу в серьезных делах.

Пока они заказывают напитки, в разговоре наступает пауза. Клэр касается затылка, лениво поглаживает непривычную щетину. Парикмахер, у которого она была днем, убеждал ее не укорачивать волосы, говорил, что прежними они уже не вырастут. Но Клэр оставалась непреклонной, и в конце концов парикмахер сделал то, что она просила. Пряди влажных волос падали мимо ее глаз, будто снежинки.

Короткая прическа, как у его жены. Незначительная деталь, но, возможно, именно она сыграет решающую роль.

Фрэнк, сидевший в зале ожидания парикмахерской, наблюдал за ее отражением в зеркале, его суровые глаза помягчели, очевидно, от жалости.

Пока парикмахер стриг и подравнивал, у Клэр было ощущение, что она наконец-то переходит из зоны влияния Конни в зону детектива. От идей к действию. Больше никаких чтений или репетиций.

Начинается представление.


– Это… странно, – неуверенно бормочет Клэр.

– Странно? В каком смысле?

– Встретиться… так сказать, уже будучи столь… близкими. Словно просыпаешься рядом с незнакомцем и ведешь речь о завтраке.

Небрежно поставленный под стеклянный столик рюкзак Клэр передает наблюдателям изображение и звук. Снаружи, в машине с аппаратурой, Конни, услышав одну из своих реплик, легко вставленную в сценарий, одобрительно кивает.

Фрэнк прав. Эта девчонка умеет играть.


Кристиан неотрывно смотрит ей в глаза.

– А такое случается? Пробуждение с незнакомцем?

– Нет-нет. Я просто имела в виду… в общем, да. Не без того. – Она опускает голову. – Пожалуй, чаще случалось в моей разгульной юности.

– Вы не кажетесь мне такой уж разгульной.

– Внешность бывает обманчивой.

– Думаю, ваша – нет.

Персонаж Клэр легко сердится на предположение, что он так легко ее раскусил.

– О? И что говорит вам моя внешность?

Воглер протягивает руку и мягко поворачивает ее голову так, чтобы созерцать профиль. Клэр ничего не может поделать: от прикосновения его пальцев она чуть вздрагивает. Он как будто не замечает этого.

– Я вижу женщину… красивую, но несчастную, – произносит Воглер. – Это так, верно?

– Не заблуждайтесь на мой счет, – едко отвечает Клэр. – Я не отчаянная одиночка, ищущая мужчину.

– Я не это имел в виду.

– Вряд ли кто в этом зале делал то, что я.

– «Столько помню я, словно мне тысяча лет…»?

– Именно.

– Иногда, – рассудительно говорит он, – в действительности нам не хочется того, о чем мы фантазируем.

– А иногда знаем, чего на самом деле хотим, но нам нужна помощь, чтобы добиться этого.

– Большинство людей сказали бы, что запреты существуют для нашего блага.

– Мы с вами отличаемся от большинства.

– Это верно, – соглашается Воглер.

Клэр уверенно встречает взгляд его зеленых глаз.

– У нас есть наши фантазии.

Через секунду Воглер качает головой.

– Нет, – говорит он. – Те фантазии были вашими, не моими.

В машине с аппаратурой Фрэнк и Конни смотрят друг на друга.

– Да. Вашими. Их писали вы.

Клэр недоумевает, атмосфера внезапно переменилась непонятно почему.

– Конечно, – продолжает Кристиан. – Вы объяснили мне, чего хотите, и я пошел вам навстречу. Я переводчик. Постоянно работаю с чувствами, стилями других людей, например Бодлера.

– Но ведь вам нравится Бодлер, – бормочет Клэр в замешательстве.

– Да? О, у этого поэта есть игра слов, которая делает его интересным для меня на техническом уровне. Вот чем он меня привлекает: трудностью задачи. – Кристиан Воглер берет горсть крендельков с тарелки на столе. – Не нужно воспринимать эту юношескую вселенскую скорбь всерьез.

– Понятно, – кивает Клэр, хотя ей не совсем ясно, что она понимает.

– Послушайте, Клэр, – продолжает Воглер уже мягче. – Я хотел встретиться с вами, потому что вы правы, говоря, что у нас есть кое-что общее. Как и вы, я потерял очень близкого человека.

– Знаю. Я читала в газетах…

– Я говорю не о смерти Стеллы, не только. Терять ее я начал задолго до этого. – Он вздыхает. – Возможно, будь она жива, мы смогли бы разобраться с нашими проблемами. Это один из многих вопросов, ответить на которые теперь никогда не сумею. Но речь о том, что, подобно вам, я знаю, что такое горе. И знаю, как легко можно позволить ему сломить тебя. Ты испытываешь ошеломляющее чувство вины за то, что остался в живых. Хочешь наказать себя… или, возможно, в вашем случае, найти кого-то, кто будет тебя наказывать. Но приходит время, когда нужно забыть о своей вине и гневе на себя. Жизнь продолжается, но только если ты позволяешь ей.

Клэр кивает. На репетициях они не рассматривали такого поворота событий.

– Я принес вам кое-что, – сообщает Воглер, достает из кармана пиджака книжечку и вкладывает ей в руку. – Возьмите.

Сначала она думает, что это сборник стихов, потом видит, что это один из томиков философии нового времени, лежащих возле касс во всех книжных магазинах. Смотрит на заглавие. «Книга утрат».

– Она очень помогла мне, когда погибла Стелла, – добавляет он.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – И жестом велит официанту подать еще выпивку.

Клэр отчаянно пытается вернуть ход операции к сценарию.

– Значит, вы не хотите меня мучить? – выпаливает она.

– Клэр. О, Клэр. – Воглер протягивает руку, мягко гладит ее короткие белокурые волосы на затылке тыльной стороной пальца. – Неужели не понимаете? Я хочу избавить вас от мучений.

Глава двадцатая

– «Почему мы восклицаем «Горе мне!», когда с нами что-то случается? – читает Клэр вслух. – Потому что в глубине души сознаем, что горе благотворно, и раны сильнее всего болят, когда затягиваются?» – «Книга утрат» описывает в воздухе дугу и падает в мусорную корзину к коробкам из-под пиццы. – Черт! Кто только пишет подобную чушь?

– Я полагаю, что получилось не так уж плохо, – произносит Конни. – Для первой попытки.

– Может, и тебе написать одну из таких книжонок? – нежно спрашивает Клэр. – «Книжка конструктивных идей доктора Лейхтман».

– Клэр, хватит, – усмехается Дербан.

– Фрэнк, не надо обманывать себя. Из этого ничего не выйдет.

– Давай взглянем на факты, – продолжает Фрэнк. – Кристиан Воглер снял с себя подозрения?

– Нет, – твердо заявляет Конни. – Кстати, он упомянул, что у него были проблемы со Стеллой. Мы об этом не знали.

– Может быть, Воглер просто осторожничает. В конце концов, нам известно, что убийца сверхосторожен. Это вполне согласуется с тем, что он не хотел бы обвинять себя.

– Тоже мне детектив! – говорит Клэр.

Она сознает, что ведет себя вызывающе, все еще находясь под воздействием адреналина и гнева. Ей хочется аплодисментов, хочется выйти отсюда, пить, танцевать, заниматься любовью.

Фрэнк пропускает ее слова мимо ушей.

– Какая у него игра? Возможно, Клэр все-таки не в его вкусе.

– Или это проверка, – неторопливо произносит Конни.

– То есть?

– Воглер хочет понять, насколько она решительна, – объясняет доктор Лейхтман. – Можно ли оттолкнуть ее книжкой с банальностями. Ты прав, Фрэнк, этот убийца умен; прежде чем сделать ход, он хочет быть совершенно уверен, что Клэр не притворяется. Так форель трогает носом муху перед тем, как ее заглотить.

– Клэр? – спрашивает Фрэнк. – Что скажешь по этому поводу?

Она вздыхает.

– Прокрути еще видеозапись.

Фрэнк подходит к аппарату и перематывает пленку. Клэр снова просматривает ее.

– Так…

– Что, Клэр?

– Выйдя оттуда, я была до того расстроена, что не думала о происходившем как об актерстве. Но сейчас… знаешь, всегда можно определить, когда актер фальшивит. Даже если не сумеешь указать на что-то конкретное, все равно чувствуешь. – Она кивком подтверждает свои слова. – Глядя на пленку, я это вижу. Кристиан играет.

– Значит, – задумчиво произносит Конни, – нам придется вести себя похитрее, чем мы предполагали.


Вернувшись в отвратительную, сырую квартиру, Клэр включила портативный компьютер, полученный от доктора Лейхтман. Змея, очевидно, ночное пресмыкающееся, причудливо извивается у стекла своего ящика.

Клэр понятия не имеет, самец это или самка. Но стала мысленно называть ее «Конни».

Добро пожаловать в Некрополь.

Клэр включает секцию разговоров. Сегодня вечером она многолюдна: по меньшей мере десяток имен, большинство из них незнакомые.

Виктор здесь, снова в роли пассивного созерцателя, он перескакивает от беседы к беседе, реплики его кратки, саркастичны.

Клэр впервые думает, что Виктор ведет себя как большая подкрадывающаяся кошка. За чем он охотится?

Пальцы ее постукивают по клавишам.

«Привет, Виктор. Как дела?

«Привет, Клэр. Я уж думал, ты не вернешься.

«Однако, похоже, тем временем у тебя была большая компания.

«В ней нет таких очаровательных и красивых, как ты.

«Очень мило. Откровенно говоря, я слегка пьяна.

«А я опьянен одним твоим присутствием.

«Виктор, я была на свидании. Такой замечательный мужчина.

«ВРМ?

«Прошу прощения?

«Я спросил, происходило ли это свидание в Реальном Мире? Это выражение употребляю редко, предпочитаю думать, что наша цифровая сфера по меньшей мере столь же реальна, как все, что происходит там, в порочном, несовершенном Царстве Материального… Но я отклонился.

Твое свидание. Ты собиралась сообщить мне отталкивающие подробности.

«Вот как? Ну что ж, это было ВРМ.

«Как ты, возможно, догадываешься, я уже ревную.

«С чего бы? Я сейчас здесь, с тобой.

«Верно. И полагаю, одна. Похоже, твой партнер терпимее относится к такому общению, чем относились все мои. Поскольку ночь только началась, надо полагать, ничего не произошло?

«Ничего.

«Твой собеседник облегченно вздыхает.

«Виктор!

«Да, ангел?

«Помнишь, прошлый раз вы с Керри вели речь о компьютерном сексе?

«Ну-ну?

«Как эта штука действует?

«Ну, собственно, это трудно объяснить, пока не испытаешь на себе. Разумеется, это не секс в буквальном смысле, физические ощущения возникают только в мозгу. Но многие из нас считают, что тело лишь передатчик информации. Средство для достижения цели.

«Не хочешь продемонстрировать мне?

Наступает такая долгая пауза, что Клэр даже кажется – Виктор оборвал беседу.

«Почту за честь, Клэр. Главное, нам нужно обеспечить себе уединение. По левую сторону экрана увидишь кнопку «частная беседа». Нажми ее.

«Хорошо.

«Хорошо, сэр.

Говорит Виктор, и Клэр думает, что это не совсем шутка.

«Секс без тел, вожделение без объекта, наслаждение без ритуала. В этом странном новом мире мысль становится ощущением непосредственно, без участия плоти.

Клэр ловит себя на мысли, что подобное ощущение возникло бы при занятии любовью с ангелом; или с призраком. Пока не пытаешься сравнивать это с чем-то существующим в реальном мире, оно кажется… ну, не таким.

«Как оно, милочка?

«Мне было хорошо.

«Мне тоже.

«Теперь я собираюсь стать эгоисткой: повернуться спиной и заснуть.

«Ну что ж, как говорится, в компьютерном пространстве никто не услышит твоего храпа. А я, пожалуй, еще побуду в нем.

«До скорой встречи, Виктор.

«До встречи, Клэр.

«ззззз…

Глава двадцать первая

Но заснуть Клэр никак не может.

Район, где находится дом, полузаброшенный, но в старых складах и консервных заводах расположились разнообразные низкопробные ночные клубы. Один, названный вполне ожидаемо «Мясо», стоит прямо за углом.

В клубе возле туалетов сводник ждет клиентов. Через полчаса Клэр ничем не выделяется среди публики на огороженной проволокой танцплощадке.

Натанцевавшись досыта, Клэр едет в бар Харли. Судя по лицу Брайана, он не очень рад ее видеть. И неудивительно, ее волосы слиплись от пота, глаза стали величиной с утиное яйцо, ярко блестят, и она бессвязно болтает о спасении мира от серийных убийц. Но провести остаток ночи Брайану больше не с кем. А если бы даже и было, они бы не пошли ни в какое сравнение с ней.

* * *

Возвращается Клэр на Четырнадцатую улицу почти в полдень. Она все еще чувствует себя неважно; глаза будто запорошило песком, во рту неприятный привкус.

Сначала ей кажется, что она вошла не в ту квартиру. Стены окрашены в кремовый цвет. Черепа и части тел животных исчезли. Теперь здесь дешевая шведская мебель, стопки книг, яркие турецкие килимы. Аккуратная полка компакт-дисков с записями классической музыки – Рахманинов, Бах, Моцарт – вместо беспорядочно валявшихся «Зеленого дня» и «Девятидюймовых гвоздей». Гравюры из Музея современного искусства вместо потрепанных афиш рок-музыкантов и Ротко. И словно по мановению волшебной палочки змея превратилась в пестрого кота, лениво глядящего на нее с кресла так, словно жил здесь всю жизнь.

– Его зовут Август, – говорит Конни, выходя из спальни.

– А по-настоящему?

– Ты думаешь, коту нужен псевдоним?

– Квартира стала гораздо лучше, – объявляет Клэр, с одобрением оглядывая ее. – Но почему такая спешка?

Конни молча нажимает кнопку автоответчика. Голос Воглера: «Клэр, это Кристиан. Я только хотел сказать вам, что было очень приятно встретиться вчера вечером. – Потом смех, несколько смущенный. – Мы могли бы увидеться снова? Я не настаиваю, но если вы свободны… Позвоните мне, когда выкроите минутку».

– Позвонить?

– Непременно. Но поначалу разыгрывай неприступность.

Клэр садится в кресло, разувается и кладет ноги на стол.

– Я думала, мужчины главным образом из-за этого и становятся психопатами, – негромко произносит она.

– Оставь, Клэр, поднимайся. Дела не ждут.

От Клэр Роденберг ([email protected])

Кристиану Воглеру ([email protected])

»Кристиан!

Я хотела встретиться с вами вчера вечером, потому что думала, вы разумный человек и не станете пытаться перевоспитывать или осуждать меня. Я ошиблась. Отвержение того, что возбуждает меня, просто как некой извращенной реакции на мое горе, унизительно, а я очень доверяла вам, когда делилась секретом своей сексуальности. В определенном смысле я чувствую себя чуть ли не изнасилованной тем, что произошло вчера вечером. Вы скажете, это нелепо, если учесть фантазии, какие мне нравятся, но тут ничего не поделаешь. Наверное, я должна была понять раньше из ваших электронных писем, что вашей души в них нет. Но почему-то не поняла.

Черт вас возьми, Кристиан. Вы начали проникать мне в душу и мысли, а я туда мало кого допускаю – по причинам, о которых только что упомянула.

Не хочу преуменьшать того, как хорошо это было. Просто замечательно. Однако не думаю, что так будет снова. Теперь нам лучше распрощаться, вам не кажется?

Клэр

От Кристиана Воглера ([email protected] nyscu)

Клэр Роденберг ([email protected])

»Моя дорогая Клэр!

Какая вы необычайная женщина!

Прежде чем предать меня забвению, не дадите ли мне хотя бы еще одну возможность? Сегодня вечером я буду в баре «Уилсон» с восьми часов. Он находится на Сорок третьей улице, примерно в квартале от Бродвея.

Если приедете, замечательно. Если нет, останется воспоминание.


Бар большой, мрачный, почти пустой; зал длинный, узкий. Стены ободраны до кирпича, свет идет только от свечей в стеклянных сосудах на каждом столе. Клэр входит туда ровно в восемь двадцать пять и видит Воглера, сидящего за столиком в глубине зала. Он читает книгу, повернув ее к свече.

Побывавшие здесь техники сообщили, что при подобном освещении делать снимки мини-камерой невозможно. Вместо нее у Клэр в сумочке микрофон, передающий звуки прямо в машину, стоящую на улице.

Когда Воглер поднимает голову и видит Клэр, его худощавое, аскетическое лицо медленно расплывается в приветливой улыбке.


– Ваше последнее электронное письмо затронуло нечто очень важное для меня, – начинает Воглер. – Вопрос доверия.

У Клэр мелькает мысль: он знает.

– Клэр, как вы думаете, мне можно доверять? – спрашивает он.

– Присяжные еще совещаются по этому поводу.

– Меня интересуют не присяжные, а только судьи. – Воглер смотрит на нее. – Я всегда считал, что знанию неважно, кто обладает им. Но те, что обладают, должны его использовать.

– Как это понимать?

– Подержите над свечой руку, – мягко просит Воглер.

Клэр опускает взгляд. Свеча стоит в сосуде около четырех дюймов высоты.

– Доверьтесь мне, – произносит он.

Она кладет руку на отверстие, Воглер кладет свою поверх руки Клэр, не придавливая, лишь весом ее прижимая ладонь к горячему стеклу.

– Так вот, – продолжает Воглер. – Что бы ни случилось, вы не должны убирать руку, пока я не скажу. Договорились?

– У меня будет ожог.

Диск под ладонью уже невыносимо горяч, и Клэр кривится.

– Если доверитесь мне, – говорит Воглер, – все будет хорошо. Обещаю.

Она смотрит на пламя, похожее на длинный ноготь, тычущийся в ее руку. Боль из покалывания превращается в нечто такое, от чего Клэр хочется запрокинуть голову и завыть, кольцо иголок глубоко впивается в ладонь. Нервные окончания пронзительно молят убрать руку. На глазах наворачиваются слезы. Кожа разжижается, булькает, как жир на сковородке.

Пламя вдруг становится неподвижным, уменьшается, потом гаснет. Боль притупляется.

– Теперь можете снять руку.

Клэр поворачивает ее и смотрит на ладонь. Красный, словно от присасывания, диск простирается от мизинца до большого пальца. Пузырей нет. Она подносит руку ко рту и сосет.

– Пламя не получает кислорода и гаснет до того, как обожжет, – объясняет Воглер.

– Откуда вы знали, что не обожжет сразу?

– Пробовал на себе, пока ждал вас. – Он поднимает руку ладонью вверх. На ней едва различимый круглый след. – Клэр, вам нужно решить, доверяете ли вы мне. Вот и все.

Она прикладывает к щеке еще горячую руку.

– Я ее не снимала, так ведь?

– Пойдемте со мной, – приглашает Воглер. – Хочу вам еще кое-что показать.


Пройдя несколько кварталов в восточную сторону, они останавливаются перед дверью без надписи с красной веревкой снаружи. Там двое вышибал и девушка-встречающая. Она снисходительно смотрит на Клэр, словно та одета неподобающе случаю. Клэр в лучшем жакете Бесси от Прады, и реакция девушки вызывает у нее легкое раздражение.

Лишь когда они входят внутрь, Клэр понимает, что Прада здесь впечатления не производит. Собственно, как и все сшитое из ткани. Тут у клиентов любимые материалы кожа, поливинилхлорид и липкая пленка. Да еще собственная кожа. Она им очень нравится.

Клэр ни разу не бывала в клубе цепей и кнутов. Первым делом, как ни странно, ей приходит в голову мысль: черт возьми, как они ловят такси в таком виде, чтобы добраться до дома?

Мимо нее проходит мужчина, одетый лишь в кожаные брюки. В руке он держит цепь, тянущуюся к стальному колечку, продетому в сосок груди потрясающе красивой голой молодой женщины. На лбу у нее написано «РАБЫНЯ».

Клэр оглядывается по сторонам и видит хлысты для верховой езды, кожаные ремни и странные кляпы, образующие нечто вроде шара во рту. На другом мужчине один только капюшон с трубкой для дыхания, полностью скрывающий лицо.

– Пойдемте сюда, – шепчет Кристиан ей на ухо. – Нам повезло. Сейчас начнется представление.

В конце зала собралась толпа. Идя с Кристианом вперед, Клэр видит грубую деревянную раму, на которой лежит привязанной раздетая донага девушка. По бокам стоят двое мужчин с хлыстами. Спина и ягодицы девушки сплошь в пересекающихся рубцах, будто в игре в крестики-нолики. Первый мужчина наносит удар хлыстом. Даже сквозь шум звуковой системы Клэр слышит щелканье ремня о кожу, видит, как кожа вминается и покрывается рябью от удара. Девушка стонет. Толпа издает ободряющие возгласы. Когда первый мужчина отводит руку, второй наносит удар с другой стороны. На спине девушки появляется еще один рубец.

Потрясенная и зачарованная Клэр смотрит, как девушка на раме поднимает голову и говорит что-то одному из мужчин. Тот поворачивается к стене и вешает хлыст на крюк. Лишь тут Клэр замечает, что вся стена покрыта орудиями пыток: мотками веревок и кожаными путами, причудливыми кнутами и тростями, как у Чаплина, поясами и наручниками. Мужчина снимает большую округлую палку. Девушка слегка шевелит привязанными ногами. Клэр видит блеск какого-то пирсинга глубоко между ее бедрами. Мужчина принимается бить ее палкой, чаще, чем раньше. Бедра девушки начинают дрожать. Она поднимает голову и истошно вопит. Лишь после этого мужчина останавливается. Подходит к ней и заставляет целовать палку.

Когда девушку отвязывают, она остается лежать на раме в изнеможении. Небольшая группа возбужденных представлением зрителей устраивает импровизированное связывание. Несколько человек наблюдают. Остальные расходятся.

– Наверху есть бар, – говорит Кристиан. – Или предпочтете пойти куда-нибудь, где поспокойнее?


– Вы этого ожидали? – интересуется Воглер.

Они идут по Бродвею. Клэр дрожит, хотя ночь теплая. Разумеется, они предвидели, что нечто подобное может произойти.

– О, я все это испробовала, – отвечает Клэр со всей беспечностью, на какую способна. – Подобные зрелища меня не возбуждают.

– Я так и думал, – негромко произносит Воглер.

– Все это очень… глупо, правда? Нарочито. Кроме того, в подобных положениях власть, по сути дела, принадлежит низу. Неизменно существуют условные слова. Обычно названия цветов: красный означает «прекратить все», желтый – «прекратите данную пытку», зеленый – «продолжайте в том же духе». Готова держать пари, девушка таким образом сказала верхам, чтобы те под конец сменили хлыст на палку, причиняющую менее сильную боль.

Воглер, явно пораженный глубиной ее познаний, кивает.

– Эти клубы немного напоминают то, что происходит во время поездок в «Диснейленд», – продолжает Клэр. – С виду страшно, может, даже ужасаешься поначалу, но в глубине души сознаешь, что никакой опасности нет.

Воглер останавливается.

– Вот-вот. Именно в этом и заключается моя точка зрения.

– То есть?

– Вы ищете не шаржированного тюремщика, который станет избивать вас до полусмерти. Нет. Вам нужен человек, который будет держать вас за руку, когда вы прыгнете вместе с ним в бездну.

– Да, – кивает Клэр.

– Человек, который поведет вас туда, где не потребуется условных слов, когда станет страшно.

Пешеход позади них замедляет шаги, когда останавливаются они. И белый фургон с тонированными стеклами, ползущий с черепашьей скоростью ярдах в пятистах сзади, потихоньку подъезжает к бровке.

– Вы говорите о смерти, да? – спрашивает Клэр.

– О доверии, – поясняет Воглер. – Когда доверяешь человеку полностью, условные слова не нужны.


Воглер признается, что квартира Клэр ему нравится. Именно таким он и представлял ее жилище: без претензий, но обставленное со вкусом. Клэр извиняется за легкий запах краски, объясняет, что на днях сделала ремонт.

В китайском магазине на Сорок девятой улице Кристиан купил имбирь, порошок из пяти специй, семечки кардамона, зеленую фасоль и живого краба из огромного булькающего аквариума; его громадные клешни связали липкой лентой. По пути домой в такси Клэр опасливо наблюдала, как сумка с их ужином пытается бегать по сиденью.

На кухне Воглер наливает в кастрюлю холодную воду и показывает Клэр безболезненный способ умерщвления краба, медленно согревая его в воде. Краб изредка ударяет клешнями по стенкам кастрюли, словно старый боксер, внезапно выбрасывающий вперед перебинтованные кулаки. Через несколько минут кухню оглашает негромкий пронзительный свист. Воглер объясняет, что это из панциря вырывается воздух.

Пока краб варится, Кристиан подходит к Клэр и нежно берет ее за подбородок. Она улавливает легкий, незнакомый аромат заграничного одеколона, потом ощущает на губах его тонкие, жесткие губы. Отвечает на поцелуй и прижимается к Кристиану, ткань его костюма щекочет ее голые руки и ноги.


– Кажется, форель заглотила муху, – негромко произносит Конни. – Или наоборот?

– Похоже, оба что-то заглотили, – отвечает Фрэнк и регулирует контрастность монитора, бранясь под нос.


– Раздевайся, – говорит он.

Краб ударяется о стенки кастрюли, она покачивается.

– Нет, – отвечает Клэр. – Пока нет, Кристиан. Извини.

«Не думаю, что, когда ты откажешь ему, он прибегнет к насилию, – сказала Конни. – Полагаю, самообладания у него хватит. Этот убийца выбирает нужную минуту, он скорее управляет событиями, чем реагирует на них. Однако мы на всякий случай будем поблизости».

В его зеленых глазах ничего не прочесть, их глубины непроницаемы, как нефрит.

– Не при первом свидании? Не думал, что ты живешь по таким правилам.

– Дело не в правилах. Все это… происходит очень стремительно. Я в замешательстве. И мне случалось раньше совершать ошибки. Меня разочаровывали.

– Меня тоже. Но я искренен с тобой, Клэр.

– Мне нужно время, – просит она. – Еще немного времени.

– Хорошо. – Кристиан целует ее снова. – Столько, сколько тебе нужно.

Он достает краба из горячей воды и показывает, как разбить панцирь молотком, чтобы отделить ядовитый мозг.

Глава двадцать вторая

– Было… интересно, – говорит Клэр.

Фрэнк с Конни смотрят на нее скептически.

– Что я могу сказать? – пожимает она плечами. – Он обаятельный, умный… само собой, очень напористый, но думаю, менее уверенный в себе, чем кажется…

Они смотрят на нее, словно родители, не одобряющие кавалера дочери.

– Как он выглядел, когда разделывал краба? – спрашивает Конни. – Был хоть немного возбужден?

– Конечно. Я тоже. Мы проголодались, а краб был очень аппетитным. Воглер очень хорошо готовит.

– Это беспокоит меня, – обращается Фрэнк к доктору Лейхтман.

– Клэр, пойми – одна из опасностей этой операции заключается в том, что ты можешь им увлечься, – произносит Конни. – Если я это замечу, то вынуждена буду ее отменить.

– Я не увлекаюсь! – раздраженно бросает Клэр. – Просто говорю, что если он убийца, то приятный, обаятельный убийца, вот и все.

Она чувствует легкий укол вины, вспоминая, как позволила себе реагировать на поцелуй Кристиана. Или это только доказывает, что она играла свою роль с полной отдачей?

– Покажи ей запись, – просит Фрэнк.

Конни ставит видеопленку. Изображение расплывчатое, зернистое, черно-белое, но Клэр понимает, что на экране ее квартира. Фигура на первом плане – Кристиан, варящий кофе. Удаляющаяся слева из кадра – Клэр.

– В двенадцать часов двадцать одну минуту ты пошла в туалет, – говорит Фрэнк. – Теперь смотри, что он делает.

Кристиан отходит от плиты, быстро пересекает коридор. Изображение исчезает, другая камера показывает, как он входит в спальню. Открывает шкаф, быстро перебирает ее платья, потом подходит к кровати и выдвигает ящики тумбочки. Поднимает оставленную на ней книгу и смотрит на корешок.

Воглер поворачивается, будто прислушивается к чему-то, и направляется к двери. В изножье кровати стоит корзина с бельем, он достает оттуда что-то, нюхает и кладет обратно. Через несколько секунд первая камера показывает, как Воглер разливает по чашкам кофе, когда Клэр снова появляется в кадре.

Клэр пожимает плечами:

– Ну и что? Он осматривал квартиру.

– Он шпионил в твоей спальне. Нюхал грязное белье.

– Поверьте, – говорит Клэр, – я сталкивалась и с худшим.

– Послушай, – произносит Конни, – мы показываем тебе это не потому, что он виновен. Отнюдь. Но Кристиан вновь не снял с себя подозрений. Мы лишь предупреждаем – будь начеку. Каждую секунду.

Глава двадцать третья

Дни Клэр обрели некое подобие распорядка.

По утрам она ходит в спортзал, читает пьесы в библиотеке, посещает занятия по актерскому мастерству или спит. Для прикрытия полицейские устроили ее официанткой в обеденное время в одном из баров, работа необременительная. Вечерами часто приезжает Кристиан, и они отправляются развеяться, за ними на порядочном расстоянии следуют коллеги Фрэнка в штатском.

Клэр носит массивное ожерелье из фальшивого золота с миниатюрным микрофоном в камне и передатчиком в застежке. Это отвратительно. Фрэнк объясняет, что такие вещи обычно покупают богачи, следящие за своими любовницами.

Кристиан иногда сообщает ей электронной почтой новые фантазии. Иногда перед его уходом Клэр надевает длинную тенниску, заменяющую ночную рубашку, забирается в постель, и он читает вслух, словно сказки ребенку. Только это не сказки.

Доктор Лейхтман больше не утверждает, что одна из этих фантазий вдруг разоблачит Кристиана как убийцу жены. Теперь они ведут более долгую, тайную игру, где требуются выжидание и наблюдение.

Клэр так привыкла к видеокамерам, что забывает о них. После прогулки по квартире нагишом, шатания пьяной или разговора с собой она неожиданно вспоминает о них и думает: «Какой-то полицейский наблюдал за этим».

Иногда вечером после ухода Кристиана Клэр чувствует себя разочарованной, раздраженной. Она снимает напряжение тем, что отправляется в бар Харли и встречается с Брайаном, когда тот заканчивает работу.

Однажды, выпив слишком много брайановского коктейля с виски, Клэр привозит приятеля к себе в квартиру. И лишь войдя с недопитой бутылкой в дверь, внезапно восклицает:

– А черт!

– Что такое?

– Ничего.

То, чего он не знает, не заденет его чувств. А она может не включать свет, пока они в постели.

Брайан осматривается:

– Ничего квартирка. Надо сказать…

– Что?

– Слишком уж аккуратная. Я ожидал увидеть нечто менее унылое.

За эти слова Клэр заталкивает его в спальню и галопирует на нем, пока он не просит ее остановиться.


Придя с Кристианом в театр, Клэр неожиданно встречается с Раулом.

Обычно она избегает театра, даже разговора о нем, но Кристиан все-таки догадался, что это ее страсть. В «Круге» новая постановка, о ней пишут восторженные рецензии. Там аншлаг, но Клэр каким-то чудом добывает билеты.

В антракте, стоя у бара, Клэр слышит за спиной ядовитый голос: «Конечно, такое переигрывание всегда нравится публике. Они ни на что лучшее не способны, эти милашки».

Она пытается отвернуться, но Раул видел ее.

– Клэр, дорогуша. Ужасно, правда?

Надо было предвидеть, что в конце концов случится нечто подобное.

– Мне нравится, – нехотя отвечает она.

– Вот как? Наверное, когда долго не работаешь, трудно судить, – глумится он.

– Это Раул Уолш, – объясняет она Кристиану, неохотно знакомя их. – Играет поющую крысу в одном мюзикле.

– Точнее, поющую мышь, – поправляет Раул. Его глаза сузились. – Скажи, Клэр, что у тебя за необычный акцент?

– Я слышала, вторая половина лучше, – произносит она, чтобы отвлечь его. – Кажется, звонок?

Но Раул не позволяет ей так легко отделаться от себя.

– Кстати, о смешных акцентах. Вчера вечером я видел твоего бармена. Что ты вытворяла с ним? «Я бы не назвал секс с Клэр садистским, но когда она наконец слезла с меня, ощущение было таким, будто мне только что сделали обрезание».

Раул удачно имитирует гнусавый австралийский выговор Брайана, и его друзья льстиво смеются. Кристиан смеется тоже.

Он подходит к Раулу и берет его за плечи, словно поздравляя с шуткой, будто собирается приколоть медаль ему на грудь или расцеловать в щеки, и внезапно бьет головой по носу. Раул сгибается, словно тряпичная кукла. Откуда ни возьмись у него появляются вислые кровавые усы. Какая-то женщина визжит. Раул, стоя на коленях, склоняется к ковру, словно мусульманин на молитве. Давится. Изо рта брызжут кровь и сопли.

– Пошли, Клэр, – спокойно произносит Кристиан. – Мы уходим.


– Неприятный тип, – говорит он на улице.

– Иногда актеры бывают очень зловредными, – дрожащим голосом соглашается Клэр и оглядывается.

Следом за ними из театра вышли двое мужчин. Видя, что ей ничто не угрожает, возвращаются обратно. Кристиан поднимает руку и останавливает такси. В машине он спрашивает:

– Что этот тип имел в виду?

– Когда?

– Когда сказал, что долго не работаешь.

– А-а… – Клэр быстро соображает. – У меня возникло желание попытаться стать актрисой. Раул и его друзья быстро дали понять мне, что это нелепая мысль.

– А по-моему, превосходная, – замечает Кристиан.

– Какая?

– Играть на сцене, Клэр. Тебе нужна какая-то цель в жизни. Работая официанткой, ничего не добьешься. Поступи на актерские курсы, может быть, найди частные уроки. Внешность и голос у тебя подходящие. Угол Четырнадцатой и Третьей, – обращается он к таксисту.

– Мне платить за частные уроки не по карману.

– Платить буду я.

– Кристиан, не говори глупостей.

– Что тут глупого? Я легко могу себе это позволить.

– Ты ничего не знаешь обо мне. О нас. А вдруг я просто присвою твои деньги? Такое случается.

– Я знаю о тебе все, что мне нужно, – отвечает он. – Полное доверие, помнишь? Никаких условных слов.

– Я разузнаю о курсах, – негромко говорит Клэр. – Но не могу…

Кристиан перебивает ее:

– А почему он высмеивал твой акцент?

– Моя мать была англичанка, и акцент иногда появляется, а теперь к нему прибавился нью-йоркский, – импровизирует Клэр.

– Говорят, это означает, что у тебя хороший слух, так ведь? И с французским у тебя превосходно. Из тебя вышла бы блестящая актриса.

Они едут в молчании.

– То, что Раул сказал о том мужчине… – начинает Клэр.

– Ты не должна ничего объяснять, пока не решила, что хочешь быть со мной. С кем ты спишь – твое личное дело.

Говоря, Кристиан смотрит в окошко, и Клэр понимает, что он не хочет показывать, как сильно задет.

– Что делаешь в ближайшие выходные? – наконец спрашивает Кристиан.

– Вроде ничего особенного.

– Друзья приглашали меня в гости. У них дом на берегу моря. Думаю, нам обоим приятно будет выбраться из города.

– Ладно, – соглашается она. – С удовольствием.

– В пятницу у меня лекция в середине дня, после нее можем сразу же ехать. – Он делает паузу. – Нет нужды говорить, что я не предлагаю спать там вместе. Это решать тебе.

– Спасибо.

Клэр хочется сказать ему другие слова, дать другие объяснения, но это не в характере ее персонажа, поэтому она молчит.


– Кристиан, я хочу кое-что объяснить.

– Я слушаю.

Они сидят в квартире, пьют вино. Из проигрывателя компакт-дисков звучит что-то средневековое.

– Я рассказывала тебе, что потеряла близкого человека.

– Да. Элиота. Сказала, что его звали Элиот.

– Но не сказала, как он умер.

– Я ждал, когда ты будешь готова рассказать мне об этом.

– Он был одним из моих преподавателей. – Клэр смотрит в бокал. – Когда все раскрылось, Элиота уволили, от него ушла жена, и надежды устроиться на другую работу не было. В конце концов он покончил с собой. Подразумевалось… подразумевалось, что и я сделаю то же самое. Тогда у меня не хватило мужества, и потом я так и не смогла обрести его.

Воглер кивает.

– С тех пор я словно бы стою на краю высокого трамплина: слишком испуганная, чтобы прыгать, очень нерешительная, чтобы вернуться.

– Мерзавец! – восклицает Кристиан.

Клэр испуганно поднимает голову. Она ни разу не слышала, чтобы он бранился. Воглер ударяет кулаком о кулак.

– Жалкий, трусливый, эгоистичный мерзавец! Соблазнить свою студентку – уже это гнусно. У меня кровь кипит при мысли о том, что он заставлял тебя делать. Но еще взваливать бремя своей вины на тебя просто омерзительно.

Клэр глядит на него в изумлении.

– Правда?

– Конечно. Кто может совершить такой поступок? Если бы он не был уже мертв, я сам был бы готов убить его.


Внизу перед монитором Конни вынимает из одного уха наушник и обращается к Фрэнку:

– Опять мы отходим от сценария.

Фрэнк пожимает плечами. В блокноте он машинально начертил причудливый трилистник из переплетающихся линий, бесконечно образующих петли. Доктор Лейхтман думает, что не следует ей говорить ему, что это означает.

Фрэнк смотрит на экран. Воглер и Клэр целуются.

– И сокращаем его, – бормочет Фрэнк.

Но парочка на экране, кажется, будет целоваться вечно.

Глава двадцать четвертая

Кристиан читает лекцию в Maison Franchise,[10] неподалеку от Конюшен Вашингтона. Клэр появляется в полдень и спрашивает у скучающего швейцара, как его найти.

– Двенадцатая аудитория. Наверх и направо. – Швейцар смотрит на часы. – Он должен вот-вот закончить.

Клэр находит аудиторию. Дверь приоткрыта, изнутри доносится голос. Она заглядывает туда. В небольшой высокой комнате с дюжиной рядов сидений Кристиан стоит на кафедре. Готовясь к поездке, он надел темную тенниску и брюки цвета хаки.

Клэр тихонько садится в последнем ряду. Несколько студентов с любопытством бросают на нее взгляды, потом снова переносят внимание на Кристиана. Голос у Воглера, как обычно, мягкий, но таящаяся в Клэр актриса замечает, что его отчетливо слышно в дальних углах аудитории.

– Мы не можем надеяться понять Бодлера, – говорит Кристиан, – не уяснив, что нельзя судить о его взглядах, особенно на женщин, по меркам нашего времени. «Moi, je dis: la volupte unique et supreme de l'amour git dans la certitude de faire le mal» – «Я утверждаю, что высшее наслаждение сексом заключено в возможности зла». Для Бодлера женщины не просто личности, а идеализированные представительницы противоположного пола, символы совершенства, ставшего плотью, и невозможности быть совершенству в этом растленном мире чем-то большим, чем мимолетная иллюзия.

Увидев Клэр, он кивает ей с едва заметной улыбкой и произносит:

– Вот что Бодлер говорит в семьдесят первом стихотворении о своей любовнице:

Мозг из моих костей сосала чаровница,

Как будто бы постель – уютная гробница;

И потянулся я к любимой, но со мной

Лежал раздувшийся бурдюк, в котором гной.[11]

Несколько студентов с усмешкой переглядываются. Один восторженно бормочет: «Во дает».

– Этот конфликт ясно виден как в жизни Бодлера, так и в его творчестве, – продолжает Кристиан, явно не замечая, какую реакцию вызвала приведенная цитата. – Возможно, вы помните знаменитое письмо с объявлением разрыва, отправленное Venus Blanche, где говорится… – Кристиан впервые обращается к своим записям, надев очки и сняв их по завершении цитаты. – «Пойми, дорогая, несколько дней назад ты была богиней: столь благородной и неприкосновенной. А теперь ты просто-напросто женщина… я испытываю ужас перед страстью, так как прекрасно знаю ужасы, в которые она может заманить меня своим искушением».

Клэр внезапно осознает то, чего не замечала раньше: Кристиан необычайно обаятельный актер. Он легко владеет аудиторией.

– Для Бодлера секс – не физическое вожделение, а метафизическая жажда. Не какая-то бездумная аэробика, а связь, пусть и преходящая, с жуткими, мрачными тайнами вселенной. Разумеется, как и все мистики, он обречен на разочарование. Достижение – героизм – заключено в попытке.

Еще до того, когда Воглер закончил, поднимается рука. Девушка с красным портативным компьютером, сидящая в первом ряду, запальчиво спрашивает:

– Вы говорите, Бодлер рассматривает женщин как сексуальный объект. Введя в программу этого поэта, не способствуете ли вы оправданию его взглядов?

Кристиан начинает разбирать этот вопрос любезно, методично. Студенты, поняв, что это конец лекции, закрывают портативные компьютеры и тихо поднимаются с мест.

Клэр ждет, пока Кристиан беседует с девушкой. В конце концов студентка уходит успокоенная, и Кристиан направляется к Клэр.

– Пошли, – говорит он. – Сумку взяла?

– Она внизу.

– Тогда заберем ее по пути на автостоянку.

Он выглядит почти веселым от перспективы провести выходные за городом.

– Машина у тебя есть?

– Конечно.


Машина – довоенный «ситроен», огромный, норовистый памятник старины, противящийся лязгом шестерен тому, что его заставляют в пятницу ползти к югу по туннелю Линкольна. Проигрывателя компакт-дисков в нем нет, в радиоприемнике – электронные лампы. Клэр удивляется, что он принимает американские станции – современная музыка почему-то звучит допотопно, проходя через контуры, созданные для звучания песен Эдит Пиаф и ансамбля «Джаз».

Белый фургон вынужден тащиться еле-еле, чтобы не поравняться с ним.

До дома друзей Воглера около четырех часов пути. Салон «ситроена» неудобный, и когда Кристиан сворачивает с шоссе на узкую, немощеную дорогу, у Клэр невыносимо болит спина.

Клэр уже знает, что люди, к которым они едут, Филип и Эллен, были друзьями Кристиана и, Стеллы. Она не совсем представляет, чего стоило Кристиану пригласить ее с собой, но ей понятно, что это решение было нелегким.

Дом большой, деревянный, обращенный окнами на скалистую бухту. В нем много побеленного дерева, светло-голубой мебели и картин с видами мыса. Эллен художница; и на взгляд Клэр, очень хорошая.

Эллен и Филип приветствуют Клэр с дружелюбием, неспособным скрыть их любопытство.

– Значит, это вы убедили Кристиана нарушить свое отшельничество, – с улыбкой говорит Эллен, когда Воглер отворачивается. – Очень рада познакомиться. Он отказывался рассказывать о вас.

Когда они вносят в дом свой багаж из машины, на них поднимает взгляд еще одна пара, лущащая за кухонным столом горошек в миску.

– Кристиан, ты помнишь Ханну и Сола? Ханна, Сол, это Клэр, – говорит Эллен.

Ханна с Солом приветливо улыбаются.

– А там их дети смотрят телевизор. Дом прямо-таки переполнен. – Эллен указывает на одну из дверей. – Вот ваша комната. Положите вещи и пойдемте выпьем по стаканчику.

В комнате двуспальная кровать и захватывающий вид на океан. Рыжий сеттер Морган входит в открытую дверь и вспрыгивает на постель.

– Я буду спать на полу, – спокойно произносит Кристиан. – Извини, я думал, что ясно дал понять…

– Это не проблема, – отвечает Клэр, сгоняя собаку с кровати. – Да и все равно, похоже, Морган будет оберегать мою честь.


Ужин легкий – мидии с пляжа, морской окунь, которого Филип поймал сам, и салат с горошком. Кристиан был прав: приятно выбраться из города и находиться здесь, пить пулиньи-монтраше с этими образованными, умными, свободомыслящими людьми, которые вовлекли Клэр в разговор без излишнего выпытывания или снисходительного отношения к тому, что по возрасту она, видимо, ближе к детям Сола и Ханны, чем к ним.

После рыбы Сол уходит позвонить по телефону. Филип кричит ему вслед:

– Пользоваться сотовым не пытайся! Он здесь не работает!

– Вот как?

– Да. Ни одна из сетей не действует на этой части побережья. В кабинете есть кабельный.

Клэр, теребя ожерелье, думает, что, может быть, не действует и ее микрофон. Извиняясь, она идет в туалет и открывает окошко, выходящее на дорогу перед домом. Гасит свет, чтобы лучше видеть. Небо снаружи почти черное, луна пытается проглянуть сквозь тучи.

– Фрэнк, – шепчет Клэр, – если слышишь меня, помигай фарами.

Она ждет. В темноте не появляется ни огонька.

– Фрэнк! – повторяет Клэр. – Если ты в машине, включи фары или посигналь клаксоном. Дай какой-то знак, что слышишь меня.

От внезапного стука в дверь она подскакивает.

– Клэр. Что с тобой? – спрашивает Кристиан.

– Ничего.

– Я подумал, может, ты съела испорченную мидию.

– Нет-нет. Сейчас выйду.

Перед тем как закрыть окошко, она вглядывается в темноту в последний раз.


На ночь в доме открыты окна, чтобы впускать далекое дыхание океана. Кристиан заворачивается в одеяло и ложится у окна.

Клэр лежит без сна, прислушиваясь, заставляя себя дышать в лад с океанским плеском. Она слышит, как Воглер поднимается и подходит к кровати. Чувствует, как качается кровать, когда он ложится рядом.

Рука обнимает ее и забирается в тесное пространство между рукой и грудью. Сердце Клэр колотится, она притворяется спящей.

Они долго лежат так, потом Клэр понимает, что Кристиан заснул.

Глава двадцать пятая

В город они возвращаются поздно вечером в воскресенье. В понедельник в девять утра Клэр будит Фрэнк.

– Просыпайся, тебе нужно это прочесть.

Он бросает на постель газету, потом подходит к окну и раздергивает шторы.

Несколько секунд Клэр не может вспомнить, где находится. Потом неуверенно берет газету и машинально раскрывает ее на странице с театральными рецензиями.

– Не там. – Фрэнк отнимает у нее газету и складывает. – Здесь.

Первая полоса; вторая рубрика.

УБИЙЦА ПРИСТРАИВАЕТСЯ В ИНТЕРНЕТЕ

Сайт выглядит кибер-обителью убийцы. Мэр осуждает отсутствие оперативной регулировки.

Возможно, сейчас пользование Интернетом для проведения банковских операций или покупки книг самое обычное дело, однако новый сайт показывает, что Интернет обладает и более жуткими возможностями. Pictureman.com утверждает, что показывает фотографии, сделанные убийцей Перл Маттьюз, двадцатидевятилетней проститутки, обезглавленное тело которой обнаружено в отеле «Счастье» возле Второй авеню.

Первоначальное предположение, что снимки могли исчезнуть из архива коронера, опровергается тем, как положение тела и головы меняется от фотографии к фотографии. Это наводит на мысль, что убийца умышленно менял их и потом запечатлевал свою страшную деятельность.

Мэрия немедленно осудила «неуправляемый Дикий Запад, который представляет собой Интернет», и потребовала установления должного контроля. «Какая польза очищать Таймс-сквер, когда порнографы могут проникать в спальни наших подростков? – задает вопрос близкий к мэру источник. – Мы потребуем от полиции закрыть этот сайт и немедленно предать убийцу правосудию».

– Дерьмо, – шепчет Клэр.

– Вот-вот, – соглашается Фрэнк. – Оно в котловане, а в нем стою я. – Оглядывается по сторонам. – Где твой компьютер?

Клэр указывает в угол.

Фрэнк набирает интернетовский адрес и читает вслух надпись на экране: «Добро пожаловать в pictureman.com. Вы посетитель номер тридцать девять пятьсот восемьдесят четыре».

– Люди помешались на этой штуке.

Клэр в тонкой тенниске встает с постели, обхватывает себя за локти и подходит взглянуть.

– Почему вы не закроете этот сайт?

– Закроешь, как же. Мы нашли этот сервер. Он находится в Сенегале. Там сдают в аренду место на диске, диапазон, как это там именуется, свободной службе электронной почты в Австралии, что дает ее членам определенное пространство для создания собственных сайтов. В управлении полиции Сенегала не отвечают на телефонные звонки, в Австралии глубокая ночь, и в любом случае нет никакой гарантии, что они согласятся снять этот сайт. Они зарабатывают деньги, продавая рекламное пространство. Чем больше людей посетят сайт, тем больше они огребут. – Фрэнк снова щелкает клавишей. – Уже больше пятидесяти тысяч.

– Есть там какая-то связь с Кристианом?

– Конни просматривает его. – Фрэнк поднимается. – Ты нужна в Куинсе. Там через полчаса совещание.

Клэр указывает на тенниску.

– Я оденусь.

К ее удивлению, Фрэнк продолжает преграждать ей путь. Он несколько секунд смотрит на нее, словно в нерешительности, потом внезапно заявляет:

– Клэр, а ты не стеснительная.

– Как это понять?

– Постоянно ходишь нагишом по квартире. И…

– Так ты наблюдаешь за этим? – гневно спрашивает она.

– Выслушай до конца. Наблюдать за этим – моя работа, я должен обеспечивать тебе безопасность. Кристиан может появиться здесь в любой момент, тебе приходило это в голову? Я веду речь о том, что ты не стыдишься своего поведения. Привозила на прошлой неделе сюда любовника.

– Ты наблюдал и за этим? – восклицает Клэр. – А как же неприкосновенность моей личной жизни?

– Слушай, – говорит Фрэнк. – Разумеется, я не наблюдал – больше, чем необходимо. Но видел достаточно, чтобы понять – ты раскованна. Ты актриса. И обнажалась на сцене, не так ли?

– О нет, – отвечает она, внезапно сообразив, к чему клонится разговор. – О нет. Не проси об этом.

– Если не станешь спать с Кристианом, – продолжает он, – мы еще год будем топтаться на месте. А у нас, честно говоря, такого времени нет. Если мы ничего не получим в ближайшие две недели, Воглер будет вычеркнут из списка, а тебе придется исчезнуть.

– То есть?

– Отправим тебя бизнес-классом обратно в Англию, дав немного денег.

– А как же зеленая карточка? Ты обещал…

– Сделаем тебе карточку, если операция удастся. Но если нам придется отменить ее, тут уже другой сценарий. Мы не можем допустить, чтобы Клэр Роденберг, английская актриса, блистала на Бродвее. Это излишне насторожит Кристиана.

– Если он виновен.

– Да. Об этом мы никогда не узнаем, если не найдем какого-нибудь способа проникнуть в его внутренний мир.

– Это так, – произносит Клэр, будто думая вслух. – Мне в голову не приходило.

– Если проблемой является личная жизнь, – продолжает Фрэнк, – можем отключить видеокамеры, пользоваться только микрофонами. Понимаю, Клэр, это не идеально, но ничего другого предложить не могу.

– Что говорит Конни?

– Думает, что я прав.

– Этого требует роль, да?

– Ты знаешь, что в противном случае я бы не просил.

– Мне нужно время подумать.

– Только не думай слишком долго, – просит Фрэнк.

В памяти Клэр всплывают слова Пола: «Не думай, действуй!»

– Хорошо, – говорит она. – Согласна.


– О чем ты просил ее? – интересуется психиатр.

– Спать с Воглером, – спокойно отвечает Фрэнк. – И она ничего не имеет против. Правда, Клэр?

– Более или менее, – бормочет она. – Однако у меня создалось впечатление, что ты уже обсуждал это с Конни.

– Мы обсуждали общий подход.

– Ничего подобного! – выпаливает Конни.

– Клэр, будь добра, оставь нас на минутку.

Она поворачивается, собираясь уйти.

– Останься, – ледяным голосом произносит доктор Лейхтман.

Она остается.

– Я хочу, чтобы Клэр это слышала, – говорит Конни. – Фрэнк, давай вернемся на несколько недель назад. Я взяла на себя труд собрать определенный психологический материал, который поможет снять подозрения с Воглера или утвердиться в них. Змеи и ступеньки, помнишь? Ты ведешь речь о совершенно ином: о капкане с приманкой. Это неэтично и очень опасно.

– Не опаснее того, что она уже делала.

– Фрэнк, помнишь предыдущую любовницу, с которой Воглер играл в смертельные игры? Это будет не идиллическая голливудская сцена. Нельзя предвидеть, что может сделать убийца Стеллы в пикантной ситуации.

– Ну что ж, если Воглер попытается ее убить, то мы будем знать, что он виновен. – Фрэнк глядит на Клэр. – Не беспокойся. За дверью будут стоять вооруженные полицейские. В случае чего мы его застрелим.

– Застрелите? Господи! – У доктора Лейхтман раздраженный вид. – Это безумие.

– Конни, послушай. Люди, которых ты изучаешь, не персонажи в каком-нибудь учебнике. Они вокруг нас. Если хочешь поймать их, нужно замарать руки.

– Все равно что взорвать бомбу, – произносит Клэр.

Оба смотрят на нее. Она обращается к Конни:

– Помнишь, ты сравнивала их с невзорвавшимися бомбами? Так вот, когда находят подозрительный сверток, его не всегда разворачивают и обрезают проводки. Иногда под него закладывают еще взрывчатку и взрывают. По-моему, самые жесткие методы наиболее эффективны.

– Ты всерьез думаешь, что он не совершал того убийства? – изумленно спрашивает Конни. – И потому соглашаешься? Думаешь, он такой, каким старается казаться?

Клэр заливается краской.

– А ты думала хоть раз, что он может быть невиновным? Думала? Как поведет себя невиновный человек, столкнувшись с тем, кто требует всех этих извращенных фантазий? Не станет ли выдумывать их, если сумеет? Не начнет притворяться, будто его интересует все то, что ей нравится?

– С какой стати ему это делать? – спрашивает доктор Лейхтман.

– Если… если он думает, – бормочет Клэр, – что женщина в душе представляет собой нечто особенное. Что она того стоит. Вот почему он будет притворяться.

– Фрэнк! – предостерегающе восклицает Конни.

– Да?

– Нельзя идти на такое. Эта девчонка становится слишком вовлеченной.

– Может быть, – устало говорит Фрэнк, – но другой у нас нет.

Глава двадцать шестая

Клэр часами бродит по нью-йоркским улицам, не заходя в магазины. Фрэнк прав: она не стыдится своей игры. Уже давно она научилась видеть в собственном теле нечто отдельное, сырье, средство.

Она думает об актерах, пошедших гораздо дальше, превращавшихся в обрюзглых чудовищ во время съемок или живших в кресле-каталке, чтобы сыграть паралитика. По сравнению с этим то, о чем ее попросили, мелочь.

Если у нее и были оговорки относительно этого шага, то не из-за себя. Из-за него. Клэр боится, что если станет заниматься с Кристианом любовью, то он еще больше запутается в паутине доктора Лейхтман.

Конни права: она слишком вовлечена, причем таким образом, какого не предвидела. Оглядываясь назад, Клэр уже не может понять, когда именно встала на его сторону.

Однако если она теперь выйдет из игры, то навсегда лишится Кристиана, а ей этого не хочется.


Часов в десять утра Клэр проходит мимо книжного магазина. Она не была здесь всего несколько недель, но ее предыдущая жизнь как будто уходит в прошлое, словно эти воспоминания принадлежат кому-то другому.

Клэр входит и идет к отделу сценариев. Там есть кресла, и она со вздохом облегчения садится в одно из них. С полки она берет книжку Эдварда Олби «Случай в зоопарке» и вскоре погружается в пьесу, мысленно произнося реплики.

Проходит десять минут. Клэр смутно замечала присутствие других покупателей, но лишь теперь, настороженная чем-то, поднимает голову и видит кого-то знакомого.

Он идет вдоль полок и останавливается почти рядом с ней. Клэр понимает, что не ошиблась. Худощавое лицо с острыми, неприятными чертами. Студент с курсов актерского мастерства? Нет. Кто-то из Англии? И тут Клэр вспоминает. Это тот насильник детей, которого она видела загипнотизированным Конни.

Она разглядывает его лицо и полностью в этом убеждается. Он поворачивается, заметив ее взгляд. Улыбается, говорит «Привет» и снова поворачивается к полкам. Через секунду бросает взгляд на ее книгу.

– Замечательный выбор, – дружелюбно произносит он. – Я в восторге от этой пьесы.

Клэр удивляется, что он ее не узнает, потом вспоминает, что у него не было возможности ее видеть. Она наблюдала его по замкнутому видеоконтрольному устройству.

– Извините, – торопливо бормочет Клэр. – Мне показалось, мы уже встречались.

– Такое постоянно случается, – усмехается он.

И приглаживает волосы, как человек, считающий себя удачливым.

– Люди видят тебя в телевизоре и думают, что ты живешь рядом.

– Совершенно верно.

Клэр думает, что он имеет в виду суд над ним.

– Возможно, вы меня видели в рекламе компьютера «Эпплмак».

Клэр хмурится.

– Вы актер?

– Ну да, – улыбается он.

– И никогда не сидели в тюрьме?

– О! – шутливо восклицает он. – Моя бывшая жена считает, что мне место именно там, но… – Слова замирают у него на устах. Он снова смотрит на Клэр. – Черт! – произносит с досадой и пускается наутек.

Он выбегает из магазина, расталкивая покупателей. Клэр по мере сил следует за ним. Он петляет среди машин, несется со всех ног. Она пытается догнать его, но он быстрее ее.

На перекрестке полицейский регулирует движение. Клэр снова бросается на проезжую часть, уворачивается от грузовиков и дергает за рукав полицейского.

– Этот человек – беглый заключенный, – сообщает она, тяжело дыша и указывая рукой.

– Который? – спрашивает тот.

Но ответа нет. Когда полицейский поворачивается, Клэр осознает свою ошибку и скрывается в толпе.

– Эй! – зовет полицейский. – Эй, дама!

Пожав плечами, он снова принимается за регулировку движения и свистит в свисток.


Клэр проводит в книжном магазине час, просматривает «Спотлайт», справочник об актерах и в конце концов находит его фотографию.

Эрик Салливан. Второстепенные роли в нескольких телефильмах и рекламных роликах. Но, бесспорно, актер, как он и сказал.


Клэр берет такси до конторы в Куинсе. Пропуск у нее еще есть. В коридорах, как всегда, безлюдно.

Она врывается в кабинет Конни. Психиатр проводит совещание со своей секретаршей и полудюжиной мужчин в костюмах. Секретарша обращается к собравшимся, стоя у монитора, на котором демонстрируется видеозапись с Клэр, и вошедшая успевает это заметить.

– Клэр, вот не ожидала, – холодно говорит Конни и выключает монитор.

– Что произошло с заключенным?

– Каким?

Клэр со стуком кладет на стол вырванную из «Спотлайта» страницу.

– Тем, которого я видела здесь загипнотизированным. Совратителем малолетних, который, по твоим словам, не скоро выйдет на волю. Я встретила его в книжном магазине.

Конни не сразу находит что ответить, потом неторопливо произносит:

– Клэр, уж ты-то должна понимать важность хорошего представления. Мы решили, что мой авторитет должен быть установлен с самого начала.

– Какой авторитет? – Она оглядывает комнату. – Кто эти люди?

Ближайший к ней мужчина встает и протягивает руку:

– Клэр, я Пол Эштон, из ФБР. Несу полную ответственность за операцию «Магнит».

– Что за операция «Магнит»?

Никто не отвечает. Клэр переводит взгляд с одного лица на другое.

– Я думала, Конни заправляет всем этим.

– Клэр, мы сочли необходимым ограничить количество людей, имеющих с вами прямой контакт. Доктор Лейхтман была выбрана вам в тренеры…

– В тренеры? – Она трясет головой. – В дрессировщицы? Я не собака.

– Клэр, эти люди мои коллеги, – объясняет Конни. – Я созвала совещание, потому что нуждаюсь в их совете. Данная операция предполагает сотрудничество. Оперативные решения принимает нью-йоркское управление полиции, полицейским приходится действовать – как это сказать – под кратковременным нажимом местных властей, способным повлиять на их рассудительность. И вот мы обсуждали, можем ли продолжать операцию при… изменившихся обстоятельствах… так, как того хочет Фрэнк.

– А разве это от вас зависит? Это решать мне.

– Мы не можем гарантировать тебе безопасность, – мягко говорит психиатр.

– Вы и не гарантировали.

Женщина, известная ей как секретарша Конни, откашливается.

– Клэр, кое-кто из нас считает, что операция становится все более неуправляемой. Она вышла из-под контроля.

– Неуправляемой? – переспрашивает Клэр. В изумлении трясет головой. – Мы с Кристианом не реактивы. Не плесень в пробирке. Вы манипулируете нашими жизнями.

– Нас очень беспокоит сайт убийцы, помещенный в Интернете.

– Неужели?

– Клэр, послушай. Каждый серийный убийца мнит себя актером, разыгрывающим личную психологическую драму. Как и любое представление без зрителей, оно неполное. Вот почему многие серийные убийцы укладывают в определенную позу тела своих жертв: их возбуждает мысль о реакции тех, кто обнаружит трупы. Данный убийца нашел способ привлечь огромное количество зрителей. У него это вызовет сильнейшее возбуждение, возможно, создающее привычку. Он захочет это повторить.

– Значит, тем более есть смысл схватить его.

– И тем более есть смысл сделать это профессионально.

Ей вспоминается: я совершила непростительный грех, повела себя непрофессионально.

– Пошли вы все! – кричит Клэр. – Пошли вы все!

Выходя, она хлопает дверью. Возле конторки обращается к девице:

– Слушай, милочка, кто твой агент?

– Эйлин Форд, – машинально отвечает та, потом смущенно спохватывается.

Манекенщица, актриса, кто угодно. В Нью-Йорке их полно.


Клэр звонит ему на квартиру. Услышав знакомый мягкий, четкий голос, говорит:

– Ответ «да». Сегодня ночью.

* * *

Мужчина приезжает к женщине уже поздно. Преподносит ей цветы – лилии и тюльпаны в оплетении ивовых прутьев.

– О, спасибо, – улыбается она. – Красивые. Я принесу вазу.

– Раздевайся, – мягко произносит он.

– Их нужно поставить в воду.

Она поворачивается, но он останавливает ее прикосновением руки.

– Раздевайся. Хочу видеть тебя безо всего.

Она смиренно позволяет ему вынуть серьги из ее ушей, расстегнуть ожерелье – которое дал ей Фрэнк – и верхнюю пуговицу блузки.

Когда он заводит руки ей за спину, чтобы расстегнуть лифчик, она смущенно бормочет:

– Они слишком маленькие.

– Они превосходные.

Он приподнимает ладонями обнаженные груди, нагибается и поочередно берет в зубы каждый сосок.

Пуговица ее брюк трескается, словно чешуйка, между его пальцами. Трусики образуют легкую восьмерку вокруг лодыжек. Она вынимает из них ноги. Трусики запутываются, и ей приходится наступать на них, словно изображая подъем по лестнице. Теперь она остается безо всего.

– Так, – говорит он, глядя на нее.

– Гожусь? – смущенно шутит она.

– Не шути, – отвечает он. – Никогда не шути на эту тему.

В желудке у нее возникает такое ощущение, словно она поднимается в скоростном лифте небоскреба.

Он несколько секунд смотрит на нее, потом она подходит к нему и расстегивает рубашку. Грудь у него покрыта лоснящимися завитками волос, словно лоб бычка.

Когда она высвобождает пенис, мужчина издает вздох, и она секунду мягко обнимает его, чувствуя легкое подрагивание органа, пульсацию крови. Сама тоже дрожит, но от нервозности, холода или по совершенно иной причине…

Он начинает целовать ее, сначала нежно, и она чувствует, как в голове что-то тает, рушится какой-то барьер, и мозг заливает наслаждением. Затем ощущение таяния расходится по всему телу, и она ахает, когда он кладет ее на пол, позволяет уложить себя, куда ему хочется, позволяет ему войти в себя, поднимает колени, чтобы он мог пронзать ее резкими, неистовыми выпадами, как бык на арене пронзает рогами живот лошади. Вскрикивает, задыхающаяся, ошеломленная, когда он входит в нее как можно глубже.


В квартире этажом ниже Уикс потирает руки.

– Смотри-смотри, что она теперь делает! Фрэнк, сколько копий этой записи изготовишь? Я возьму десяток для ребят.

– Да брось ты, в самом деле, – усмехается Фрэнк.

– Как, не хочешь заиметь сувенир? – Уикс толкает локтем Позитано. – Очевидно, Фрэнк хочет сохранить пленку в единственном экземпляре, чтобы было чем скрашивать долгие ночи. Так, Фрэнк?

Дербан неожиданно выключает изображение.

– Будем пользоваться только микрофонами.

– А ее это волнует? Она профессионалка, Фрэнк, и профессия, о которой мы говорим, не игра на сцене. – Уикс включает изображение снова. – Как узнать, симулирует ли женщина оргазм?

– Не знаю, – говорит Позитано, – а как?

– Кого это волнует? – отвечает Уикс и смеется. – Недурно, а? Австралийская шутка. Кого это волнует?…

Но Фрэнка Дербана, наблюдающего за телами на экране, волнует. И очень.


Потом они лежат на полу, слишком изнеможенные, чтобы перебраться на кровать, словно пьяные, среди разбросанной одежды.

– Я хочу сказать тебе кое-что, – мягко произносит он.

– Что?

– Помнишь, ты спрашивала о моей жене?


Полицейские внизу умолкают и теснятся у экрана.


Он переворачивается на живот, осторожно касается ее соска, вертит его в разные стороны, словно она приемник, который нужно настроить на определенную, ускользающую волну.

– Если смерть Стеллы научила меня чему-то – оставила во мне что-то, – это ужас перед секретами.

Она говорит, глядя в потолок:

– У тебя есть какой-то секрет?

– Да, – отвечает он. – Всего один.

Она ждет, как ее учили. Молчание – лучший способ добиться ответа.

– Клэр, я должен сделать признание, – начинает он. – Как только мы познакомились…

Кажется ей, или она слышит осторожные шаги у двери, щелчки опускаемых предохранителей, потрескивание рации, торопливо спрятанной под одежду?

– Подожди, – просит она. Надо дать им время занять нужное положение. – Мне хочется пить.

Она встает нагишом и идет в ванную комнату. Лицо, глядящее из зеркала, представляет собой маску. Она открывает кран и умывается.

– Так, – говорит она, снова ложась рядом с ним. – Что ты хочешь мне сказать?

– Мне нужно… думаю, тебе следует это знать… – Он смотрит на ее руки. – У тебя гусиная кожа.

– Я прекрасно себя чувствую, – шепчет она. – Продолжай.

– Я хочу сказать, что влюбляюсь в тебя.

Воздух вырывается из легких Клэр невольным, долгим вздохом благодарности и облегчения.

Глава двадцать седьмая

Второй раз нежнее, ласковее. Он входит в нее очень медленно, положив руку ей под голову и неотрывно глядя в глаза.

Его глаза напоминают ей фотографии туманностей в космосе, зеленую фосфоресценцию, превращающуюся вблизи в тени и полоски света.

Клэр осознает, что он стремится не кончить сам, а заставить ее кончить, потерять над собой контроль, раскрыться перед ним. Мысль об оргазме под таким пристальным наблюдением пугает Клэр. Она пытается спрятаться от него, расстроить его план, не допустить этого кризиса, но лишь приближает его. Настав, он захлестывает ее волной, швыряет, вертит в бурунах, и, кажется, целую вечность она во власти стихии, хнычущая, стонущая жертва кораблекрушения, ее лицо забрызгано слюной и мокротой.

Он кивает, неторопливо, словно она наконец открыла ему правду.


Потом он несет ее в ванную комнату и методично моет, намыливая каждую ложбинку тела, его пальцы зондируют складки ее кожи. Льет шампунь ей на волосы, втирает его пальцами. Она смотрит в зеркало. Ее голова вся в пене, словно меренга.

Он опускает покрытую пеной руку к ее междуножью, моет его так же, как голову, раздвигает губы мыльными пальцами и вновь находит ее клитор. От мыла его жжет, и она стонет, просит, чтобы он перестал. Он утихомиривает ее, заставив подняться на вершину блаженства с ним еще раз.


Опрос проходит спокойно. Клэр догадывается, что Фрэнк и Конни избегают ее взгляда по разным причинам.

На улице какая-то машина, сигналя, протискивается среди потока движения в утренние часы пик. Под окном рычит и шипит самосвал, потом едет дальше. Она сидит, играя пальцами с волосами, и вполуха слушает разговор о какой-то Клэр Роденберг.

– Нам нужно совершенно четко уяснить, – говорит Конни, – чего мы хотим достичь и как собираемся контролировать события, чтобы добиться цели. Мы надеялись на признание в беседе под одеялом, этого не случилось. Сомнительно, чтобы последующая беседа дала больше сведений.

– Что у тебя на уме, Конни? – спрашивает Фрэнк.

Клэр, вертя стакан на столе, наблюдает, как солнечные лучи преломляются в нем. Диск света на потолке превращается в эллипс, в овал, потом вновь становится диском. Опускает взгляд. Конни все еще говорит, но глаза полицейского устремлены на нее, Клэр. Она упорно глядит в них, пока он не отводит взгляда.

– Как вам известно, у меня были сомнения относительно пути, которым идем. Однако если уж мы его избрали, то нужно решить, как использовать наилучшим образом эти определенные пылкие отношения.

– Что ты предлагаешь?

– Думаю, следует изменить сценарий. Кристиан требует полной преданности, полной покорности. Если он убийца, то потому, что считает себя преданным женщинами. Предлагаю создать у него впечатление, что Клэр относится к нему, как и он к ней, а потом пусть она предаст его.

Наступает недолгое, ошеломленное молчание.

– То есть с другим мужчиной? – удивленно спрашивает Клэр. – Хочешь заставить Кристиана думать, что я ему неверна?

– А почему нет? Если он так увлекся тобой, как кажется, то захочет мести. Для обычного человека месть может принять форму пощечины или потока брани. Если он убийца, то попытается лишить тебя жизни.

– Очень рискованная стратегия, – усмехается Фрэнк.

Конни пожимает плечами:

– Фрэнк, ты игрок в покер. Ставки слишком высоки для тебя?

– Нет, конечно, – отвечает он.

– Для него тоже. Вот и будем повышать их, пока кто-то не спасует.

– Повременим, – негромко произносит Клэр.

– Что-что? – спрашивает Конни.

– Повременим. Не будем делать этого. Слишком рано, Он… еще не влюбился в меня по-настоящему. Потом влюбится сильнее.

– Клэр права, – замечает Фрэнк, поднимаясь. – Надо дать ему еще времени, пусть втрескается окончательно. А если за этот срок будет установлена его вина или невиновность, мы избежим потенциально опасного для Клэр конфликта. Конни, пусть она действует как знает, хотя бы еще несколько дней.


В тот вечер Клэр звонит Брайану и говорит, что ненадолго уезжает. Срочно потребовалась замена заболевшей актрисе.

Глава двадцать восьмая

Харолд Д. Хопкинс, владелец и директор кроссуэйской похоронной конторы, смотрит на молодого человека и спрашивает:

– А еще где ты работал, Гленн?

Гленн Ферниш вежливо отвечает:

– Сэр, после того как я получил аттестат оператора, работал в Хьюстоне, Сан-Антонио и Нью-Йорке. Кроме того, в нескольких европейских конторах. Их я не указал в автобиографии, решив, что это несущественный профессиональный опыт.

– Насколько я понимаю, там хоронят по-другому.

– В преимущественно протестантских странах, да, сэр. Там нет традиции бальзамирования, тем более косметологии. Как увидите из моей автобиографии, косметология – основная область моего профессионального интереса.

– Хорошо, – кивает Харолд.

Ему нравится этот молодой человек, его негромкий, серьезный голос. Нравится, что он пришел на эту встречу в черном костюме. Нравится его обращение «сэр». Молодой человек, выказывающий почтение к нанимателю, видимо, будет выказывать его и к покойным.

Харолд вспоминает о своем сыне, который немногим постарше этого молодого человека. Выказывание почтения не было сильной стороной Мервина. Может, и хорошо, что Мервин не захотел идти по отцовским стопам. Это могло только прибавить сложностей в будущем.

– Сэр!

Он вновь переносит внимание на молодого человека.

– Сэр, я был бы рад пройти испытательный срок, если это поможет вам сделать выбор между мной и другими кандидатами.

– Других кандидатов, собственно говоря, нет. Я дал объявление о работе только в прошлую пятницу, и ты откликнулся первый. Как говорят, кто рано встает, тому Бог дает. Когда сможешь приступить к работе?

Молодой человек позволяет себе слегка улыбнуться.

– Мне нужно всего пару дней, чтобы найти жилье, сэр. Спасибо, мистер Хопкинс. Вы не пожалеете о своем решении. Полагаю, я окажусь вам полезен и надеюсь многому научиться, наблюдая за работой такого профессионала, как вы, сэр.

Харолд Хопкинс несколько смущенно отмахивается от комплиментов:

– Чепуха. Это ты будешь учить такого старого пса, как я, новым фокусам. И не нужно называть меня «сэр». Зови просто Харолд.


Через два дня после этой беседы Гленн Ферниш является в похоронную контору. Харолд показывает ему оборудование, потом знакомит его с женой Эллен, дочерью Алисией, тоже работающей в конторе, и Джоуэлом, деловым партнером. Гленн производит на всех хорошее впечатление. Но больше всего времени он и Харолд проводят в приготовительном зале.

– Регулируемая тележка, отсасывающее устройство, бальзамировочная машина, – объясняет Харолд, показывая различные приспособления. – Вентиляция в столе. Катафалк может подъезжать задом прямо к этим дверям.

Молодой человек хвалит умелую постановку дела, и Харолд делает самоуничижительный жест.

– Гленн, мы выглядим предприятием средней руки, но немало потрудились, чтобы создать это впечатление. Людям так нравится. В неделю у нас бывает больше дюжины клиентов.

Гленн, явно пораженный, кивает.

– И каким бальзамирующим раствором пользуетесь?

– Формалином. Обычно низкой концентрации, чтобы запах не был сильным. А что?

– Многие переходят на сорбент. Мы пользовались им в Хьюстоне. Он менее токсичен, чем формалин.

– Сорбент. Кажется, читал что-то о нем.

– Могу заказать его, если хотите, – предлагает молодой человек.

– Хорошая мысль. Закажи.

– Поймите, я не утверждаю, что растворы на формальдегидной основе никуда не годятся. Вам меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то молодой да ранний заявлял с порога, что здесь все нужно менять.

– Нет, Гленн, не извиняйся. – Харолд Хопкинс добродушно смотрит на нового служащего. – Если увидишь, что не мешало бы кое-что модернизировать, скажи мне.


Во второй половине дня Харолд и его новый помощник едут в местный дом престарелых за трупом. Вызовы туда являются одной из самых неприятных задач, выпадающих похоронщику, и Харолд хочет посмотреть, как новичок поведет себя.

Он с удовольствием отмечает, что Гленн говорит мало. Многие его коллеги любят шутить и смеяться по дороге, потом, приступая к делу, сразу принимают серьезный вид. Харолд даже слышал разговоры, что иногда похоронщикам необходимо веселиться среди трупов, сбрасывая таким образом напряжение. Но он не согласен с этим и доволен, что Гленн Ферниш как будто тоже не разделяет подобного взгляда. Вот почему Харолд так разозлился на Мервина, когда тот подъехал на катафалке к ресторану «Макдоналдс». Не важно, что пустом. Важно, что люди ждут образцового поведения от тех, кто будет заниматься ими после смерти.

Харолд с удовольствием отмечает и то, что Гленн не разворачивает катафалк сразу и не въезжает задом в ворота дома престарелых. Как он говорил Мервину, похоронщики – не уборщики мусора. Въезжай передом, а о загрузке клиента подумаем в свое время.


Директор, полная дама по имени Марго Уингейт, ждет их у парадной двери. Харолд уже не раз приезжал сюда по ее вызову. Он представляет ей Гленна, потом они оба идут следом за ней к комнате, где находится труп. Вызовы в дом престарелых главным образом поэтому и неприятны. Все его обитатели – еще не выжившие из ума – знают, почему вы здесь, и, возможно, задаются вопросом: не я ли следующий? Харолд любит всякий раз выкраивать время на разговоры со стариками, которые выходят поболтать, когда он направляется к комнате покойника. Часто они просто шутят, что пока еще не их черед, но иногда хотят серьезно поговорить о скончавшемся, особенно если это был друг. Приходится находить грань между быстрым проходом в комнату, чтобы не поднимался большой переполох из-за твоего появления, и соблюдением вежливости. Харолд вновь с удовольствием отмечает, что Гленн Ферниш хорошо вышколен и тоже разговаривает со стариками вежливо, но серьезно.

Тело старой дамы все еще лежит на кровати, где она умерла.

– Катетер я вынула, – сообщает Марго. – Ее можно увозить.

Харолд смотрит на пространство между кроватью и дверью.

– Гленн, думаю, места для тележки должно хватить.

Когда Ферниш уходит за тележкой к катафалку, Марго спрашивает:

– Новичок, да?

– Сегодня работает первый день, но у него большой опыт и как будто правильное отношение.

– Как ты его нашел?

– Через Интернет. Там недавно появился сайт вакансий. Я решил сделать попытку.

– Парень будет хорошим работником, – замечает Марго. – Во всяком случае, старикам он нравится.

– Да. – Харолд улыбается ей. – Мало кто понимает, что похоронное дело – важный бизнес.

Гленн возвращается с тележкой, мужчины кладут тело старухи в мешок с застежкой-молнией. Гленн начинает ее застегивать, но Харолд останавливает его.

– Вот тут, пожалуй, я могу дать тебе совет. Обычно мы вывозим тело в застегнутом мешке, но в доме престарелых поступаем наоборот. Видишь ли, кое-кто из этих стариков слишком слаб, чтобы ехать на похороны, поэтому мы предоставляем им возможность проститься с покойным, пока везем его к катафалку.

Гленн понимающе кивает:

– Это замечательная идея, мистер Хопкинс. Большое спасибо, что поделились ею со мной.

– Зови меня просто Харолд, – говорит он и старательно оправляет краями мешка лицо умершей.

Глава двадцать девятая

Клэр договаривается с Генри о встрече в баре в обеденное время. Потом, вспомнив о проблеме Генри и баров, решает увидеться с ним за завтраком в кафетерии. Он выглядит старше, чем в их последнюю встречу. Морщины на лице стали глубже, мешки под глазами наполнились жидкостью. Несмотря на ранний час, от него несет перегаром.

– Я думал, ты забыла обо мне, – говорит Генри, когда Клэр садится за стол.

– Я опоздала, извини.

– Клэр, я не это имел в виду.

Она смотрит на его некогда красивое лицо, видит боль в глазах и думает: «Не надо. Не вынуждай меня переживать и твои беды». И мягко говорит:

– Была занята.

– Любовник?

Клэр пожимает плечами.

– Надеюсь, он понимает, что ему повезло.

– Генри, мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Помнишь клиентку Стеллу Воглер?

– Конечно. Во-первых, Стелла была красивая, во-вторых, погибла, в-третьих, оказалась едва ли не последней моей клиенткой.

– У полицейских главный подозреваемый – Кристиан Воглер. Я помогаю им выяснить, не он ли совершил это убийство.

Генри удивленно смотрит на Клэр.

– Каким образом?

– В роли своего рода приманки.

Он свистит.

– Главное – я не уверена, что он убийца.

– У полицейских нет доказательств?

Клэр качает головой.

– Эта операция… в ней есть кое-что странное. Помешанные психиатры из ФБР, свившие гнездо в одном из домов Куинса. Полицейский, который… в общем, кажется, он ревнует меня к Кристиану. Я думаю, он хочет, чтобы Кристиан оказался виновным, просто ради того, чтобы разлучить меня с ним.

Генри кивает.

– Что я могу сделать?

– Мне нужен хороший детектив.

– И ты решила, что я могу кого-то рекомендовать?

Клэр улыбается:

– Если ты не очень занят, то помоги мне сам.

– Я не хороший детектив, – заявляет он, и Клэр понимает, что лгать ему не нужно.

– Может быть. Но недорогой. И, хотя это прозвучит дико, я знаю, что ты тот, за кого себя выдаешь, а не актер.

– Как не актер? Я участвовал в восьмидесяти семи постановках.

– Сейчас не актер. Все остальные, с кем я беседую, почему-то оказываются в «Спотлайт».

Генри ненадолго задумывается.

– Ладно, – говорит он, – что тебе нужно найти? Только предупреждаю сразу: если это пропавшее животное, ищи сама.

– У Кристиана была подружка. Фамилии не знаю, но отыскать ее не так уж сложно; они были помолвлены некоторое время. Кажется, она обвинила его в том, что он ее опаивал и использовал в каких-то пассивных сексуальных ритуалах. Это единственная зацепка, какая есть у полиции. Если эта женщина лжет… Также я хочу выяснить, почему в его семейной жизни со Стеллой возникли осложнения.

– То есть это настоящая детективная работа.

– Да. Возьмешься?

– Ради такой женщины, как ты, – отвечает Генри, – я бы улегся загорать в кратере извергающегося вулкана. – Подмигивает. – Видишь? До сих пор помню все реплики.


Юридические справки Клэр наводит сама.

В публичной библиотеке она зарывается в книги – сначала в учебники для первокурсников, потом, найдя нужные ссылки, в протоколы судебных дел, сборники судебных прецедентов, международное право.

И в конце дня находит то, что ей нужно.


Вечером она встречается с Кристианом в баре на Мерсер-стрит. Кристиан живет неподалеку.

– Хочешь, пойдем ко мне? – предлагает он.

Клэр знает, что делать этого не следует: радиус приема микрофонов в ожерелье ограниченный. Нужно снова заманить Кристиана в свою квартиру с ее приятно безликой шведской мебелью, ящиками, полными белья, которого она не покупала, чуланами с аппаратурой, полицейскими и ложью.

– Рановато для этого, – отвечает она. – Понимаешь, ты жил там с женой.

Кристиан вздрагивает.

– Конечно. Едем к тебе.


В квартире Кристиан показывает ей игру.

Она должна лежать совершенно неподвижно, пока он выводит языком на клиторе буквы алфавита, и называть каждую вслух.

Сначала это кажется легко, почти несексуально, просто как шарады или другие требующие догадки игры. Но постепенно полная сосредоточенность на легких ощущениях невыносимо усиливает их. Даже предвосхищение становится чем-то острым, каждое малейшее движение оставляет след на нервных окончаниях чуть ли не до того, как начнется. Ей приходится сжать ноги, чтобы не прижиматься к Кристиану, требуя еще.

Когда алфавит кончается, тело Клэр дрожит от желания, чтобы он взял ее языком и погрузил в забвение.

– Подожди, – шепчет Кристиан и начинает писать что-то иное.

Буквы теперь следуют не в алфавитном порядке. Клэр понимает, что он выводит какую-то фразу, буква за буквой.

– Определила, что это было? – спрашивает Кристиан позднее, когда они лежат на полу.

Клэр качает головой.

– Я уже не могла сосредотачиваться.

Это ложь, на самом деле она вполне уверена, что Кристиан написал языком на ее теле вот что: «Ты нужна мне навсегда».


Кристиан остается на всю ночь, поэтому Конни и Фрэнк могут прийти к ней поговорить лишь незадолго до полудня.

Клэр открывает дверь, произносит: «А, это вы» – и идет обратно в гостиную, предоставляя им следовать за ней.

– Ты, кажется, не очень рада видеть нас, – усмехается Конни, достает из кармана сигареты и сует одну в рот.

Клэр выдергивает ее и бросает на стол.

– Я не хочу, чтобы ты курила в квартире. И я не рада видеть вас. Я не выспалась.

– Мы тоже, – многозначительно заявляет Конни.

– Пришли осмотреть простыни, да?

– Клэр, послушай. Прошлая ночь была хорошей…

– Для меня тоже, милочка, – перебивает Клэр.

– …во многих отношениях. Но честно говоря, мы не достигаем того импульса, на какой надеялись.

– Это было весьма импульсивно там, где я стояла, – говорит Клэр. – Собственно, где лежала и ползала тоже.

Конни пропускает ее слова мимо ушей.

– Воглер не раскрывает ничего нового. В сущности, теперь, когда вы меньше разговариваете, мы получаем меньше материала, чем раньше.

– И это проблема?

– А как ты думаешь, Клэр?

Она вызывающе пожимает плечами.

– Я вот что скажу, – заявляет Конни. – Он вряд ли признается, когда его язык у тебя между ног.

– Я слышу нотку зависти? – вполголоса произносит Клэр. – Уж не нуждается ли сама психиатр в легкой терапии?

Конни делает раздраженный жест.

– Клэр, я понимаю конфликты, которые ты переживаешь. С одной стороны, ты чувствуешь себя используемой, оскверняемой этой операцией; с другой – этот мужчина вроде бы предлагает тебе любовь и возможность самоуважения. Но чтобы от операции был какой-то прок, тебе нужно обуздать эти чувства и продолжать работу.

– А он возможен?

– Что?

– Какой-то прок от операции?

Фрэнк бросает на Конни предостерегающий взгляд.

Клэр продолжает:

– Я вчера ходила в юридическую библиотеку и обнаружила там кое-что интересное. Слышали когда-нибудь о процессе «Кесселс против государства», постановления Верховного суда от восемьдесят четвертого года? Нет? Ну так позвольте изложить его суть. Любые записи, сделанные без ведома и согласия подозреваемого, не могут быть приняты как доказательство.

– Это так, – признает Дербан.

– Так зачем же все это? – шипит на него Клэр, указывая на стены, микрофоны, камеры, скрытые провода, окружающие ее филигранной клеткой. – Зачем я это делаю?

– Да, ты права. Если мы получим пленку с признанием Кристиана, она не будет принята в суде, но может быть использована на допросах. И в конце концов даст нам шанс доказать в управлении, что этого подозреваемого нужно разрабатывать.

– И моя роль кончается на полу монтажной.

– Клэр, – говорит Фрэнк, – то, что ты делаешь, неоценимо. Он готов раскрыться, я чувствую. Тебе нужно только нажать покрепче.

– Мне нужно принять душ! – резко бросает она, поднимаясь.

– Ты уже принимала, – не подумав, отвечает он.

Клэр бросает на него яростный взгляд и захлопывает дверь ванной.

Во второй половине дня она опускает все шторы, сидит в темноте и смотрит телевизор, включив звук почти на полную громкость.


– Что она там делает? – спрашивает Уикс, придя под вечер сменить Фрэнка.

– Ничего особенного. Судя по звуку, смотрит старые фильмы. Плачет. Расхаживает туда-сюда.

– Понятно, – говорит Уикс, меняя каналы, – артистический темперамент.


Клэр входит в Некрополь. В комнате темно, светится только экран.

»Виктор?

»Клэр, я надеялся, что ты вернешься.

»Виктор, мне нужна помощь.

»Готов на все, мой ангел.

»Тебе это не понравится.

»Посмотрим. Для извращенца у меня очень широкие взгляды.

»Я хочу встретиться с тобой. Лично. ВРМ.

Долгое молчание. Клэр кажется, что она слышит шелест телефонных проводов, негромкое жужжание помех, свистки и гудки модемов, покуда их молчание мечется между спутниками, перетекает от компьютера к компьютеру, потрескивает в бесконечных телефонных кабелях, окаймляющих пустынные шоссе.

»Виктор?

»Клэр, это свидание?

Она думает о том, скольких мужчин увлекает, для скольких играет роль, становясь химерой, плодом их воображения.

»Извини. Просто дружеское. Но поверь, это очень важно.

Еще одна долгая пауза. Или случайное запаздывание на сервере?

»Ты где?

»В Нью-Йорке. А ты?

Клэр ждет.

»Поблизости.

»Где тебе удобно?

»В Ист-Виллидж, на Сент-Марк-плейс есть интернет-кафе. Могу встретиться там с тобой в семь часов.

»Как я тебя узнаю?

»Войди в сайт. Там я тебе скажу.

»Спасибо, Виктор. Я бы не просила без необходимости.

»Знаю, милочка.

Глава тридцатая

Клэр появляется в кафе на четверть часа раньше и усаживается за портативный компьютер в углу.

Рядом с ней две японские девушки погружены в серьезную компьютерную беседу. Деловая женщина оживленно отстукивает отчет, барабаня по клавишам двумя пальцами. Подросток играет в компьютерную игру.

Небольшая группа туристов; пожилой человек с косичкой, словно бы передающий кодовое сообщение; женщина в кожаной куртке, возле нее лежит стопка книг; несколько занятых делом студентов и хитрого вида мужчина в длинном плаще, держащий пустую чашку из-под кофе.

Клэр входит в сайт и спрашивает:

»Виктор, ты здесь?

»Здесь, Клэр.

»Здесь в сайте или здесь в кафе?

»И то, и другое. Как ты выглядишь?

»Двадцать пять лет. Короткие белокурые волосы. Черная джинсовая куртка фирмы «Гэп и Ливайз». Сижу в углу.

»А что красива, не сказала.

Клэр поднимает взгляд. Деловая женщина сочувственно улыбается.


– Неужели ты стала бы пытать кого-нибудь?

Виктор, то есть Патрисия, отвечает:

– В фантазиях я мечтаю о сексуальном господстве. Но еще и о том, чтобы не было войн на земле, о жизни с Кейт Мосс и карьере профессиональной гитаристки. Клэр, я сознаю свои обязанности перед обществом. Хочу жить среди людей, а это означает, что мне, как и всем, нужно регулировать свои желания. – Пожимает плечами. – Правда, хороших подвластных найти трудно, особенно если ты толстая, старая лесбиянка. Но моим гетеросексуальным приятельницам тоже как будто не легче.

Клэр кивает.

– Рассказывай, в чем дело, – говорит Патрисия.

Клэр опускает многие подробности, но даже в общих чертах история получается довольно причудливой.

– И что ты собираешься делать?

Клэр вздыхает.

– Не знаю. Пожалуй, выяснить наверняка, так это или нет.

– Тогда почему не следовать плану? Сотрудничай с полицией, пока Воглера не арестуют или не снимут с него подозрения.

– Сначала, – объясняет Клэр, – это казалось… безрассудным, но возможным. Теперь я не уверена. – Ненадолго задумывается. – Знаешь, до того, как стала работать у Генри, я не понимала, какую власть имеет женщина над мужчиной, как легко войти в его фантазии. Я убеждена, Кристиан притворялся извращенцем, чтобы поддерживать отношения.

– Я как извращенка сказала бы, что он очень удачлив.

– Прости. Я не хотела…

Патрисия отмахивается от ее извинений:

– Не волнуйся, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ну и чем же могу помочь?

– Полицейские считают, что Кристиан посещал Некрополь. Есть ли возможность это проверить?

– Он вряд ли назвался своим именем. Если я и натыкалась на него, то как узнать?

– Ну… вы оба интересуетесь Бодлером, если это может помочь.

– Гм… – Патрисия задумывается. – Припоминаю. Когда это было? Прошлой осенью? Она называла себя Бланш.

– Она?

– Да. Разумеется, это не означает, что это была женщина. Как ты поняла, половые различия в Некрополе не очень четкие. Мужчины притворяются женщинами, женщины мужчинами. Вскоре это становится не важно. Принимаешь людей на их условиях.

– И ты не догадываешься, Бланш – мужчина или женщина?

– Нет, только она определенно интересовалась своей покорной стороной. И несколько раз упоминала о муже, хотя это могло быть просто маскировкой.

– Нет, – неторопливо произносит Клэр. – Не думаю. Ты разговаривала не с Кристианом. Он мог притвориться каким угодно, только не покорным. Стелла пользовалась его компьютером. Об этом говорит имя: Бланш. Биографы Бодлера называют одну из женщин, в которых он был влюблен – которую боготворил, – его Venus Blanche. Видимо, Стелле надоело быть боготворимой. Некрополь давал ей возможность избавиться от этого, пусть только в фантазии.

– Тебе следует знать кое-что, – продолжает Патрисия. – Ты, видимо, не сознавала этого, входя в Некрополь, но общие секции там еще не все. Существует часть, которую не найдут даже члены, если не сказать им о ней. Своего рода потайное святилище.

– То есть?

– На одной из разговорных страниц есть участок без текста и изображений. Но если знаешь, куда поместить курсор, и щелкнешь мышью, то попадешь в ММО.

Клэр хмурится.

– ММО? Что это такое?

– Многопользовательское моделирующее окружение. Жаргонное наименование виртуального мира, существующего только в компьютерной сети. К примеру, если отстукаешь команду входа в пространство, компьютер сообщит тебе, как оно выглядит, какие там вещи и кто в нем находится. Ты можешь не только общаться с людьми, но и передвигаться, даже создавать свое пространство и вещи. ММО в Некрополе называется Тартар.

– Что это означает?

– В древнегреческой мифологии Тартар – царство мертвых.

– Понятно, – кивает Клэр. – Подземный мир. Более глубокий уровень.

– Пожалуй. Чтобы избежать долгих объяснений, в Тартаре ведутся серьезные дела.

Клэр смотрит на Патрисию.

– Какие серьезные дела?

– Торговля.

– Чем?

– Главным образом изображениями.

– Речь идет о запрещенных изображениях?

– Постарайся не судить нас слишком строго. Кое у кого ничего, кроме Некрополя, нет.

Клэр касается руки Патрисии:

– Извини. Продолжай.

– В Тартаре все пользуются кодовыми прозвищами, отличными от псевдонимов, которые идут в ход в основном пространстве Некрополя. Это своего рода дополнительная защита. Во всяком случае, там есть один персонаж, у которого всегда имеются на продажу совершенно садистские изображения. Я не занимаюсь этой торговлей, поверь. Но кое-кто занимается.

– Какое прозвище у этого персонажа?

– Харон. По-моему, он тоже из греческой мифологии. Харон был перевозчиком, переправлявшим на челноке мертвых через реки подземного царства. Ему требовалось платить; вот почему на глаза мертвецов клали монетки.

– И ты не знаешь, кто он на самом деле?

Патрисия качает головой.

– Но во время моего разговора с Бланш Харон присутствовал.

– Значит, мог потом связаться со Стеллой.

– Вполне.

– И если они установили контакт – если этот Харон тот самый убийца, – он потому и выбрал ее очередной жертвой?

– Разумеется, это возможно. Понятно, что люди не сообщают в эту сеть своих имен и адресов, но отыскать такого рода сведения на удивление просто. Есть сайты, дающие возможность просматривать документы публичного характера и списки избирателей. Очевидно, где-то есть еще сайт с ее фотографией. Такое случается. Вчера я обнаружила в сети свой старый школьный ежегодник.

Клэр задумчиво кивает.

– Ты передашь это полицейским? – спрашивает Патрисия.

– Разумеется, передам. Но не думаю, что для них это будет иметь какое-то значение. Доказательств нет, так ведь? Ничего оправдывающего или уличающего, как они говорят. – Она вздыхает. – Я, конечно, благодарна тебе, Патрисия, но мне потребуется еще многое, чтобы они отстали от Кристиана.


По пути к выходу Клэр слегка задевает подозрительного вида мужчину в плаще и шепчет:

– Будет убедительнее, если включите компьютер, детектив.


По контрасту с блестящим, функциональным интернет-кафе Клэр встречается с Генри в одном из баров Верхнего Ист-Сайда, месте сбора забулдыг, где бармен дает осесть пивной пене, потом, доливая стаканы, последними каплями выводит на ней трилистник.[12]

Однако на сей раз Генри пьет содовую с лимоном.

– В общем, так, – говорит он Клэр. – Эта женщина – Джейн Бернз – мечтала выйти замуж за Кристиана. Если хочешь знать мое мнение, ее биологические часы пробили, а он казался хорошим кандидатом в отцы ее детей. Примерно за месяц до свадьбы Кристиан передумывает. Тут она рвет и мечет, что неудивительно. Я разговаривал со швейцаром в доме, где Воглер жил раньше. Им пришлось добиться запретительного судебного приказа, чтобы она не болталась по вестибюлю, выкрикивая ругательства и пороча его перед соседями. По-моему, с тех пор она дожидается случая поквитаться с ним.

– Полицейские могут об этом знать?

– Я не очень высокого мнения об их способностях, но запретительный судебный приказ? Должны. Если не предпочли не знать.

Клэр сидит, погрузившись в задумчивость, не притрагиваясь к пиву.

Глава тридцать первая

Харолд не ошибся, с Гленном Фернишем ему повезло. В доме престарелых он вел себя тактично, а в подготовительном зале просто безупречно. Обращается с трупами почтительно, достойно, что очень нравится Харолду, к тому же Гленн проворный, знающий дело работник.

Труп нужно сначала раздеть, обрызгать фунгицидом и вымыть дезинфицирующим мылом. Затем, если не производилось вскрытие и внутренние органы не удалены, требуется очистить внутренние полости от того, что Харолд именует «гадостью». После этого троакар – длинная бальзамировочная игла – вводится в артерию и подсоединяется к откачивающему насосу, другая игла и сливная трубка вводятся в вену. Из трупа выкачивается кровь, обычно под давлением, так как она загустевает после смерти. Лишь по окончании откачивания и очистки начинается бальзамирование. Антибактерицидный раствор закачивается по венам вместо откачанной жидкости, и наконец кожу трупа опрыскивают более слабым раствором.

Цель бальзамирования, разумеется, не сохранить тело навеки, а гарантировать, что оно будет в приличном виде на глазах у родственников покойного. Бальзамирование, как любит повторять Харолд, лишь первый шаг в более обширной науке косметологии, и в ней Гленн Ферниш особенно преуспевает. У него много свежих идей, например, добавление размягчителя тканей к раствору для опрыскивания.

– Размягчителя тканей? – переспросил в недоумении Харолд. – Чтобы одежда трупа хорошо выглядела?

Гленн Ферниш не посмеялся над его невежеством.

– Нет, Харолд. Современный размягчитель тканей содержит увлажнитель на глицериновой основе, предохраняющий кожу от высыхания.

Харолд оценил косметическое мастерство работника, когда они вместе готовили к погребению тело старой дамы из дома престарелых. Он стал сшивать губы покойной и объяснять свои соображения Гленну:

– Знаешь, губы – самая важная часть всего процесса. После того как глаза закроются, люди пытаются определить по положению губ, спокойно она умерла или нет. Так вот, нам с тобой известно, что кожа сохнет и губы растягиваются, обнажая зубы. Но большинство людей не знают этого, а им хотелось бы видеть на любимом лице едва заметную улыбку. Не широкую усмешку, словно над чьей-то шуткой, а спокойное, умиротворенное выражение. Поэтому в уголках я сшиваю их чуть потуже.

– Сверхпрочный клей лучше, – сказал Гленн.

– Да?

– Многие молодые похоронщики теперь склеивают губы. Тут наверняка никакой нитки не будет заметно. А улыбка станет даже лучше, если ввести под верхнюю губу немного шпатлевки. Разрешите?

Он показал Харолду, как с помощью шпатлевочного пистолета приподнять уголки рта, и Харолд убедился, что улыбка выглядит естественнее, чем после сшивания.

Харолд никогда не был силен в косметологии, эту часть работы он оставлял жене и в последнее время Алисии. Гленн тут же берет все это на себя. Он втирает гигиеническую губную помаду лыжника в губы покойных, чтобы они оставались мягкими, набивает тряпки в грудные полости для заполнения пустых легких. Вставляет пропитанные инсектицидом комки ваты глубоко в ноздри, дабы казалось, что покойный только что сделал последний глубокий вдох. Заполняет запавшие участки кожи шпатлевкой и заклеивает порезы невидимым уплотнителем. Обрызгивает труп тонизатором кожи, чтобы создать впечатление полного здоровья. И лишь потом начинает работать с гримом: накладывает слои грунта на восково-белую кожу, помаду на бескровные губы, лак на ногти. На этой стадии, если труп женский, часто прислушивается к советам Алисии, дочери Харолда, и они вдвоем испытывают три-четыре различных комбинации, вполголоса обмениваются соображениями и заглаживают ошибки очищающим кремом, пока не находят того, что нужно.

Если у Гленна и есть какой-то недостаток, решает Харолд, так это то, что среди покойников у него оказываются любимчики. Уже на второй неделе Харолд замечает, что молодой человек питает отвращение к тучным, особенно к мужчинам. Войдя в подготовительный зал, где Гленн работает над одним из таких трупов, он видит, что вытяжная игла вставлена в сонную артерию чуть пониже уха, троакар торчит из яремной. Обычно это вызывает неодобрение, поскольку существует правило не трогать без необходимости лицо. Харолд высказывает замечание по этому поводу.

– Я нигде больше не мог найти артерии, – отвечает Гленн. Он потеет, несмотря на холод от сильного кондиционера. – Раз десять переворачивал его. Ни единой хорошей не осталось. Неудивительно, что этот жирный мерзавец откинул копыта.

И раздраженно наносит удар ладонью по сморщенной плоти трупа.

Харолд вытаращивает глаза. Ему не верится, что обычно кроткий молодой человек так выругался.

– Гленн, – говорит он наконец, – ты прекрасно здесь управляешься, и мы просто в восторге от твоей работы, но лично я считаю подготовительный зал едва ли не священным местом, где к покойникам относятся с тем же благоговением, что и к Богу в церкви. И мне неприятно слышать здесь брань.

Молодой человек тут же извиняется.

– Ладно, – произносит Харолд, – ничего. У всех иногда возникает стресс.

Ничего подобного больше не происходит, но Харолд замечает, что после этого Гленн как будто избегает толстяков.

Если Гленн не любит тучных трупов, то к телам проходящих через его руки молодых женщин отношение у него совсем другое. Сейчас в зале находится погибшая в автокатастрофе двадцатилетняя девушка. Лицо изуродовано, и над ней определенно придется потрудиться, чтобы привести в приемлемое для открытого гроба состояние. Собственно, Харолд уже спокойно поговорил с горюющими родителями, высказал предположение, что, возможно, потребуется закрытый гроб. Но когда упоминает об этом Гленну, молодой человек просит:

– Харолд, дай мне посмотреть, что я сумею сделать.

После бальзамирования Гленн достает свой шпатлевочный пистолет, тюбик сверхпрочного клея и невидимый уплотнитель. Когда Харолд уходит домой, он все еще работает. По пути Харолд заглядывает в подготовительный зал и обнаруживает, что молодой человек обдувает вентилятором волосы покойной.

Гленн слышит, как он вошел, и поднимает голову.

– В волосах у нее бензин, – говорит он почти нежно.

Дом Харолда находится прямо за конторой, поэтому он спокойно оставляет помощника одного. Но лишь почти в одиннадцать часов он слышит, как отъезжает машина Гленна.

Утром Харолд появляется на работе первым и идет в подготовительный зал посмотреть, что сделал Гленн. Ничего не скажешь, у молодого человека просто талант к этой работе. Лицо девушки почти целиком восстановлено, следы полностью скрыты невидимым уплотнителем и тонизатором кожи. Если не знать, то можно подумать, что у нее почти не было повреждений. Харолд провел всю жизнь возле трупов, и они давно не пугали его, но эта девушка выглядит такой нежной, спокойной, что он крестится и произносит краткую молитву. Затем слышит негромкий, похожий на стон звук, раздающийся из горла девушки.

Харолд Д. Хопкинс подскакивает, но потом улыбается. С трупами у него давно уже не бывало неожиданностей. И испугался он только потому, что после работы Гленна девушка так похожа на живую.

Подняв крышку автоклава, Харолд достает стерилизованные изогнутые щипцы. Подходит к девушке и осторожно вставляет их ей в горло. Как он и ожидал, щипцы не встречают сопротивления. Гленн просто забыл заткнуть трахею. Газы, выходя, издают похожий на стон звук. Харолд приближается к стеллажам, находит широкую, толстую пробку и осторожно вставляет в горло трупа, а потом забивает концом щипцов, пока она не заседает там плотно.

Такую ошибку допустить легко. И все-таки утешительно знать, что Гленн небезупречен. Иногда в его присутствии Харолд чувствует себя не то чтобы глупым, но немного отсталым.

И все-таки… эту ошибку легко допустить, но и исправить легко. Всякий раз, когда Гленн нажимал на ее грудь, она издавала такой звук, словно из мехов аккордеона выдавливали воздух. Как он мог не замечать?

Правда, молодой человек закончил работу поздно, видимо, смертельно устал. Должно быть, собирался вставить пробку напоследок, а потом совсем забыл.

Харолд выбрасывает из памяти этот незначительный случай.

Глава тридцать вторая

– Я не верю, что это совершил он, – произносит Клэр.

Фрэнк вздыхает:

– К сожалению, твои суждения не являются доказательством.

– Сведения о торговле изображениями в Некрополе…

– Представляют собой слухи, а не свидетельские показания. Ты это знаешь.

Они в квартире, готовят Клэр к очередному свиданию с Воглером. Он назначил встречу в ресторане, поэтому ее снабжают набором устройств в добавление к ожерелью: передатчиком, незаметно приколотым к подрубочному шву юбки, и крохотной видеокамерой в сумочке.

Фрэнку приходится говорить, держа во рту булавки, он стоит на коленях и закрепляет микрофон. На миг он напоминает Клэр отца, подгоняющего школьное платье ребенка. Она встряхивает головой и отгоняет смутное воспоминание.

– Я хочу спросить его о той предыдущей подружке, которую вы отыскали, – упрямо заявляет она. – Услышать его версию этой истории.

– Не стоит, – предостерегает Фрэнк. – Если мы его арестуем, ему не нужно знать, что нам это известно. А потом, как объяснишь ему, откуда ты знаешь?

Наблюдающая с другой стороны комнаты Конни говорит:

– Это зашло слишком далеко.

– О чем ты? – спрашивает Дербан.

– Фрэнк, я приняла решение. Мы немедленно прекращаем эту операцию. Нужно было сделать это две недели назад.

Фрэнк вынимает изо рта булавку.

– Это не ваша операция, доктор Лейхтман. Строго говоря, у вас нет полномочий прекращать ее.

– А какие у тебя полномочия ее продолжать?

Фрэнк не отвечает.

– Посмотрите на себя, – язвительно произносит Конни. – Ну и парочка. Один готов поклясться, что Кристиан виновен, другая, что нет. Клэр, обращаюсь к тебе, поскольку детектива Дербана вразумить не могу. Снимай эти приспособления и пошли отсюда.

Клэр колеблется в нерешительности.

– Идем, – говорит Конни, подходит к двери, открывает ее и держит в ожидании распахнутой.

Через несколько секунд Клэр качает головой. Психиатр пожимает плечами и резко захлопывает за собой дверь.

Фрэнк, все еще возящийся с булавками, бормочет, не поднимая головы:

– Она вернется. Знаешь, ей тоже нелегко.

Клэр ощущает на бедре острую боль. Одна из булавок впилась ей в кожу. Выступает крохотная ягодка крови.

– Извини, – шепчет Фрэнк, стирая ее большим пальцем.


Клэр приходит в ресторан пораньше, чтобы полицейские успели проверить работу передатчика. Она сидит, бормоча, будто нищенка, читает монолог, который давно уже выучила наизусть.

Принесшая ей коктейль официантка неуверенно улыбается.

Кристиан появляется ровно в семь, плечи его пиджака влажны от дождя.

– Это тебе, – говорит он, садясь, и протягивает Клэр сверток.

В нем коробка чуть больше футляра для компакт-дисков и примерно вдвое толще. Внутри ожерелье, вернее, колье, полумесяц из тонкого серебра. В центре его какой-то узор.

– Это мой фамильный герб, – объясняет Кристиан. – Смотри.

Он показывает перстень-печатку, который носит на мизинце. На печатке выгравирован тот же узор.

– Господи! – восклицает Клэр. – Ты не можешь дарить мне его. Это, должно быть, семейная реликвия.

– Конечно. Потому-то и хочу, чтобы ты носила его.

Она достает из коробки изящный полумесяц.

– Красивый.

– Ты согласна расстаться с ожерельем, которое постоянно носишь? – с беспокойством спрашивает Кристиан.

– С этим? – уточняет Клэр, касаясь уродливого украшения из фальшивого золота. – Я согласна никогда больше не видеть его.

Кристиан расстегивает массивную цепочку, полученную Клэр от Фрэнка, и кладет в карман. Нежно касается пальцами ее голой шеи, потом надевает на нее колье. Приходится немного раздвинуть его, как стетоскоп, чтобы выемка была достаточно большой. Клэр ощущает непривычный металл, словно ошейник, и притрагивается к нему.

– Но эта вещь очень драгоценная, – возражает она. – Ты не можешь отдавать ее на сторону.

– Я не отдаю на сторону. Я дарю ее тебе.

– Ты понимаешь, о чем я. Давай просто поношу колье некоторое время.

– Нет, – твердо заявляет Кристиан. – Ты либо принимаешь подарок, либо нет.

По голосу Воглера Клэр понимает, что, приняв его, примет не только кусочек металла.

– На будущей неделе я должен ехать в Европу, – сообщает Кристиан.

– Да? – Клэр не ожидала этого. – И долго тебя не будет?

– Недели две, может, и дольше.

– Какая-нибудь конференция?

– Лекции. Не все ли равно?

– Я бы хотела поехать с тобой.

Он улыбается:

– Не глупи. Иммиграционный контроль не пустит тебя обратно.

– А, конечно.

– Так что увидимся, когда вернусь.

– Кристиан?

– Да?

– Раньше, когда уезжал, ты изменял Стелле?

– Ни разу. – Он поправляет полумесяц. – Я говорил тебе. Я не завожу случайных связей.

Клэр торопливо продолжает:

– Полицейские думали, что вы с ней… что, возможно, ее убил ты, так ведь? Потому и устроили тебе пресс-конференцию, посмотреть, не выдашь ли ты себя.

Кристиан жестом просит официантку подать меню. Клэр замечает, как он меряет ее взглядом. Не беглым, а откровенно оценивающим. Когда официантка подходит, он больше не смотрит на нее.

– Полицейские? Ясное дело, они меня подозревали. По статистике муж всегда наиболее вероятный убийца. А они слишком глупы и лишены воображения, чтобы искать кого-то еще.

– Ты любил ее?

– Да, но вместе с тем рад ее смерти. Странно слышать такое, правда? – Он просовывает пальцы между ее пальцами. – Но будь Стелла жива, я бы не сидел здесь с тобой. А теперь хватит вопросов. Давай делать заказ.

– Была еще одна история, – говорит Клэр. – С женщиной по фамилии Бернз. Джейн Бернз.

Кристиан хмурится.

– Она утверждала, что ты был помолвлен с ней.

– А, ну да, Джейн. Но с тех пор много воды утекло, и помолвлены мы не были. – Он усмехается над этой мыслью. – Она была неуравновешенной. А откуда тебе о ней известно?

– Она знакомая одной знакомой, – бормочет Клэр.


Перед уходом из ресторана Клэр извиняется и идет в туалет. Когда она возвращается, Кристиан говорит:

– У тебя порвано платье.

Клэр опускает взгляд на разорванный подрубочный шов.

– Зацепилась за дверь. Пошли?


Фрэнк в машине слышит плеск воды, шаги и банальную болтовню двух женщин, перемывающих косточки своим мужчинам.

– Она выбросила микрофон в туалете, – устало произносит он.

– А видеокамеру? – спрашивает Позитано.

Техник вертит ручку настройки. На экране появляется женская туфля, в наушниках раздается шум бегущей воды.

– Вид из урны, – высказывает предположение техник.

Какая-то рука поднимает камеру, встряхивает и бросает в мешок с мусором.

– Должно быть, уборщица, – подсказывает он.

– Что будем делать? – интересуется Позитано.

– Ничего, – отвечает Фрэнк. – Мы знаем, куда они направились.


До дома, где живет Воглер, недалеко, но под проливным дождем они промокли до нитки. Кристиан уходит за сухой одеждой и шампанским, а Клэр расхаживает по квартире, с любопытством притрагиваясь к вещам. Квартира большая, мрачная, заполненная мавританскими древностями, книгами в кожаных переплетах, несколькими современными скульптурами – главным образом обнаженными женщинами – и полками с французской и испанской литературой. В квартире стоит его запах – застарелый аромат кедровой древесины и кожи, насыщенный пряностью.

Фотографий Стеллы нет. Клэр догадывается, что, готовясь к этой минуте, Кристиан, должно быть, убрал все следы ее пребывания.

На одном из столиков стоит фотография идущей по улице Клэр, а все лица вокруг нее смазаны. О существовании этой фотографии Клэр даже не подозревала.

Она останавливается перед небольшой мраморной скульптурой дюймов десять в высоту. Это обнаженная женщина, полированный мрамор гладок, как стекло. Статуя пробуждает что-то в памяти Клэр, вызывает какую-то смутную ассоциацию.

– Это тебе, – говорит Кристиан, возвращаясь. – Надень его.

И подает ей халат, длинную арабскую джеллабу.

– Он принадлежал… твоей жене? – спрашивает Клэр, раздеваясь.

Кристиан без любопытства смотрит, как она снимает белье и пытается завернуться в грубую ткань.

– Не так. – Он показывает, как уложить складки халата, чтобы он походил на тогу. Потом отвечает вопросом на вопрос: – Это имеет значение?

– Нет, – произносит она и улавливает очень легкий иной запах, задержавшийся между волокнами, более мягкий, женственный, чем его.

– Ну и хорошо, – кивает он. Сует руку под халат и обхватывает ее грудь. – Нагнись.

Клэр кладет руки на столик перед статуей. Чувствует, как Кристиан задирает халат ей до талии и старательно подворачивает его, чтобы не спадал. Облитый шампанским палец ползет вниз по щели между ее ягодицами, от основания позвоночника до начала половых губ. Она чувствует, как палец задерживается на анусе, и напрягается. Кристиан смеется. Она слышит, как позвякивает пряжка вынимаемого из брюк ремня.

– Доверься мне, – просит Кристиан.

Клэр ждет со страхом, но в возбуждении. Ремень ударяет ее с вялым щелчком по правой ягодице. По нервным окончаниям пробегает огонь, в мозгу мерцают каскады искр. Через мгновение возникает острая боль, заставляющая Клэр вскрикнуть. Ремень ударяет снова, по другой ягодице, и она опять вскрикивает, на сей раз громче.

Кристиан делает паузу, Клэр не шевелится, так и стоит, уткнувшись лицом в руки. Она понимает, что если он в гневе и ему необходимо причинять боль, то гнев обращен не на нее, а на бывшую владелицу халата, ту, что покинула его, умерев. Кристиан бьет снова, и Клэр подставляет другую ягодицу, тяжело дыша, словно в любовном пылу. Еще удар, и теперь она вскрикивает не только от боли, но и от наслаждения. Ей жарко, но она не может понять, какая влага у нее на горящей коже, пот или кровь. И находит, что ей безразлично. Она никогда не поверила бы в такое, но чувствует, что скоро кончит от ударов, кончит даже без прикосновения к клитору, лишь бы Кристиан продолжал, лишь бы огонь и боль не прекращались. Она говорит ему это, вернее, пытается сказать, и, хотя слова неразборчивы, он, кажется, понимает.


– Черт, – бормочет Фрэнк. – Это звучит страдальчески.

Уже за полночь, и в грузовике у дома, где живет Кристиан, слишком много людей. Воздух от запаха тел и объедков тяжелый.

Входной контур в ожерелье, лежащем в кармане Кристиана, настроен на полную мощность. Аппаратура в машине шипит, время от времени потрескивает, но звук ударов ремня по телу и вскрики Клэр хорошо слышны.

В машине все молчат. Фрэнк достает из кармана бумажную салфетку и промокает потный лоб.


Кристиан относит Клэр на большую двуспальную кровать и набирает в рот шампанского. Берет губами сосок и мягко посасывает. Пузырьки покалывают ее чувствительные нервные окончания.

Все еще держа вино во рту, Кристиан отрывается от груди и проливает его на живот и бедра Клэр, медленно ведя вниз поцелуй, к ее бедному, избитому лону.

Сначала его язык, щекотливый от шампанского. Потом, когда он втягивает в рот целиком все лоно, возникает покалывающее, жгучее ощущение от пузырьков, проникающих во все впадины и складки. Половые губы словно жалит тысяча крохотных пчел.

– Господи! – восклицает Клэр, стискивая голову Кристиана. – Господи!

Она надеется, что либо квартира хорошо звукоизолирована, либо соседей нет дома.

Глава тридцать третья

Клэр уходит на рассвете, город только начинает просыпаться. Утро прекрасное. Белки гоняются друг за другом по стволам деревьев, быстро шныряют под ногами ранних бегунов трусцой.

Она идет среди них, погруженная в раздумье, фигурка, движущаяся с иной скоростью, чем весь окружающий мир.

Фрэнк в машине снимает наушники и протирает глаза.

– Она ушла. Пойдем.

Вместе с Конни он подходит к двери и нажимает кнопку звонка. Из домофона раздается голос Воглера:

– Кто там?

– Дербан.

Замок на двери жужжит.

Они поднимаются. Кристиан в халате пьет черный кофе.

– Привет, Крис, – кивает Фрэнк. – Как дела?

– Отлично. – Вид у Воглера усталый. – Получили что-нибудь?

– В ресторане ты превосходно сыграл, – говорит Конни. – Сказав, что доволен смертью жены.

Приманка кивает и снова подносит чашку ко рту.

На столике за его спиной вместо фотографии Клэр стоит фотография Стеллы.

Часть четвертая

Сообщалось, что после того, как с Бодлером случился последний удар, он уже не узнавал собственного отражения в зеркале и вежливо кланялся ему, словно незнакомцу.

Бодлер. Издательство «Кларк и Сайкс»

Глава тридцать четвертая

– Для многих актеров самым важным в учении Станиславского является то, что он называл эмоциональной памятью. Это означает взгляд в свое прошлое, воспоминание о каком-нибудь ярком чувстве или событии и использование его для создания образа.

Пол делает паузу, ожидая вопросов, но никто не раскрывает рта. Студенты стоят возле него полукругом. Время от времени кто-то делает пластическое упражнение, чтобы лучше сосредоточиться.

– Теперь закройте глаза и думайте о случае, когда испытали очень сильное чувство. Только не абстрактно. Припоминайте точно, что делали, когда оно возникло и при каких обстоятельствах.

Он заставляет их проделать это упражнение с полдюжины раз, пока не убеждается, что они правильно поняли.

– Хорошо. Теперь сыграйте то действие, о котором думали. Леон, ты первый.

Леон, долговязый, тощий студент из Каролины, слегка краснеет, потом принимается носиться по залу в поисках чего-то. Через несколько минут Пол останавливает его.

– Леон, что ты делаешь?

– Я… э… однажды мне нужно было ехать в аэропорт, а я потерял ключ от машины. И запаниковал.

– Почему?

– Ну, у меня было всего минуты две на поиски, иначе я опоздал бы на самолет.

– Что произошло через две минуты? Сейчас ты искал ключи около пяти минут. Почему не перестал искать, когда стало слишком поздно? Почему не вызвал по телефону такси или не попросил соседа отвезти тебя?

Леон, теперь залившийся густой краской, бормочет:

– Я думал…

– Черт возьми, ты хоть слушал, что я говорил? – неожиданно выкрикивает Пол. – Не думай, идиот! Не думай. Действуй.

– Да пошел ты знаешь куда? – усмехается Леон.

Воцаряется опасное молчание.

– Что такое?

– Пошел ты! Вместе со своими заморочками. Это же просто опьянение властью, черт возьми. У тебя есть любимчики, и ты твердишь им, что они замечательные. Вроде нее. – Указывает на Клэр. – А остальных будто не существует.

– Я бы хвалил и тебя, если бы ты прилагал хоть немного усилий, – говорит Пол. – Но ты этого не делал. Для тебя это просто-напросто еще один предмет, так ведь? Чтобы нахватать оценок для диплома. Для хорошей, доходной работы.

– У меня работа в любом случае будет лучше твоей, – глумится студент. – Если ты такой замечательный, то почему не стал знаменитым? Не зря говорят: «Кто умеет – делает, кто не умеет – учит». – Он надевает куртку. – Иди ты в задницу, раздолбай! Больше меня не увидишь.

Когда он выходит, Пол замечает:

– Вот и хорошо. Балласт нам не нужен. Элоиза, может, покажешь нам, что ты приготовила?

Занятия продолжаются. Студенты потрясены, а Пол так спокоен, что Клэр задается вопросом, не нарочно ли он выбрал Леона, чтобы вынудить уйти. Ритуальная жертва, думает она, для сплочения группы.


Выйдя из здания, Клэр видит у бровки неприметную машину. Прислонившийся к багажнику Дербан поджидает ее.

– Привет, Фрэнк, – устало произносит она.

– Привет, Клэр. – Он распахивает заднюю дверцу. – Подвезти?

– У меня есть выбор?

– Выбор у тебя всегда есть.

Нетерпеливый вид Фрэнка, держащего дверцу открытой, как будто опровергает его слова.

– Знаю, знаю, – бормочет Клэр, усаживаясь на заднее сиденье. – Извини, что вчера вечером сняла микрофон.

Фрэнк усмехается:

– Это казенная собственность. Мы почти весь вечер искали его в мусорных баках ресторана.

– Я уже извинилась.

– А все-таки зачем ты это сделала? – спрашивает он и бросает на нее взгляд в зеркало заднего обзора, выезжая на проезжую часть.

Клэр пожимает плечами.

– Надоел постоянный надзор.

– Перестаешь доверять нам, Клэр?

Чуть помолчав, она сообщает:

– Вчера вечером Кристиан сказал мне кое-что странное.

– Этот человек говорит много странного.

– Оказывается, я не могу ехать с ним в Европу, так как иммиграционный контроль не пустит меня обратно.

Она чертит что-то пальцем на боковом стекле.

– Это верно, – кивает Фрэнк. – Не пустит.

– Но как он об этом узнал?

– О чем?

– Что у меня нет американского паспорта. Я не говорила ему.

– Должно быть, сказала. – Фрэнк делает жест, отняв от руля одну руку. – Может, проболталась, когда вы беседовали о Рауле. Тот ведь заявил, что у тебя появляется нью-йоркский акцент.

– Я не рассказывала ему, что у меня британский паспорт, – качает она головой.

– Очевидно, он обнаружил его, когда осматривал твою квартиру, или просто предположил.

– Наверное, – соглашается она. Потом, глядя на поток машин, восклицает: – Почему в Нью-Йорке совсем не видно мотоциклов?

Глава тридцать пятая

– Просто поразительно, – говорит Клэр, – как он вывел из себя Леона. Словно ткнул пальцем раз, другой, третий – бах. Совсем как мастер оригами[13] – даже не верится, что это может быть так легко.

Кристиан, лежащий рядом с ней в постели, хмыкает. Он читает какую-то научную книгу. Клэр опускает ноги на пол.

– Пойду приму душ.

– Сейчас присоединюсь к тебе, – произносит он, переворачивая страницу.

Клэр улыбается.

Душевая представляет собой выложенную кафелем кабину рядом со спальней. Клэр открывает краны, регулирует температуру воды.

– Что ты читаешь? – кричит она Кристиану сквозь шум струй.

– Новую биографию Бодлера. Меня попросили подобрать цитату для суперобложки.

Клэр подается к зеркалу и снимает серьги.

– Бесплатная реклама.

– Что?

– Бесплатная реклама. Так называют это издатели. А, черт! – Она роняет сережку. Опускается на колени и шарит под раковиной. – Биография хорошо написана?

– Не особенно. Есть новые сведения о его взаимоотношениях с Эдгаром По. Но в общем…

Клэр не слышит его. Голос исчез, словно оказался втянутым в какой-то длинный туннель. Она вдруг полностью сосредоточилась на том, что заметила позади тумбы: черном проводе не толще вермишели, прилегающем к ее поверхности. Притрагивается к нему. Он, как и вермишель, липкий на ощупь. Подсовывает под него ноготь, осторожно оттягивает.

Провод идет вниз, к краю коврика. Клэр тянет снова. Тонкая черная нить поднимается из-за плинтуса, словно швартов из песка на пляже. Она поднимает руку все выше, выше. Когда рука поднята до отказа, из укрытия оказывается вытянуто около десяти футов кабеля.

– …кажется, не уяснил, до чего нетрадиционны были декаденты, – говорит Кристиан.

– Да-да, – отвечает Клэр.

Она принимается за поиск в другом направлении. Тонкий черный провод идет позади кранов в крохотное отверстие и скрывается за зеркалом.

Клэр изумленно смотрит на свое отражение, потом снимает зеркало со стены и поворачивает задней стороной наружу. В крохотном процарапанном отверстии спрятан маленький чип.


– Ах ты черт! – восклицает в машине Фрэнк.

Изображение Клэр неистово раскачивается, когда она снимает зеркало со стены. Камера опускается мимо ее колен в темноту.


Клэр снимает крохотную камеру с задней части зеркала, рассматривает ее, потом начинает наматывать провод на палец. Вытаскивает его из-под коврика все больше, больше. Он идет за угол душевой кабины. За шкафом крохотная муфта, к ней подсоединен еще один кабель. Клэр ползет на четвереньках вдоль сдвоенного кабеля.

Кристиан продолжает говорить. Увлекшись книгой, он не видит, как Клэр продвигается вдоль проводов к нише. Там сложены книги, она сдвигает их.

За небрежно сложенными книгами муфта побольше, похожая на большого черного паука, его ножки – с десяток проводов, расходящихся по квартире в разные стороны.


– Черт! – раздраженно бросает Дербан. – Сообщите Конни и вызовите подкрепление. Скажите, что мы…

Внезапно изображение квартиры Воглера на их мониторах превращается в снег.

* * *

Клэр бросает на кровать перед Кристианом пластмассовый диск величиной с печенье, из него торчат провода.

– Что это? – восклицает она и видит, как он напрягается.

– Это тебя надо спросить, – произносит Кристиан, глядя на нее через очки. – Я впервые вижу эту штуку.

Клэр медленно, насмешливо хлопает в ладоши.

– Браво! Мы еще сделаем из тебя актера.

– Извини, я не понимаю, – говорит он, и на его лице появляется беспокойное, испуганное выражение.

– Не понимаешь? Да, Кристиан, ты ничего не понимаешь. – Клэр чувствует, что теряет контроль над собой, и ею овладевает гнев. – Что тебе сказали, осел безмозглый? Что я психопатка? Что могла, черт возьми, убить твою жену?

– Идите заберите нас! – зовет Кристиан, обращаясь к потолку. – Идите и заберите, немедленно.


– Они тебя не слышат, – усмехается Клэр. Бросает на кровать моток проводов и говорит, имитируя голос звукотехника: – «Кристиан, повтори еще раз для регулировки. Тебя плоховато слышно».

Он откатывается от нее на другую сторону кровати.

– Не понимаешь? – удивляется Клэр. – Они думают, что убийца один из нас. Только не могут решить, кто именно. Вот и посадили обоих, будто крыс в лабиринт, смотрят, кто окажется съеден.

Клэр слышит шум лифта и понимает, что скоро здесь появятся полицейские. Уже раздаются крики и громкий стук в дверь.

– Безмозглый осел, – говорит она. – По крайней мере я сказала им – я знаю, что убийца не ты. – И начинает молотить Воглера кулаками. – Да, сказала им – я знаю, что убийца не ты!

Дверной звонок непрерывно звонит.

– Быстрее! – кричит Кристиан, отражая ее удары. – Быстрее! Сюда!

Дверь потрескивает под нажимом гидравлического тарана снаружи. Клэр отходит от Кристиана и садится на кровать.

– Ну, давай, – устало произносит она. – Впускай этих ублюдков.

РАСШИФРОВКА ПЛЕНКИ № КР2449Н (ДЕРБАН, РОДЕНБЕРГ, ВОГЛЕР, ДРУГИЕ)

ВНУТРЕННИЕ, НАРУЖНЫЕ ЗВУКИ – некоторые неразборчивые. Ритмичный стук опознан как звук гидравлического тарана. Дверь открывается.

ГОЛОС № 2 (ВОГЛЕР): Ради Бога, сюда.

ГОЛОС № 3 (ДЕРБАН): Ты цел?

ГОЛОС № 1 (РОДЕНБЕРГ): Пропустите меня.

Голос (НЕОПОЗНАННЫЙ): Погодите…

ГОЛОС № 2: Отпустите ее.

(ПАУЗА НА ПЛЕНКЕ)

ГОЛОС № 3: Что она тебе говорила?

(ПАУЗА НА ПЛЕНКЕ)

ГОЛОС № 2 (невнятно): Ничего.

КОНЕЦ ПЛЕНКИ.

Глава тридцать шестая

На следующее утро, проснувшись в своей постели, Клэр первым делом замечает, что привычного теплого комка нет. Кот Август взял манеру забираться среди ночи на постель, точить когти о ее спину, потом сворачиваться и засыпать. Теперь его нигде не видно.

– Наверное, тоже озлился на меня, – бормочет Клэр.

Она поднимается, идет в ванную комнату, переступая через кавардак на полу. Накануне вечером, вернувшись наконец в квартиру, она дала волю эмоциям. Телевизор валяется на полу. Шторы сорваны и брошены к стене. Шведская софа лишилась двух ножек и теперь стоит, накренясь.

Глядя на беспорядок, Клэр заявляет:

– И я его не виню.

Перед тем как принимать душ, она опускает в ванной комнате занавески и гасит свет.


Днем на занятиях по эмоциональной памяти Пол предлагает студентам наблюдать за Клэр. Когда она заканчивает, обращается к ней:

– Клэр, какое это было чувство? Гнев?

Она кивает.

– А действие?

– Я била кое-кого, – отвечает она. – Было очень отрадно.

Через несколько секунд Пол говорит:

– Поезжай домой, Клэр. Поезжай и отдохни.


Идя по тротуару, Клэр раз пять-шесть внезапно останавливается и оборачивается взглянуть, не идет ли кто за ней. Однако наблюдатели знают свое дело и ускользают из поля ее зрения за мгновение до того, как она обернется.

– Я знаю, что вы там, – шепчет она.

Клэр поворачивается к витрине магазина, небрежно, словно разглядывает выставленные товары, и смотрит на отражения прохожих.

Никакого результата.

Она входит в магазин, останавливается у полки с компакт-дисками, берет один. Пластиковый футляр блестит, как зеркало, и Клэр обращает его к двери.

Через несколько секунд входит мужчина в плаще и клетчатых брюках. Она знает, что уже видела его. Тот торопливо приседает, делая вид, будто завязывает шнурки на кроссовках. Это движение внезапно пробуждает воспоминание. Она встречается с Виктором в интернет-кафе. Человек в плаще следит за ними. Будет убедительнее, если включить компьютер, детектив.

Клэр идет следом за ним. В магазине полно детей, они толпятся у звуковых колонок, загораживая проходы, и ей приходится спешить, чтобы не терять коричневый плащ из виду. Когда мужчина останавливается, чтобы оглядеться, она ускоряет шаг.

– Почему вы, ублюдки, не оставите меня в покое? – бормочет Клэр так громко, что это слышат покупатели.

Полицейский внезапно поворачивается и направляется к выходу. Она за ним. Они идут рядом, их разделяет только полка с компакт-дисками. Он пускается бегом, Клэр тоже.

– Не на ту нарвались! – кричит она ему. На них смотрят уже многие. Выход в конце ряда, и мужчина успевает выбежать прямо перед ней. Она следует за ним. – Иди сюда, мразь!

Но позади нее раздаются резкие гудки, и, едва она собирается схватить человека в плаще за рукав, чьи-то сильные пальцы сжимают ее запястье.

Охранник из магазина указывает на компакт-диск в руке Клэр, которым она пользовалась как зеркалом, и рычит:

– Дама, на тротуаре у нас нет касс! Пойдемте обратно, сейчас вызовем полицию!


Клэр пытается оправдаться, но тщетно. Охранник лишь показывает надпись на стене, гласящую: «МЫ ВСЕГДА ВОЗБУЖДАЕМ ДЕЛО», и пожимает плечами.

– Никаких исключений.

Она пытается кокетничать, упрашивать, плакать. Все бесполезно. К ее удивлению, прекратить плач очень трудно.

Наконец появляется очень толстая женщина в полицейской форме, и Клэр удивляется, как ей удается патрулировать участок. Фамилия ее Райдер, она внимательно выслушивает объяснения Клэр.

– Вы знаете фамилию детектива, который за вами следил? – спрашивает Райдер, когда Клэр умолкает.

– Нет.

– Откуда вам известно, что он полицейский?

– Это долгая история.

– Неужели?

Клэр вздыхает.

– Проводилась операция по наблюдению за подозреваемым. Я помогала полиции.

– Клэр, в таком случае почему за вами установили слежку?

– О Господи! – раздраженно восклицает она. – Да ведь цена этому компакт-диску всего двенадцать долларов!

Лицо Райдер представляет собой непроницаемую маску.

– Почему этот детектив следил за вами?

Клэр чувствует себя очень усталой, и ей хочется скорее вернуться домой, заснуть и забыть обо всем.

– Послушайте, – говорит она, – они думают, что я убила кое-кого.

– Кого, Клэр?

– Если позвоните в отдел расследования убийств Фрэнку Дербану, он объяснит.

– Детективу Дербану?

– Да.

– Побудьте здесь.

Она оставляет Клэр с охранником и отправляется на поиски телефона и администратора.

Клэр ждет. Компакт-диск лежит перед ней на столе. Там запись оркестра, о котором она никогда не слышала.

– Вам повезло, – сообщает, вернувшись, Райдер. – Администратор согласился не возбуждать дело.

Клэр бормочет благодарности, но Райдер обрывает ее:

– Уплатите за компакт-диски, потом я отвезу вас туда, где, по вашим словам, вы живете.


Райдер настаивает на том, чтобы подняться вместе с ней.

– Хорошая квартира, – осматриваясь, произносит она. – По манхэттенским меркам большая. Какая плата за месяц?

Клэр пожимает плечами:

– Не знаю. Я за нее не плачу.

Райдер насмешливо разглядывает беспорядок на полу.

– Кто домовладелец?

– Очевидно, ваши люди.

– Городские власти?

– Полицейские. Это их квартира.

– Вряд ли, – сомневается Райдер. – Видите ли, я сама ищу жилье в этом районе. Неужели в таком случае мне пришлось бы искать?

– Она требовалась для операции, – объясняет Клэр.

– Вы проститутка? – спрашивает Райдер. – Тут нет ничего противозаконного. Можете мне сказать.

– Нет. – У Клэр все это в голове не укладывается. – Послушайте, вы не разговаривали с Дербаном?

– Его не было на месте. Расскажите мне еще раз об этой операции, – предлагает Райдер.

Клэр делает глубокий вдох.

– Вам это ничего не скажет, но вся эта квартира – я, собственно, живу не здесь – напичкана проводами, микрофонами, видеокамерами. Такими маленькими, что невооруженным глазом их не разглядеть.

Она умолкает, поняв, что говорит бестолково.

– Извините меня, Клэр.

Райдер отходит в угол и негромко говорит по рации, не сводя с Клэр взгляда. Потом слушает. Закончив разговор, обращается к ней:

– Клэр, я вызвала сюда одного своего коллегу. Хочу кое в чем разобраться.


Фамилия приехавшего полицейского Мерфи. Он младше и подтянутее, чем Райдер.

– Я принимала участие в операции по наблюдению за подозреваемым, – повторяет Клэр. – Эта квартира полна видеокамер. Ваши коллеги вели наблюдение из квартиры внизу.

– За чем конкретно они наблюдали?

– За мной и Кристианом Воглером.

– Мы говорим о делах… интимного свойства?

– О сексе. Дербан попросил меня заниматься сексом с Кристианом Воглером.

– Клэр, вы принимаете какие-нибудь лекарства? – сдержанно спрашивает Мерфи. – Прозак, литиум, инсулин, что-нибудь в этом роде?

– Нет. – Ее охватывает раздражение. – Послушайте, почему не позвонить Фрэнку Дербану и спросить его?

– Я звонил. Детектив Дербан в отпуске, – отвечает Мерфи. – Уже несколько недель.

Клэр кажется, словно она стоит в лифте, где кто-то незаметно для нее нажал верхнюю кнопку.

– Клэр, у вас в городе есть врач? Терапевт или другой специалист?

– Я могу доказать, что говорю правду. Понимаю, что мои слова вызывают у вас сомнение, но доказать могу. Давайте покажу вам нижнюю квартиру, где находился Дербан.

– Хорошо, – кивает Мерфи. – Пойдемте.


Клэр ведет их по лестнице на нижний этаж.

– Это здесь.

– Вы уверены?

– Совершенно.

Мерфи протягивает руку и стучит в дверь. За ней слышатся шаги. Клэр усмехается и произносит:

– Это будет очень забавно.

Дверь открывает невысокая кореянка.

– Да?

– Полиция, мэм. – Мерфи показывает значок. – Это ваша квартира?

Женщина, кивнув, отвечает на ломаном английском:

– Квартира мой муж компания.

– Давно вы живете здесь?

Женщина непонимающе смотрит, и он повторяет:

– Давно?

– Три года.

– Постойте! – восклицает Клэр. – Это неправда. Спросите, может быть, они уезжали.

– Покажете нам, где в вашей квартире находятся видеокамеры, – просит ее Мерфи.

Все трое молча поднимаются обратно. Клэр берется за край обоев и сдирает их, ища провода.

Ничего.

Она пытается вспомнить, где была камера, заснявшая Кристиана рывшимся в ее белье.

– В спальне, – бормочет она. – В спальне есть камера.

И слышит, как Райдер вздыхает.

– Должна быть здесь, – добавляет Клэр. – Возле подвески люстры.

Но камеры там нет.

– Ладно, – говорит наконец Клэр. – Я знаю, как доказать. В Куинсе есть дом, где расположились люди из ФБР.

– Из ФБР, вот как?

Она ловит взгляд Райдер, обращенный к Мерфи, и читает в нем: «Нужно ли тратить попусту на это время?»

– Отлично, – произносит Мерфи с каменным лицом. – Едем в Куинс.


Еще не добравшись до места, Клэр знает, что они там обнаружат.

Длинное, низкое здание пусто, двери заперты. На одном окне висит объявление торговца недвижимостью.

Райдер смотрит через это окно в темный кабинет и пожимает плечами.

– Здесь давно уже никого не было.

– В подвале есть лекционный зал, – с отчаянием сообщает Клэр. – Там вход в Интернет и телефоны. Они пользовались электричеством, черт возьми. Это должно быть видно по счетчику. – Она начинает плакать. – Извините. Сейчас перестану.

Но почему-то никак не может успокоиться.

Мерфи закрывает блокнот и достает сотовый телефон.

– Послушайте, – говорит он, – я устрою вам прием у врача. Думаю, так будет лучше всего.

Глава тридцать седьмая

После заупокойной службы по Рейчел, погибшей в автокатастрофе девушки, семью Хопкинса и его помощника пригласили на поминальное чаепитие. Выпив стакан содовой, Гленн выходит и ждет у катафалка. У него книга, и он спокойно читает ее под лучами солнца.

– Привет.

Он поднимает взгляд. Алисия Хопкинс вышла из дома и стоит перед ним. Одетая, как и он, в черное, но строгость ее траурной одежды смягчает светло-голубой джемпер.

– Что читаешь, Гленн? – спрашивает она, подходит и встает рядом с ним, тоже прислонясь к теплому капоту. Их плечи соприкасаются. Он внезапно понимает, что Алисия стоит чуть ближе, чем следовало. – Стихи?

Гленн, перевернув книгу, показывает ей обложку.

– «Собрание сочинений Шарля Бодлера», – читает она вслух. – Я его совсем не знаю. В школе моим любимым поэтом был Фрост.

Гленн вежливо улыбается:

– Бодлер совсем не похож на Фроста.

– Прочти вслух какое-нибудь стихотворение, – просит Алисия.

– Видишь ли, некоторые из них не подобают случаю.

– Я не буду шокирована, – говорит она, и ее глаза озорно вспыхивают. – Знаешь, не нужно судить нас всех по папиным меркам.

Гленн нервно улыбается.

– Давай найду какое-нибудь подобающее? – предлагает он, листая страницы. – Вроде бы…

– Любовных стихов он не писал? – перебивает Алисия. – Мне нравится слушать любовные стихи.

Гленн ненадолго задумывается.

– Есть вот такое, – бормочет он, забираясь в конец книги. – Называется «Задумчивость».

Откашливается и читает:

Остынь, моя печаль, сдержи больной порыв.

Ты вечера ждала. Он сходит понемногу

И, тенью тихою столицу осенив,

Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья.

Подальше от людей. С померкших облаков

Я вижу образы утраченных годов,

Всплывает над рекой богиня сожаленья.

Отравленный закат под аркою горит,

И темным саваном с Востока уж летит

Безгорестная ночь, предвестница забвенья.[14]

– Мне понравилось, – говорит Алисия, когда он дочитал. – Странное стихотворение, но понравилось.

Гленн кивает и сдержанно улыбается:

– Бодлер – замечательный поэт.

– Гленн, как люди реагируют на твою работу?

– Что ты имеешь в виду?

– Знаешь, когда я бываю в компании, кто-то непременно скажет: «Эй, смотрите, это Алисия, Похоронщица». Однако никто не говорит: «Эй, это Фил, продавец, или механик, или еще кто-то».

– Люди насмехаются над тем, что связано со смертью, потому что она страшит их.

– Это верно, – соглашается Алисия. – Видимо, поэтому я уютнее чувствую себя с похоронщиками. Вроде того, как в стихотворении, что ты прочел: «Пускай рука твоя ведет меня в задумчивый приют уединенья». Как звучит строфа целиком?

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья.

– Плеть наслажденья напоминает мне местную дискотеку в субботний вечер, – говорит Алисия. – Развратных толп там полно.

Гленн молчит.

– Может, сходим как-нибудь, поглядим на них?

– Хорошо, – отвечает Гленн, снова раскрывает книгу и листает страницы.

– Это какой-то рисунок? – неожиданно спрашивает она.

– Что?

– Там. Вернись назад. – Алисия переворачивает несколько страниц, касаясь руки Гленна. – Ты рисовал? Что это?

– Так, этюд. К одному из… из стихотворений.

– Красивый. Я знала, что ты художественно одарен.

Она склоняет голову набок. Рисунок представляет собой фрагмент обнаженной женщины, полулежащей на постели.

– Рисовал с натуры? – Она хихикает. – Глупый вопрос. Натура тебе не нужна. Ты как Леонардо да Винчи, так ведь?

– Почему?

– Потому что он изучал анатомию по трупам.

Алисия улыбается Гленну и неторопливо идет в дом.

Глава тридцать восьмая

Полицейский врач направил Клэр к психиатру Баннерману – молодому, слегка располневшему, со скверной кожей мало бывающего на воздухе человека. Он долго проверяет ее рефлексы и светит ей в глаза. К своему удивлению и стыду, Клэр начинает дрожать.

– Страдаете вы от какого-нибудь физического стресса или травмы? – спрашивает доктор Баннерман и вновь светит ей в глаза маленьким фонариком.

– Я уже вам рассказывала. Я принимала участие в секретной работе.

– Ничего наподобие автомобильной аварии? Или попытки грабителя-наркомана задушить вас?

– Ничего, – отвечает Клэр, стуча зубами.

– Страдали от травматического стресса ранее?

– Никогда.

– Какие-то нервозные состояния? Эпилепсия, приступы гипогликемии, психотические эпизоды?

– Однажды убила врача.

Фонарик гаснет.

– Шутка, – добавляет Клэр.

Баннерман не улыбается.

– Были мысли о членовредительстве или самоубийстве?

Клэр смотрит на свои руки.

– В последнее время нет.

– Принимали какие-нибудь психотропные препараты или отпускаемые без рецепта лекарства в течение последнего года?

– Изредка немного «экстази».

Психиатр делает пометку в блокноте.

– Послушайте, – говорит Клэр, – кто-то убил женщину по имени Стелла Воглер. Меня хитростью заманили к женщине-психиатру, она подвергла меня целой серии тестов. Очевидно, я не сняла с себя подозрений, так как она снова хитростью заставила меня дать целую кучу подписок, чтобы меня могли снимать на пленку и использовать эти пленки как улики. Заставили уйти из своей квартиры, снимали днем и ночью.

Она умолкает, поняв, что чрезмерно разволновалась.

– Какие были тесты?

– Прошу прощения?

– Вы сказали, она подвергла вас тестам. Каким?

– А-а… – Клэр старается припомнить. – Мы просто разговаривали. Главным образом о моих родителях и моей работе.

– Шкала памяти Вешлера? Миннесотская анкета для характеристики личности? Тесты Бентона? Электроэнцефалограмма?

– Она предлагала гипноз. Я отказалась.

Психиатр делает еще пометку.

– Вы мне верите? – спрашивает Клэр.

– Конечно, – отвечает доктор.

– Правда? – Она удивлена. – Слава Богу. Знаете, мне самой это показалось странным.

Записывая, Баннерман говорит:

– Один мой пациент считал, что у него в желудке растет дерево. Он думал, что проглотил сердцевину яблока и семечки проросли. Страдал от мучительных желудочных колик. Когда мы дали ему болеутоляющее, он забыл о дереве. Убедил себя в том, что оно погибло и было извергнуто.

– Но он остался сумасшедшим, – произносит Клэр, не понимая, к чему клонит психиатр.

– Сумасшедшим? – Баннерман кладет ручку в нагрудный карман. – Клэр, мы все живем в своей реальности. Наподобие, – его взгляд падает на компьютер, – компьютерной сети. У включенных в нее компьютеров разное программное обеспечение. Иногда возникают мелкие накладки, если угодно, проблемы совместимости. Тогда компьютерам требуется техническая поддержка. Понимаете, о чем я?

– Не совсем, – отвечает Клэр.

Он смотрит на часы.

– Я скажу так: в вашем организме есть небольшие химические дисбалансы, их нужно прищемить. После этого будете совершенно здоровы.

– Что значит прищемить?

– Клэр, я помещу вас на несколько дней в больницу. Там для вас будет создан наилучший режим. Иногда требуется какое-то время, чтобы избавиться от этих расстройств.

Глава тридцать девятая

Больница Гринриджа. Местный психиатрический стационар в двадцати милях к северу от Нью-Йорка. За год, проведенный в этом городе, Клэр находилась за пределами Манхэттена всего дважды: один раз – с Кристианом, другой – по пути из аэропорта имени Джона Кеннеди. Ничто за время пребывания в Америке не подготовило ее к мерзости здешних бесплатных лечебных учреждений.

Палата, где находится Клэр, запирается электронными замками. Теоретически она и другие пациенты помещены в условия, в которых не могут причинить вреда ни себе, ни другим. Практически они заключенные. Один мужчина, громадный негр, которого санитары называют Балбес, проводит двадцать часов в сутки примкнутым к койке наручниками, почему – Клэр не удается узнать. Другие пациенты, можно сказать, подвижны, хотя шаркают ногами по натертым до блеска коридорам словно в невидимых кандалах, бормоча что-то на местном диалекте, которого она не понимает.

В отделении очень жарко, но все окна закрыты. Многие мужчины ходят голыми до пояса, и даже медперсонал не носит ничего под тонкими синими комбинезонами. По ночам мужчин и женщин разделяет только коридор. В первую ночь Клэр слышит вопли – девушка в соседней палате подверглась нападению в постели. Санитары оттащили напавшего, но через два часа он вновь появился там.

Доктор Баннерман приезжает в Гринридж к своим так называемым подопечным дважды в неделю. Встречи с ними включают в себя краткий негромкий разговор, пока он дополняет свои записи, затем следует лихорадочная деятельность по выписыванию новой пачки рецептов. Клэр совершила оплошность, признавшись ему, что страх перед другими пациентами мешает ей спать, поэтому в дополнение ко всем лекарствам ей дают снотворное, маленькие, заполненные гелем капсулы, от которых у нее на другой день до полудня кружится голова. Ее «стабилизируют» тем, что Баннерман именует «атакующими» дозами пимозида, проверина и иклимитола, лекарств, не имеющих, по его уверению, никаких побочных воздействий. Но они притупляют мышление Клэр, обволакивают сознание густым, липким сиропом медикаментов и вызывают у нее постоянный голод. Кажется, она проводит целые дни в комнате с телевизором, ожидая, словно вялая, обрюзгшая девчонка, когда появятся санитары с очередным подносом клейкой больничной еды.

Странно, что Баннерман одержим прописыванием лекарств, поскольку ясно, что злоупотребление ими и расстроило разум большинства его пациентов. Они сравнивают рецепты с изощренностью гурманов: «Получила метадон? Отлично, а мне он дал только две паршивых «тьюи» да выписал рецепт на «дет» – и рассказывают всем, кто готов слушать, о высшей реальности, которую они познали от «ангельской пыли», фенциклидина или крэка.

Глава сороковая

Гленн Ферниш заканчивает загружать автоклав, снимает нитриловый комбинезон с перчатками, бросает их в мусорный ящик.

– Доброй ночи, Харолд, – вежливо говорит он, просунув голову в дверь кабинета. – У меня все. Помочь тебе с похоронными лицензиями?

Харолд отмахивается:

– Не нужно, можешь идти. Ты тоже, Алисия, – обращается он к дочери. – Я сам все закончу. У вас, молодых, наверное, есть какие-то планы.

Харолд не особенно наблюдателен, однако замечает, что его дочь очень интересуется своим напарником. Может, если они уйдут с работы вместе, Гленн пригласит ее куда-нибудь?

– У меня вроде особых нет, – лениво произносит Алисия.

Но если она надеется, что Гленн предложит ей провести вечер вместе, то напрасно.


В отделении, где находится Клэр, у администратора в кабинете стоит компьютер. Пока администратор ужинает, она входит туда и осматривает его. Как Клэр и надеялась, компьютер подключен к Интернету. Включает систему поиска и ищет доктора Констанцию Лейхтман.

Появляется более десятка текстов. Клэр ожидала связей с насильниками и серийными убийцами, но получает материалы по социальной антропологии и семейной структуре у горилл. Возможно, существуют два доктора Лейхтман.

Тогда она входит в бодлеровский сайт и отстукивает один из переводов в сборнике «Цветы зла».

Столько помню я, словно мне тысяча лет.

Она уверена, что ответ скрыт где-то в этих стихах, только его нужно найти.


По пути домой Гленн останавливается у продовольственного магазина. Поскольку уже конец дня, рабочие снимают с полок скоропортящиеся продукты и несут их в холодильные камеры. Гленн подходит к рыбному прилавку и просит показать морского окуня. Продавец сует руку в пластиковый пакет, достает рыбу и показывает покупателю. Глаз у рыбы покрыт каким-то матовым веществом. Гленн привередливо нюхает ее, потом кивает. Кладет окуня в корзинку и подходит к прилавку с фруктами. Продавщица, привлекательная блондинка, отбирает перезрелые плоды. Гленн восхищается ее волосами, выбившимися из-под шапочки; несколько прядей касаются длинной шеи и воротника форменной одежды.

– Прошу прощения – негромко произносит он.

Молоденькая продавщица распрямляется. Да, внешность у нее приятная, как он и думал.

– Чем могу служить? – спрашивает она.

Гленн указывает на коробку с яблоками, в которых она роется:

– Я бы хотел взять их.

– О, боюсь, они портятся, – говорит продавщица.

– Правда?

– Да. Там, видимо, есть гнилые. Придется их выбросить.

– Не нужно, – тихо просит Гленн.

Он берет пустую сумку из раздаточного устройства и начинает наполнять ее побитыми, с коричневыми пятнами яблоками. Кое-где они треснуты, и кожица покрыта нежной белой оболочкой.

– Люблю перезрелые, – объясняет он. – Это дело привычки. Как пригорелые гренки.

На именной бирке он прочитывает, что продавщицу зовут Мэриэнн.

– Когда заканчиваете работу? – интересуется Гленн.

От внезапной смены темы разговора Мэриэнн принимает сначала недоуменный, потом оборонительный вид.

– Я работаю допоздна.

– Тогда, может, в другой раз, – говорит Гленн.

Он сует руку в ящик с виноградом, берет горсть осыпавшихся перезрелых ягод и кладет в рот, словно орехи.

Мэриэнн не отвечает. Гленн уходит, волоча корзинку по краю прилавка, чтобы она тарахтела.


Шерил, администратор, вернувшись в кабинет, находит Клэр крепко спящей перед экраном компьютера. Стопка распечаток выскользнула из ее руки на пол. Администратор поднимает их и хмурится.

– Клэр, этого делать не следует, – мягко журит она пациентку. Та, вздрогнув, просыпается. – Компьютер установлен не для пациентов. Этот материал может оказаться вреден для твоего душевного состояния. Мне придется передать распечатки врачу.

Клэр, не понимая почему, снова начинает плакать.


Через час после разговора с Мэриэнн Гленн с автостоянки для служащих позади магазина видит, как продавщица выходит из служебной двери. Она идет к маленькой японской машине. Гленн смотрит, как Мэриэнн открывает дверцу – ключом, подмечает он, сигнализации нет, – пристегивает ремень безопасности и включает зажигание.

Гленн следует за ней до ее маленького дома в захудалом районе примерно в пяти минутах езды от магазина. Во дворе детские велосипеды, видимо, Мэриэнн старше, чем выглядит, или родила детей очень рано.

У Гленна возникает искушение найти какой-нибудь наблюдательный пункт и подождать, но времени нет. И он решает отложить это дело до другого вечера.


– Вам нужно забыть обо всем, – советует доктор Баннерман. Его голос звучит обеспокоенно. В руке он держит распечатки со стихами, которые Клэр получила из Интернета. – Это неподходящее чтение для пациента в вашем состоянии.

– Какое у меня состояние? – негромко произносит она.

– Как воспринимаете проверин? – спрашивает доктор, пропуская ее вопрос мимо ушей.

Клэр смотрит в окно.

– Отлично.

– Ага! – Впервые за весь послеполуденный прием доктор выказывает подлинный энтузиазм. – Я так и думал, видимо, эмоциональная разрядка от пимозида и иклимитола вызывала тошноту. Замечательно!

Глава сорок первая

Гленн откупоривает бутылку вина, привередливо нюхает его и съедает первое яблоко, раздавливая подгнившую мякоть между нёбом и языком. Вкусом оно слегка напоминает херес. Пока он ест, яблоко разваливается в руках, и ему приходится облизать пальцы и сполоснуть их перед тем, как сесть за компьютер. Дожидаясь соединения модема, он немелодично напевает под нос без слов и вновь облизывает пальцы.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НЕКРОПОЛЬ.

ЭТОТ САЙТ ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ…

Не дожидаясь, пока страница заполнится, Гленн отстукивает свой пароль и нажимает клавишу «Вход». Появляется страница меню. Он снова нажимает нужную клавишу до того, как страница появится целиком.

На экране возникает новое изображение, безобидно выглядящий перечень сайтов с родственными темами. Гленн помещает стрелку мыши над правым нижним квадрантом и водит ею по кругу, пока она не превращается в руку, указывающую, что он отыскал скрытый канал связи. Стучит по клавишам.

«Ты в густой роще черных тополей. Они обступают тебя со всех направлений, кроме северного.

Гленн нетерпеливо отстукивает: «Харон».

«Узнав обитателя этого места, Цербер пропускает его. Тебя дожидаются три сообщения.

Гленн развертывает список сообщений. Все от его клиентов – постоянных покупателей, как он называет их. Один благодарит за доставку последнего изображения и сообщает, что перевел плату на указанный в Интернете банковский счет, другой делает несколько замечаний по текстуре изображений, третий просто извещает:

«Венера сейчас недосягаема. Ты упустил возможность. Харон, сможешь в следующий раз действовать быстрее? Я свяжусь с тобой, как только появятся новости.

С приветом,

Гелиос

Гленн стирает все сообщения и уничтожает сведения о тех сайтах, которые только что посетил. Потом берет свой потрепанный экземпляр «Цветов зла» и открывает страницу с протертыми до дыр уголками: предисловие Воглера. Читает:

«Задача переводчика – не просто переписывать с одного языка на другой, но преображать, освобождать этих таинственных пленников из темноты, возрождать их заново, в холодной, негостеприимной атмосфере настоящего. Быть переводчиком – значит, быть акушером при этом кровавом, но триумфальном втором рождении».

Этот отрывок подчеркнут карандашной линией. Внизу страницы Гленн выписал тем же карандашом толкование из словаря:

Преображать: 1. Изменить вид, форму. 2. Возвышать или прославлять, превращать из плоти в дух.


Гленн закрывает книгу и осторожно берет другое яблоко. Более гнилое, чем первое, сок течет ему на пальцы, когда он бережно подносит плод ко рту. Кожица, уже рвущаяся, будто мокрый бумажный пакет, до того нежная, что, коснувшись губами яблока, Гленн может просто всасывать острую, кисло-сладкую мякоть. Покончив с яблоком, он вылизывает пальцы, потом тянется за карандашом и альбомом для эскизов.

Глава сорок вторая

Балбес сидит в комнате с телевизором, читает комикс. Несколько дней назад с него сняли наручники, однако лечат более сильными лекарственными препаратами, чем Клэр. Выглядит Балбес дружелюбным, и она думает, что если ему позволено ходить, то он не опаснее других пациентов.

В глубине комнаты есть ящик с потрепанными, рваными книгами, Клэр роется в них, ища что-нибудь подходящее для ставшего вялым ума. Там в основном низкопробные вестерны и книги по кун-фу. Несколько любовных романов, видимо, пожертвованных медсестрами.

Балбес поднимает голову и интересуется:

– Клэр, что у тебя?

Она равнодушно смотрит на титульный лист.

– «Бушующая страсть». А у тебя?

Он хмыкает.

– «Судья Дредд».

– Поменяемся?

На лице Балбеса появляется презрительное выражение.

– Книг без картинок не читаю.

Клэр открывает первую страницу. Слова как будто корчатся, извиваются. Вскоре она закрывает книгу и смотрит телевизор. Пятьдесят восемь процентов зрителей считают, что героиня не должна отталкивать своего сбившегося с пути друга.


– Клэр, к тебе посетитель.

Очевидно, она задремала. Вздрогнув при звуке голоса санитара, Клэр поднимает голову. Рядом с ней Балбес закрыл «Судью Дредда» и тупо таращится на экран телевизора. А рядом с ним стоит Кристиан и не отрываясь смотрит на Клэр.

Они идут в одну из приемных. Кристиан потрясен ее видом. Клэр пополнела, кожа от лекарств покрылась грязными пятнами.

– Господи! – восклицает он. – У тебя ужасный вид.

– Ты превосходный мастер комплиментов, – бормочет Клэр.

Она берет стул, чуть пошатываясь. Лекарства сказываются на ее чувстве равновесия.

– Извини, – произносит Кристиан. – Клэр, ради Бога, извини.

Она понимает, что он просит прощения не за слова о ее внешнем виде. Хочет сказать, что его вины тут нет, но не может подобрать слов.

– Если это может служить утешением, – продолжает Кристиан, – они одурачили и меня. Доктор Лейхтман с этим детективом.

Кристиан садится напротив Клэр и берет ее за руку.

– Я не сержусь, – говорит она. – Правда, не сержусь.

– Клэр, я нанял адвокатов заниматься этим делом, – сообщает он. – Хороших адвокатов. Пусть выяснят, что все это значило.

– Я все понимаю. Мне сказали, что подозреваемый ты. Тебе – что я. Они лгали нам обоим.

Кристиан качает головой:

– Это еще не все, Клэр. Далеко не все. Доктор Лейхтман – не судебный психиатр. Она занимает какую-то исследовательскую должность в Куантико. Там все очень туманно, но судя по тому, что я сумел узнать, она ищет методы изучения убийц.

– Имеется в виду – до того, как они пойманы?

– Иногда даже до того, как совершили убийство. Изучение в естественных условиях, если угодно. Она заманивает своих подопытных в серию интернетовских сообществ, которые создала для данной цели. Это что-то вроде муравьиных ферм под стеклянным колпаком, и Конни наблюдает за всем, что там происходит.

– Некрополь, – говорит Клэр.

Кристиан разводит руками.

– Это была безумная идея. Интернет невозможно охранять, тем более контролировать. Судя по добытым мной сведениям, вместо того, чтобы просто наблюдать за убийцами, ее сообщества, в сущности, помогали создавать их. ФБР было потрясено объемом работы. Это с самого начала была операция по уничтожению.

– Нужно было догадаться, что Конни не психиатр, – задумчиво произносит Клэр. – Она не пыталась пичкать меня лекарствами.

– Они направили тебя в Некрополь и приманивали тобой убийцу, подергивая леску время от времени, чтобы поддерживать его интерес. И вместе с тем ввели в Интернет достаточно сведений, чтобы он мог найти тебя. Они уже знали, что убийца использует компьютерную сеть для слежки за своими жертвами – у той проститутки была страница на сайте охранного агентства, Стелла, войдя в Некрополь, тоже оставила след. Были и другие жертвы, о которых, судя по моим сведениям, мы никогда не узнаем. Служащая налогового управления в Хьюстоне. Девушка в Дании, установившая компьютер в ванной комнате. И всех их убил один человек. Понимаешь, Клэр? Мы были приманками. Привязанными козами, чтобы заманить убийцу в ловушку Конни. Все прочее было только предлогом, чтобы держать нас в нужном месте.

Клэр смотрит в окно. Внезапный порыв ветра сотрясает деревья на больничных лужайках. Через открытую дверь доносится запах стряпни. Наступает время обеда. Рот Клэр наполняется слюной.

– Мы непременно привлечем этих мерзавцев к суду, – продолжает Воглер. – Не важно, сколько мы давали подписок. Они расплатятся с нами сполна, уже ради того, чтобы эта история не получила огласки.

– А что будет с Фрэнком? Карьеру ему это не испортит?

– Надеюсь, да.

– Я не могу осмыслить этого, – шепчет Клэр и вновь начинает беззвучно плакать.

– Что они сделали с тобой? – восклицает Кристиан хриплым от гнева голосом.

Она утирает глаза рукавом.

– Очевидно, это просто химическое прищемление. Кристиан, но я не хочу никого привлекать к суду. Я мечтаю выйти отсюда.

– Ты уверена? Доктор Баннерман…

– Я актриса. Что мне до представления доктора Баннермана о нормальной психике?

– Существует еще вопрос безопасности. Пока убийцу не схватили, вне этих стен может быть опасно.

– Здесь по меньшей мере, – устало говорит Клэр, – три психопата, два шизофреника, шестеро страдающих маниакально-депрессивным психозом и с полдюжины помешанных. Ты всерьез считаешь, что там я окажусь в большей опасности? Будем надеяться, что убийцу схватят.

Кристиан кивает.

– Ты располнела, Клэр.

Она вдавливает пальцы в живот.

– К сожалению, прибавила около пятнадцати фунтов. А теперь иди. Я уже опаздываю на обед.

Глава сорок третья

Харолд Хопкинс поужинал и по обыкновению усаживается в любимое кресло, тянется за газетой. Он намерен завершить день чтением. Как всегда, первым делом ищет сообщения о смертях: вдруг произошла какая-то катастрофа, знать о которой ему следует? Хопкинс шарит по подлокотнику кресла, где должен лежать очечник, однако с досадой вспоминает, что забыл очки для чтения в маленьком кабинете, заполняя похоронные лицензии.

– Эллен, я схожу в контору! – кричит он жене.

Ответа нет. Она включает радио, когда моет посуду.

Харолд поднимается из кресла и проходит небольшой путь от дома до похоронной конторы. Ключ у него на цепочке. Темно. Он не сразу попадает ключом в скважину замка.

Страха по ночам в похоронной конторе Харолд никогда не испытывал. На его взгляд, мертвецов нужно бояться меньше всего, не в последнюю очередь потому, что он постоянно очищает их и они утратили всякую таинственность, которой могли некогда обладать. Относится к ним почти так же, как няня к детям: неприятные, непредсказуемые существа, вечно испачканные, создающие хлопоты. Поэтому Харолд не включает лампы, света со двора достаточно. Он входит в кабинет, берет лежащие на столе очки. Когда поворачивается, чтобы уходить, замечает с легким раздражением, что кто-то не выключил фонарь на бальзамировочном столе.

Фонарь там яркий, но с узконаправленным лучом, как на зубоврачебном кресле. Харолд догадывается, что кто-то забыл его выключить, уходя домой; такое легко могло случиться, направленный луч трудно заметить с этой стороны.

Он идет выключить фонарь. В подготовительном зале, как всегда, три трупа. Один – из дома престарелых, другой – мать Пегги Уоттс, скончавшаяся от сердечного приступа на восемьдесят втором году жизни, третий – молоденькая продавщица из большого продовольственного магазина, Мэриэнн Коллинз. Бедняжка погибла у себя во дворе, коснувшись поврежденного электропровода газонокосилки.

Выключив фонарь, Харолд слышит шорох. Сначала он думает, что, видимо, забралось какое-то животное, крыса или дикий кот. Потом снова слышит этот звук и понимает, что издает его человек.

Живых Харолд побаивается, особенно тех, которые проникают туда, где им не место. Он снова включает фонарь, берет ближайший увесистый предмет – шпатлевочный пистолет – и крадется по залу. Держа пистолет за ствол, Харолд проходит в коридор.

Никого. Очевидно, ему показалось. Но, будучи осторожным человеком, Харолд оборачивается, чтобы бросить последний взгляд. И вдруг видит мужскую ногу за одним из гробов, поставленных стоймя вдоль всего коридора. Начинает что-то говорить, и неожиданно гроб валится на него. Было время, когда Хародд сумел бы увернуться от падающего гроба, но оно давно миновало. Когда он поворачивается, гроб ударяет его по плечам, и Харолд падает. Он смутно слышит топот бегущих ног, звон разбиваемого стекла, а потом наступает тишина.

Глава сорок четвертая

– Таким образом, – говорит Дан Этеридж, – ничего не украдено и не разбито, кроме окна и гроба.

– Да, – устало соглашается Харолд.

Полицейские приехали быстро, как только смогли, но потом они старательно обыскали лес, проверили, нет ли на обочине следов колес, и посмотрели, не украдено ли что-либо. Звону стекла объяснение нашли быстро: злоумышленник, убегая, разбил окно возле задней двери.

– И вот что приводит меня в недоумение, – продолжает Дан. – Я вижу, где он вылез, но не вижу, где влез. Конечно, я не говорю, что он не сделал этого, только не пойму как.

На виске у Харолда ранка, он достает из кармана сложенный носовой платок и прикладывает к ней.

– Тогда, видимо, и влез там же.

– А затем возникает вопрос, что он здесь делал, – произносит Дан. – Наверное, это было проникновение с умыслом совершить кражу, и ты спугнул преступника до того, как он успел найти что-либо ценное. Вот одна возможность.

– А какие есть еще? – спрашивает Харолд, чтобы поторопить полицейского.

Он и сам представляет другие возможности. Одна из них особенно беспокоит его с тех пор, как пришла на ум полчаса назад.

– Дело вот какое, – отвечает Дан. – У тебя здесь лежит тело привлекательной молодой женщины. Харолд, мне неприятно это говорить, но в округе есть больные люди. Думаю, не следует исключать вероятности, что кто-то хотел с ней совокупиться. Это означает, что похороны нужно отложить и отправить труп в Лонгби на экспертизу. Возможно, там обнаружат какие-нибудь следы.

– Дан, – горячится Харолд, – мы оба знаем, что, если отложить похороны по такой причине, я останусь без куска хлеба. Никто больше не доверит мне хоронить своих родных. Если что-то подобное случилось с бедняжкой – упокой Господь ее душу – сегодня вечером, для нее это ничего не изменит. Она мертва. Но догадки о том, что могло произойти, обернутся плохо и для ее семьи, и для меня. Давай посмотрим сами, и если отыщем следы того, что твоя догадка справедлива, то отправим труп в Лонгби. А если ничего не найдем, оставим бедняжку в покое.

Дан Этеридж закусывает ус.

– Думаю, посмотреть можно, – соглашается он. – Тогда поймем, что здесь произошло.

Они вдвоем раздевают тело и внимательно осматривают.

– Не вижу ничего такого, – сообщает Харолд. – Кажется, нам повезло. То ли я спугнул, то ли это в самом деле был воришка.

– Постой! – восклицает Дан. – Направь сюда свет.

Харолд поворачивает фонарь на бальзамировочном столе в угол зала.

– Что там такое?

Дан разглядывает какой-то предмет на полу. Это небольшой черный диск чуть больше монеты.

– По-моему, это крышка от фотообъектива, – говорит наконец он.

– Слишком мала, – возражает Харолд.

– От цифровой фотокамеры. У моего брата Эда есть такая. Объективы у них потоньше. – Оглядывается по сторонам. – Есть пластиковые перчатки?

– Конечно.

Харолд достает пару нитриловых перчаток. Полицейский надевает одну и поднимает диск.

– Похоже, он делал снимки. Может, какой-нибудь школьник взялся за это на спор. Пока ничего больше сказать нельзя. Но следует быть начеку, вдруг такое случится снова.


Через два дня Кристиан приезжает в больницу с незнакомым врачом. Клэр догадывается, что тот каким-то образом работает на Воглера. Зовут его доктор Феликс. Он высоким тонким голосом задает ей несколько вопросов, потом подводит к окну, чтобы осмотреть при свете. Затем говорит санитару у двери, что хочет видеть доктора Баннермана, и плотно сжимает губы. Санитар мямлит, что доктора Баннермана в больнице нет, и Клэр видит, как губы доктора Феликса сжимаются еще плотнее. Он долго говорит что-то санитару вполголоса. Вскоре появляется заметно взволнованный Баннерман, и доктор Феликс отводит его в сторону. Баннерман не надел халата, и Клэр видит, что он потеет. Потом доктор Феликс возвращается и спокойно говорит Кристиану:

– Все улажено. Можно ехать.

– Спасибо за визит, – произносит Клэр. – Приедешь еще, Кристиан?

– Дадите нам минутку? – просит тот доктора.

– Разумеется, – отвечает Феликс с любезностью человека, знающего, что каждая минута, которую он предоставит им, будет оплачена.

Когда они остаются одни, Кристиан сообщает:

– Клэр, ты поедешь с нами. Доктор Баннерман признал, что ты не нуждаешься в его услугах. Пока тебе не станет лучше, будешь жить у меня. Таким образом, полицейским придется следить только за одной квартирой – если это тебя устраивает.

– Конечно, устраивает.

– Хорошо. Поговорим подробнее через несколько дней, когда твой организм очистится от этих лекарств.

Глава сорок пятая

Гленн Ферниш склоняется над Эллен Вортенссен и смотрит в темно-синие глаза девушки. Нежно, почти благоговейно выдавливает каплю клея в самый центр радужной оболочки. Потом опускает большим пальцем веко и ждет несколько секунд, чтобы клей засох.

Эта беременная девушка повесилась на балке надворной постройки позади фермы родителей. Ее вынули из петли два дня назад, ее глаза уже стали матовыми, а налитые кровью роговые оболочки подернулись пленкой разложения, похожей на катаракту.

Падение было слишком коротким, чтобы сломать шею девушки. Пытаясь повеситься, она удавилась. Кровеносные сосуды в глазах и под нежной кожей щек полопались, отчего она выглядела шестидесятилетней бродяжкой.

С заклеенными глазами девушка выглядит лучше, словно только что вернулась с верховой прогулки по утреннему морозцу, думает Гленн. Но вскоре, когда он примется работать тонизатором кожи, от розоватого цвета не останется и следа.

Гленн снова наклоняется над ней, чтобы придержать второе веко. И – он не может совладать с собой – видя бледные, сухие, как у статуи, губы девушки, он бережно касается их ртом, берет ее нижнюю сухую губу своими влажными, втягивает в рот и вдыхает смрадный, зловонный запах…

– Эй, Гленн!

Молодой человек испуганно отскакивает. Он забыл, что не один и сейчас не личное время, а обычный рабочий день в подготовительном зале. У двери стоит Алисия.

Гленн не сводит с нее взгляда, ожидая, чтобы девушка завопила, сделала первый шаг. Он уже знает, что ее придется убить.

Алисия улыбается:

– Я не скажу, если будешь помалкивать.

– Ты не… испугалась? – удивляется Гленн.

– Нет, – усмехается Алисия. – Думаешь, когда я была помладше, не пользовалась возможностью как следует посмотреть на парней, попадавших сюда? Наверное, мы, морговские крысы, все одинаковые.

– Наверное, – бормочет он.

– А потом, сам знаешь, что говорят о работе с мертвыми, – продолжает она, подходя вплотную к Гленну.

– Что?

– Что она возбуждает, – шепчет Алисия и хихикает. – Таким образом природа обеспечивает сохранение вида. Всякий раз, видя труп, мы хотим трахаться. – Берет Гленна за руку. – Папа на похоронах.

– Знаю.

Алисия ведет ладонью по его руке, гладит пальцы, касается спереди брюк. От того, что обнаруживает там, ее улыбка становится еще шире.

– Можно поехать к тебе?

Мысли Гленна мечутся.

– Едем, – решает он. – Я очень настроен.


– Да… – произносит Алисия, разглядывая фотографии на стенах в его квартире.

Там шесть снимков, увеличенных до размера два фута на три. На них морской окунь, которого Гленн купил в продовольственном магазине. Он ежедневно в течение недели делал по снимку, запечатлевая изменения цвета: чешуя становилась сначала фиолетовой, потом черной. В конце концов от рыбы остались только кости в подернутой плесенью радужной студенистой массе.

– Красивые, – говорит Алисия. – Странные, но красивые.

Стоящий за ее спиной Гленн кивает.

– Рембрандт считал, что лучший плод для натюрморта тот, который начинает гнить.

– То есть это разложение, но ты останавливаешь его фотографией. Интересно.

– Да, – кивает Гленн, удивленный, что она так быстро поняла его искусство. На миг задумывается, что если эта девушка и он… нет, это невозможно, у него за спиной слишком много призраков. – Это часть… одного проекта, – добавляет он.

Оба стоят, занятые своими мыслями.

– Где спальня? – наконец спрашивает Алисия. – Там?

– Да.

Гленн идет следом за ней, понимая, что ей этого хочется.

– О, и здесь интересно! – восклицает она, рассматривая уничтожитель насекомых, светящийся неоновый круг прямо над подушкой. Шторы задернуты, и комната залита нежно-голубым светом от трубки. – Прикладное искусство?

– Да, – отвечает Гленн.

Алисия вспрыгивает на кровать и поворачивается к нему. Он по глазам видит, что девушка в возбуждении. Она берется за пряжку его брючного ремня.

Гленн смотрит на нее словно в видоискатель кинокамеры. Алисия вынимает его пенис, издавая такие же звуки, как любовники в фильмах, держит его, как нож, которым собирается заколоться. Увлажняет головку слюной, водит ею по губам, словно помадой. Лижет кончик, долго, медленно, время от времени поднимая голову, чтобы посмотреть в глаза Гленну. Просовывает пальцы под мошонку, гладит его яйца, вертит их в пальцах, не понимая, что это бомбы и, взорвавшись, они уничтожат ее и вместе с ней весь мир. Берет в губы головку члена, не понимая, что это пистолетный ствол. Гленн чувствует, как Алисия старается высосать из него силу, пули из пистолета и взрывную энергию из бомб, и подается к ней, но лишь берет ее обеими руками за шею. На ее лице появляется удивленное выражение, но она не прекращает.

Гленн нажимает большими пальцами на горло спереди, ощущая хрупкий хрящ гортани, упругую щитовидную железу и более твердый перстневидный хрящ. Давит пальцами, и Алисия пытается вырваться, но он, стоя над ней, находится в господствующем положении. Девушка старается издать какой-то звук, однако нажим на дыхательное горло слишком сильный. Гленн тянется одной рукой за ремнем, который Алисия несколько минут назад вытащила из его брюк. Обвив ременной петлей ее шею, он помещает пряжку за ухо и тянет ремень вверх изо всей силы. Девушка начинает подниматься вместе с ним, но он, приставив к ее плечу другую руку, давит вниз. Ее язык, высунувшийся изо рта от давления на горло, выталкивает пенис изо рта. Гленн едва замечает это. Он все равно не хотел кончать. Пока что.

Глава сорок шестая

– Так, – говорит Роб Флеминг. – Фрэнк, кажется, у меня есть для тебя кое-что.

Дербан кивает. Специалист по компьютерным преступлениям указывает на экран.

– Юристы, как тебе известно, не добились успеха, пытаясь прикрыть сайт pictureman.com.

– Продолжай, – бурчит Фрэнк. – Сколько уже было туда обращений?

Флеминг находит взглядом что-то на экране.

– Больше полумиллиона. В общем, я задался вопросом, каким способом вывести сайт из строя. А потом подумал: а если взломать его?

Сидящий у стены Позитано беспокойно ерзает.

– Взломать?

– Ну да. Только на прошлой неделе какой-то школьник вошел в сайт Пентагона и умышленно уничтожил его. А это Пентагон, там круглые сутки дежурят специалисты по предотвращению взлома. Pictureman.com просто-напросто частный сайт.

– А нарушением закона это не будет? – интересуется Позитано.

– Это серая зона, как и создание подобного сайта.

– И что? – спрашивает Дербан. – Сможешь это сделать?

– Слушай меня. Во-первых, я связался с этим сервером, чтобы посмотреть, какое там программное обеспечение. Как и думал, оно дает создателю сайта привилегии доступа на тот случай, если он захочет обновить сайт, изменить шрифт или что-либо еще. После этого дело заключалось только в том, чтобы раздобыть нужные коды. Они оказались на информационной плате одного из хакеров. Видишь?

Он что-то отстукивает на клавиатуре, и экран заполняется данными. Щелкает мышью, и они исчезают.


– Отлично, – говорит Дербан. – Чего же ты ждешь? Выведи сайт из строя.

– Это я и хотел сделать, но потом мне пришла другая мысль.

Дербан смотрит на него.

– Что ты задумал?

– Слышал о зеркальных сайтах, Фрэнк?

Тот пожимает плечами:

– Нет.

– Это сайты, выглядящие идентично и даже имеющие тот же адрес; только ими управляет другой сервер. Их создают владельцы, когда существующие сайты слишком загружены.

– Продолжай, – просит Фрэнк.

– Так вот, если я создам сайт, зеркальный этому, и спрячу настоящий, можно будет устроить так, что, когда убийца соберется обновить свой сайт, посмотреть, какое количество клиентов обращалось туда, мы будем знать об этом.

– Господи, значит, просто глядя на экран, ты узнаешь, когда убийца включил компьютер? И может быть, установишь номер его телефона?

– На кой черт смотреть? – отвечает Флеминг. – Мы заставим этот сайт отправлять нам электронные письма. – Смеется. – Интернет называют Всемирной паутиной, так ведь? Мы будем пауком в этой паутине.


Кристиан целую неделю ухаживает за Клэр, несмотря на ее протесты. Приносит деликатесы из итальянского магазина на противоположной стороне улицы, моет ее в ванне с приятно пахнущими парижскими маслами, потом закутывает в большие мягкие полотенца. У него есть спортзал, и Клэр начинает заниматься в нем, сбрасывая набранный в больнице вес, укрепляя тело, а Кристиан тем временем смотрит в зеркала по стенам друг против друга, отражающие тысячу Клэр, тысячу Кристианов Воглеров. Подравнивает ей волосы, пока они еще влажные после душа, приносит одежду, купленную в магазинах Барнис и Донны Каран, готовит ей еду из свежих продуктов с фермерского рынка и «Дин и Де Лука».

Дважды в день приезжает доктор Феликс. Он говорит им, что Клэр очень успешно поправляется.

На седьмой день после возвращения из Гринриджа Кристиан везет ее на пароме на Либерти-Айленд. Они стоят, будто туристы, под статуей Свободы, глядя, как огни Манхэттена пляшут на серебристо-черной воде.

– Клэр, – произносит Воглер, – я хочу знать кое-что.

Она ждет.

– Насколько это было игрой? – мягко спрашивает он. – Целиком? Отчасти?

Клэр неотрывно смотрит на воду.

– Конни очень хитра, – наконец отвечает она. – В легенде было достаточно подлинной меня, чтобы все те безумные вещи, которые она заставляла нас вытворять, выглядели правдоподобными. Даже убедившись, что ты не совершал убийства, я не хотела, чтобы это кончалось.

– Я тоже.

– Какое место занимает тут твоя жена?

– Сначала я согласился помочь им из-за Стеллы. Но продолжать согласился не из-за нее. Полагал, если выйду из игры, то потеряю тебя навсегда.

– Понимаю.

– Как думаешь… можем мы начать все сначала? Или уже слишком много воды утекло под мостом?

Клэр смотрит на изящный рисунок Бруклинского моста.

– Некоторые мосты перекрывают массу воды.

– Клэр, я люблю тебя. Я хочу быть с тобой.

– А я с тобой.

– Как бы то ни было, – продолжает он, – я отдал тебе свое сердце. Примешь и мою руку?

– Кристиан… Господи… ты имеешь в виду…

– Давай поженимся, – напрямик говорит он и после краткой паузы отвечает на ее вопрос: – Конечно.


Кристиан всю ночь проводит в ней. Время от времени они едва шевелятся, раскачиваясь вместе, негромко говоря. Наконец он засыпает, все еще не кончив, и Клэр понимает, что он хотел именно этого, а не оргазма: снова соединиться, замкнуть круг; быть связанным с ней пенисом, как ребенок с матерью пуповиной.

Часть пятая

Только б новое там, в неизвестном, найти![15]

Шарль Бодлер. Путешествие

Глава сорок седьмая

– Харолд, мне очень жаль, – с сочувствием произносит Дан Этеридж. – Пожалуйста, прими мои соболезнования. И Марта передает свои.

Харолд уныло качает головой. Он столько лет сам выражал соболезнования, говорил печальные слова сочувствия и сожаления. Теперь ему понятно, как пусты они и бессмысленны.

– Мы получили отчет о вскрытии, – сообщает Дан. – Знаешь, все как и ожидалось. Когда люди вешаются, под ухом остается четкий след, и на сей раз пряжка… С детьми иногда такое случается. Что-то вроде безумия. Одна совершает это, другая глядя на нее, а потом вдруг начинается целая эпидемия.

– Да, – кивает Харолд, глядя в окно, на лес, где после недельных поисков было обнаружено висящим на дереве тело Алисии.

– Не знаю, стоит ли тебе заниматься… приведением в порядок самому, – продолжает Дан. – Харолд, думаю, тебя надо предупредить. Ее тело находилось в лесу, и какие-то животные добрались до него, пока оно висело там. Может, лучше попросить другую фирму позаботиться о ней?

Молодой помощник Гленн, стоящий позади своего хозяина, впервые раскрывает рот.

– Харолд, я почту за честь посмотреть, что смогу сделать для нее. Я бы очень хотел сделать для Алисии все, что в моих силах.

Харолд чувствует, что утратил всякую способность принимать решения.

– Если думаешь, что справишься… – шепчет он.

Дан Этеридж оглядывает скромно одетого молодого человека и впервые обращает внимание, что на брюках Гленна Ферниша нет ремня.


Ферниш немелодично напевает под нос, подсоединяя откачивающий насос к телу Алисии. Одна трубка внутрь, другая наружу, словно какое-то механическое стальное сердце, которое заставит мертвую девушку ожить.

Гленн улыбается при воспоминании об этих днях, проведенных вместе. Он и Алисия. Пора задумчивости. Его улыбка становится шире. Для картины, которую хочет назвать «Задумчивость», он сажал девушку перед телевизором и включал видеомагнитофон со сценой оргии на порнопленке.

В тот миг, когда толпа развратная идет

Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,

Пускай, моя печаль, рука твоя ведет

Меня в задумчивый приют уединенья.

Он экспериментировал с различными предметами, вставленными во влагалище Алисии. Наконец в связи с тем, что она понимала его работу, остановился на гнилой рыбе. «Всплывает над рекой богиня сожаленья». Он знал, что постоянные покупатели оценят эту иронию.

Гленн намерен оценить «Задумчивость» в десять тысяч долларов.

Пока насос содрогается и булькает, Гленн исправляет причиненные животными повреждения и обдумывает возможности другой идеи. Как-никак у него здесь тела двух молодых женщин. Такой случай выпадает редко.

Гленн знает, что скоро ему пора исчезать. У него осталось время только на одно произведение. Он читал где-то – Микеланджело говорил, что статуя уже заключена в мраморе; дело скульптора только высвободить ее. Заинтригованный Гленн отыскал фотографию скульптурной группы «Пленники» и разглядывал ее часами, завороженный гримасами на лицах персонажей, силящихся вырваться из каменной оболочки. Он понимал, какую божественную власть должен был ощущать Микеланджело, когда стоял над своими творениями, сознавая, что он, и только он, обладает властью высвободить их.

Будучи в Италии, Гленн совершил специальное паломничество, чтобы их увидеть, перед открытием Академии стоял в очереди вместе с другими американскими туристами. Те, разумеется, хотели взглянуть на изящного, внешне спокойного Давида, а не на чахлые, корчащиеся статуи «Пленников». Подняв фотокамеры, они двинулись вдоль длинной колоннады скульптур, щелкая Давида, расчетливо установленного в конце галереи. Гленн поразился. Как можно спокойно проходить мимо «Пленников», не обращать внимания на эти неистово искаженные формы?

Когда-нибудь Гленн создаст нечто столь же замечательное, как «Пленники». Не из мрамора, разумеется, из своего материала, материала века, в котором живет: плоти. Его произведения сохранялись в виде байтов, перетекающих от компьютера к компьютеру через инфосферу. Однако не сейчас. В настоящее время Гленну нужны деньги постоянных покупателей, как Микеланджело было необходимо золото Медичи. Только одно произведение здесь, а затем в большой город, для выполнения очередного заказа.


Дан Этеридж методично просматривает стопку факсов, пришедших из ФБР, Интерпола, нью-йоркского управления полиции и других управлений. Обычно он не относится к этим сообщениям наплевательски – ничего не выбрасывает, все факсы аккуратно сложены позади запасных картриджей для принтера, – но и особого внимания не уделяет. Здесь полицейская служба – скорее, борьба с пьяными водителями, чем охота за объявленными в розыск преступниками.

Однако теперь Дана кое-что беспокоит. Взятый Харолдом молодой помощник получает хорошие отзывы почти от всех, кто имел с ним дело. Однако после его появления стало больше смертей, особенно среди молодых женщин. Потом кто-то залез в похоронную контору Харолда. И наконец вопрос с ремнем.

Алисия повесилась на мужском ремне. Тут нет ничего особенно странного – многие девушки предпочитают широкие ремни, и она носила джинсы «Ливайс» с большими петлями для ремня, – но вкупе со всем остальным это вызывает у полицейского беспокойство.

Листая объявления о розыске, внезапно Этеридж видит одно, которое заставляет его прекратить это занятие и свистнуть сквозь зубы.

Он садится в машину и едет к Харолду.

Глава сорок восьмая

Рассказать можно только Бесси и ее подругам из труппы. Клэр не видела Бесси уже несколько месяцев. К ее удивлению, бывшая соседка по комнате теперь обосновалась в доме в Верхнем Ист-Сайде, обложилась голливудскими сценариями, на которых отштампованы логотипы «Ай-си-эм» и «Уильям Моррис». Телефонные звонки, прерывающие их разговор, приглашения не на прослушивание, а на кинопробы. За то время, что они не виделись, Бесси превратилась из энергичной Овечки в восходящую звезду.

– Замуж? – в ужасе пронзительно вскрикивает Бесси. – Черт возьми, девочка, ты знаешь этого человека всего несколько недель!

– Месяцев, Бесси. Достаточно долго.

– Большую часть этого времени ты думала, что он убил жену. А как с разницей в возрасте?

– Кристиан не старый. Немного постарше меня.

– Так, – продолжает Бесси, – надо думать, секс с ним потрясающий. Иначе непонятно, на кой черт это тебе.

Клэр не отвечает.

– Правда?

– Правда.

– Я буду твоей подругой на свадьбе или как там это называется?

– Если готова лететь в Париж. Мы поженимся там.

Глаза Бесси сужаются.

– Он богатый?

– М-м… видимо. Мы не говорили об этом.

– Значит, не поэтому…

– Бесси!

– И у него есть американское гражданство, так ведь? Значит, получишь и зеленую карточку, и золотую. Напомни, чем твой жених зарабатывает на жизнь?

– Он ученый.

– Сказочно богат, необыкновенно хорош в постели да еще и умный. Слушай, это точно не ты укокошила его жену? Не отвечай, в этой стране ты можешь воспользоваться Пятой поправкой.[16] Когда настанет великий день?

– Сразу после окончания семестра. У Кристиана лекции, а я хочу закончить актерские курсы.


Этеридж стучит в дверь дома Хопкинсов. Харолд открывает сам. Дан обращает внимание, каким измотанным он выглядит. Тяжело ему, думает полицейский.

– Как дела, Харолд? – вежливо спрашивает он.

– Господь нас не оставит, – отвечает Хопкинс.

Дан видит у него в руке Библию.

– Извини, Харолд, что беспокою. Я хотел побеседовать с мистером Фернишем, если он здесь.

– Гленн? На сегодня он сделал все. Сделал все с… с… – Харолд еле сдерживает слезы, берет себя в руки и продолжает: – Сделал все с Алисией. Говорит, выглядит она умиротворенно. Я как раз читал Библию перед тем, как пойти посидеть возле нее.

– Понятно, – кивает Дан. – У тебя есть его адрес?

– Должен быть. Наверное, в кабинете, в записной книжке. Я…

– Не волнуйся, – торопливо произносит Дан. – Харолд, я не хотел тебя беспокоить. Сам найду.

– Тебе понадобится ключ, – говорит Хопкинс, роясь в жилетном кармане. – Гленн, уходя, запер дверь. Сказал, что там Алисия и осторожность не помешает.

Этеридж берет ключ и идет к двери похоронной конторы. Кабинет с правой стороны, и он видит записную книжку на картотечном шкафчике, но что-то побуждает его сначала наскоро осмотреть подготовительный зал.

Дан входит и щелкает выключателем. Наверху одна за другой вспыхивают большие флуоресцентные лампы, мерцая и заливая зал светом, открывая невероятное зрелище на полу.

Этериджу хочется оттащить тела девушек одно от другого, но он знает, что нельзя. Их нужно сначала сфотографировать.

Сфотографировать. Дан вспоминает крышку объектива, найденную на полу, и догадывается, что эксперты запечатлеют на пленку эту сцену не первыми.

Он выбегает, задержавшись лишь на секунду, чтобы схватить записную книжку. Потом запирает за собой дверь и идет к дому.

– Харолд, – спрашивает Этеридж, когда Хопкинс наконец подходит к двери, – есть еще такой ключ? – И показывает тот, которым только что запер контору.

– Нет. Это единственный.

– Вот и хорошо. Харолд, я запер дверь. Там непорядок, и я не хочу, чтобы ты заходил туда, слышишь? Побудь снаружи. Возможно, приедут взглянуть другие полицейские. Я потом тебе позвоню.

Произнося последнюю фразу, Дан уже бежит к своей машине. Шум мотора заглушает ответ Харолда.

* * *

Гленн вводит в компьютер свои последние изображения и запрашивает поступившие ему сообщения. Большинство оставляет без внимания и открывает пришедшие от Гелиоса. Читая, задумчиво кивает.

»Венера жива-здорова и ждет вас в Нью-Йорке. У меня на уме что-нибудь простое и весьма сентиментальное. Наподобие «Смерти любовников».

С наилучшими пожеланиями, Гелиос

Гленн идет к книжной полке, достает свой экземпляр «Цветов зла» и находит «Смерть любовников».

Постели, нежные от ласки аромата,

Как жадные гробы, раскроются для нас,

И странные цветы, дышавшие когда-то

Под блеском лучших дней, вздохнут в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,

Два факела зажжет, огромные светила,

Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас,

Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,

Мы обменяемся единственным лучом,

Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.

И ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,

И, верный, оживит, и, радостный, зажжет

Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.[17]

Неторопливо кивает. Разумеется, сделать это совсем несложно. Обугленнные тела, разбитые зеркала. Но истолкование будет слишком буквальным.

Гленн Ферниш гордится тем, что подходит к теме немного отстраненно.

Он выходит на собственную страницу и вводит краткое упоминание о последних работах. Размышляет, отправить ли несколько изображений «Задумчивости», потом решает не отправлять. Это может отразиться на их коммерческой стоимости. И довольствуется тем, что вводит несколько вещей из серии «Мученица». Смотрит на счетчик входов в сайт и мрачнеет. Они уменьшаются. Может, пора дать что-нибудь захватывающее?…

Затем Гленн входит в туристский сайт и вводит в компьютер карту улиц. Соединение протекает медленно, и требуется время, чтобы карта появилась полностью. В ожидании он сидит на кровати, скрестив ноги, и неотрывно смотрит на светящийся круг уничтожителя насекомых. Его глаза тускнеют, фиолетовая трубка расплывается. В круг влетает муха, и треск электрического разряда будит Гленна. Он бережно выключает уничтожитель и кладет на кровать рядом с чемоданом. Жестяной поднос полон дохлых мух, он высыпает их в ладонь. Они не тяжелее мякины. Осторожно кладет нескольких в рот и раздавливает зубами. Вкус у них горьковатый, не такой уж противный.

Внезапный звук из компьютера напоминает ему, что времени мало. Он фиксирует карту на жестком диске, потом кладет компьютер в чемодан.


Роб Флеминг пишет племяннице в Оттаве поздравительную открытку с днем рождения, и тут звонок сообщает ему, что поступила электронная почта. Просмотрев ее, он торопливо снимает телефонную трубку и набирает номер.

– Джоан? Муха влетела в паутину.

Через несколько секунд компьютер в компании «Американ телефон энд телеграф» начинает устанавливать, откуда исходил телефонный звонок, посредством которого владелец сайта pictureman.com вошел в свои владения.

На связи он всего несколько минут, потом резко разъединяется.

– Черт, слишком рано, – бормочет Роб. – Этого достаточно, чтобы ты его обнаружила?

– Надеюсь, – отвечает собеседница на другом конце провода.

Он слышит, как Джоан отстукивает команды своему компьютеру. Через несколько минут она сообщает:

– Да, мы обнаружили его. Ручка есть?

Роб тут же набирает другой номер.

– Фрэнк? У нас есть адрес. Это к северу от тебя. Около двухсот миль.


В записной книжке указано, что адрес Ферниша – Гордонз-драйв, 86, и Дан, появившись на этой улице, узнает, что здесь находится пансион. Разумеется, владелица говорит, что Ферниш съехал несколько недель назад, как только получил первую зарплату.

– Нового адреса не оставил?

– Нет.

Черт, думает Этеридж, но неожиданно владелица пансиона добавляет:

– Он снял дом старика Кесслера на Крейвен-роуд; агент по операциям с недвижимостью – мой приятель.

Этеридж благодарит ее и снова пускается в путь. Он уже позвонил нью-йоркским полицейским, сказал, чтобы они обыскали похоронную контору. И слышит, как они, приближаясь, разговаривают по радио.

Дом Кесслера деревянный, небольшой, но хороший. На подъездной аллее нет никаких машин, однако Дан, подходя к дому, впервые за несколько лет вынимает оружие.

Дверь открывается от прикосновения. Воздух зловонный, пахнет гнилой рыбой и чем-то сладким. Дан достает платок, прикладывает к носу, затем входит внутрь.

В доме никого. Лишь несколько фотографий стоят прислоненными к стене у парадной двери, словно Гленн Ферниш собирался уезжать, но решил путешествовать налегке.


Через полчаса Фрэнк снова на связи:

– Роб, я здесь с Майклом Позитано. Мы едем к владельцу телефона.

– Отлично.

Через несколько секунд Флеминг вновь слышит голос детектива:

– Роб, здешние ребята уже побывали по этому адресу. Кажется, птичка улетела. Мы останемся здесь в надежде, что ты сможешь его засечь, когда он остановится.

– И правильно сделаете, – говорит Роб.

– Почему?

– После pictureman.com он переключился на сайт с картами. Ввел в компьютер карту улиц Нью-Йорка.


Ведя в сгущающихся сумерках машину на юг, Гленн замечает, что в окнах домов мерцают выдолбленные тыквы, на улицах собираются дети в костюмах привидений и пугающих масках. Громко смеются. Ну, конечно, Хэллоуин. Он не мог выбрать более удачного времени.

На глаза ему попадается девушка, на вид лет шестнадцати, в костюме, на котором люминесцентной краской нарисован скелет. Обычный наряд в этот день, и Гленн едва замечает его, проезжая мимо, но что-то связанное с ним застревает в его памяти.

На протяжении двадцати миль он вертит этот образ в уме, пытается отогнать его, но тот, словно муха, жужжащая возле мяса, все возвращается, не дает покоя. В конце концов, увидя магазин с рекламой маскарадных костюмов к этому дню, Гленн резко сворачивает с шоссе.


Полицейские ждут. Нескончаемо тянется час за часом.

Эксперты тщательно обыскивают дом, который снимал Ферниш, и похоронную контору. Лейтенант Лоуэлл вылетает вертолетом для руководства.

В девять часов Фрэнк посылает за суси.[18] В полночь направляется в ближайший отель принять душ и отдохнуть.

Телефонный звонок раздается, когда Фрэнк стоит под струями воды. Бранясь, он бежит к телефону, все еще в мыльной пене. Трубка скользит в руке, и Фрэнк не сразу подносит ее к уху.

Звонит Флеминг. Голос у техника взволнованный:

– Ты не поверишь! Этот тип только что пользовался в мотеле компьютером.

– Где?

– В Уэстчестере. Мотель на Марин-роуд. Фрэнк, мы на всякий случай уточнили данные его кредитной карточки. Он заплатил за номер авансом карточкой «Виза».

– Это нелепость, – удивляется Фрэнк. – Ферниш должен догадываться, что мы его ищем.

– Конечно. Но это не его карточка. Она принадлежит Харолду Д. Хопкинсу. Сообщить, что она краденая?

– Не нужно. Для нас лучше, если он пользуется ею. Передай Уиксу и Позитано, что я встречусь с ними в участке через четверть часа.

Через несколько минут Дербан уже в машине, одна рука на руле, другая выдавливает из уха воду. Звонит его сотовый телефон. Теперь на связи Позитано:

– У нас все готово. И вот что еще. Он снова воспользовался той же кредитной карточкой. Вызвал проститутку.

– Ты уверен в этом?

– Полностью. Эскортное агентство «А-1» только что получило оплату.

– Позвони туда. Скажи, чтобы не отправляли женщину.

– Звонили, Фрэнк. Уже поздно. Она выехала.

Фрэнк задумывается. Раздается голос Уикса:

– Позвонить в мотель? Возможно, портье ее перехватит.

– Нет. Не нужно. Если это он, нельзя, чтобы портье вел себя подозрительно. Сажай группу по машинам. Буду ждать вас у въезда в туннель.

Глава сорок девятая

Мужчина в мотеле бережно распаковывает чемодан, вынимает все вещи, осматривает, кладет обратно и задвигает чемодан под кровать. Смотрит на часы. Начало десятого. Женщина опаздывает, но ненамного. Он чувствует, как его охватывает бурное волнение, и подавляет его. Он должен оставаться спокойным. Главное – самообладание.

Когда раздается стук в дверь, мужчина быстро подходит к ней снять цепочку.

– Кто там? – спокойно спрашивает он.

– Коринн, из «А-1».

Мужчина открывает дверь и отступает, чтобы женщина могла пройти. Для шлюхи она выглядит неплохо, конечно, не бог весть что, но упакована недурно. Под плащом у нее подрезанные джинсы и маленькая тенниска с глубоким вырезом. Волосы белокурые, рост пять футов пять дюймов, как указано на сайте агентства. Он с облегчением улыбается.

Не поняв, женщина улыбается в ответ.

– Привет, я Коринн из «А-1». Очень рада оказаться здесь. Может, назовешь свое имя и расскажешь о планах на вечер? – заученно сообщает она.

– Меня зовут Харолд, – говорит он.

– Так вот, Харолд, за вызов ты уже заплатил, но прежде, чем мы узнаем друг друга, выслушай, что я могу предложить тебе за дополнительную плату.

– Спасибо, – отвечает он. – С удовольствием.

– Обычный секс – двести долларов. Без презерватива – триста. Оральный секс, тоже с презервативом, сто пятьдесят. Массаж – пятьдесят.

– А если я хочу чего-то… более специфического? – спрашивает мужчина.

– Ну, это будет зависеть от того, что у тебя на уме. Скажи, и мы посмотрим, что можем сделать. – Он как будто колеблется, и Коринн подбадривает: – Харолд, я очень авантюрна. Для такого симпатичного парня, как ты, готова на все.

– Это нечто… необычное, – бормочет он, и на его лице мелькает улыбка, выражающая не сомнение, а холодную, нескрываемую алчность.

– Хорошо, – произносит девушка. – Давай устроимся поудобнее, и ты расскажешь мне об этом.


Им везет. Часы пик завершились, и колонна полицейских машин въезжает на шоссе через пятнадцать минут. Сливающийся вой сирен прорезает полосу в потоке движения, водители стремятся продемонстрировать понятливость и с готовностью уступают дорогу. Когда они выезжают за пределы города, начинается дождь, по ветровым стеклам струятся потоки, поверхность дороги превращается в пруд. Дербан глядит мимо стеклоочистителей на хвостовые огни передней машины, старается держать их в фокусе и бранится под нос, когда они слишком быстро устремляются к съезду с шоссе.

Сидящий рядом с ним Позитано хватается за ремень на дверце, когда задние колеса опасно скользят по мокрой дороге.

Телефон звонит снова, и Фрэнк сует его между плечом и ухом, чтобы держать обе руки на руле.

– Да?

– Уикс. Я только что разговаривал с Эллисом – это он служил в полиции нравов? Кажется, проститутка, прибыв в номер, должна звонить своему агенту. Значит, агент предупредит ее о нашем визите.

– Ладно, свяжись с местными полицейскими. Пусть нажмут на агента, и побыстрее. Скажи, что женщине выказывать беспокойство рискованно. Объясни, что мы уже на месте и с ней ничего не случится.

Недолгое молчание. Фрэнк думает, не станет ли Уикс оспаривать его решение, но тот лишь говорит: «Хорошо», и связь кончается.

Фрэнк понимает, что, если женщина в номере погибнет, им придется очень многое объяснять.


– Только я должна получить подтверждение, – предупреждает Коринн.

Она пропускает его карточку через ручную машинку обработки кредитных карточек, которую достает из сумочки, потом звонит в «Визу». Он не предвидел этого. Не знает, выдержит ли карточка еще одну такую проверку.

– Хопкинс, мистер Х. Д. Хопкинс, – произносит женщина в трубку. – Две тысячи долларов.

Дожидаясь ответа и постукивая длинным ногтем по карточке, она предлагает ему:

– Харолд, может, закажем в номер выпивку?

Он не хочет, чтобы в номере кто-то появлялся.

– Извини, – вежливо отвечает он, – я состою в обществе анонимных алкоголиков.

Коринн пожимает плечами. Видимо, оператор ответил, потому что она говорит в трубку:

– Ноль восемь девять два зет. Спасибо.

Записывает номер, кладет трубку на место, потом добавляет:

– Еще один звонок.

Снова ожидание.

– Джуди? Я на месте. Нет, надолго. Скажи ему, я позвоню завтра. Да, все хорошо. На всю ночь. Завтра позвоню, хорошо?

Корин кладет трубку.

– Порядок, – сообщает она, поднимаясь. – Все сделано. Хочешь посидеть, поболтать, или сразу приступим?

– Приступим, пожалуй.

– Ладно. – Она снимает тенниску. Под ней тугой лифчик. – Где эта штука?

Он молча вытаскивает из-под кровати чемодан, поднимает крышку. Сложенный маскарадный костюм лежит сверху. Нарисованный люминесцентной краской скелет слегка светится. Кладет костюм на кровать.

Коринн поднимает со спины волосы и поворачивается:

– Будь добр, расстегни.

Расстегивая лифчик, он ощущает на ее коже влажность от дождя. Она снова поворачивается, прижимая одной рукой лифчик к грудям, потом на глазах у него отпускает их. Бросает взгляд на костюм и хихикает.

– Это будет великолепно, – шепчет Коринн.


За милю от мотеля полицейские выключают сирены и фары. Кто-то сообщает по радио: на перекрестке стоит полицейская машина. Она ведет их с умеренной скоростью к боковой стороне здания.

Полицейские выскакивают, бросая дверцы открытыми. Ни к чему настораживать свою добычу их лязгом. Местный полицейский разговаривает с портье и выходит снова.

– Двенадцатый номер. В конце коридора. Он специально попросил этот.

Они уже вынули винтовки из багажника передней машины. Фрэнк вытаскивает пистолет и жестом приказывает остальным занять свои места.

* * *

Коринн уже на кровати, одетая в маскарадный костюм. Он сшит на ребенка, поэтому туго облегает ее, но это не важно. Под ноздрями две дырочки для дыхания, но они слишком маленькие, чтобы беспокоить его, чтобы портить эту минуту. Он хватает ее за руки, ощущая сквозь тонкий пластик кости и плоть. Когда входит в нее, из его рта вырывается стон удовольствия, совпадая с двойным грохотом двери. Сначала ломается непрочный замок, потом дверь ударяется о стену.

Он поднимает сощуренный взгляд, комната заполняется людьми и оружием. Всего секунду он лежит на ней, потом валится на пол и растягивается, а Коринн садится, срывает с лица резиновую маску и шипит:

– Черт возьми, что здесь происходит?

Глава пятидесятая

Кристиан снимает телефонную трубку.

– Да?

Слушает, потом говорит:

– Спасибо. Молодцы. Мы непременно отпразднуем.

– Что там такое? – спрашивает Клэр.

– Полицейские только что схватили кого-то. Они уверены, что это тот самый убийца. – Кристиан медленно кладет трубку на место. – Клэр, мы свободны. Конец. Больше никакой охраны, никаких телохранителей, никаких слежек. Все позади.

* * *

Гленна Ферниша везут в город на экспертизу. В штаб-квартире нью-йоркского управления полиции в Нью-Джерси его одежду берут на анализ ткани, дают ему белый бумажный комбинезон. Однако сначала он подвергается физическому обследованию, очень тщательному, какой устраивают жертвам изнасилования. С головы, груди и паха берут волосы; делают соскобы из-под ногтей; с нёба берут мазок для анализа ДНК и пробу крови из запястья.

Из прокола выступает несколько красных капель. Врач хочет приложить к нему тампон, но молодой человек опережает его, подносит ранку ко рту и высасывает.

– Я читал, что когда акула обливается кровью, – оживленно рассказывает он, – то может прийти в неистовство, пытаясь насытиться собой.

Врач молчит. Она повидала многих, прошедших через этот кабинет, но не видела никого столь спокойного.


Ровно в половине девятого Ферниш просит разрешения позвонить. Его ведут в камеру и оставляют наедине с телефоном. Он набирает номер, давным-давно заученный наизусть. Отвечает женский голос:

– Чанс, Труман и партнеры. Доброе утро.

– Мистера Трумэна, пожалуйста.

Несмотря на ранний час, его соединяют с секретаршей Трумэна. Или, может, трубку берет кто-то из практикантов.

– Он там?

– Мистер Труман на совещании. Могу я…

– Скажите ему, что это Харон, – прерывает Гленн. – У него есть мои… произведения искусства. Думаю, он захочет побеседовать со мной.

Минуты через две в трубке раздается мужской голос:

– Труман.

– Слушайте! – восклицает Гленн и рассказывает обо всем, что произошло с ним.

Пауза.

– Вы уверены, что у полицейских больше ничего нет?

– Уверен.

– Хорошо, – говорит Труман. – Буду там примерно через час. Тем временем отправлю вам факсом на подпись контракт, утверждающий меня вашим адвокатом. Моя фирма запрашивает восемь тысяч в день.

– Это больше, чем я ожидал.

– Стандартная ставка, мистер Ферниш.

Впервые за утро Гленн ощущает вспышку раздражения. Он, художник, берущий на себя риск, получает в год, видимо, меньше, чем этот сидящий в конторе мерзавец.

– Как насчет скидки? – интересуется он.

Голос Трумана звучит холодно:

– Почему мы должны делать вам скидку, мистер Ферниш?

– Думаю, вы знаете почему.

– А я думаю, что вам лучше забыть об этой мысли. Не знаю, кто внушил ее вам. Для меня вы просто клиент, нуждающийся в моих услугах. Если вас это не устраивает, я кладу трубку и ищите другого адвоката. Ясно?

– Ладно, – отвечает Гленн, надеясь, что потом вполне сможет шантажировать Трумана, если понадобится. – Отправляйте факс, я подпишу.

– Кстати, о предыдущей теме, – продолжает Труман. – Насколько я понимаю, у полицейских нет доступа к списку ваших… э… клиентов?

– Нет. Список существует, но он в безопасности. Отправляйте факс, Труман. Я хочу выйти отсюда.


Первую смену в камере для допросов берут Дербан с Позитано. В зоне наблюдения за прозрачным с одной стороны зеркалом сидят другие полицейские, работавшие над этим делом. Гленн Ферниш выглядит спокойным. Время от времени почесывается, запуская руку под бумажный комбинезон.

– Ну вот, Гленн, – начинает Фрэнк, включив магнитофон, – у нас это заняло много времени, но точка поставлена.

Пауза затягивается. В конце концов человек в комбинезоне говорит:

– Что это значит? Какая точка?

Адвокат сдерживающе накрывает ладонью его руку.

– О чем ваш допрос, детектив?

Адвокат щегольски одет, учтив, равнодушен. Фрэнк не обращает на него внимания.

– Ты хорошо порезвился, Гленн. Многие женщины простились с жизнью. Но держу пари, ты отчасти доволен, что мы в конце концов схватили тебя. Положили конец твоим убийствам невинных людей.

Адвокат снова вмешивается:

– Ваш допрос…

– А может, ты не считал их невинными, – задумчиво говорит Дербан. – Думал, что они просто шлюхи и заслуживают своей участи.

Гленн Ферниш улыбается:

– Вы меня с кем-то спутали. Я не тот, кто вам нужен.

– Мой клиент, – говорит Труман, – по ошибке взял кредитную карточку нанимателя вместо своей. И полагает, что находится здесь поэтому.

Фрэнк смеется.

– А как с тяжкими убийствами нескольких лиц?

– Какими убийствами?

Фрэнк достает из тонкой коричневой папки несколько фотографий и протягивает через стол:

– Твоя работа, Гленн, не так ли?

Адвокат, опередив его, берет фотографии и смотрит на них. Потом передает клиенту, тот бросает взгляд на верхнюю и возвращает все.

– Да, я работал над этими трупами. Я аттестованный оператор. Кто их так уложил?

– Тебе лучше знать.

– Он, должно быть, использовал много смазки. Кто бы мог подумать, что маленькое запястье Алисии может полностью скрыться там?

Дербан неотрывно смотрит на него.

– Во всяком случае, – добавляет адвокат, – насколько я вижу, здесь не совершено никаких преступлений. Разве что противоправное вторжение в чужое помещение.

– Вы ошибаетесь, – усмехается Фрэнк. – Во-первых, повторная экспертиза тела Алисии Хопкинс дает основания считать, что она не покончила с собой. Ее могли задушить точно таким же ремнем, какой носил ваш клиент. Во-вторых, если тот, кто совершил это, – он постукивает по папке, – делал снимки и они были введены, скажем, из цифровой фотокамеры в портативный компьютер, тогда материал, способный растлевать или развращать, помещен в информационную систему, что тоже преступно.

Гленн Ферниш демонстративно зевает.

– Давайте вернемся немного назад, – предлагает Позитано. – Гленн, ты знаешь о сайте с адресом pictureman.com?

– Да, – снисходительно отвечает Ферниш.

– Я не вижу, какое отношение… – начинает адвокат.

Позитано напористо продолжает:

– Гленн, ты посещал этот сайт?

– Может быть.

– Насколько мне известно, – замечает адвокат, – посещать сайт любого содержания не преступление.

– Гленн, ты посещал его?

Ободренный репликой Трумана молодой человек пожимает плечами:

– Да, было дело.

– Ты обращался туда вчера из своего жилища в четыре часа пятнадцать минут?

– Как будто да.

– В каком качестве?

Гленн пристально смотрит на него. Он догадался, как полицейские выходят на него по этому следу.

– Ты использовал код доступа владельца сайта?

Он пожимает плечами.

– Ты умен, Гленн. Ты разбираешься в Интернете. Это означает, что если мы вышли на тебя, то располагаем всем необходимым, чтобы опознать в тебе убийцу. И не забывай, твой компьютер у нас. Наши люди сейчас исследуют жесткий диск.

Гленн откидывается на спинку стула.

– Пожалуй, пора сознаться, – говорит он. Адвокат бросает на него предостерегающий взгляд, но Гленн не обращает на это внимания. – Я создал сайт pictureman.com. Я владелец сайта. Но все, что вы говорите, чушь.

– Продолжай.

– Я никого не убивал. Просто представлялся убийцей. Хотел выглядеть этаким хладнокровным человеком.

– Гленн, название pictureman.com впервые привлекло наше внимание, когда было написано на теле одной из жертв убийцы.

– Тогда, наверное, убийце оно тоже понравилось.

– Где ты брал свои изображения?

Гленн пожимает плечами:

– У какого-то типа в Интернете. Там можно найти что угодно, если знаешь, где искать.

– Ты некрофил?

Молодой человек откидывается назад еще больше и лениво бормочет в потолок:

– Я хотел исследовать свою темную сторону.

Адвокат подается вперед:

– У вас есть какие-то обвинения? Или улики, свидетельствующие, что мой клиент в чем-то повинен? Потому что если это просто вопросы с целью разузнать что-либо, я посоветую мистеру Фернишу не отвечать на них.


– Непонятно, – говорит Конни, находясь в зоне наблюдения. – Этот тип слишком уж спокоен.

– Подожди, пока техники разберутся с его компьютером, – произносит кто-то в темноте. – Тогда он начнет раскалываться.

– Но он знает, что компьютер у вас, – продолжает Конни. – И должен понимать, что время идет. Почему же не нервничает?

Ответ на ее вопрос находится там, где Роб Флеминг извлекает секреты из компьютера Гленна. Это чистая комната с кондиционером, такая же светлая и стерильная, как прозекторская, компьютер подвергается разделению по частям.

– С портативными гораздо легче, чем с настольными, – поясняет Флеминг. – Они модульные; каждая деталь просто вынимается. – Осторожно достает жесткий диск и помещает в точно такой же аппарат, затем включает. – Мы скопируем его прежде, чем входить, на тот случай, если он защищен паролем.

– Это сложно? – спрашивает Уикс.

– Нет. Только замедлит дело. Если информация здесь, мы до нее доберемся.

Через несколько минут Флеминг говорит:

– Так. Посмотрим, что мы получили.

И отстукивает команду. На экране строка за строкой появляется белый текст.

– Нас особенно интересуют изображения, – произносит Уикс.

– Здесь только один такой файл. Открыть его?

– Конечно.

Через несколько секунд жесткий диск негромко жужжит, и на экране появляется изображение.

Это грубая компьютерная графика, карикатура, череп на черном фоне. Его рот растянут в шутовской усмешке. Внизу написано готическим шрифтом:

Целуй меня поскорее.

– Черт! – восклицает Уикс. – Ты уверен, что это все?

– Да, – подтверждает Флеминг. – Больше нет совершенно ничего. Ни документов, ни органайзера, ни списка адресов. Только интернетовское окно просмотра и программа обработки текста.

– Мог этот сукин сын заменить жесткий диск?

Флеминг кивает:

– Вполне возможно. На таком аппарате это заняло бы всего несколько минут. А другой можно спрятать куда угодно. Даже зарыть в землю, защитив от влаги.


– Скверное дело, – говорит Дербан, когда Уикс сообщает ему эту весть по телефону. – Ладно, сделаем вот что. Обвиним этого гада в краже кредитной карточки, добьемся высокого залога и начнем искать повсюду, где он мог бывать, начиная с дома.

Глава пятьдесят первая

– Все, чем мы занимались до сих пор, было нацелено на развитие ваших актерских способностей. Теперь пора поставить эту технику на службу пьесе.

Стоящая в заднем ряду группы Клэр закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на словах Пола.

– Итак, что такое пьеса? История. Но какая? В конце концов, наши импровизации тоже истории. Разница в том, что в импровизации мы принимаем все, что предложено нам. В пьесе один персонаж не обязательно принимает то, чего хочет другой, и это создает конфликт.

Клэр открывает глаза. Пол смотрит прямо на нее, потом обводит взглядом труппу. Она думает, что в его глазах был холодный блеск, гнев, обращенный на нее. Но взгляд был таким быстрым, что утверждать с уверенностью невозможно.

– Станиславский называет сущность пьесы, цель ее основных персонажей сверхзадачей. Зачастую сверхзадача остается сокрытой от зрителей до последнего занавеса. Но вы должны знать ее с самого начала, только тогда сумеете определить, как каждая отдельная сцена соотносится с темой. Станиславский называл это сквозным действием.

– А как быть с автором? – интересуется кто-то. – Разве слова не определяют пьесу?

– В задницу автора! – Раздается смех, но Пол серьезно продолжает: – Чтобы слова имели смысл, они должны нести в себе правду. Вашу правду.

Вопросов ни у кого больше нет.

– Отлично. Пьеса, которую будем играть, – «Гамлет». Крис, ты принц. Кит – король. Эллен – Гертруда. Клэр, ты – Офелия.

Снова этот холодный взгляд. Почему Офелия? Учитывая требование Пола оживлять пережитое в прошлом через эмоциональную память, Клэр не выбрала бы роль сумасшедшей, покончившей самоубийством. Ушедший Леон прав: здесь много заморочек. Не дал ли Пол эту роль ей в виде наказания, и если да, то за что?


В самый большой судебный зал Нью-Джерси доставлено из камер больше десяти людей. Их проводят за стеклянную стену, в ней есть отверстие на уровне головы, чтобы подсудимые могли разговаривать с адвокатами.

Один адвокат поднимается из-за стола и подходит к стеклянной стене.

– Мистер Фелстед? – спрашивает он, выжидающе оглядывая лица.

Один из подсудимых подходит к отверстию.

– Вы Брук?

Адвокат протягивает через отверстие руку.

– Да, Майкл Брук. Как себя чувствуете?

– Не выспался. В камере было шумно.

– Понятно, – говорит Брук. – Послушайте, вас нужно вызволить отсюда побыстрее. Вопрос в том, сделаете вы заявление сегодня или впоследствии? Решайте сами, но это может сказаться на освобождении под залог.

– Каким образом?

– Я разговаривал с обвинителем. Ваша жена собирается выдвинуть обвинение в угрозе физическим насилием, но поскольку вы готовы дать обязательство не приближаться к ней, для отказа в освобождении под залог не вижу оснований. Возможно, если заявите о непризнании себя виновным, судья назначит сумму залога поменьше на основании презумпции невиновности. Но полагаться на это я бы не стал.

– Хорошо. Виновным себя не признаю. Только вызволите меня отсюда.


Муниципальный судья Нью-Джерси Харви Чу читает длинный список обвинений. Сличает со своим.

– Питер Фелстед, – произносит он.

Адвокат Брук подходит к столу судьи, обвинитель тоже. Они негромко разговаривают, шепчутся, и за стеклянной стеной невозможно ничего расслышать. Наконец судья поднимает голову и объявляет:

– Десять тысяч долларов.

Брук возвращается к подзащитному:

– Все в порядке, мистер Фелстед. Примерно через полчаса вас выпустят. Мы поедем ко мне в контору, поговорим о залоге.

– Спасибо вам. Только мне нужно будет заглянуть к себе в контору, сообщить, что у меня возникла проблема.


Заседание продолжается после обеденного перерыва. Судья доходит до конца списка.

– Ферниш, – устало вызывает он.

За стеклом остался лишь один человек в белом бумажном комбинезоне. Позитано, сидящий позади стола обвинителя, шепчет прокурору на ухо:

– Где же Ферниш?

Женщина-прокурор бросает взгляд на стеклянную стену.

– Там.

Детектив чувствует, как у него сдавливает грудь.

– Это не он.

– Вы уверены?

– Конечно.

– Минутку, ваша честь, – говорит прокурор судье и подходит к стеклу. – Кто вы? – спрашивает она подсудимого.

– Фелстед. Питер Фелстед. – И вызывающе смотрит на всех. – А что такое?


Эллен Сондерс и Джейк Финчер, ее новый друг, замечательно пообедали. Им пришлось постоять в очереди у ресторана Флинта, но получить столик все-таки удалось. Ресторан переполнен, как всегда в будни, однако они были так увлечены разговором, что не замечали несколько беспорядочного обслуживания и долгого ожидания между блюдами.

Наконец Эллен смотрит на часики и восклицает:

– О Господи, Джейк! Я не представляла, что уже столько натикало. Давай попросим счет.

– Давай. Но расплачиваюсь я.

– Нет, каждый платит за себя. Я настаиваю.

Однако когда приносят счет, Джейк прекращает спор, отодвинув ее кредитную карточку и достав свою. Держит в протянутой руке тарелочку с карточкой и счетом, ожидая, когда кто-то из официантов возьмет их.

– Надеюсь, вам понравился обед, сэр.

Возле него появляется официант, не тот, что принес счет, но Джейк уже спешит.

– Был отличный, – заверяет он официанта.

– Кофе не желаете?

– Нет. Нам пора.

Официант кивает и уносит тарелочку с кредитной карточкой. Через пять минут раздраженный Джейк подзывает жестом проходящую официантку.

– Вы готовы расплатиться?

– Как это готов? Я уже пять минут жду, когда мне вернут карточку. – Когда официантка уходит разобраться, он негромко говорит Эллен: – И пусть она не надеется на чаевые.

Официантка быстро возвращается.

– Какой официантке вы ее дали?

– То была не официантка. То был мужчина.

Джейк оглядывает столики, но нигде не видит человека, взявшего его карточку.


– Сбежал? – Фрэнк смотрит на Майка в упор. – Как это сбежал?

– Поменялся с другим заключенным. Каким-то идиотом, который с вечера не успел протрезветь. Ферниш, очевидно, убедил его, что он таким образом сыграет хорошую шутку со своей бывшей женой.

– А что же адвокаты?

– Адвокат пьяного ни разу не встречался с ним; у него была страховка судебных издержек, и он позвонил из тюрьмы в юридическую контору. Но Труман должен был заметить, что его клиента нет среди подсудимых. Был рад избавиться от него, по-моему, даже очень.

– Не понравилось, как пахнет дело?

Позитано фыркает:

– С каких пор адвокаты отказываются из-за этого от дела? Обычно чем крупнее заголовки в газетах, тем крепче они за него хватаются. Нет, по-моему, у Ферниша есть что-то на Трумана.

– Выясни. Что еще?

– Мы попросили дать нам перечень всех обращений в полицию в радиусе десяти миль от здания суда. Минут двадцать назад один человек сообщил, что у него украли кредитную карточку. Уикс сейчас там. Очень похоже, что это дело рук Ферниша. Может быть, это даже не его настоящая фамилия. В тех местах, где, по его словам, он работал, ее следов нет. Архивисты обзванивают все похоронные школы, пытаются выяснить, кто он на самом деле.

Уикс звонит из ресторана:

– Это точно он. Дерзкая выходка. Потерпевший не может даже вспомнить номера карточки, знает только, что она из агентства «Американ экспресс».

– Все ясно, – бормочет Фрэнк. – Золотая?

– На ней около пятидесяти тысяч долларов.

– Прекрасно. Ладно, возвращайся сюда. Поручу Флемингу немедленно позвонить в «Американ экспресс».


Через двадцать минут использование краденой карточки зафиксировано в интернет-кафе возле Второй авеню. Патрульная машина с воем сирены мчится туда, полицейские докладывают, что пользователь компьютера сделал несколько покупок по Интернету, а потом запустил в аппарат вирус. Когда они добрались до него, «жучок» уже доедал последние байты информации на жестком диске.

Человека, который пользовался этим компьютером, нигде не видно.

Глава пятьдесят вторая

Видеокамеры устанавливают снова. Клэр, играя желваками, расхаживает по квартире. Кристиан сидит в большом кожаном кресле с отсутствующим видом.

Полицейские техники не обращают на них внимания. Они принесли с собой лестницы. Под высоким потолком из угла в угол тянутся тонкие провода. Один техник приклеивает их к стыку потолка и стены, другой следом за ним закрашивает. В числе техников кореянка. Та самая, что делала вид, будто полицейская квартира принадлежит ее мужу.

Наблюдающий у двери Фрэнк говорит:

– Клэр, послушай, еще есть время заменить вас обоих полицейскими.

– Не обижайся, но это будет столь же убедительно, как хасидский папа.

Фрэнк пожимает плечами:

– Как знаешь.

– Нет! – восклицает Клэр, когда один из техников направляется к спальне. – Не ставьте туда эти штуки.

– Это лишь кнопка сигнала тревоги, – успокаивает ее Фрэнк.

– Ты как будто говорил, что он не сможет пройти мимо вас.

– Да. У нас наблюдательные пункты в обоих концах улицы. В квартире смотрителя дома группа вооруженной охраны. Куда бы ты ни отправилась, за тобой будет вестись наблюдение. Кнопка сигнала тревоги – лишь дополнительная подстраховка.

– А почему ты так уверен, что он будет охотиться на нас? Может, уберется куда-нибудь в безопасное место и затаится?

– Мы не знаем точно, как он себя поведет, поэтому должны…

– Он будет охотиться на тебя.

Это говорит женщина, только что появившаяся в дверном проеме – невысокая, элегантно одетая, с пачкой сигарет и зажигалкой в руке.

– Привет, доктор Лейхтман, – холодно произносит Клэр.

– Привет, – отвечает та. – Я с сожалением узнала, что ты была… нездорова.

– Оставь, Конни.

Психиатр пожимает плечами и входит в квартиру, осматривая работу техников.

– Будем охотиться, – повторяет она. – Я ручаюсь.

– Ты как будто очень уверена в этом, – замечает Фрэнк.

Конни подходит к компьютеру на письменном столе и включает механизм поиска. Клэр нехотя смотрит через ее плечо. Конни отстукивает «Блондинка+Бодлер+камера+адрес», потом нажимает кнопку «Ввод». В появившемся списке фамилия Клэр стоит первой.

– Включи соединение, – просит Конни.

Клэр берет мышь и включает. Весь экран заполняет ее лицо.

– Твоя страница, Клэр. Ты получаешь много обращений.

В нижней части страницы большое незаполненное пространство. Клэр постукивает по нему пальцем.

– Что это?

Конни поднимает взгляд к потолку, где приклеивают провода.

– Видеокамера сети. Сейчас она, конечно, не работает.

Клэр поворачивается на каблуках и уходит, а Конни кричит ей вслед:

– Клэр, будь ты знаменитой актрисой, существовали бы сотни посвященных тебе сайтов, причем большей частью с поддельными порнографическими изображениями. Если собираешься добиться успеха когда-нибудь, то привыкай.

Фрэнк касается ее руки.

– Оставь, Конни. Что толку в этой странице? Почему ты так уверена, что он будет охотиться за Клэр?

– Фрэнк, потому что мы облегчили ему задачу. Клэр – первая в его списке. Преступник не перестанет убивать только потому, что совершил удачный побег. У него это мания. Даже если заподозрит ловушку, все равно будет охотиться.


Когда полицейские и Конни наконец уходят, в квартире воцаряется тишина. Клэр с Кристианом смотрят друг на друга, не зная, как начать разговор.

– Совсем как раньше, – замечает Клэр.

Он протягивает руку, касается ее шеи.

– Не совсем. Твой настоящий акцент гораздо приятнее. А потом, у тебя есть это. – Он переворачивает ее руку и смотрит на кольцо на пальце. – Когда все кончится, мы уедем отсюда и начнем новую жизнь там, где не будет никаких напоминаний. Может, вообще за пределами Нью-Йорка.

– Это было бы отлично.

– Большой дом у моря.

– Превосходно.

– Завтра поговорю с агентом по торговле недвижимостью. Дом отвлечет наши мысли от всего этого кошмара.

– Кристиан…

– Да?

– Я хотела бы знать кое-что.

– Спрашивай.

– Ты когда-нибудь посещал Некрополь?

Долгая пауза.

– Да, – признается он. – Когда мы со Стеллой… начали отдаляться друг от друга, я подумал, что у нее кто-то появился. Стал просматривать ее электронную почту, можно сказать, шпионил за ней. – Опускает голову. – Я не горжусь этим, Клэр. Но я любил ее, понимаешь, или так мне казалось.

– Да, – говорит она. – Я понимаю.

– Я обнаружил у нее сообщение с паролем в интернетовский сайт, о котором никогда не слышал. Мне стало любопытно. Я воспользовался паролем и вошел в этот сайт. То, что обнаружил, меня не особенно удивило. У нее всегда была какая-то тяга к подобным вещам. В том-то, видимо, и заключалась проблема. Я не мог удовлетворить ее запросы.

– Но ты общался с людьми, которые были там и могли принять тебя за нее?

– Да. Пытался выяснить, чем она занимается.

– Помнишь разговор с кем-то о Бодлере?

Он пожимает плечами:

– Наверное, был такой.

– Пожалуйста, Кристиан, постарайся вспомнить.

– Да, что-то смутно припоминаю, но это был просто случайный разговор, не больше. – Он пристально смотрит на Клэр. – Почему ты спрашиваешь?

– Пока не знаю. Меня беспокоило что-то, не совсем понятное. И кажется, я знаю, где искать ответ.

Глава пятьдесят третья

Они сидят за старинным антикварным письменным столом и готовятся отправиться в путешествие, которое заинтриговало бы любого из прежних владельцев стола.

Они входят в Некрополь, потом в дверь, которая приведет в сокрытый подземный мир. Кристиан водит курсором по незаполненной части страницы, внезапно он превращается в руку, указывающую, что он нашел линию гиперсвязи. Кристиан щелкает мышью, экран заполняется текстом.

»Ты в густой роще черных тополей. Они обступают тебя со всех направлений, кроме северного. Слегка раскачиваются под холодным северным ветром, дующим на тебя, словно ледяной воздух, вырывающийся из громадного подземного пространства. Через рощу тропинка ведет на север, и ты идешь по ней к черным воротам. У ворот сидит огромный трехглавый пес. Он обнюхивает тебя и угрожающе рычит.

– Ему нужен пароль, – произносит Кристиан и что-то отстукивает.

Через несколько секунд появляется надпись:

»Узнав обитателя этого места, Цербер пропускает тебя.

– Идем на север, – говорит Кристиан и отстукивает:

»Иду на север.

Через секунду компьютер отвечает новым столбцом текста.

»Ты находишься в Елисейских полях, первой области подземного мира. Здесь спят несколько богов, но поля заполнены главным образом прозрачными, бесплотными фигурами мертвецов. Они пищат, как летучие мыши, непрерывно шелестят, дрожа на холодном ветру, дующем с севера, где над полянами Эреба высится большой Дворец. На западе болотные кипарисы бросают тень на реку Лету, там собираются на водопой обычные призраки, робкие, как речные птицы. На востоке, за полянами, где растут белые нарциссы, находятся серебристый Пруд Памяти и вход в Элизиум.

– Снова на север.

»Иду на север.

»Когда входишь во Дворец Персефоны, Фурия по имени Тисифона спрашивает, можно ли взять твою одежду. Впереди остатки некогда впечатляющей Лестницы, загаженные теперь пометом воронов, влетающих через разрушенный потолок. С восточной стороны находится Зал. Дверь высотой в двадцать футов закрыта, но ты слышишь за ней смех и странную, нестройную музыку. С западной стороны находится вход в Погреба.

– Когда встречаешь кого-то, можно ввести команду, которая даст их описания. Или поговорить с ними, – объясняет Кристиан. Отстукивает:

»Смотрю на Тисифону.

»Тисофона.

Ты видишь унылую итальянскую девушку с темными глазами и прямым длинным носом. На ней тяжелые сабо и мешковатые темно-синие брюки. Под мышкой у нее изготовленный на заказ скейтборд. Посередине лба у нее нарисована индийская родинка.

– Хочешь сменить меня?

– Конечно.

Сначала ей как-то странно рыскать с помощью слов, это все равно что искать дорогу ощупью, с завязанными глазами. Она кладет пальцы на клавиши, не зная, что писать.

– Попробуй войти в Зал.

– Хорошо.

Клэр отстукивает:

»Иду на восток

»Ты в похожей на пещеру комнате, украшенной болезненными фризами Пиранези и Гойи. В железных каминах у стен ярко горят дрова, над ними поднимается черный дым. В дальнем конце Зала огромный трон. Вокруг него теснится множество богов. В восточной стороне Библиотека. Там тихо. В западной – Музыкальная Комната. Судя по шуму и смеху, там, кажется, идет гулянка.

– Отстукай «@ кто», чтобы узнать, кто еще там.

@ кто.

»Здесь Морфей.

Здесь Кронос.

Здесь Плутон.

Здесь Минта.

Здесь Персефона.

Персефона говорит: «Хорошо спала, дорогая? Ты храпела целую вечность».

– На языке ММО отсутствовать – значит спать, – объясняет Кристиан. – Мы взяли прежний персонаж Стеллы, Бланш. Поэтому всем игрокам кажется, что Бланш только что проснулась.

– Что сказать ей?

– Ничего, если не хочется. Она не обидится, если не будешь с ней болтать. Отстукай «Смотрю Картины», чтобы увидеть свое окружение.

»Смотрю Картины.

Какая-то картина медленно разворачивается. Это гравюра семнадцатого века, на ней воины калечат пленника.

– Пиранези. Это просто атмосфера, – уверенно говорит Кристиан. – Настоящее порно в картинной галерее.

– А что происходит в музыкальной комнате?

– Наверное, групповое изнасилование. С полдюжины игроков и труп. Входить туда не рекомендую.

– Как найти конкретного игрока?

– Отстукай «Нахожу».

»Нахожу Харона.

»Харон в Библиотеке, спит.

– Как войти в библиотеку?

– Не нужно следовать указаниям. Просто отстукай «Иду в Библиотеку» и окажешься там.

»Иду в Библиотеку.

»Ты в хорошо подобранной Библиотеке с древними и современными текстами. Витает приятный запах медленно сохнущей кожи. Стоят несколько кресел, а для тех, кто возбудился от чтения, обитая кожей Кушетка, где помещаются двое.

»Смотрю на Харона.

»Ты видишь весело улыбающегося молодого человека, мягкие манеры которого противоречат темным, жестоким глазам. Его джинсы и тенниска покрыты пятнами целой палитры оттенков от свеже-алых до темно-красных мазков более старой крови. Он похож на начинающего художника, вытирающего кисти об одежду.

– Это явно он. Художник. Но почему он в библиотеке?

– Кто знает? Персонажи могут спать, где захотят.

»Возле левой руки Харона стопка непрочитанных Сообщений, в правой руке, окрашенной химикалиями, он держит Этюдник.

– Мы можем прочесть сообщения?

– Нет. Может только он сам. Мы узнаем, от кого они, но это нам, естественно, не поможет.

– А этюдник?

– Попробуй. Он не ввел бы его в описание своего персонажа, если бы тут не было какого-то смысла.

»Смотрю Этюдник.

»Ты видишь маленькую записную книжку в пергаментной обложке, полную крохотных набросков. Оставь ему Сообщение, где будет указано, какое искусство тебе нравится.

– Черт!

Клэр замирает, держа пальцы на клавишах.

– Однако ты права. Если он ее прячет, значит, там должно быть что-то необычное. Возможно, крохотные наброски – его образцы.

– Существует какой-то способ узнать, что в этой книжке?

– Наверное, нашелся бы, будь ты программистом. И то вряд ли. Некоторые вещи могут контролировать только их создатели.

– Как еще выяснить, где бывает Харон? Где он держит свои создания?

– Никак. Это место обширное. Каждый новый персонаж добавляет к основному плану свои комнаты. Некоторые из комнат даже без дверей. Найти можно, только отстукивая команду «Иду в…». Для этого нужно знать, куда хочешь проникнуть.

Клэр задумывается и отстукивает:

»Иду в Мастерскую Харона.

»Неправильная команда.

»Иду в Мастерскую Художника.

»Неправильная команда.

– Да… – Клэр задумывается. – Куда еще?

– Он говорит, его пальцы окрашены химикалиями, – произносит Кристиан. – Может, это связано с фотографией?

– Конечно. Харону не нужна мастерская в обычном смысле слова.

Клэр отстукивает:

»Иду в Темную Комнату.

Через несколько секунд компьютер отвечает:

»Ты в полной темноте. Ничего не видишь в северной, южной, восточной или западной сторонах.

– Ха!

»Иду на север.

«Ты натыкаешься на стол. Вытягиваешь руку, и пальцы погружаются в гниющие остатки женского трупа. Кисть руки ощущает тепло. Это теплота гниющего компоста.

»Иду на восток.

»Ты спотыкаешься о стопку книг, сброшенную одежду и валяющиеся кости. Вскинув руку, ощущаешь что-то мягкое, влажное. Это чаша фруктов, медленно бродящих в собственном соку.

– Попробуй составить список книг, – советует Кристиан.

»Составляю список книг.

Анатомия меланхолии / Роберт Бертон

Пленники / Микеланджело

Анатом / Габриель фон Макс

Снятие с креста / Рембрандт

Цветы зла / Бодлер

О строении человеческого тела / Везалий

»Смотрю Цветы зла.

»Ты не можешь ничего смотреть. Здесь темно.

– Проклятие!

– Попробуй найти выключатель или зажечь спичку.

»Включаю свет.

»В жутком сиянии усиливающегося красного света ты видишь маленькую книгу в кожаном переплете. Кожа очень мягкая. Когда перевернешь книгу, видишь причину этого. В центре крышки переплета пупок молодой женщины. Кожа высушена так искусно, что можно разглядеть окружающие его светлые волоски. В самом низу густая линия светлых волос, указывающих, где некогда начинался лобок.

Пупок и окружающие его волоски напоминают цветок. Других указаний заглавия книги нет.

»Раскрываю книгу.

»Ты не можешь ее раскрыть. Там маленький замок в форме змеи, глотающей собственный хвост.

»Отпираю замок.

»Для этого нужно иметь ключ.

– Черт возьми! – взрывается Клэр, потом добавляет: – Ничего, кажется, я знаю, что в этой книге.

– Что же?

– В больнице я хотела поменяться книгами с одним человеком. Знаешь, что он ответил? Он читает книги только с картинками.

– Не понимаю, – произносит Кристиан, качая головой.

– У тебя есть экземпляр «Цветов зла»?

Кристиан снимает книгу с полки, дает ей, и Клэр листает страницы, пока не находит нужную.

– Помнишь это стихотворение?

– Разумеется. «Мученица»: «Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек…»

Клэр берет книгу и читает с листа:

Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек,

Картин, и статуй, и гравюр,

Дразнящих чувственность диванов и подушек

И на полу простертых шкур,

В нагретой комнате, где воздух, как в теплице,

Где он опасен, прян и глух,

И где отжившие, в хрустальной их гробнице,

Букеты испускают дух,

Безглавый женский труп струит на одеяло

Багровую живую кровь,

И белая постель ее уже впитала,

Как воду – жаждущая новь.

Подобна призрачной, во тьме возникшей тени.

(Как бледны кажутся слова!)

Под грузом черных кос и праздных украшений

Отрубленная голова

На столике лежит, как лютик небывалый,

И, в пустоту вперяя взгляд,

Как сумерки зимой, белесы, тусклы, вялы,

Глаза бессмысленно глядят.

На белой простыне, приманчиво и смело

Свою раскинув наготу,

Все обольщения выказывает тело,

Всю роковую красоту.

Подвязка на ноге глазком из аметиста,

Как бы дивясь глядит на мир,

И розовый чулок с каймою золотистой

Остался, точно сувенир.[19]

Клэр закрывает книгу.

– Прекрасное стихотворение. Если не придаешь значения тому, о чем оно.

Кристиан пожимает плечами:

– Красота из зла, такова его философия. Но это лишь идея, с которой он носился, в действительности никогда…

– Когда я работала с Конни, – перебивает Клэр, – произошло убийство проститутки-негритянки. Убийца отрубил ей голову, совсем как женщине в этом стихотворении. Потом сделал снимки – и фотографии оказались в Интернете.

Кристиан становится задумчивым.

– Стеллу – извини, Кристиан, – Стеллу выпотрошили, так ведь? Убийца забрал селезенку.

– Нет-нет. Не говори, что считаешь…

– «Сплин[20]». Так озаглавлено одно стихотворение сборника, правда?

– По-твоему, – хрипло говорит Кристиан, – это моя вина. Я каким-то образом вдохновил убийцу переводом этих стихов.

– В прежние времена в изданиях для ценителей иногда бывали вкладные иллюстрации, верно? – настаивает Клэр.

– Да. Существует знаменитое издание «Цветов зла» с иллюстрациями Доре. Теперь оно стоит целое состояние. У меня есть факсимиле.

Кристиан указывает на книжные полки.

– Вот этим и занимается убийца, – объясняет Клэр. – Не понимаешь? Создает своего рода виртуальное издание «Цветов зла». Его фотографии являются иллюстрациями к стихам.

– Господи! – Кристиан в ужасе закрывает глаза. – В таком случае вина лежит на мне. На это его толкнули мои переводы. – Хватается за голову и раскачивается. – Стелла, Стелла… Что я сделал с тобой?

Клэр хочет сказать ему, что он не в ответе за то, что совершает это чудовище, как переводчики Библии не в ответе за испанскую инквизицию, но знает, что сейчас не время.

– Как мне выйти отсюда? – мягко спрашивает она, указывая на экран со строчками текста.

– Просто отстукай «Сплю», – негромко отвечает он.

»Сплю.

»Морфей, Бог Сна, приносит тебе стакан чистой, холодной воды из ледяной реки Леты. Ты выпиваешь ее. Минеральный, слегка сернистый вкус еще долго остается у тебя во рту после того, как ты возвращаешься в верхний мир.

Ты очень скоро вернешься.


В квартире в Нижнем Ист-Сайде – снятой через Интернет с помощью компьютера в кафе – Гленн Ферниш берет портативный компьютер, купленный таким же образом и доставленный в тот же день в квартиру. Когда модем начинает свистеть и пощелкивать, он погружает нож в зрелый рокфор на тарелке и задумчиво облизывает лезвие. Рядом с тарелкой бутылка вина, лет которому больше, чем Гленну. Он нюхает пробку, проводит ею под носом, словно курильщик незажженной сигарой, вдыхает запах муста и сырых, затянутых паутиной погребов.

Гленн входит в подземный мир Некрополя не как Харон, а под видом одного из других своих персонажей, Брэна, кельтского бога лесов. Он держал его в запасе для такого крайнего случая. Если отстукать команду описания его внешности, прочтешь лишь вот что:

»Ты видишь крепко сложенного мужчину, одетого в черное, без головы. Он несет переброшенный через плечо мешок, в котором, очевидно, находится голова.

Брэн окольным путем пробирается в библиотеку и какое-то время наблюдает за спящим Хароном. Отстукивает:

»@ кто посещал Харона последним

И компьютер отвечает:

»Здесь была Бланш.

Гленн неподвижно сидит в задумчивости. Бланш не могла только что быть в библиотеке, это имя жены переводчика, она мертва. Он отстукивает:

»Иду в Темную Комнату.

А затем:

»@ кто посещал Темную Комнату последним

»Здесь была Бланш.

Брэн берет виртуальное издание «Цветов зла» со стола, где оставила его Клэр, отпирает и принимается медленно листать страницы, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться своей работой, почти законченной. Все это нужно куда-то переместить, поскольку его укрытие стало известно. К счастью, в этом виртуальном мире создать для себя новое пространство не труднее, чем вообразить его.

В реальном мире Гленн сидит в раздумье, держа в пальцах винную пробку.

Глава пятьдесят четвертая

Декадентство Парижа девятнадцатого века. Подземный мир, созданный по образцу древнегреческого. Краткая остановка на Манхэттене двадцать первого. И наконец, Дания четырнадцатого века, созданная воображением английского драматурга в семнадцатом.

Неудивительно, что Клэр трудно осмыслить роль Офелии.

– «Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните; а вот троицын цвет, это для дум»,[21] – говорит она, жестикулируя.

– Нет! – восклицает Пол. – Клэр, это ужасно. Я не вижу правды.

«Какая тут правда?» – удивляется она. Раздающая травы Офелия кажется ей совершенно далекой от реальности.

– Прибегни к эмоциональной памяти, – советует Пол. – Попытайся это связать с чем-нибудь.

Клэр покорно закрывает глаза и вспоминает больницу. Пытается вообразить, что сделали бы пациенты Баннермана с рецептом на двадцать миллиграммов троицына цвета.

– Что смешного? – ледяным тоном спрашивает Пол.

– Когда я была в больнице, там мало интересовались травами, – отвечает Клэр. – Сидели в основном на метадоне и пимозиде.

– Ну так замени ими травы. Думаешь, Шекспир не использовал бы метадон и пимозид в этой речи, будь они изобретены? Попробуй.

Клэр делает паузу, потом говорит:

– Вот туэнол, это для воспоминания; а вот прозак, это для дум.

Делает вид, что высыпает из пузырька таблетки в руку играющего Лаэрта актера, и неожиданно содрогается.

– Теперь лучше, – ворчит Пол, сверкая глазами. – Не таись от меня, Клэр. Не начинай притворяться, потому что это кажется легче.

И с важным видом направляется обучать другую группу.


Гленн неотрывно смотрит на передаваемое сетевой камерой изображение. Венера идет слева направо, не подозревая о его взгляде. В руках у нее как будто сложенное белье. Он переключается на канал «спальня», и точно, через секунду она входит и стелит простыню на большую двуспальную кровать.

Снаружи осенний шторм затемняет небо. Гленн включает настольную лампу и тут же выключает. На экране компьютера в окно спальни Клэр Роденберг падают солнечные лучи. Гленн подходит к окну снятой квартиры и смотрит на юг, в сторону Манхэттена. Там темно, и он едва различает небоскребы. Но ему видно, что солнца нет.

Он возвращается к компьютеру и щелкает мышью. На полу спальни Клэр валяется «Нью-Йорк таймс», на заголовке газеты какое-то изображение.

Гленн увеличивает его и долго смотрит.


Клэр хочет рассказать о помолвке своему старому нанимателю, Генри. Она едет на такси в Нижний Ист-Сайд, и за ней все время следует «линкольн».

Клэр поднимается на четвертый этаж в старом лифте с решеткой. В коридоре она замечает свежую окраску и новые светильники. Но подлинное удивление вызывает у нее контора Генри. Мебель пятидесятых годов и гнутая вешалка для шляп исчезли. Контора, включающая теперь в себя и соседнее помещение, окрашена в красный и кремовый цвета. На блестящих рабочих столах с хромированными ножками стоят компьютеры пастельных тонов.

Ноги Генри по-прежнему задраны на письменный стол, однако на подошвах виден яркий логотип известной фирмы. И вместо полураспущенного галстука под пиджаком у него тенниска.

– Привет, Клэр, – говорит он с явным удовольствием, снимая со стола ноги и поднимаясь. – Как дела?

– Отлично, – отвечает Клэр и осматривается. – Твоя контора выглядит замечательно.

– Недурно, а? – Генри указывает на компьютеры. – Теперь большую часть работы делают они.

Клэр смеется.

– Ты начал пользоваться компьютерами?

– Ну, не сам, – признается он. – У меня есть группа студентов, они приходят и занимаются этой сложной работой. Хочешь выпить?

Генри подходит к металлическому шкафчику и достает оттуда бутылку.

– И это все оплачено гонорарами за пропавших животных? – удивляется Клэр.

Он качает головой.

– Главным образом за пропавших людей. Мальчишек, удравших из дома, отцов, прячущихся от алиментов, пожилых мужчин, внезапно понявших, что девочка, с которой они целовались в школе, была главной любовью в их жизни. Информация сейчас в большой цене. – Генри подается вперед и подмигивает. – Собственно, я могу выяснить то, что интересует клиента, сделав пару телефонных звонков. Но компьютеры хорошо смотрятся, а я быстро улавливаю моду. Держи, – он подает ей стакан, – и выкладывай все свои новости.

– Ты не поверишь, Генри, но…

Клэр рассказывает о себе и Кристиане.

Он слушает, задумчиво кивая.

– А ты не хочешь, – произносит он, – чтобы я навел о Кристиане справки? В виде свадебного подарка? Бабник ли он и все такое прочее.

– Генри! – укоряет его Клэр. – Если бы я не верила Кристиану, то не выходила бы за него замуж. К тому же он уже прошел проверку. Помнишь? Я подкатывалась к нему, а он отверг меня напрочь. Многие ли мужчины поступили бы так?

– Да, – отвечает Генри. – Это верно.

Но вид у него задумчивый.

– В чем дело, Генри?

Ноги снова ложатся на письменный стол.

– Как ты думаешь, чего ради была устроена та история с приманкой? – спрашивает он.

Клэр пожимает плечами.

– Мы выясняли, поглядывает ли он на женщин.

– Не совсем так.

– Не совсем?

– Большей частью – да, мы занимались именно этим, однако некоторые задания, – теперь Генри избегает ее взгляда, – мы выполняли для одной юридической фирмы, занимающейся разводами. Это хваткие ребята, Клэр. Будут сражаться за клиентов самым подлым образом.

– Генри, к чему ты клонишь?

– Большинство женщин, обращавшихся к нам, очевидно, хотели от мужей верности. Но те, кого направляла эта фирма, наоборот. Они хотели, чтобы их мужья вовсю трахались с тобой, и это было записано на пленку, давало им козыри в переговорах. – Он разводит руками. – Что я могу сказать, Клэр? Мир грязен.

– Почему ты не говорил мне тогда?

– Я не знал, как бы ты восприняла это. Тогда ты казалась какой-то наивной, романтичной. Я решил, что чем меньше ты будешь знать об этом, тем лучше.

Клэр вздыхает. Еще кто-то решил, что ей чего-то не нужно знать!

– Видимо, ты был прав. Значит, Стелла хотела развода?

Генри кивает:

– Она собиралась от него уйти. Кристиан, разумеется, об этом не подозревал. Но я веду к тому, что их брак рушился. И думаю, что пока ты не завязала этот узел, тебе следует узнать почему. Могу позвонить своему знакомому в этой фирме и попросить, чтобы переслал показания Стеллы. Ты по крайней мере будешь знать, на что идешь.

И он тянется к телефону.

– Нет, – произносит Клэр.

Генри вскидывает брови.

– Уверена?

– Да, – отвечает она. – Спасибо за предложение, Генри, но я уже знаю, что у Кристиана и Стеллы были проблемы. Такое случается, верно? И я не считаю, что во всем виновата она, но все-таки какая женщина позволит своему адвокату устраивать такую штуку? Кристиан ни разу не сказал о ней дурного слова, но судя по всему, Стелла была неврастеничкой. Думаю, просто не понимала, что он привязан к ней. Во всяком случае, Кристиан заслуживает лучшей участи. Все заслуживают.

– Как знаешь, – говорит, пожимая плечами, Генри. – Видимо, тогда мне придется купить тостер в подарок счастливой паре. Но если передумаешь, сообщи, ладно? Мне потребуется только сделать пару звонков.


Гленн Ферниш сидит неподвижно. Он пробыл в маленькой «миате» уже больше часа, не сводя взгляда с двери, до которой проследил Клэр.

Наконец он видит, как Клэр выходит. Наблюдает, как она идет мимо «линкольна» по улице. Видит, как она поднимает руку, останавливая такси. Когда оно отъезжает, «линкольн» следует за ним.

Гленн сидит еще несколько секунд, напряженно думая. Потом лезет под приборную доску и вынимает ключи.


Генри допивает последние капли виски и бережно ставит стакан на стол. Тут же раздается стук в дверь.

– Мы уже закрылись! – кричит он.

– Это уборщик, – раздается голос из-за двери. – На верхнем этаже прорвало трубы. Мне нужно взглянуть, не заливает ли вас.

Генри издает смешок:

– Вода сюда не течет. Она бы не посмела.

– И все-таки, мистер Маллори, я хотел бы взглянуть.

– Ладно, ладно.

Генри открывает дверь. Уборщик – молодой человек. Он смотрит на щуплого Генри и говорит:

– Я рад, что ты не толстяк.

– Что?

Это последняя реплика Генри Маллори, не считая краткой речи, которую он произнесет позднее, когда Гленн вынет кляп и позволит ему говорить.

Глава пятьдесят пятая

Агент по продаже недвижимости опаздывает, и Клэр, ждущая перед домом, нервничает. Неподалеку Позитано с Уиксом сидят в «линкольне». Она бросает взгляд в ту сторону. Уикс листает «Плейбой», Позитано безучастно смотрит на нее, его губы шевелятся. Уикс то и дело кивает, не отрываясь от журнала.

Клэр снова оглядывает дом. Как и обещал Кристиан, он большой, белый, обшитый досками – большой, во всяком случае, по сравнению с теми, к каким она привыкла в Нью-Йорке. Здесь, в Уэстчестере, в пятидесяти милях к северу, он кажется очень уютным в отличие от некоторых домов побольше по соседству. Она обращает внимание, что на газонах этой улицы воткнуты небольшие объявления. На всех написано «Вооруженная охрана».

На улицу въезжает легковая машина и останавливается возле Клэр. Из бокового окошка выглядывает женщина.

– Мисс Роденберг?

– Да. Миссис Лонкрейн?

– Извините, я застряла в дорожной пробке.

Клэр замечает, как Позитано подается вперед, когда агент по продаже недвижимости выходит из машины, но, увидев, что все в порядке, снова расслабляется.

– Ничего. Снаружи дом мне нравится.

– Подождите, пока увидите его изнутри.

Женщина отпирает дверь и держит открытой для Клэр.

Холл величиной с квартиру Кристиана, в задней его части две лестницы ведут на второй и третий этажи.

– Ваш жених не приехал? – спрашивает агент по продаже.

«Имеет в виду – не трачу ли я попусту время», – думает Клэр.

– Нет, ему пришлось остаться в Нью-Йорке. Но он видел фотографии на вашей интернетовской странице. И если мне дом понравится, приедет посмотреть его во второй половине дня.

– Такие дома встречаются редко, – уверенно заявляет женщина. – Очень редко. Этот только что выставлен на продажу и, уверяю вас, будет куплен в течение недели.

Они идут в кухню размером с баскетбольную площадку. Один лишь холодильник больше всех кухонь, какие только видела Клэр.

– Очень славный, – замечает она.

– Подождите, сейчас увидите, какой он наверху.

Клэр покорно поднимается по лестнице следом за миссис Лонкрейн. Внезапно та останавливается.

– О!

– Что такое?

– Я думала, дом будет пуст, – бормочет агент по продаже. – Но кажется, тут кто-то есть. Кто здесь?

– Я, – отвечает мужской голос. Клэр слышит, как прекращается шум душа. – Не пугайтесь. Я порядочный человек.


На обсаженной деревьями улице появляется еще одна машина. Позитано в «линкольне» видит ее в зеркало заднего обзора и толкает Уикса локтем.

– Компания.

Они вдвоем наблюдают, как машина едет по улице и останавливается возле них. Из нее выходят двое мужчин в форменной одежде. С важным видом приближаются к «линкольну» с обеих сторон, расстегивая кобуры. Тот, что возле Позитано, стучит в окошко.

– Да? – говорит Майк, опуская стекло.

– Не могли бы вы сказать, что вы делаете здесь, сэр?

– Нет, – отвечает Позитано и показывает полицейский значок. – Теперь я хотел бы узнать, что здесь делаете вы.

– Охранное агентство Уильямса. Нам сообщили о какой-то подозрительной машине. Мы решили проверить.

– Ну вот и проверили. А теперь убирайтесь.

– Никаких проблем, командир, – говорит охранник, насмешливо козырнув. – Для меня это просто лишний час сверхурочной работы, понимаете?

Охранники неторопливо возвращаются к своей машине и уезжают.


– Это хозяйская спальня, – объясняет мужчина. – Как видите, отсюда открывается прекрасный вид на лес и шалаш на дереве. Его построила моя жена.

– Собственноручно?

За его спиной миссис Лонкрейн делает гримасу Клэр.

– Да. Ей нравится спать там в полнолуние.

Агент по продаже неуверенно улыбается. Мужчина берет пояс халата и плавно расхаживает по комнате, размахивая им, словно танцор боа из перьев. Поворачивается и внезапно останавливается, уставясь на миссис Лонкрейн.

– О, какой у вас красивый цвет кожи. Естественный?


Оператор из управления связывается по радио с машиной.

– У вас все в порядке?

Уикс берет микрофон.

– Если не считать того, что нас чуть не застрелили какие-то сумасброды-охранники. А у вас?

– У нас черт знает что. Только что обнаружили труп Генри Маллори, частного детектива, у которого работала Клэр. Мы пока не знаем, есть ли тут какая-то связь, но будьте начеку, ладно?

– Ладно, – буркает Уикс и кладет микрофон на держатель.

– Что он имел в виду, говоря про час сверхурочной работы? – интересуется Позитано.

– Кто?

– Этот хмырь-охранник.

– Наверное, столько времени у него займет путь от конторы сюда и потом обратно.

– Да, вот это меня и смущает.

– Почему?

– Если ему понадобилось полчаса, чтобы доехать сюда, наша машина не та, из-за которой его вызвали. Мы стоим здесь меньше времени.

Уикс неторопливо кивает. Позитано выходит из машины и достает с заднего сиденья куртку.

– Пойду посмотрю. Ты идешь?

Уикс берет «Плейбой».

– Не-а.


Тело миссис Лонкрейн летит вниз от удара ногой в поясницу, нанесенного Гленном Фернишем, минует три этажа и падает на пол громадного холла.

– Считай, что это аттракцион, – говорит Гленн.

Клэр начинает кричать – громко, старательно. В ее вопле много мыслей, а также годы упражнений в создании образа, постановке дыхания, использования диафрагмы и голоса.

Гленн спокойно достает из кармана рулон клейкой ленты и отрезает кусок длиной со свою руку.


Позитано не может открыть запертую дверь и смотрит сквозь раздвижные ставни. То, что он видит на полу холла, заставляет его бежать с проклятиями обратно к машине.


Гленн поставил машину позади дома и аккуратно укладывает Клэр в багажник, где витает незнакомый, резкий запах. Она лежит в темноте и чувствует, как машина подскакивает на ухабах. Вскоре земля под колесами становится ровнее, но это не шоссе, а какая-то грунтовая дорога. Гленн едет по лесу, догадывается Клэр, в противоположную сторону от полицейских перед домом.

Минут через десять машина останавливается, багажник открывается. Гленн смотрит сверху на Клэр, в руках у него полоска ткани.

– Я завяжу тебе глаза, – спокойно произносит он. – Пожалуйста, не пугайся.

Затянув повязку, он перекладывает Клэр в другую машину. Багажник на сей раз маленький, как у спортивных автомобилей, пахнет свежей древесиной и политурой, будто ящик, а мотор рычит, как у трактора или грузовика, а не легковушки.


Они встречаются на торопливо созванном совещании в оперативном отделе управления полиции. Фрэнк молчалив, насторожен, его угрюмое лицо непроницаемо. Кристиан со сверкающими гневом зелеными глазами и бледным от беспокойства лицом громко угрожает судебными процессами, если каждый полицейский в городе не будет отправлен на поиски Клэр, каждый вертолет и ищейка по эту сторону Скалистых гор не будут немедленно задействованы. Конни внешне спокойна, вертит в руках незажженную сигарету. Она молчит, напряженно размышляя о последних событиях.


Перед дорожным постом у поворота на Трауэй вытянулась длинная очередь машин. Она движется медленно, и Гленн спокойно ждет, мотор работает вхолостую. Полицейский всего один, позади него стоит мотоцикл. Он пристально разглядывает каждого водителя, спрашивает документы, смотрит на сиденья и проверяет багажники.

Когда наконец подходит очередь Гленна, он опускает стекло дверцы. Полицейский извиняется, что заставил его ждать.

– Ничего, – вежливо произносит Гленн, указывая назад. – Этот джентльмен не торопится, я тоже.

Полицейский смотрит на гроб в задней части катафалка.

– Понятно, – говорит он, проверяя документы, которые в порядке, и кивком разрешает Гленну ехать. – Всего доброго, мистер Самьюэлз.

Катафалк плавно делает поворот.


Примерно через час Клэр чувствует, как машина тормозит, останавливается, потом едет задом. Гленн выходит. Клэр слышит, как скрипят открывающиеся ворота. Он снова садится за руль, и они въезжают в них.

По воздуху на лице Клэр понимает, что с ящика, где она лежит, снята крышка. Но воздух не свежий; он пахнет так же, как багажник, но запах формалина здесь сильнее.

Клэр чувствует, как ее кладут на какую-то тележку. Ее запястья развязаны, чтобы она могла лежать плашмя на спине, но руки к чему-то пристегнуты. От внезапного яркого света ее привыкшие к темноте глаза слезятся даже под повязкой, потом резкая боль в запястье словно от разреза заставляет ее вскрикнуть.

Пальцы развязывают узел повязки. Клэр способна видеть, но свет над ней слепящий, и склоняющееся над ней лицо выглядит почти силуэтом. Гленн вынимает кляп у нее изо рта.

– Послушай, – говорит Клэр, как только получает такую возможность. – Не нужно делать этого. Если убьешь меня, тебе это не поможет, лишь разожжет потребность убивать и дальше. Ты достаточно силен, чтобы остановиться. Я могу тебе помочь, если не убьешь меня.

– Ну, конечно, – усмехается Гленн, – ты актриса. Тебе хочется вопить, умолять, плакать, но ты притворяешься спокойной. И ты натаскана, так ведь? Знаешь, что мне сказать. Умеешь притвориться.

– Я не притворяюсь, Гленн. Раньше, когда помогала полицейским, притворялась. Сейчас – нет.

– Да вы, женщины, только это и делаете. Этому служат ваши одежда, косметика, приятные улыбочки, разве не так? Ты притворяешься. Это не имеет значения. Я – сама правдивость, и потому мои создания подлинны.

Он говорит спокойно, почти дружелюбно, и Клэр не сразу понимает, о чем идет речь.

– Где я? – спрашивает она.

Вместо ответа Гленн обводит комнату лучом лампы направленного света, словно прожектором.

Это похоже на заброшенную больницу, операционную или анестезионную палату. Несколько тележек, к каждой присоединен какой-то механизм, возле них большие металлические раковины и мощные лампы направленного света, как та, под которой лежит Клэр, часть из них уже потрескались. Там, где оборудование отодрано, из стен торчат трубы и провода. Мусор и куски штукатурки убраны в углы, чтобы очистить место возле тележки, на которой она лежит пристегнутой.

– Чистота оставляет желать лучшего, – замечает Гленн, увидев направление ее взгляда. – Но не беспокойся, дезинфекцию я провел. Все работает.

– Это бывшая больница?

Гленн смеется:

– Не совсем. Никто из тех, кто попадал сюда, не излечился.

Он устанавливает у ее ног штатив с маленькой фотокамерой. Сзади фотокамеры провод, Гленн подсоединяет его к портативному компьютеру на соседней тележке.

– Давай объясню, – предлагает Гленн. – Клэр, это цифровая фотокамера. Она связана с этим компьютером, он в свою очередь связан с несколькими интернетовскими сайтами. Если кто-то войдет в один из них, увидит то, на что направлена камера. То есть тебя. Живьем. – Он невесело улыбается. – Если можно так выразиться.

Клэр чувствует, как в висках стучит кровь.

– Как это понять? Что это такое?

Гленн проводит пальцами по клавиатуре компьютера.

– Это выходит мой пресс-релиз. Поступает во все крупнейшие информационные агентства мира, отделы новостей и программы последних известий. Займемся косметикой? Я знаю, ты захочешь выглядеть наилучшим образом…


К полудню в оперативном отделе царит унылая атмосфера. Потом поступает сообщение по радио, что по информационным каналам демонстрируется изображение Клэр.

– Отлично, – говорит Кристиан. – Это его первая ошибка. Мы сможем увидеть, где он сейчас.

– Не спешите, – предупреждает оператор. – Судя по его пресс-релизу, дело не столь уж простое.


– Видишь ли, поняв, что это будет мой финал, я решил попробовать нечто иное.

Гленн раскрашивает ей лицо, стоя сзади, наносит на скулы крем под пудру.

– Клэр, трубка у тебя в запястье называется троакар. Она подсоединена к откачивающему насосу. Включенный, он начнет выкачивать кровь из твоего тела, заменит ее бальзамирующей жидкостью. По ходу этого процесса сердце остановится, и ты умрешь.

– Тогда чего ты ждешь? – спрашивает Клэр. – Почему не начинаешь?

Он смеется:

– Видишь ли, в этом вся изюминка.


В оперативном отделе Конни, Уикс и Дербан склонились над компьютером, не сводя глаз с текста на экране.


Как только тысяча человек подключатся к этой сетевой видеокамере, автоматически сработает выключатель. И вы будете иметь удовольствие видеть, как субъект умирает у вас на глазах. Всякая попытка властей закрыть эту камеру возымеет тот же эффект. Нажмите кнопку «Сюда», чтобы получить доступ к камере, но только если хотите быть одним из тысячи лиц, которые станут активными участниками в создании этого уникального произведения искусства.

Эта передача названа «Вступление» по знаменитому стихотворению Бодлера, подсказавшему ее идею. Нажмите кнопку «Сюда», если хотите прочесть его.


Гленн расхаживает по подготовительному залу и, жестикулируя книгой, читает наизусть:

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет

В вертепе нищенском иной гуляка праздный,

Мы новых сладостей и новой тайны грязной

Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;

У нас в мозгу кишит рой демонов безумный,

Как бесконечный клуб змеящихся червей;

Вздохнет ли воздух грудь – уж смерть клокочет в ней,

Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд

Еще не вывели багрового узора;

Как по канве, по дням бессилья и позора,

Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чуждых лающих, рыкающих, свистящих,

Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,

Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей

Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих,

Нет криков яростных, но странно слиты в нем

Все исступления, безумства, искушенья;

Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье,

Оно поглотит мир одним своим зевком!

То – скука – Облаком своим одета,

Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.

Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник,

Ты знал чудовище утонченное это?[22]

Он почтительно вздыхает и закрывает книгу.

– Твое устройство не сработает, – говорит Клэр.

– Вот как? – Гленн бросает взгляд на компьютер. – У нас уже больше двухсот участников. Ты всерьез думаешь, что в мире не найдется тысячи людей, которые, получив возможность стать убийцами в укромности своих домов и кабинетов, ею не воспользуются? Сорок процентов рабочей загрузки Интернета – сплошная порнография. Неужели среди этих миллионов не найдется всего тысячи, которые в самых тайных, нереализованных мечтах хотят быть такими, как я? – Он указывает на цифровую камеру. – Но пожалуйста, изложи свою точку зрения непосредственно нашим гостям. У нас есть и микрофон. Они тебя слышат. Скажи им, почему ты не должна умереть. Может, они решат, что ты права, и выйдут из сайта?

Клэр смотрит на маленький глаз в центре фотокамеры, темный, безучастный, как дуло пистолета.

– Слушайте меня все. – Она хорошая актриса, чтобы удержаться от слез, но голос Клэр слегка дрожит. – Я не просто изображение на экранах ваших компьютеров. Я живая. Я завтракала молоком и хлебом. Я читала газету, как и вы. Досадовала на дождь, как иногда и вы. На моем месте мог оказаться кто-нибудь из ваших родных или ближайших друзей. Оставаясь на этом сайте, вы убьете меня. Это будет не стиранием компьютерного файла, а грязным, мучительным, подлинным. Подумайте, что будет у вас на душе, когда это случится, и немедленно выйдите. Пожалуйста.

– Очень хорошо, – негромко произносит Гленн. Подходит к экрану. – И действенно. После твоего обращения вышло пятьдесят шесть человек. – Делает паузу. – Однако это более чем компенсируется тремястами двадцатью тремя, которые этого не сделали.

Глава пятьдесят шестая

– Нам нужно подключиться к этой камере, – говорит Конни, не сводя глаз с пресс-релиза. – Необходимо видеть, что там делается.

– А если девятьсот девяносто девять больных скотов уже это сделали? – спрашивает Фрэнк. – Как мы объясним, что ее убило нью-йоркское управление полиции?

– Один лишний зритель вряд ли что-либо изменит.

– То же самое говорят себе все подонки, которые уже смотрят. Я уж молчу о редакциях новостей, цепляющихся за так называемый человеческий интерес, и тех, кто ведет дома видеозапись в надежде зашибить несколько долларов.

– В присоединении к аудитории Ферниша есть риск, согласна. Но мы должны соразмерить его с потенциальной возможностью спасения Клэр. Входим в сайт.

Через секунду Фрэнк кивает Робу Флемингу, тот щелкает клавишей, и они видят зернистое изображение Клэр, пристегнутой к тележке.

– На чем она лежит? – спрашивает Фрэнк.

– Это морговская тележка, – неторопливо отвечает Конни. – Он привез Клэр в мертвецкую. Фрэнк, это означает, что мы сумеем ее найти. Гленн находится примерно в часе езды от того места, где Клэр была схвачена.

Фрэнк поворачивается к Флемингу:

– Роб? Есть возможность получить список моргов в радиусе пятидесяти миль от Уэстчестера?

– Конечно. Его дадут около дюжины сайтов. – Пальцы Флеминга стучат по клавишам. – Нашел, – сообщает он. – Сделаю распечатку.

– Сколько адресов?

– Около девяноста.

– Девяноста? – Фрэнк сникает. – Быстро проверить такое количество мы не успеем.

– Есть у вас старые телефонные справочники? – спрашивает Конни.

Он пожимает плечами:

– Есть, наверное. А что?

– Гленну нужен морг, прекративший работу совсем недавно, здание которого еще не продано. Если найдешь справочник примерно годичной давности и сравнишь со списком Роба, то те, которых не окажется в новом списке, закрылись недавно. Понимаешь?

Фрэнк торопливо направляется к двери.


Таких морга два. Один в Нью-Джерси, другой в Таннервилле, в горах Кэтскилл.

– Нам нужно разделиться, – предлагает Фрэнк. – Я сначала еду в город, потом, если его там нет, за вами.

– Я поеду с Майком, – говорит Конни.

Фрэнк бросает на нее резкий взгляд.

– Думаешь, он в таннервиллском?

– Он любит глухие места, Фрэнк. Безлюдье. Будь я игроком, я бы поставила на этот.

– Сейчас, – негромко произносит Фрэнк, – мы все игроки.


Флеминг остается, чтобы попытаться исключить эту тему из программ новостей. Самые крупные агентства соглашаются не касаться этого сюжета. Но когда становится ясно, что он уже распространился по Интернету, будто пожар по сухой прерии, тут же нарушают обещание. Один из редакторов говорит Робу с ноткой сожаления, что, когда джинн выпущен из бутылки, обратно загнать его невозможно. Роб сообщает об этом Фрэнку по телефону.

– Черт! – восклицает тот. – Скажи, есть какая-то возможность следить за тем, сколько людей входит в этот сайт? По крайней мере так будем знать, есть ли у нас еще время.

– Только если я сам буду оставаться на сайте.

– Оставайся.

Фрэнк подъезжает к закрытому моргу в Нью-Джерси чуть раньше спецназовцев. Двери заколочены досками, он ломает их ударами ноги, пока снайперы окружают здание. Отсыпающийся внутри пьяница получает самое сильное потрясение в жизни.

Фрэнк звонит Позитано:

– Майк? Здесь пусто. Видимо, он все-таки в Таннервилле. Только не волнуйся. Мы отстаем от тебя примерно на полчаса.


В подготовительном зале Гленн Ферниш, напевая под нос, наносит косметику на лицо Клэр. Время от времени держит над ним зеркало, чтобы она видела его работу. Клэр не узнает себя. Кожа окрашена в отвратительный, неестественно-розовый цвет. Пятна румян на щеках делают ее похожей на куклу. Ресницы торчат, прямые, жесткие, как ножки насекомого.

– Зрители потеряют интерес, – бормочет Клэр. Жидкость уже сочится в нее из старого аппарата, от странного холода из иглы в запястье ее рука немеет. – Сочтут, что это обман.

Гленн раздраженно трясет головой.

– Они видели другие изображения. Знают, что я не обманываю своих клиентов. – Отступает. – Превосходно, не правда ли? Поглядим, как растет число зрителей? – Смотрит на компьютер. – Пятьсот восемьдесят три. Добро пожаловать, друзья. Спасибо за терпеливость. Надо заполнить еще несколько зрительских мест, и необыкновенное представление скоро начнется.


Когда машины сворачивают на Трауэй, дорога, поднимающаяся по склону, сильно сужается, вьется, петляет, огибая подножия холмов. Полицейские вынуждены немного сбавить скорость.

Радиосвязью они не пользуются из опасения, что у Гленна есть сканнер, настроенный на полицейскую частоту. У Позитано в передней машине звонит сотовый телефон. На связи Фрэнк.

– Майк, долго тебе еще до места?

– Минут двадцать. Мы выжимаем все возможное.

– Хорошо. Я следую за вами. Слушай, Роб не сумел уговорить журналистов снять этот сайт с эфира, но надеется, что есть возможность вывести его из строя.

– Каким образом?

– Если очень много людей попытаются одновременно войти в сайт, это разрушит программное обеспечение.

– Так ведь вхождения в сайт и нужны, чтобы это приспособление заработало?

– Да, но оно сможет принять за раз только несколько десятков подключений. Роб думает, что если организует пару тысяч, сайт не справится с нагрузкой.

Позитано задумывается.

– А вдруг Гленн все равно убьет ее?

– Не исключено. Дай мне поговорить с доктором Лейхтман.

Позитано передает ей телефон. Конни слушает, потом говорит:

– Возможно, но он сначала потратит драгоценное время, пытаясь устранить неполадки. Действуй, Фрэнк. Это наилучший вариант.


– Семьсот девяносто, – говорит Гленн и делает глубокий вдох.

Его нервозность, порывистость и возбуждение сменились уверенным спокойствием. Клэр уже видела, как подобное состояние у актеров перед спектаклем сменялось чувством, что близится неизбежный подъем занавеса.


– Порядок, Роб. Действуй, – повторяет Фрэнк в телефон.

– Понял. Я одновременно отправлю пресс-релиз и электронную почту. Мы попросим всех, кто готов помочь, сначала отправить это же сообщение пяти другим лицам, а потом войти в этот сайт ровно в шесть по нью-йоркскому времени.

Фрэнк смотрит на часы.

– Еще сорок минут.

– Фрэнк, нужно в шесть. Так мы охватим Западное побережье и Европу.

– Ладно. Действуй. Очень надеюсь, что ты прав.


Полицейские машины с выключенными сиренами останавливаются в четверти мили от заброшенного морга. Когда раздают оружие и бронежилеты, Конни встает в строй. Позитано подходит к ней.

– Оставайся здесь на радиосвязи, – спокойно произносит он. – Приказ Фрэнка.

– Почему? Я могу оказаться полезной…

– Тебе нужно оставаться здесь на тот случай, если начнется перестрелка. Извини.

– Майк, ты когда-нибудь вел переговоры о заложниках?

Детектив качает головой.

– А другие ребята?

– И они не вели.

– В таком случае я могу вам понадобиться.

Позитано кладет руку ей на плечо.

– Если какие-то переговоры начнутся, мы позовем тебя. Только план не предусматривает никаких разговоров.


Позади здания стоит катафалк. Позитано кладет ладонь на капот.

– Еще теплый. Он наверняка здесь.

Вооруженные полицейские начинают бесшумно занимать места.


Гленн смотрит на экран.

– Девятьсот пятнадцать участников, – злорадно ухмыляется он. – Теперь уже скоро, Клэр. Очень скоро. Девятьсот шестнадцать. Девятьсот двадцать. – Закрывает глаза. – Я чувствую, как это приближается. Приготовься.


Без двадцати шесть.

Электронное послание Флеминга, переходя от компьютера к компьютеру, разделяется и разделяется, словно клетка после зачатия, раздваивается и раздваивается сама собой. Его элементы текут от компьютера к компьютеру, пересекают Атлантику мелькающей пульсацией света, передаются от спутника к спутнику в виде радиоволн, потоков эфирных точек и тире, которые, собравшись, превращаются снова в слова, мысли, идеи – призыв о помощи.


Гленн протягивает руку и включает насос. Когда тот начинает пыхтеть, Клэр не может удержаться от вскрика.

– Не беспокойся, – произносит Гленн. – Я лишь убеждаюсь, что все исправно и готово к работе. – Его пальцы ощупывают ремни, которыми она пристегнута. – А теперь я прощаюсь. Это творение не требует моего присутствия, поэтому я покидаю тебя.

Его глаза, по-детски ясные, невинные, глядят на Клэр. Потом он поворачивает портативный компьютер так, чтобы она могла видеть свое лицо на экране.

– Я буду наблюдать, – добавляет он и выходит из зала.

Клэр не рассчитывала, что он бросит ее умирать одну. Она ждет. Тишина. Клэр начинает кричать на невидимых зрителей, таящихся за камерой, на безликих, оцифрованных, безымянных нелюдей, она чувствует, как они принюхиваются к ней, будто стая собак, медленно подкрадываются к своей добыче, готовые в панике броситься наутек в любой миг.


Секундная стрелка бежит на часах Позитано, полицейские осадные лестницы бесшумно поднимаются у стен старого здания.

– Пошли, – говорит Позитано.


Клэр вскрикивает. Экран портативного компьютера становится белым.

Интернет не может показывать эту страницу. Возможно, она перемещена в другую ячейку, или компьютер, с которым вы связываетесь, перегружен.

Пожалуйста, попытайтесь связаться позже.

Клэр слышит откуда-то снаружи звон разбитого стекла.


Ждущая у машин Конни видит, как кто-то бежит через подлесок. Вокруг нее начинают потрескивать полицейские радиостанции. Она поднимает голову.

Гленн Ферниш стоит в двадцати ярдах, глядя на нее. Конни медленно поднимает пистолет. Лицо Гленна выражает лишь легкое удивление. Доктор Лейхтман плотно прижимает палец к спусковому крючку.

Позади Гленна слышатся возгласы и топот преследователей. Он поворачивается и стремглав бежит вниз по склону холма. Через секунду-другую исчезает из виду.

Конни опускает пистолет.


Ферниш мчится под уклон. Земля неровная, и преследователи не могут толком прицелиться, им мешают бежать оружие и бронежилеты. Гленн отрывается от них, достигнув дороги. Бегом пересекает ее и то прыгает, то скользит вниз, к следующему повороту, но внезапно на дорогу выворачивает Фрэнк во главе второго отряда полицейских машин. Столкновение, и Ферниш распростерт вдоль ветрового стекла, машина начинает вилять и съезжать боком вниз по склону. Фрэнк выхватывает пистолет и дважды стреляет сквозь стекло. Сначала оно словно покрывается паутиной, затем краснеет, рассыпается, и молодой человек падает Фрэнку на колени. Его губы движутся, он что-то шепчет, вернее, пытается, вторая пуля пробила ему легкое, и вместо слов раздается пустое шипение, словно из надутого детского шарика выходит воздух.

Глава пятьдесят седьмая

Через пять дней Клэр летит с Кристианом во Францию.


После смерти Ферниша журналисты осадили квартиру Кристиана. В управлении полиции ему и Клэр предложили убежище на неопределенное время, но они решили перенести бракосочетание на более ранний срок и уехать. Вместе выбрали подвенечное платье, причем Кристиана даже не беспокоило поверье, что видеть его до свадьбы нельзя, это сулит несчастье. Клэр догадывается, что жениха беспокоит другое: если она найдет фотографии с его прошлой свадьбы, то обнаружит, что Стелла в точно таком же платье произносила свои злосчастные клятвы в верности.


Они с Кристианом несколько отдалились друг от друга. Нельзя сказать, что он не проявляет заботы о ее самочувствии – наоборот, до сих пор винит себя за то, что не был с Клэр, когда убийца совершил нападение, – но какая-то часть ее сознания прокручивает события того необычного дня на бесконечной пленке, они гораздо более яркие и впечатляющие, чем то, что происходит здесь и сейчас. У Клэр до сих пор звенит в ушах от оглушающих гранат, которыми пользовались полицейские при штурме морга. Но даже когда она слышит, что говорят, ей трудно сосредоточиться на этом.

Пол однажды рассказывал им об одной разновидности японской драмы, где человек должен воображать обстоятельства своей смерти вновь и вновь, пока она не перестанет вызывать у него эмоции; лишь тогда его дух сможет покинуть землю. Клэр сейчас испытывает нечто подобное, она не способна отойти от прошлого, пока оно не станет менее животрепещущим, чем настоящее.


Кристиан привозит ее в крохотный отель возле Триумфальной арки, тихий рай скромной изысканности восемнадцатого века. Пока Клэр разбирает вещи и наполняет большую белую ванну, он уходит. Вернувшись, говорит, чтобы она надела что-нибудь теплое.

– Зачем? – спрашивает Клэр.

Стоит солнечный осенний вечер, гораздо более теплый, чем та холодная осень, которую они оставили позади.

– Мы поедем в очень холодное место, – отвечает Кристиан и берет привезенный из Нью-Йорка рюкзак. – Готова?

Таксисту он велит везти их на улицу Даро. По пути свободно разговаривает с ним по-французски о его футбольной команде, и Клэр поражается этой перемене в нем. В Нью-Йорке Кристиан скорее согласился бы умереть, чем заводить болтовню о спорте с таксистом.

Наконец они останавливаются у небольшого парка. Таксист бросает на Кристиана лукавый взгляд.

– Vous visiter les catacombs, monsieur?[23]

Кристиан пожимает плечами:

– Oui, peut-êre. La mademoiselle ne les a jamais vu.[24]

– Il faut faire attention. Ne pas s'égarer.[25]

– Bien sûr. Nous avons un carte.[26]

– О чем вы беседовали? – интересуется Клэр, когда таксист, получив чаевые, быстро уезжает.

– Сюда, – говорит Кристиан, не отвечая на вопрос.

В стене железная калитка. За ней несколько ступеней, словно ведущих в какой-то подвал. Кристиан достает ключ и отпирает калитку.

– Нам повезло. Я боялся, что сменили замки.

Ступени ведут в темноту. Кристиан достает из рюкзака два больших фонарика, один отдает Клэр.

– Куда мы идем?

– В катакомбы, – отвечает он. – Существуют сотни входов, все, разумеется, заперты, но ключи легко купить на черном рынке. Возможно, ключ нашелся бы и у таксиста. Студенты любят устраивать там попойки. Сейчас, похоже, веселье в полном разгаре.

– Я ничего не слышу, – признается Клэр.

Кристиан смеется:

– Вряд ли услышишь, разве что у тебя острый слух. Эти туннели тянутся больше чем на триста километров под всем Парижем до самых пригородов. Мы идем к месту, которое больше всех нравилось Бодлеру, к пещере с костями.

В свете фонарика Клэр видит над собой грубый каменный потолок. Если не считать хруста их шагов да капанья воды, они окружены полной, непроницаемой тишиной.

– Изначально здесь были известняковые каменоломни. Некоторые восходят еще к временам Древнего Рима. Чем больше строили на поверхности, тем больше добывали камня внизу. Во время Второй мировой войны у Сопротивления здесь находились штаб-квартиры, некоторые из галерей использовались как грибные фермы. Но еще в восемнадцатом веке у парижан возникла блестящая мысль освободить места под застройку, перенеся вниз кладбища. – Кристиан светит фонариком на потолок. В камне высечено несколько слов. «Arrêtez! C'est ici l'empire de la mort», – читает он вслух. – Здесь царство мертвых. – Делает шаг вперед. – Готова?

– Пожалуй, – неуверенно отвечает Клэр.

Он обводит лучом фонарика вокруг. Сначала ей кажется, что они в очень тесном пространстве, потом Клэр осознает, что галерея, в которую они вошли, громадная. То, что она приняла за стены, на самом деле груды черепов и человеческих костей, почерневших от времени, уходящих вверх выше, чем достигает луч ее фонарика.

– Это останки шести миллионов парижан, их, видимо, больше, чем в городе над нами. Здесь все, от Рабле до Робеспьера.

Они медленно идут по пустым известняковым залам высотой с церкви. Некоторые освещаются отверстиями высоко вверху, куда падает луч вечернего солнца.

Наконец Кристиан останавливается.

– Здесь, – говорит он, указывая рукой.

Они стоят на верху высеченной в камне лестницы. Под ними большой бассейн с чистой водой.

– Рабочим, добывавшим здесь камень, требовалось мыться, поэтому они просто докопались до грунтовых вод. Смотри. – Он идет, зачерпывает ладонью воду и пропускает ее между пальцами. – Совершенно чистая. – Кладет фонарик и протягивает Клэр руку. – Искупаемся?

– А вода не холодная?

– Почти ледяная. – Кристиан начинает расстегивать одежду. – В рюкзаке у меня есть полотенца. И еще кое-что.

Он вынимает серебряный подсвечник и три свечи, полбутылки вина «Шато Икем», гусиную печенку и длинный батон свежего хлеба.

– Наслаждение и страдание.

Клэр снимает одежду, Кристиан делает то же самое. Свечи отбрасывают желтый свет, их мерцающее пламя играет на каменных стенах. Еще до того, как Клэр входит в бассейн, ей становится холодно. Кожа покрывается пупырышками. Она пробует воду и ахает.

– Пошли! – зовет Кристиан и входит в воду. – Крещение, – мягко добавляет он. – И возрождение. Здесь, в царстве мертвых, мы еще живые.

Он тянется к Клэр, притягивает ее к себе сильными руками. Несмотря на холод, у него эрекция. Ноги Клэр касаются ледяной воды, она невольно поднимает их и охватывает ими бедра Кристиана.

– Введи меня внутрь себя, – шепчет он.

Клэр опускает руку и направляет его пенис. Она замерзла, напряжена и содрогается, когда он, прижимая ее, входит внутрь до отказа.

Кристиан нежно совершает любовный акт, и Клэр обвивает его за шею рукой, чтобы держаться и позволить ему регулировать ее движения. Начинает стонать, и в полной тишине эти звуки кажутся пугающе чужими.

– Теперь, – говорит Кристиан, – доверься мне.

Он плавно изгибается в талии, опускает Клэр спиной в воду и держит ее над поверхностью. Шок от ледяной воды изгоняет воздух из ее легких, и она глотает ее, давится, хочет вынырнуть и дышать. Но его руки держат ее внизу. Сквозь воду Клэр видит его лицо и как заботливо он наблюдает за ней, потом его руки обхватывают ее шею, и она, даже если бы хотела, не может вдохнуть или глотнуть еще воды. Удары в легких и в лоне как-то связаны между собой, каждое движение пениса отдается в ушах, в глазах, освещает известняковую пещеру огненными колесами, ракетами, молниями боли.

Потом Кристиан качает Клэр, держа на руках, ласкает, мягко утирает ладонью с ее лица идущую носом кровь.

– Спасибо, – шепчет он. – Спасибо, что пришла сюда со мной.

Клэр не понимает, имеет ли он в виду это место или мрачные катакомбы в своей голове.


Если Кристиан и собирался помочь ей избавиться от призраков прошлого, то, кажется, преуспел в этом. Шок от ледяной воды и неистовства его желания стер какую-то паутину с мозга Клэр, и она постепенно возвращается к жизни. Он ведет ее в притоны, которые знает лучше всего, – на узких мощеных улочках Африканского квартала они обедают в переполненных барах, наполненных шумом и неприятным дымом дешевых французских сигарет, пьют терпкое вино из графинов. В окне кафе булькают кальяны, их мундштуки обернуты фольгой в символической уступке требованиям гигиены двадцатого века, и Кристиан показывает Клэр, как их курить, втягивая горячий дым через спирт, смягчающий вкус. Он густой, как дым манильских сигар, представляет собой мощный выброс никотина и алкоголя, и после двух затяжек у Клэр кружится голова.

– Подожди здесь, – просит Кристиан, идет к обитой цинком стойке в глубине зала и негромко разговаривает с владельцем. Возвращается с бутылкой без этикетки, – Абсент, – сообщает Кристиан, наливая Клэр глоток жидкости зловеще-зеленого цвета. – Напиток в самый раз, чтобы завершить это декадентское похождение. В нем содержится легкий галлюциноген, получаемый из полыни. Знаешь, что сказал Оскар Уайльд об этой штуке? «После первой рюмки видишь мир в розовом свете. После второй в черном. После третьей в истинном».

Кристиан берет ложку сахара из сахарницы на столе, окунает ее в зеленую жидкость и держит над пламенем свечи. Когда сахар начинает булькать и становиться жженым, размешивает его в абсенте.

– Если мы завтра сочетаемся браком, – говорит Клэр, поднимая стакан, – не стоит ли попытаться избежать похмелья?

– Нам в отличие от Бодлера доступен ибупрофен. Салют!

– Салют! – восклицает она. – Я люблю тебя.


Они забирают бутылку в отель. Дальнейшее Клэр смутно помнит: пульсация разноцветных огней, головокружение, Кристиан, декламирующий Вердена и Рембо, затем ее мозг расплывается, будто гелий.


Утром они едут в американское посольство за документами. Проводят три с лишним часа в утонченном лабиринте французской бюрократии, потом всего три-четыре минуты в ратуше, где их сочетает браком мэр. «Нас сочетает мэр», – эти слова неотвязно вертятся в голове Клэр. Возможно, она до сих пор слегка пьяна. Обряд, разумеется, идет на французском языке, и она иногда сбивается с толку, поэтому Кристиан подсказывает ей, когда нужно произносить клятвы.

Мэр выжидающе смотрит на Клэр, и она понимает, что от нее требуется еще кое-что: рука. Кристиан берет ее руку, достает из нагрудного кармана кольцо и надевает ей на палец, это не обычное обручальное, а антикварная печатка из тяжелого белого золота с теми же фамильными знаками, что на ее колье и на перстне Кристиана.

Мэр произносит речь. Клэр понимает только отдельные слова. По модуляциям голоса она догадывается, когда он заканчивает. Смотрит на свою руку, вертит кольцо из стороны в сторону.

Кристиан целует ее, и мэр расплывается в улыбке. Они опять заполняют документы, потом выходят на улицу. Кристиан останавливает такси и везет Клэр в отель, чтобы снова заняться любовью.

Он замечает, что она смотрит на кольцо.

– Нравится?

– Тяжелое, – признается Клэр.

– Для меня оно драгоценно, – объясняет Кристиан. – Как и ты.

Как во сне, Клэр позволяет перенести себя через порог, уложить на кровать и овладеть собой во всем своем убранстве. Возле кровати стоит подсвечник, и почему-то совсем не кажется странным, что Кристиан прерывает занятие любовью, зажигает свечу и втирает ей какую-то мазь в бедро; раскаляет ее обручальное кольцо в желтом пламени и прижимает горячий металл к ее онемевшей коже, чтобы она навсегда была заклеймена там его фамильным украшением.


После этого Кристиан спит. Клэр потихоньку вылезает из постели и натягивает одежду попросторнее. Берет паспорт и немного денег.

Прихрамывая, она спускается на первый этаж и спрашивает у консьержа, где находится ближайший полицейский участок.

– Что-нибудь случилось? – удивляется тот. – Может быть, у мадам что-то украли?

– Ближайший полицейский участок, – повторяет Клэр.

Консьерж, пожав плечами, объясняет ей, как дойти до ближайшей жандармерии, находящейся в нескольких минутах ходьбы. Поскольку она хромает, ему приходит в голову, что идти мадам Воглер придется немного дольше. Она только что вступила в брак, возможно, муж слишком усердно исполнял супружеские обязанности. Консьерж улыбается, представляя эту сцену.

Когда через двадцать минут муж этой дамы спускается на первый этаж, консьерж не видит причин умалчивать о том, куда отправилась его супруга.

Глава пятьдесят восьмая

Клэр требует какого-нибудь детектива, и, кажется, проходит целая вечность, пока к ней не выходит мужчина, невероятно красивый и хорошо одетый, в элегантной темно-зеленой рубашке с более светлым галстуком. Клэр думает, что он больше похож на молодого врача, чем на полицейского.

– Итак, скажите, чем я могу помочь вам… – детектив смотрит в свои записи, – миссис Воглер.

По-английски он, слава Богу, говорит хорошо.

– Я только что выяснила, что мой муж – убийца, – говорит она.

– Понятно, – бесстрастно произносит детектив. – Кого он убил?

– Свою прежнюю жену. Ее звали Стелла.

– У вас есть доказательства?

Клэр снимает кольцо с пальца и кладет на стол. Полицейский берет его.

– Кольцо?

– Его первая жена была убита в Нью-Йорке. Когда тело обнаружили, на нем не было никаких украшений. Но я видела у нее это кольцо в тот вечер.

Детектив вскидывает брови.

– Вы знали его прежнюю жену?

– Встречалась с ней всего однажды. Но обратила внимание на это кольцо.

– Оно… необычное, – соглашается он, вертя его в руке. – Мужское, не так ли?

– Это печатка. Фамильная ценность. Смотрите. – Клэр снимает колье, показывает ему. – Тот же узор.

Входит другой полицейский, тоже хорошо одетый, и шепчет что-то первому на ухо. Тот поднимает голову и сообщает Клэр:

– Пришел ваш муж.

– Вы должны арестовать его. Потом можете поговорить с нью-йоркскими детективами: Дербаном, Позитано, Уиксом, Лоуэллом. Скажите им, что кольцо у меня и он заклеймил меня этим кольцом. Они поймут.

– Он… заклеймил вас? – Полицейский недоуменно смотрит на нее. – Прошу прощения, мое знание английского…

– Прижег. С-з-з-з, – изображает она шипение раскаленного клейма на теле.

– Подождите здесь, – предлагает он.

* * *

Клэр ждет целый час. На бедре у нее вздулся волдырь, тонкий красный купол обожженной плоти. Она старается не прикасаться к нему.

Наконец полицейский возвращается. Со вздохом садится напротив нее. Улыбается ей; у него приятные глаза.

– Так, – сообщает он. – Я побеседовал с вашим мужем.

– Вы арестовали его?

Детектив поднимает руку.

– Минутку. Он говорит, вы недавно лечились в Америке. Это правда?

– Правда.

– Вам выписывали какие-то лекарства.

Клэр кивает.

– Вы все еще их принимаете?

Клэр безнадежно качает головой:

– Я не нуждаюсь в них. Все это было ошибкой.

– Муж, кажется, очень обеспокоен вашим состоянием, – мягко замечает он. – Хочет пригласить к вам врача в отель.

– Нет! – восклицает Клэр. – Нет! Он убьет меня.

Полицейский улыбается.

– Сегодня у вас свадьба, – любезно продолжает он. – Знаменательный день. Большое напряжение, так ведь? А вы пили абсент. Сейчас абсент запрещен во Франции. Многие… – Он делает жест, означающий помешательство. – Отправляйтесь в отель, миссис Воглер. Муж позаботится о вас.

Клэр встает.

– Смотрите, что он сделал.

Опускает брюки и показывает ему бедро.

– Ваш муж говорит, вы нарочно прижгли это место сигаретой, – спокойно произносит детектив. – Он купит вам в аптеке какую-нибудь мазь. Прошу вас, мадам.


Клэр покорно позволяет Кристиану вывести себя из полицейского участка, усадить в такси. Он гладит ее по голове, приговаривая:

– Моя драгоценная, моя драгоценная. О чем ты думала?

По пути он останавливает машину, чтобы купить кое-что в аптеке и в магазине рядом с ней. Когда возвращается, в руке у него большая сумка.

В отеле Кристиан запирает дверь номера и наполняет для нее ванну. Клэр безучастно ждет.

– Иди сюда, – ласково зовет он.

Клэр входит в ванную комнату. Кристиан пробует воду рукой. Она не слишком горячая или холодная.

Клэр покорно раздевается и влезает в воду. Хотя вода прохладная, волдырь на бедре жжет. Она ложится, и Кристиан моет ее, нежно, как в тот раз, когда они впервые занимались любовью, намыливает ей волосы и ополаскивает их. Закончив, приносит ту самую бутылку абсента.

– Выпей.

Клэр делает большой глоток.

– Это уймет боль, – добавляет Кристиан.

Непонятно, говорит ли он о боли в бедре или о той, которая вскоре наступит.

– Я неправильно поняла, так ведь? – спрашивает Клэр. – Думала, что Стелле все осточертело и она устала от твоего обожания. Но это ты хотел положить конец вашей совместной жизни, не она. Бодлер тоже думал, что проще обожать богиню, чем любить женщину. Это Стелла позвонила в квартиру из отеля? И таким образом ты узнал, где она? Ты уже говорил мне, что читал ее электронную почту.

Кристиан смотрит на нее с выражением безмерного сожаления.

– Мало того, – говорит он спокойно. – Дело заключалось еще в молодой женщине, с которой я познакомился в баре. Она читала мне один из моих переводов, и ее голос… Это была прекрасная минута, откровение, полное и неповторимое. Вот тогда я и понял, что со Стеллой все кончено.

– Ты убил ее. Поехал в тот отель и убил.

– Да, – признается он. – Да, я убил ее. И тогда она вновь стала прекрасной.


Соседний номер переполнен. Там штурмовая группа французского спецназа – в полном снаряжении, с противогазами и оглушающими гранатами. Там Конни Лейхтман и сотрудники ФБР. Группа слежения, предоставленная французскими властями, в ее составе полицейский, игравший роль мэра. И Фрэнк, неуютно чувствующий себя без пистолета, стоит в наушниках у стены.

Капитан спецназа тоже в наушниках, но по-английски он понимает плохо и смотрит на Фрэнка в ожидании сигнала. Вскидывает брови.

Фрэнк поднимает руку ладонью вперед. Ждать.


– Не прекрасной, – возражает Клэр. – Недвижной. После того, что ты сделал с ней, она была уже не Стеллой. Просто трупом, безжизненной плотью.

– Не порти этих минут, – тихо просит Кристиан. – Давай не спорить, Клэр.

– Ты был одним из клиентов Харона, – заявляет она. – Это виртуальное издание «Цветов зла» предназначалось тебе.

– Подобающая дань чести этим стихам.

Кристиан поднимает с пола книгу.

– Прочти одно, – говорит он. – Прочти мне его вслух, как тогда, в первый раз.

Клэр смотрит на страницу, которую он раскрыл, и вяло, невыразительно начинает читать:

Столько помню я, словно мне тысяча лет.

Даже старый комод, где чего только нет —

Векселя и любовные письма, портреты,

Чей-то локон, шкатулка, счета и билеты, —

Столько тайн, сколько мозг мой вовек не скрывал,

Старый мозг, пирамида, бездонный подвал,

Где покойников больше, чем в братской могиле.

Я затерянный склеп, где во мраке и гнили

Черви гложут моих мертвецов дорогих,

Копошась, словно совесть в потемках глухих.

Я пустой будуар, где у пышной постели

Вянут розы, пылятся и блекнут пастели,

Праздный ждет кринолин, и молчанье одно

Слышит запах флакона, пустого давно.

Клэр разжимает пальцы, книга падает в воду. Кристиан плачет, открывает канистру с бензином и льет его в ванну. По воде расплывается переливчатая маслянистая пленка. Радуги плещут о кожу Клэр. Кристиан кладет коробок спичек на край ванны.

– Я не причиню тебе боли, – шепчет он, охватывая пальцами ее шею. – Ты не будешь мучиться. Обещаю.

– Пошли! – командует Фрэнк. – Вперед!

Капитан поворачивается и дает сигнал своим людям. Долю секунды ничего не происходит, потом…


Номер отеля заполняют синие мундиры и люди в спецснаряжении, они кричат одновременно на двух языках.

Кристиан поворачивается и делает шаг назад. Один из спецназовцев тут же пускает слезоточивый газ, комната заполняется едким дымом, от которого защищены только полицейские в противогазах.

Клэр, которую Конни и Фрэнк вытащили из смертоносной ванны, съеживается на полу, мокрая, голая, ее покрытое синяками горло першит от газа. На глазах быстро выступают жгучие слезы.

А может – кто знает? – они уже были там.

Глава пятьдесят девятая

У Ла-Мартин на окраине Лиона долгая, пестрая история. Здание, построенное как сумасшедший дом, во время войны гестаповцы использовали для допросов. Теперь это тюрьма, в ней содержатся некоторые наиболее опасные в Европе преступники, в том числе по иронии судьбы те палачи, жертвы которых некогда подвергались здесь пыткам. Возможно, благодаря близости к штаб-квартире Интерпола она стала чуть ли не всемирной тюрьмой.

Морозным утром в начале декабря сюда приезжает доктор Констанс Лейхтман для проведения допроса. Ее провожают в комнату с нежно-голубыми стенами, где некогда те, кто задавал вопросы, пользовались резиновыми шлангами, ваннами, полными нечистот, дубинками и тисками для пальцев. Она принесла ручку, бумагу, маленький магнитофон и пачку сигарет.

Вводят Кристиана Воглера. На нем тюремная одежда: слишком просторные джинсы и хлопчатобумажная куртка. В одной руке у него пачка сигарет «Голуаз» и зажигалка.

– Я привезла тебе сигареты, – сообщает Конни. – Слышала, что ты начал курить.

– Здесь все курят, – говорит он. – Тут не как в Америке. – И садится напротив нее.

– С тобой хорошо обращаются? – интересуется доктор Лейхтман.

Он пожимает плечами:

– Терпимо.

Конни закуривает, потом дает прикурить ему.

– Кристиан, у меня есть предложение.

– Слушаю.

– Будет решаться, в какой стране ты предстанешь перед судом – в Америке или здесь. Думаю, здесь для тебя лучше. Помнишь Джеффри Дамера? Его убил другой заключенный. Здесь публика более цивилизованная. Держу пари, тебе даже не подадут скверного кофе.

Он ждет продолжения.

– Возможно, я смогу устроить, чтобы ты оставался здесь. Пока я тебя изучаю.

Кристиан стряхивает пепел на пол.

– Изучаешь меня?

– Твои взаимоотношения с Хароном. Я хочу знать, как они осуществлялись. Кто кого вдохновлял? Видели вы в себе художника и покровителя или собратьев-художников, работающих в разном материале? Оставались бы твои желания нереализованными, если бы не образы, которые он создавал? Материала, Кристиан, тут много. Поделись им со мной, и если увидят, что ты мне содействуешь, это может помочь.

Кристиан задумывается.

– У меня тоже есть несколько вопросов.

– Постараюсь ответить как собрату-ученому.

– В основном о Клэр. – Он отворачивается от Конни. В комнате без окон табачный дым собирается густыми, мягкими слоями. – Много ли из этого было подлинным?

– Клэр – замечательная личность, Кристиан. Непросто было ее найти. В самом начале я провела с ней несколько дней. Разумеется, требовалось убедиться, что она непричастна к смерти Стеллы, но, кроме того, мне хотелось выяснить, насколько она сильна. Тогда-то я и осознала масштаб ее талантов – и мужества.

Конни ищет взглядом пепельницу, ее нет, поэтому стряхивает пепел на пол.

– Знаешь, она изучала систему Станиславского. Была очень предана его методу, идее, что актер должен создавать вымышленный образ с полной достоверностью. Клэр безоговорочно согласилась отдаться в мои руки. Я объяснила ей, какую роль придется играть, но она не имела ни малейшего представления о том, что произойдет.

– И что это была за роль?

– Я сказала, что ей нужно влюбиться в тебя.

Кристиан то ли вздыхает, то ли просто долго выпускает табачный дым.

– А как же больница? Лекарства, которые она принимала? Расстройства, которые у нее находили врачи?

– Нам требовалось убедить тебя, что она больше не работает на нас. Как я уже сказала, она была готова играть роль с полной отдачей. Видишь ли, у нее было нечто подобное в Англии, поэтому я знала, что она выдержит.

Кристиан задумчиво кивает.

– Вы, разумеется, последовали за нами во Францию.

– Да. После того страха, который нагнал на нас Харон, мы больше не могли рисковать.

– То-то я удивлялся, почему все таксисты такие дружелюбные, – негромко произносит он. – А что с заключением брака?

– Кристиан, ты не женат. Та церемония не имела юридического статуса. Этого тогда не знала и Клэр. Она должна была доверять нам полностью.

– Да, замечательная актриса. – Он бросает взгляд на Конни. – Как и ты.

– Я не актриса, Кристиан.

– В реальном мире, возможно. Но в виртуальном… Ты была одним из игроков, разве не так? Одним из персонажей в Некрополе.

– Хочешь догадаться, каким?

– Я размышлял над этим. Ты Гелиос, так ведь? Греческий бог солнца. Доктор Лейхтман.

Она кивает.

– Извини меня, но такой способ вести научное исследование необычный. Ты ведь, наверное, общалась с Хароном? Говорила ему, что делать, когда убивать. Дергала его за нитки, как марионетку. – Кристиан откидывается назад и складывает руки на груди. – Отчасти ты, должно быть, очень расстроена тем, что он мертв. Его творения, можно сказать, великолепны, правда?

Конни выдерживает паузу, потом говорит:

– Кристиан, Интернет для нас новое мощное оружие. В нем есть все данные, какие могут потребоваться, нужно только до них добраться. – Она выпускает дым из уголков рта, струйки формой напоминают клыки. – А теперь данных у нас прибавилось. Почти тысяча человек посетили сайт Харона, чтобы принять участие в этом гнусном представлении. За всеми будет установлена слежка. Тех, которые подают признаки того, что сами могут стать убийцами, мы пригласим в потайные места Некрополя, где будем наблюдать за ними.

– Бедняги, – произносит Кристиан. – Но ты не ответила на мой вопрос.

– Нет, – кивает Конни. – А теперь твоя очередь отвечать на вопросы. Сейчас включу магнитофон, и можно начинать.

Они проводят в маленькой камере целый день. Часа через два у Конни кончаются сигареты, и она тянется через стол к пачке Кристиана.


Ее друг не появился.

Вот что можно подумать об этой женщине, одиноко сидящей в баре отеля «Ройялтон», старающейся растянуть «Кровавую Мэри» на весь вечер: обыкновенная молодая служащая ждет мужчину, с которым назначено свидание. Пожалуй, чуть более привлекательная, чем остальные, и самоуверенная. Она броско одета. Явилась сюда не прямо из конторы, это уж точно.

Бар переполнен, и когда наконец освобождается столик, женщина идет и садится за него, ставит стакан перед собой, а сумочку – на второй стул, чтобы его никто не занял.

– Прошу прощения…

Женщина поднимает взгляд. Перед ней стоит мужчина.

– Это мой столик. Я только отлучился на минуту. – Указывает на стакан. – Оставил его, чтобы было видно – здесь занято.

Несколько посетителей с любопытством поворачивают головы в их сторону. Но скандала, выплескивания нью-йоркского стресса не предвидится. Женщина широко улыбается:

– Привет, Фрэнк. Что задержало тебя?

– Привет, Клэр. – Он снимает со стула сумочку, отдает ей и садится. – Черт возьми, я думал, у нас бюрократическая система, но французская… Да, кстати. – Он достает из внутреннего кармана куртки большой конверт и кладет его на стол. – Бумаги, которые тебе требовались. Отправь их в службу иммиграции и натурализации, там сделают все остальное.

– Спасибо.

Клэр убирает конверт в сумочку.

– Так. – Фрэнк оглядывается по сторонам. – Как мне получить здесь пиво?

Клэр качает головой:

– Не получишь. Подъем занавеса через десять минут. А я категорически отказываюсь опаздывать. Билеты было очень трудно достать.

Фрэнк вздыхает.

– Это тот режиссер, который устраивал тебе пробу для своего очередного проекта?

– Да.

– Тогда, видно, и нам нужно пойти, устроить ему проверку. – Однако Фрэнк пока сидит. – Полагаю, ты получила роль?

Клэр пожимает плечами:

– Может быть. Узнаю недели через две.

Он смеется:

– Оставь, Клэр. Меня не проведешь. Держу пари, ты была великолепна.

– Сносна, – произносит Клэр. – Да, была сносна. – И улыбается.

Фрэнк улыбается тоже, поскольку оба знают, что она слегка приврала.

– В таком случае, – говорит он, поднимаясь из-за стола, – пойдемте, мисс Роденберг.

Примечания

1

Эдуард Хоппер (1882–1967) – американский живописец и график. Автор городских пейзажей. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Фильм по одноименному роману Р. Чандлера.

3

Орсон Уэллс (1915–1985) – американский актер и режиссер, новатор киноязыка. Лауреат премии «Оскар» (1941, 1970)

4

Так называется в США система Станиславского.

5

Перевод В. Левика.

6

Нашумевшее дело (фр.).

7

По аналогии с Джеком-Потрошителем, английским преступником, совершившим в 1888 году ряд убийств.

8

Марк Ротко (1903–1970) – родившийся в России американский живописец. Представитель абстрактного экспрессионизма.

9

Из стихотворения «Проклятые женщины». Перевод В. Микушевича.

10

Французский дом (фр.).

11

Перевод В. Микушевича.

12

Эмблема Ирландии.

13

Искусство складывания фигурок из бумаги.

14

Перевод С. Андреевского.

15

Перевод В. Левика.

16

Имеется в виду Пятая поправка к конституции США, дающая право подсудимому не отвечать на вопросы обвинения.

17

Перевод К. Бальмонта.

18

Японское блюдо – рисовый колобок с рыбой и хреном.

19

Перевод В. Левика.

20

Spleen (англ.) – 1. Сплин, хандра. 2. Селезенка.

21

Перевод М. Лозинского.

22

Перевод В. Левика.

23

Вы пойдете в катакомбы, месье? (фр.)

24

Да, может быть. Мадемуазель их ни разу не видела (фр.).

25

Надо быть очень внимательными. Не заблудитесь (фр.).

26

Конечно. У нас есть карта (фр.).


home | my bookshelf | | Приманка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу