Book: Игра до победы



Игра до победы

Джанет Дейли

Игра до победы

ЧАСТЬ I

1

– Леди и джентльмены, – разнесся над трибунами усиленный громкоговорителем голос, – добро пожаловать на финальный матч Мемориального кубка, посвященного памяти Джейкоба Л. Кинкейда, который проводит поло-клуб Палм-Бич.

Голос эхом прокатывался над головами зрителей и игроков, верхом на пони застывших на зеленом дерне игрового поля.

– Большинство из вас знали Джейка Кинкейда, – продолжал вещать голос. – В лучшие свои годы он забивал в ворота до семи голов за игру и всю жизнь оставался верен этому замечательному спорту – поло. Как нам всем сейчас его не хватает…

Комментатор замолк. Затем сменил траурные раскаты на дружеский рокот:

– Хочу привлечь ваше внимание к центральной ложе, где сегодня собрался клан Кинкейдов.

– Не весь клан, Джордж!

Это крикнула стройная женщина в соломенной шляпе, сидевшая в ложе Кинкейдов. Хотя она и повысила голос, чтобы ее услышали в верхних рядах стадиона – в комментаторской будке, звонкое контральто осталось чистым и прозрачным, как превосходное вино.

– Не все, Джордж! Соберись мы все, то заняли бы половину стадиона.

Зрители заулыбались, а те, кто знал эту семью, понимающе хмыкнули. В самом деле, по нынешним меркам, шестеро детей, оставшихся после покойного Джейка, – количество астрономическое. Три сына и три дочери. Они всегда держались вместе – энергичные, буйные, шумливые, избалованные, но наделенные обаянием и шармом, который стал еще заметнее, когда юные Кинкейды повзрослели.

Правда, не все отпрыски Джейкоба дожили до сегодняшнего дня. Старший из них, Эндрю, погиб во Вьетнаме, когда его вертолет приземлился на минном поле, а два года назад одна из дочерей – Хелен – разбилась в автомобильной катастрофе: в ее машину врезался какой-то пьяный водитель. Однако и Эндрю, и Хелен оставили своим родителям целый выводок внуков, которых у четы Кинкейдов и без того было немало. Так что соберись все семейство вместе, оно действительно заняло бы если не половину стадиона, то уж несколько рядов наверняка.

Это обширное семейство всегда славилось пренебрежением к условностям. Так что нет ничего удивительного, что Кинкейды нарушили их и на этот раз – далеко не все потомки явились на матч, чтобы почтить память своего усопшего патриарха.

– Вам следовало привести всех, Лес. Сегодня хотелось бы видеть полный сбор, – пророкотал комментатор.

– В следующий раз, – ответила элегантная женщина в белой шляпе, к которой он обращался.

Лес Кинкейд-Томас. Родители окрестили ее Лесли, но никто уже давным-давно не называл женщину полным именем. На вид ей было лет тридцать. Недоброжелатель дал бы тридцать семь, но когда Лес признавалась, что на самом деле ей исполнилось сорок два, это неизменно поражало любого из ее новых знакомых. Кожа Лес, лишь слегка позолоченная флоридским солнцем – она никогда не загорала дочерна, – была по-девичьи свежей и гладкой. Однако сколько ни всматривайся, на лице ее не найдешь крохотных шрамов около волос или за ушами, выдающих пластическую операцию. Моложавость Лес была совершенно естественной.

Что же до ее белокурых волос, падавших из-под шляпы на плечи и схваченных сзади шелковым итальянским шарфом ручной росписи, то оттенок их трудно было определить одним словом. Нечто среднее между пепельно-русым и светло-каштановым. Одно лишь несомненно – цвет их тоже был естественным. Ну разве что парикмахер лишь слегка высветлил несколько прядок, что придавало прическе Лес весьма изысканный вид.

С годами Лес Кинкейд-Томас выработала свой собственный, особенный стиль поведения и внешности, а вместе с ним пришла и полная уверенность в себе, которую дает только сознание прочного места в жизни. У нее было все, о чем может только мечтать женщина, – не только красота и самообладание, но и финансовое благополучие, дружная семья, крепкий брак и двое взрослых детей. Конечно, и ее время от времени одолевало смутное беспокойство и неясная тоска по чему-то, чего Лес не могла выразить словами, но в основном жизнь текла ровно и спокойно. Одним словом, удовлетворительно, как сама она считала.

– Сегодня здесь присутствует вдова Джейка – Одра Кинкейд, – продолжал комментатор. – В заключение финального матча она вручит команде победителей приз, получивший название в память о ее муже. Я рад, Одра, тому, что вы сейчас с нами!

Лес краем глаза глянула на мать, помахавшую зрителям рукой с небрежным царственным величием. Трибуны взорвались громом аплодисментов. Одру любили и почитали. Ею восхищались. Матриарх семьи Кинкейдов, она даже в свои шестьдесят девять лет оставалась весьма статной женщиной. Годы обошлись с ней милостиво. Это, видимо, семейная особенность – Лес предполагала, что свою собственную юношескую внешность она унаследовала от матери…

Приняв почести трибун, Одра Кинкейд вновь с достоинством откинулась на спинку шезлонга. Как всегда, она была одета безупречно – элегантно и как нельзя более в соответствии с данным случаем и ее возрастом. Ни на йоту наряднее и ни на йоту скромнее, чем следует. Сегодня она облачилась в зеленое открытое платье с короткими рукавами, отделанное белым кантом, и жакет того же цвета. Наряд достаточно вольный и спортивный, чтобы не выделяться на фоне окружающих, одетых в слаксы и шорты-бермуды. А колер платья – цвет молодой листвы, – казалось, говорил о том, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается – даже для женщины, скорбящей по мужу, умершему всего три месяца назад.

Горевала ли Одра по нему? Задав себе этот вопрос, Лес почувствовала легкие угрызения совести. Как можно спрашивать! Никто не смеет обвинить Одру в том, что она плохая жена или мать. И все же… Лес уже не помнила, когда в последний раз называла Одру мамой. Хорошая жена?.. Да, мать рыдала у нее в объятиях, когда у Джейка Кинкейда случился второй инсульт и врач сообщил им, что у него нет шанса выжить. Но не были ли это слезы облегчения? Кое-кто поговаривал: надо благодарить Бога за то, что Джейк умер, а не остался у семьи на руках беспомощной развалиной, не способной шевельнуть даже пальцем, но Лес так не считала. А Одра? Была ли она рада тому, что муж умер? Рада, что наконец-то свободна от обмана и притворства, в котором они прожили жизнь? Невозможно представить, чтобы она продолжала по-прежнему любить Джейка после всего, что ей довелось пережить.

Отцом он был хорошим. Лучшего и пожелать нельзя. Лес росла папенькиной дочкой – мать держала ее в строгости, а отец баловал. Джейк любил дочь так же, как жил, – широко и щедро… Он любил власть, поло и женщин. Его многочисленные любовные связи никогда долго не оставались в секрете. Имя Кинкейда было слишком хорошо известно. И то, о чем среди столпов общества упоминали лишь намеками, широкими волнами расходилось вокруг в сплетнях.

Что такое любовное свидание, Лес узнала, когда ей было лет одиннадцать. А вскоре поняла, какие боль и унижение переживает ее мать. И потому в отрочестве ненавидела отца за то, что тот вытворял с матерью, а потом ненавидела мать за то, что та позволяла ему вести себя так и, может быть, сама виновата в его поведении.

Вспомнить только, какой совет ей дала мать, когда Лес выходила замуж за Эндрю Томаса. Одра сказала: «Браки основаны на доверии. У мужчины могут быть грешки, даже у Эндрю, но ты должна верить, что он всегда вернется назад к тебе – своей жене».

Со временем Лес начала понимать причину терпеливости Одры, хотя по-прежнему спрашивала себя: что чувствует мать на самом деле, особенно сейчас, когда отца нет в живых. Но ей даже в голову не приходило прямо спросить об этом. Любые упоминания о любовных похождениях Джейка Кинкейда были запрещены. И даже его смерть ничего не изменила. Это не обсуждалось прежде, а уж сейчас – тем более.

– …а теперь я хочу представить вам игроков, выступающих за команду «Блэк-Оук», – объявил комментатор.

Лес отвлеклась от своих мыслей и перенесла внимание на арену будущего матча. Покрытое толстым слоем дерна поле для игры в поло было по размеру раза в четыре больше футбольного. Две команды. В каждой по четыре всадника с длинными клюшками в руках. Лица закрыты спортивными шлемами с решетчатыми забралами. Различить игроков можно только по спортивной форме. Одна команда в черных фуфайках, другая – в голубых. Лес поискала глазами и нашла на поле долговязого всадника в голубой фуфайке с номером 1 на спине. Из-под шлема на воротник падают длинные белокурые волосы того же оттенка, что и у нее самой. Игра еще не началась, но он уже держит клюшку наготове…

– Где Эндрю? – Одра на миг оторвала внимание Лес от поля. – Он опаздывает на начало игры.

– Он ждет у входа Фила Эберли и еще кого-то со своей службы. Должно быть, они задерживаются, – Лес глянула в сторону входа на стадион, но знакомой серебристой шевелюры мужа нигде не было видно. – Уверена, что если эти люди скоро не появятся, то Эндрю прибежит, чтобы посмотреть первое вбрасывание.

– Наверное, это Билл Торндайк. Он любит смотреть поло.

– Что? – Лес уже успела отвернуться, разглядывая игроков, и не сразу сообразила, что говорит мать. – Нет, Билл Торндайк не придет. Это какой-то новый юрист, который совсем недавно поступил к ним в фирму. Вернее, юристка. Женщина. Ты помнишь, сколько трудностей Эндрю натерпелся с компанией «Равные возможности», так что он принимает эту новенькую с королевскими почестями. Впрочем, говоря все это, Лес довольно смутно представляла себе внутренние дела юридической фирмы «Томас, Торндайк и Уолл». Муж никогда не делился с нею своими заботами – за исключением тех случаев, когда приходилось устраивать прием для кого-нибудь из клиентов. Если клиент был важной фигурой, она обычно была знакома с ним и его семьей. Лес была неглупой женщиной, но при этом умницей ее никак не назовешь. Она получила степень бакалавра по общеобразовательным предметам в Виргинском университете, хотя и сама понимала, что преподаватели ее просто вытянули за уши. Выбирая мужа, она искала человека, который был бы умнее ее. Эндрю вполне соответствовал этому требованию.

– …а теперь об их соперниках, – грохотал меж тем комментатор. – Символично, что в финальном матче Мемориального куба Джейкоба Кинкейда на победу претендует команда, в которой некогда играл сам Джейк – «Блю-Чипс». И, поддерживая традицию семьи, в ней выступает под первым номером внук Джейка – Роб Кинкейд-Томас…

По трибунам прокатился шквал рукоплесканий. Шумнее всего приветствовали юношу в ложе Кинкейдов, а в ней громче всех аплодировала Лес. Рев толпы почти заглушил последние слова комментатора:

– …сидящий на сером мерине, который так хорошо знакомом многим из вас, ибо это лучшая из лошадей Джейка Кинкейда – Стоунуолл. Посмотрите-ка на этого парня. Ему всего только восемнадцать лет, но он уже обошел других участников турнира на два гола.

Одра неодобрительно поджала губы. Это ее выражение лица Лес хорошо помнила с детства.

– Серого ему следовало бы оставить для последнего тайма. Джейк всегда так делал.

– Это я посоветовала начинать игру на сером, – заявила Лес, продолжавшая с застывшей на губах улыбкой аплодировать сыну. – Этот конь так же надежен, как его имя. За ним как за каменной стеной. – Шутка вышла довольно удачной, потому что Стоунуолл собственно и означает «каменная стена». – Он поможет Робу успокоить нервы и введет мальчика в ритм игры.

– Посмотрим, – процедила Одра, что следовало понимать как: «Я-то лучше знаю, что к чему».

– Кроме того, к началу шестого периода серый достаточно отдохнет, чтобы Роб мог опять пересесть на него, если, конечно, понадобится, – Лес была убеждена, что совет верен, но все же досадовала: вечно приходится доказывать матери свою правоту.

Но тут в разговор вмешалась сидевшая сзади сестра – Мэри Кинкейд-Карпентер:

– Сразу понятно, какую из команд зрители любят больше. Послушайте, как хлопают нашим.

Лес кивнула, не сводя глаз с поля:

– Если бы ты когда-нибудь собрала разом своих детей и посадила бы их на лошадей, то мы могли бы создать свою собственную спортивную лигу.

Это была семейная шутка. Мэри, которая была всего на два года старше Лес, и ее муж, биржевой брокер, нарожали двенадцать детей. Ровно дюжину и ни на одного меньше, как часто говаривала Мэри. Только трое из них жили с родителями, остальные давным-давно разлетелись кто куда: кто учился в частной средней школе или колледже, кто женился или вышел замуж и зажил своим домом.

Даже просто уследить за тем, где находится каждый из них, было само по себе нелегко, а уж собрать всю семью вместе – это превращалось в поистине головоломную задачу. Лес часто восхищалась способностью сестры управляться со всем своим многочисленным потомством и при этом находить еще время на посещение мероприятий вроде нынешнего и подбадривать своих племянников и племянниц. Впрочем, сегодня был особый случай – дань памяти отца.

Кстати, именно от него Мэри унаследовала крепкое сложение. Она никогда не была хорошенькой, но отличалась статностью, как и мать, и, хотя родила двенадцать детей, оставалась по-прежнему стройной. Впрочем, когда тащишь на плечах такую огромную семью – особенно не располнеешь. Мэри была, вне всякого сомнения, ближе Лес, чем старший брат Фрэнк или самый младший в семье – Майкл. Она вся так и лучилась счастьем, именно это и делало Мэри красивой. Лес иногда даже завидовала сестре.

– Спортивную лигу? – откликнулась Мэри на ее шутку. – Ну нет, спасибо, Лес! Чего мне только недостает – так это пони для поло! У нас уже есть три лошади, два шетландских пони, четыре собаки и уж не знаю сколько кошек. Я не возражаю против того, чтобы дети покидали дом, но мне только хотелось бы, чтобы они забирали с собой своих животных, а не бросали их на мое попечение…

Настоящего недовольства в ее ворчании слышалось очень мало. Мэри откинулась в шезлонге, а на поле между тем игроки готовились к первому вбрасыванию.

Со стороны начало каждого матча кажется чем-то похожим скорее на свалку, чем на спортивное состязание. Восемь игроков – по четыре в каждой команде – столпились в центре поля. Каждый старался повернуться лицом к судье, насколько ему удавалось справиться с нетерпеливо танцующей под седоком лошадью. Ни у кого, казалось, не было заметного преимущества перед прочими. И вот в этот узкий промежуток между всадниками двух команд судья вбросил маленький белый мяч размером чуть более трех дюймов в диаметре. Лес потеряла его из виду почти сразу же. Да и как уследить за крошечным шариком среди мешанины конских ног, прикрытых разноцветными защитными накладками, и устремившихся за мячом клюшек. Кто ударил первым по мячу, Лес не видела, однако он отлетел в сторону ворот «Блю-Чипс».

Всадники бросились вслед за мячом. Один из игроков в черном пошел за ним наперерез, а его товарищ по команде вырвался к воротам, оторвавшись от замешкавшейся защиты. Конские копыта яростно барабанили по земле, и Лес увидела, как черный игрок взмахнул клюшкой, и взмолилась про себя, чтобы он промазал по мячу. Но он не промазал.

Мяч пролетел по длинной высокой дуге и приземлился в шестидесяти ярдах впереди в превосходной позиции для мчащегося к мячу нападающего «Блэк-Оук». Удар – и мяч влетел в ворота. Не прошло еще и минуты с начала матча, а их команде забили уже первый гол.

Мэри утешающе похлопала Лес по плечу:

– Ничего, это просто случайная удача. Подожди, пока наши ребята разойдутся.

Однако комментатор придерживался иного мнения:

– Нападающий «Блэк-Оук» Мартин выигрывает для своей команды первое очко после идеально точной передачи Рауля Буканана. Этот аргентинец вновь подтвердил свой высокий рейтинг. Похоже, сегодня «Блю-Чипс» ждут немалые трудности.

Всадник в черном, которого комментатор назвал Раулем Букананом, возвращался к центру поля для нового вбрасывания. Белый номер 3 на его спине говорил о роли, которую он играет в команде – задняя линия защиты и создание голевых моментов. Обычно этот номер дается капитану или наиболее умелому игроку в команде.

Команды поло почти всегда бывают смешанными и, за немногими исключениями, состоят из любителей и профессионалов. Однако то, что Честер Мартин, спонсор и игрок «Блэк-Оук», включил в свою команду не просто профессионала, но спортивную звезду из Аргентины, говорило о том, как сильно он желает выиграть этот турнир.

Любой игрок в поло должен быть опытным наездником. Но аргентинец управлялся с лошадью не просто хорошо, а великолепно. Лес и сама ездила верхом и потому видела, что он не глядя чувствует, какое из копыт стоит на земле, а какое – поднято, где в данный момент находится центр равновесия лошади и какое та занимает положение. Он ощущал это ногами и, если так можно выразиться, поводьями.

Глядя отсюда, с трибун, мало что можно было сказать о его внешности. Видно лишь, что он подтянут и мускулист, с широкими плечами и узкими бедрами. Белый спортивный шлем с забралом не дает рассмотреть лицо, но Лес и не пыталась разглядеть его – она уже отыскивала глазами сына, скакавшего к центру огромного поля.



Скоропалительный гол, забитый в ворота его команды, казалось, разом погасил тревожное беспокойство, которое обычно одолевало Роба в первые минуты игры. Он выглядел собранным и спокойным, готовым к серьезной борьбе. Лес слегка улыбнулась – приятно видеть, как мальчик мужает на глазах. Роб уже перерос те внезапные смены настроения – резкие подъемы и спады, – которыми отличался в ранней юности.

– Наконец-то идет Эндрю, – объявила Одра, как бы напоминая о своем предупреждении, что муж Лес непременно опоздает к началу игры.

Мать всегда была убеждена, что хорошие манеры требуют от человека пунктуальности и что опоздания нельзя ничем ни оправдать, ни извинить. Лес помнит те яростные споры, которые вела с матерью в семнадцать лет, когда ей казалось шикарным появляться на приемах с большим опозданием. Впрочем, теперь она понимает, что совсем уж яростными те препирательства не назовешь: это она, Лес, бушевала, а мать ни разу даже не повысила голос и всякий раз выигрывала спор. И эти уроки оказались, как ни странно, хорошо усвоенными, потому что теперь Лес очень редко опаздывает на любые свидания.

А вот Эндрю наоборот – почти никогда не приходит вовремя, и это постоянно раздражает Лес. Вот и сейчас: муж идет к ложе как ни в чем не бывало, и на лице – ни малейшего признака раскаяния за то, что опоздал к началу матча, хотя и знает, как важна для Роба эта игра.

Она подавила вспышку возмущения, напомнив себе о достоинствах Эндрю: он хороший муж и отец, старается побольше заработать для семьи. Он все еще остается привлекательным мужчиной – высокий, подтянутый, с серебряными прядками в темных волосах. Эндрю гордится тем, что держит себя в отличной форме, – много играет в теннис и гольф, чтобы не превратиться в пухлый колобок, наподобие мужа Мэри.

Его карьера преуспевающего адвоката отнимает много времени, но даже тогда, когда Лес и Эндрю бывают вместе, они не слишком много разговаривают. Они женаты почти двадцать один год и знают друг о друге чуть ли не все, что надо знать… Стало быть, что им обсуждать? Политику? Погоду? Детей? То, что случилось за день? Вот они и молчат. Но Лес не возражает против молчания. Так удобнее и уютнее.

– Вижу, и гости его наконец-то явились, – говорила меж тем Одра, и Лес глянула на пару – мужчину и женщину, – вошедшую в ложу вслед за Эндрю.

Первый же взгляд на женщину вызвал недоумение Лес. Поразительно красивая коротко стриженная брюнетка с живыми глазами и обаятельной улыбкой совсем не напоминала женщину-юриста, образ которой сложился в воображении Лес: бесцветная внешность, сухое, чопорное выражение лица, очки в темной оправе… Муж ни разу не упоминал, насколько красива его новая сотрудница. Она работает в фирме уже месяц, и у Эндрю было время обратить внимание на эту незначительную подробность.

Лес заметила, какой оборот начинают принимать ее мысли, и тут же подавила их. Она не собирается играть роль ревнивой жены только потому, что муж принял на работу в фирму красивую молодую женщину. Конечно, ей и раньше приходило в голову, что у Эндрю могли быть в прошлом связи на стороне. Однако это бывали только случайные краткие эпизоды. Увлечения на одну ночь. Она понимала, что всякому мужчине порой бывает трудно удержаться и не поддаться обстоятельствам. И это можно простить. Но Эндрю никогда не заводил настоящую любовницу – в этом Лес была уверена.

– Теперь я припоминаю этого Эберли, – пробормотала Одра, наклонившись в Лес. – Это тот холостяк, что усиленно ухаживал за Барбарой, дочерью Мэри, прошлой осенью.

– Да, это он…

Лес испытала прилив облегчения, когда наконец заметила рядом с красавицей брюнеткой статного Фила Эберли, младшего партнера юридической фирмы. Высокий, темноволосый, отличающийся той особой манерой вести себя, говорить и одеваться, которую накладывает учеба в Гарварде. Он мог бы сыграть многообещающего молодого адвоката в каком-нибудь рекламном ролике.

Пока троица опоздавших входила в ложу, игра продолжалась. Однако вежливость заставила Лес отвлечься от событий на поле для встречи гостей мужа. Эндрю, чтобы умилостивить Одру, принялся извиняться за задержку – попали, дескать, в автомобильную пробку.

– Надеюсь, мы не слишком опоздали, – улыбаясь, проговорила брюнетка.

Держалась она очень спокойно и вместе с тем обезоруживающе открыто и дружелюбно.

– Игра только что началась, – вежливо ответила Лес.

Эндрю стал представлять прибывших:

– Одра, хочу познакомить вас с нашим новым сотрудником, мисс Клодией Бейнз. А это Одра Кинкейд.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, миссис Кинкейд. – Клодия Бейнз протянула руку для приветствия, не выказывая ни малейшего благоговейного трепета перед величественной престарелой дамой.

Лес подумала про себя: знает ли молодая женщина, как пристрастно и скрупулезно ее разглядывают? Замечена буквально каждая деталь наряда и внешности – и все это за один быстрый, короткий взгляд.

– И вы, конечно, помните Фила Эберли из нашей фирмы. – Эндрю отступил в сторону, чтобы молодой юрист поздоровался.

– О да, мы уже встречались, – проговорила Одра и глянула на Лес, напоминая об отзыве, который дала как-то молодому человеку: «слишком занят собой».

Двадцать два года назад она говорила то же самое и об Эндрю. В то время бриджпортские Томасы слыли старой и вполне уважаемой в обществе фамилией. Денег у них было немного, зато спеси – хоть отбавляй. Эндрю решил пробиваться в жизни сам и отказался от работы в юридическом отделе инвестиционной банковской компании Джейка Кинкейда, которую предложил ему тесть. Лес часто задавалась вопросом: подозревал ли он когда-нибудь, как много богатых клиентов обращались к нему за помощью в те ранние годы только по рекомендации Кинкейда. Впрочем, нельзя сказать, что молодая семья в чем-нибудь особенно нуждалась, – у Лес были свои собственные деньги, полученные в наследство от бабушки. После смерти отца их стало еще больше.

Тем временем церемония представления гостей шла своим чередом. Настала очередь Лес знакомиться с Клодией Бейнз. Глядя в глаза девушки, в которых сверкали живые смешливые искорки, она невольно улыбнулась в ответ. Клодия напомнила Лес ее дочь – тот же юный оптимизм и та же неуемная общительность. После обычного обмена любезностями Эндрю решил было познакомить со своими гостями и сидевших в задних рядах ложи – Мэри, ее мужа и их троих детей. Но Мэри дружелюбно отмела в сторону эту попытку:

– С этим можно и подождать, пока не кончится первый тайм.

– Садитесь в первом ряду, – Лес указала на пустые стулья, стоявшие перед нею. – Оттуда вам будет лучше видно.

Кресло рядом с ней пустовало. Эндрю остановился рядом, нагнулся и кивком указал на рассаживавшихся впереди гостей.

– Пожалуй, мне стоит сесть вместе с ними, чтобы хоть как-то объяснять им игру.

– Разумеется. – Лес не терпелось увидеть наконец, что происходит на поле. Только что назревала критическая ситуация – команда Роба должна была вот-вот забить гол, однако Эндрю все загородил собою.

Но тут сзади разочарованно застонала Мэри.

– Что случилось? – воскликнула Лес.

– Роб промазал по воротам. Аргентинец заставил его занять неудобное положение. Мяч ушел за переднюю линию. Теперь «Блэк-Оук» готовятся к вбрасыванию.

Эндрю наконец уселся, и Лес увидела, как игроки на поле перегруппировываются, стараясь занять удобную позицию.

– Где Триша? – Эндрю повернулся, чтобы спросить у Лес о дочери.

– С запасными лошадями. Где же еще ей быть? – Лес глянула в конец поля, где дожидались своей очереди вступить в игру сменные пони. – Как говорит Роб, зачем нужен конюх, если у тебя есть сестра?

– Наша молодежь помешана на лошадях, – объяснил Эндрю своим гостям. Лес обратила внимание, что брюнетка заняла стул посредине между двумя мужчинами. – Думаю, мне не стоит на это жаловаться. Вот когда она обнаружит, что на свете существуют мальчики, тогда и надо начинать беспокоиться.

– О мальчиках-то она знает. – В этом Лес не сомневалась ни минуты, хотя и не стала напоминать Эндрю, что Трише через пару месяцев будет восемнадцать. – Если уж зашла речь о беспокойстве, то подумай о том времени, когда она обнаружит, что на свете есть мужчины.

– Это нечестно, Лес, – запротестовал Фил Эберли, затем придвинулся ближе к Клодии Бейнз. – Она говорит о нас так, словно мы злодеи. Но ведь это не так, не правда ли?

Но та, казалось, его не слушала, внимательно глядя на поле.

– Который из них ваш сын, мистер Томас?

– Дайте-ка взглянуть. Он…

Лес услышала в голосе мужа нерешительность и пришла ему на помощь.

– Он в команде «Блю-Чипс», верхом на серой лошади.

– Серая лошадь. Это различить нетрудно, – сказал Эндрю и улыбнулся. – Обычно Лес говорит мне нечто вроде следующего: «Он сидит на гнедой лошади с белым пятном на носу». А из восьми лошадей на поле – даже десяти, считая тех, на которых сидят судьи, – половина гнедых или каштановых. И кто может различить, что у них там на носу?

Его глумливые слова вызвали у Клодии веселый заразительный смех. Сама Лес слушала рассуждения мужа лишь вполуха – ее больше занимала разворачивающаяся на поле игра. Команда противника овладела вброшенным с задней линии мячом и направила его к центру поля.

– Конечно, Лес знакома с лошадьми лучше меня, – продолжал Эндрю. – Она их тренирует и помогает сыну держать его комплект пони для поло в хорошей форме.

– А вы ездите верхом?

– Нет, я не наездник. Видите ли, Лес пришла к этому естественно. Она родилась и воспитывалась в Виргинии и, пока подрастала, буквально не вылезала из местных охотничьих клубов. А вы следите за конскими скачками, мисс Бейнз?

– Нет, они не относятся к числу моих пороков. – Девушка проговорила это шутливо, но Лес не могла сказать определенно, не было ли в ее ответе намеренного вызова.

– Тогда вы, вероятно, никогда не слышала и о Хоупуортской ферме. Это большой племенной завод по выведению чистокровных пород лошадей в Виргинии, принадлежащий семейству Кинкейдов.

– Неужели? Я знаю, что семья контролирует несколько финансовых учреждений и страховых компаний, но…

– И большую брокерскую фирму, и тьму земельных владений на Востоке и Западе, а также между ними, – Эндрю понизил голос, и Лес едва разбирала последние слова. – А с фермы Хоупуорт и начиналось семейное состояние. Первый Кинкейд приехал в Виргинию вскоре после Гражданской войны и купил бывшую плантацию за бесценок – просто за уплату просроченных налогов. Кажется, именно подобных людей в те дни называли «саквояжниками» [1]. Затем он приобрел еще землю, учредил банк и закончил тем, что принялся извлекать горы денег из невзгод и страданий Юга.

Все, что сообщал Эндрю, было общеизвестно. Он не открывал никаких темных семейных тайн. Но Лес удивило, что он говорил так, словно был посторонним человеком, повторяющим слухи, а не членом семьи.

Над ареной разнесся протяжный свисток.

– Что это означает? – спросила Клодия Бейнз, ожидавшая, видимо, что после сигнала наступит перерыв. Однако игра продолжалась.

– Предупреждение игрокам, что до конца чуккера осталось всего тридцать секунд, – ответил Эндрю, и тут же комментатор по громкоговорителю повторил это объяснение.

– Тогда я спрошу: а что такое чуккер? – Клодия признавалась в своем невежестве с чистосердечием, к которому примешивалась легкая самоирония.

– Игра в поло обычно делится на шесть таймов – или чуккеров – каждый по семь с половиной минут.

Вновь раздался свисток, говорящий о конце первого периода игры.

– А что происходит сейчас?

Девушка наблюдала, как игроки скачут каждый к линии своих ворот, где были привязаны свежие лошади.

– После каждого чуккера игроки меняют лошадей, а также проводят короткое обсуждение игры и утоляют жажду. А между третьим и четвертым периодами устраивают более длинный перерыв, – объяснил Эндрю.

Табло, возвышающееся над стадионом, извещало, что «Блэк-Оук» ведут со счетом четыре – один. Лес достала из сумки, стоящей у ног, бинокль и поднесла к глазам. Найдя среди команды в голубых рубахах своего сына, она навела резкость и принялась внимательно разглядывать Роба.

Тщательно и методически она проверила сбрую гнедой лошади, на которой Роб будет выступать во втором чуккере. Лошадь была полностью оседлана и ожидала своей очереди. С той же тщательностью Лес оглядела и все прочее снаряжение, не обращая внимания на девочку с каштановыми волосами, которая нетерпеливо дожидалась, когда Роб возьмет у нее чашку с питьем.

Впрочем, называть Тришу девочкой было бы уже несправедливо. Девушка переросла подростковую угловатость, делавшую Тришу похожей на жеребенка, и ее стройная фигурка по-девичьи округлилась. Она была смешливой, непоседливой и разговорчивой – пожалуй, даже слишком разговорчивой, как думала иногда Лес: дочь отваживалась высказывать свое мнение, когда ее никто не спрашивал, отчего занимала в табели оценок Одры не слишком высокое место. Однако Джейк любил девочку именно за непосредственность и называл ее горячей и пылкой, а не развязной, как именовала внучку Одра. Лес часто говорила, что Триша родилась, уже зная, чего она хочет, и не стеснялась говорить об этом.

Она совсем не походила на Роба, который был таким чувствительным, легко поддающимся переменам настроения, углубленным в себя и яростно борющимся сам с собой. И при всем том весьма благовоспитанным. Да, сын у Лес был довольно женственным. Зато дочь – настоящая бунтарка. Через линзы бинокля Лес наблюдала, как Роб вернул сестре чашку и взлетел в седло. Триша вручила ему клюшку для поло, напоминавшую крокетную, но только с более длинной рукоятью.

– Почему этих лошадей зовут пони? На мой взгляд, это совершенно обычные кони, – спросила Клодия Бейнз.

Лес опустила бинокль на колени. Эта женщина, видимо, собралась бесконечно засыпать Эндрю вопросами, но тот, кажется, не имеет ничего против.

– Так повелось еще с тех пор, когда в конце прошлого века поло появилось в Англии, а затем и у нас, – охотно начал объяснять Эндрю. – Тогда правила требовали, чтобы высота лошадей составляла не более четырнадцати ладоней, или, говоря иными словами, чтобы они были размером с пони. Времена изменились, изменились и правила – кони стали выше, а название осталось. И лошадей по-прежнему именуют пони для поло.

Игроки выехали на поле. Морской бриз раскачивал верхушки пальм, росших вокруг стадиона и образовывавших нечто вроде тропической декорации, на фоне которой разворачивалась игра. Второй чуккер начался без фанфар, однако «Блэк-Оук» с первой же секунды установили высокий темп. Раз за разом игроки в голубых рубахах оказывались либо блокированными, либо оттесненными на неудобные позиции. Противники теснили их нещадно. «Блю-Чипс» пропустили три гола. Один из них – по несчастливой случайности, когда лошадь Текса Ренеке нечаянно налетела на мяч и забила его в свои ворота. В третьем периоде команда Роба немного оправилась. Однако и в середине игры счет составлял восемь – три в пользу противника.

Во время перерыва Эндрю окончательно завершил церемонию знакомства своих гостей с семейством. Затем Росс, муж Мэри, вызвался сходить с детьми в буфет за выпивкой для общества. Лес заметила выразительный взгляд, который Эндрю бросил на Фила Эберли, и младший партнер тут же предложил Карпентерам свою помощь.

Как только Росс с Филом в сопровождении детей вышли из ложи, Одра Кинкейд сочла нужным обратить на темноволосую гостью милостивое внимание.

– Скажите мне, пожалуйста, мисс Бейнз, – проговорила она с теплой улыбкой, – какое впечатление на вас произвел матч? Вы ведь впервые на соревнованиях по поло… Вы увидели то, что ожидали?

Интерес ее был подлинным. Одра никогда не задавала вопросов, если ее не занимали ответы.

– Впечатления очень запутанные, – с сожалением признала Клодия. – Я понимаю, что цель игры в том, чтобы забросить мяч в ворота – как в хоккее или футболе, – но все это происходит так быстро, что я не всегда понимаю, куда надо смотреть или за чем следить.

– Отчасти эта запутанность происходит от того, что всякий раз после того, как забит гол, команды меняются воротами. Поэтому новичку кажется, что голы забивают обеим командам, однако это неверно, – объяснила Одра.

– Но это все же очень быстрая игра, – поддержал Клодию Эндрю. – Иногда у меня создается ощущение, что перед моими глазами из одного конца поля в другое проносится кавалерийская атака. Поло требует очень искусных игроков… и лошадей. То, что они выделывают, порой кажется немыслимым. Подумать только: человек, сидящий верхом на скачущей галопом лошади, должен точно ударить по маленькому мячику. И ударить не чем-либо, а длинной клюшкой… А теперь представьте, что всадник должен попасть по движущейся цели, сидя на движущейся лошади, и контролировать при этом и то, и другое. Да он должен быть смельчаком, бесшабашным удальцом, сорвиголовой, наездником-трюкачом, бильярдистом и жонглером зараз! И наконец, одновременно с ним по мячу желают ударить еще два или три игрока, которые непременно постараются сбить его с курса…



– Не забудьте и про лошадь, – сказала Лес. – Некоторые профессионалы утверждают, что на три четверти победа зависит именно от нее. Видите ли, мисс Бейнз, от пони для поло требуют того, что полностью противоречит всем их инстинктам. Их обучают не сворачивать в сторону от скачущей навстречу лошади. Пони должны внезапно останавливаться посреди бешеной скачки, круто разворачиваться почти на месте, нестись галопом или маневрировать, едва не сталкиваясь с другими лошадьми, в то время как клюшки так и мелькают возле их ног. Более того, от лошадей требуют, чтобы все перечисленное они проделывали без единой передышки в течение семи минут. И к тому же, как вы сказали, это происходит очень быстро.

Клодия задумчиво нахмурилась:

– Судя по вашим рассказам, игра довольно опасна.

– Она и есть опасная, – хмыкнул Эндрю, созерцая молодую женщину с оттенком снисходительности. – Лошади весят где-то от двенадцати до пятнадцати сотен фунтов, вместе с всадником – это почти тонна. И носятся со скоростью от двадцати пяти до тридцати миль в час. Когда они сшибаются, даже в узаконенных столкновениях, то от удара не одна лошадь оказывается на земле.

Клодия, слегка покачав головой, глянула на игроков вдали, отдыхающих возле своих лошадей. Большинство из них либо устало лежали в шезлонгах, либо просто прилегли на густой зеленой траве.

– Почему они этим занимаются?

– Это очень просто, – засмеялась Лес.

И сама как-то невольно отметила разницу между звучанием собственного негромкого и «культивированного» смеха и беззаботными, мелодичными трелями Клодии. Когда-то и Лес смеялась так же – до того, как научилась сдерживать сильные чувства и выработала ту не поддающуюся определению ауру, которую ее мать называет «классом».

– Люди играют в поло потому, что это стремительная, опасная и возбуждающая игра, – сказала она. – Поло всегда испытывает игрока на мастерство и заставляет его находить пределы своих возможностей… а затем переступать через них. Еще на один шаг. Поло бросает вызов нервам игрока, его куражу, его смелости. И что, может быть, самое основное, оно пробуждает в человеке дух соревнования. Это игра победителей и побежденных, и всадник играет, чтобы победить – только ради одной радости победы.

– Но они получают что-нибудь за игру? Приз или нечто в этом роде? – Клодия была заинтригована и слегка удивлена тем, что люди прилагают так много усилий ради такой малости. Вопрос свой она обратила непосредственно к Эндрю.

– Обычно всего лишь памятный подарок. Правда, на некоторых турнирах награждают победителей денежными призами, но это бывает довольно редко, – сказал Эндрю.

Было совершенно естественно, что, отвечая Клодии, он сосредоточил на ней все внимание. Лес заметила, как одухотворено лицо мужа, однако живой интерес, горевший в его темных глазах, был вызван отнюдь не поло. Спорт совсем не занимал Эндрю, кроме тех случаев, когда играл Роб.

– Поло – это чистое увлечение, хобби, – продолжал вещать Эндрю. – И дорогое увлечение, если подсчитать, сколько стоит содержание в конюшне, корм и поддержка пони в спортивной форме. У Роба сейчас… сколько? Пятнадцать лошадей? – Он посмотрел на Лес, спрашивая подтверждения, и та согласно кивнула.

– Думаю, вы бы спрашивали совсем другим тоном, если бы это было вам не по карману, – вставила Клодия с веселой гримаской.

Эндрю расхохотался, а он не был из тех, кто часто смеется.

– Что я пропустил? – Фил Эберли влетел в ложу во главе экспедиции, нагруженной напитками. Он одарил Клодию сверкающей улыбкой, но та, казалось, осталась безразличной к его лестному вниманию и мужественной внешности.

– Ничего. Всего лишь светскую беседу… разговор о поло. – Клодия взяла протянутый ей стакан и отвернулась.

Лес заметила, как молодой человек сжал в досаде губы, но затем заставил себя напряженно улыбнуться. У нее создалось впечатление, что дела с Клодией продвигаются у Фила Эберли не слишком-то быстро, а он не привык к тому, чтоб его отвергали.

– Думаю, что напоминаю сейчас ребенка, который беспрестанно задает вопросы, но… – Клодия замялась.

Сидевшие в ложе разбирали напитки, получил свой стакан и Эндрю.

– Не стесняйтесь, – подбодрил он девушку.

– Я не понимаю насчет количества забитых в ворота голов и того, сколько их на счету у каждого из игроков. Комментатор говорил, что у некоторых их шесть, а у других – три, но в этой игре не забито так много голов. Счет еще невелик.

– Комментатор упоминал о рейтинге игроков. У нашего сына, например, рейтинг в два гола. Это система гандикапа, как в гольфе, основанная на мастерстве игроков. Только в гольфе чем лучше игрок, тем ниже его гандикап, в то время как в поло – совершенно наоборот. Наилучший игрок получает наивысший рейтинг. Самый высокий – десять голов.

– И таких игроков с рейтингом в десять голов во всем мире наберется только небольшая горстка, – добавила Лес. – В США на сегодняшний день нет ни одного такого.

– А женщины играют в поло?

– Да. У нас в стране есть даже несколько женских лиг, но вы редко встретите смешанные команды… Разве что в семейных турнирах. – Лес посасывала коктейль через пластиковую соломинку. Широкие поля шляпы почти закрывали от нее лицо собеседницы.

– Вы сами играли когда-нибудь в поло, миссис Томас?

Лес приподняла голову, чтобы получше видеть Клодию. Почему брюнетка обращается к ней так официально, а не называет просто Лес? Она никак не могла привыкнуть к тому, что тяжеловесное обращение «миссис Томас» относится не к матери Эндрю, а к ней самой. Себя она мысленно именовала Лес Томас-Кинкейд, хотя свекровь умерла уже лет десять назад, а других женщин, которых можно было бы назвать «миссис Томас», в их семействе не было.

– Да, играла, в колледже, – сказала она. – Затем вышла замуж за Эндрю, появились дети… И я стала играть только в семейных турнирах с моим отцом или с Робом и Тришей, когда они были помладше. А теперь в основном помогаю Робу тренироваться, даю ему подачи.

– Все это звучит так заманчиво, – протянула Клодия с некоторой долей сомнения в голосе. – И все же, что касается меня, то я остаюсь при теннисе.

– Как и я, – подхватил Эндрю.

И Лес на мгновение взглянула на мужа глазами Клодии. Ей вдруг открылось то, чего она не замечала годами, – широкая, квадратная нижняя челюсть, глубокая ямочка на подбородке, легкая горбинка на носу, загорелое лицо и темные глаза, которые могли, казалось, глядя на любую женщину, заставить ее поверить, что, кроме нее, здесь нет больше никого. Так он смотрел сейчас на Клодию.

Лес никогда не считала своего мужа красивым. Это определение она оставляла для мужчин вроде Фила Эберли. Но тут внезапно поняла, что Фил выглядит слишком уж гладким и поверхностным. Ему недоставало тех характерных черт, которые придавали лицу Эндрю глубину и значительность. Ее муж был очень привлекательным мужчиной, и Лес почувствовала прилив гордости за то, что он принадлежит ей.

Она услышала, как сзади Мэри обратилась к своей двенадцатилетней дочери:

– Энн, иди сюда, садись. Они уже начинают игру.

Белокурая девочка перепрыгнула через железную решетчатую ограду частной ложи и пробралась к матери, а Лес устроились поудобнее и на время забыла о гостях и муже. Как там Роб? Она начала искать глазами сына…

С первой же минуты возобновления игры, когда команда сына овладела мячом, Лес стала ясна стратегия, которую избрали теперь «Блю-Чипс». Игрок под четвертым номером присоединился к атакующим, вместо того чтобы держаться в тылу на тот случай, если противники перехватят мяч. Роль четвертого – это защита. Если он уходит в нападение, то его защитную позицию временно занимает кто-либо из его команды. Так бывает всегда, но не на этот раз. Все четверо «Блю-Чипс» устремились вперед, идя на риск в отчаянной попытке сравнять счет.

Атака была стремительной и яростной, и команда противника оказалась в явном замешательстве, ее игроки стали действовать грубее и за один чуккер получили четыре штрафных наказания, что принесло команде Роба два пенальти с сорокаярдовой линии и еще одно с шестидесятиярдовой.

К концу четвертого периода команда Кинкейда сократила разрыв. Теперь их с соперниками разделяли только два очка. Как считала Лес, у Роба и его товарищей появился шанс на выигрыш.

Однако в шестом оживление угасло. Что случилось? Лес полагала: все дело в том, что успела отдохнуть чистокровная гнедая, на которой играл в первом тайме аргентинец. У этого животного были молниеносные рефлексы, а по скорости оно оставляло далеко позади всех прочих лошадей. Лес не раз видела, как в этом предпоследнем периоде всадник на гнедой возникал словно ниоткуда и, застигнув врасплох игрока в голубой рубахе, мешал ему ударить по воротам или передать пас.

Заключительный чуккер огорчил поклонников «Блю-Чипс». Конечно, все понимали, что выиграть должны были «Блэк-Оук», но не с таким же счетом! Четырнадцать – девять… Лес буквально ощущала горькое разочарование Роба, когда тот поздравил победителей и поехал прочь с поля. Жаль парня! Ему так хотелось выиграть приз Кинкейда. Она понимала, что Роб винит себя в том, что нe кто иной, как он сам, неверно повел игру, и при этом не делает себе никаких скидок на молодость. Он убежден, что приз Кинкейда должен был выиграть только кто-то из Кинкейдов. Проиграть – это то же самое, что утратить семейную часть.

– Бедный Роб, – сестра сочувствующе положила руку на плечо Лес.

– Да, не повезло. Теперь он две или три недели только и будет делать, что каждую свободную минуту отрабатывать удары по мячу. – Лес знала, как сын наказывает себя за поражение, в чем бы оно ни заключалось.

– Лес, не забудь, пожалуйста, передать от меня Робу, что он играл очень хорошо. – Одра Кинкейд встала, а вслед за ней поднялись и все остальные. – Он ничуть нас не посрамил. Ну а теперь меня ждет сомнительная привилегия вручить трофей победителям. Росс, вы не проводите меня к кругу?

Все понимали, что это не просьба, а приказание. Муж Мэри выдвинулся вперед, взял свекровь под руку и вывел из ложи.

У Лес не было ни малейшего желания смотреть на церемонию вручения приза, а потому она отвернулась и принялась собирать сумку, бинокль и камеру. Она знала, что Честер Мартин будет тайно злорадствовать по поводу поражения. В последние годы перед смертью отца спортивная вражда между Мартином и Джейком Кинкейдом граничила с междoусобицей. И вот теперь Мартин победил.

Чья-то рука коснулась плеча Лес.

– Простите, миссис Томас.

Голос принадлежал Клодии Бейнз. Лес обернулась, оттягивая тесный ворот вязаного голубого свитера.

– Я знаю, что ваша матушка будет довольно долго занята вручением приза и прочими торжествами, – сказала брюнетка. – Передайте ей, пожалуйста, что я была счастлива с ней познакомиться. Филу и мне надо ехать. Мне хотелось бы, чтоб вы знали, какое я получила удовольствие от соревнований. Очень жаль, что команда вашего сына не выиграла.

– А почему бы вам с Филом не выпить вместе с нами в клубе, а затем и пообедать? – предложил Эндрю, подходя к ним.

Глаза Клодии, устремленные на Лес, заискрились шутливой насмешкой.

– Он приглашает, зная, что завтра утром потребует от меня на просмотр заключительный проект некоего сложного контракта о слиянии двух фирм. – Она улыбнулась Эндрю. – Хотелось бы присоединиться к вам, но меня ждет пропасть работы. Однако обещаю, что приду к вам на прием в следующую субботу. Спасибо за приглашение, миссис Томас.

– О, пустяки. – Лес не могла вспомнить, чтобы вносила имя Клодии Бейнз в список приглашенных, но ничем не выдала своего удивления.

– Тогда всего хорошего.

– Подождите, я провожу вас до машины, – сказал Эндрю уходящей паре, а затем повернулся к Лес: – Ты собираешься проведать Роба?

– Да, – кивнула она, слегка нахмурившись. Обычно они вместе подходили к сыну после игры.

– Когда закончишь, возвращайся в холл клуба. Я буду тебя ждать. Пойдем вместе выпьем, – проговорил Эндрю.

– О'кей, – улыбнулась в ответ Лес, но улыбка увяла, когда он отвернулся и вместе со своими гостями двинулся к автомобильной стоянке.

Лес глядела им вслед. Рука Эндрю легко покоилась на плечах брюнетки. И Лес припомнила, что большую часть игры муж просидел, небрежно положив руку на спинку стула своей молодой сотрудницы. Пожав плечами, она решительно отвернулась, испытывая неловкость.

– Насколько я понимаю, она в фирме всего только месяц. – Рядом с ней стояла Мэри.

– Да. – Лес быстро собирала свои вещи, думая про себя, что порой сестры бывают чересчур назойливыми. – Она новенькая в этой области, так что Эндрю знакомит ее со всем, стараясь, чтобы девушка поскорее освоилась.

– Мужчины всегда наводят нас на мысль: а лезли бы они точно так же из кожи вон, если бы она не была хорошенькой.

– Возможно, и нет.

– Эта аргентинская гнедая была названа «Лучшей лошадью для поло», – сказала Мэри, и Лес оценила тактичность сестры, сменившей тему беседы.

– Меня это не удивляет…

Сама Лес этих слов комментатора не слышала. Она глянула на кучку людей, столпившихся вокруг места награждения. Церемония уже закончилась, и все всадники разъезжались на своих блестящих от пота лошадях к местам, где стояли запасные кони. Все, кроме наездника в черном. Возле него стоял Честер Мартин с несколькими фотографами, чтобы еще раз заснять момент, когда Одра Кинкейд вручает победителю большой медный призовой кубок.

– Ты пойдешь со мной в конюшню? – спросила Лес сестру.

– Нет, я подожду их, – ответила Мэри, имея в виду мать и мужа. – Встретимся в клубном холле.

Лес собрала в большую соломенную сумку, чтобы удобнее было нести, кожаный чехол с фотокамерой, бинокль, темные очки и свою сумочку и вышла из ложи. Вокруг места награждения все еще толпились поздравляющие, фотографы и руководители клуба. На поле рабочие переворачивали вывернутые копытами куски дерна, приводя густой травяной покров в порядок. Пройдет пара часов, и трава примет прежний вид – свежий и нетронутый, словно на ней никто и никогда не играл.

2

С той минуты, когда Роб спрыгнул с седла возле своих запасных лошадей, стоящих в конце поля, он не промолвил ни слова. Триша начала уставать от угрюмого молчания брата. Она протерла губкой рот пони, а Роб тем временем распустил подпругу.

– Роб, ты прекратишь наконец вести себя так, словно у тебя на плечах держится весь мир? – Девушка подавила желание запустить в него мокрой губкой, а вместо того опустила ее в ведро с водой. – Ради всего святого, пойми, ведь это только лишь игра.

Голубая рубашка для поло, влажная от пота, прилипла к спине юноши, и там, где падавшие на плечи длинные пепельные волосы касались мокрой ткани, их кончики завивались колечками. Роб снял с лошадиной спины седло и обернулся, сердито глядя на сестру:

– А тебя кто, черт побери, спрашивает?

– Он еще разговаривает, – саркастически пробормотала Триша и встала, с вызовом уперев руки в бока. Но Роб просто прошел мимо нее, неся седло, и опустил его на траву рядом с влажной упряжью, спортивным шлемом, клюшками и хлыстом.

– Сними с коня бандаж.

– Сними сам! – Триша ненавидела, когда брат начинал говорить с ней хозяйским тоном, который она называла «кинкейдовским». – Подумаешь, какой принц нашелся.

Ни слова не говоря, Роб подошел к соловому коню и начал снимать бандаж, удерживающий во время игры конский хвост, чтобы тот случайно не помешал взмаху клюшки. Его взгляд смерил сестру от головы до ног – от скрученной налобной повязки на рыжевато-каштановых волосах, запятнанной белой майки и до выцветших джинсов, туго обтягивающих бедра, и истрепанных, запачканных конским навозом, но дорогих кожаных сапог.

– Ты выглядишь как какой-нибудь техасский навозник, – ответил он обидой на обиду.

– А ты что ожидаешь, что я буду одеваться как на бал, чтобы возиться с твоими лошадьми? – гневно вопросила Триша. – Они постоянно тычутся в меня мордами или пускают на меня слюни. Я не собираюсь портить здесь хорошие платья! И это не моя вина, что ты сегодня дал Джимми Рею выходной.

Она говорила о постоянном конюхе.

– Эй, я не просил тебя помогать мне с лошадьми. Это твоя собственная идея! – Рой ткнул в ее сторону пальцем. – Я всегда могу найти конюха.

– Ну конечно, можешь. Ведь ты же Кинкейд. Ты можешь получить все, что захочешь! – протянула Триша, издеваясь над его высокомерием.

– Я вовсе не это имел в виду, – пробормотал Роб, задохнувшись от возмущения. Он скатал клубком бандаж, который держал в руках, и бросил его на землю рядом с другим снаряжением. – Если бабушка Кинкейд увидит тебя в таком виде, ее может хватить удар.

– Ах вот как? Я не буду показываться ей на глаза, – Триша нашла простое решение.

– Но ей все равно кто-нибудь об этом расскажет. Следовало бы одеть что-нибудь получше, Триш. Тут многие тебя знают. Тебе разве безразлично, что подумают люди, когда увидят…

– Понимаю, – прервала его девушка, – когда увидят кого-либо из Кинкейдов в отрепьях. Всем, по-видимому, удобно забывать, что я не только Кинкейд, но еще и Томас. Почему ты так на этом зациклился?

– Не знаю… – Роб безнадежным жестом запустил пальцы, как гребень, в свои длинные волосы. – Должно быть, это из-за игры. Мне так хотелось завоевать этот кубок.

– Мы все хотели, чтобы ты его выиграл, – напомнила Триша.

Лицо юноши вновь вспыхнуло от гнева.

– Я и не думал, что ты сможешь меня понять, – хрипло пробормотал он.

– Почему? – Триша терпеть не могла, когда Роб пытался показать свое превосходство.

– Потому что я – Кинкейд! – воскликнул брат, словно считая, что это яростное заявление достаточно хорошо все объясняет и больше добавить к нему нечего.

– Ну и что из того? Ты не один такой на этой земле. У нас с два десятка родственников! И все они тоже Кинкейды.

Роб повернулся и привалился к горячему боку лошади, закинув руку на ее мокрую от пота спину.

– Но именно я играл сегодня, – еле слышно проговорил он.

Голос юноши прерывался от горечи. Он жестоко казнил себя за проигрыш.

У Триши мигом пропала вся злость. Меж ними постоянно случались столкновения. Чаще всего они начинались, когда она приходила в бешенство, сытая по горло разными проклятыми благородными идеями, которые брат вбивал себе в голову. Но она редко могла сердиться на него долго. Триша обошла лошадь и встала рядом с Робом, прислонясь плечом к холке солового коня и скрестив руки на груди. Ростом девушка была невелика – пять футов и пять дюймов, почти на голову ниже брата, но она никогда этого не замечала. От коня шел крепкий запах лошадиного пота – запах, который ей всегда нравился.

– Роб, кроме тебя, в команде еще три игрока. У двоих из них – гандикап в пять и шесть голов. И они тоже делали ошибки. Не ты один.

– Я должен был играть лучше, – проговорил он, ковыряя траву носком сапога.

– Роб, что ты заладил одно и то же? Ты можешь поговорить по-человечески?! – сердито воскликнула Триша.

Он наконец-то посмотрел на нее. Выражение его лица было настолько серьезным и напряженным, что Триша почти испугалась за брата.

– Ты не знаешь, что это такое – серьезно играть в поло, не так ли? Для тебя это всего лишь забава верхом на лошади. Но все не так-то просто. Поло – это позиция, которую игрок занимает в каждую минуту игры. Это всегда позиция…

Но Триша остановила его прежде, чем он успел начать лекцию по тактике игры в поло.

– Не наседай на меня всерьез. Я только хотела отвлечь тебя от тяжелых мыслей.

Роб шагнул в сторону, нагнулся за скребницей и начал чистить влажные бока и спину солового.

– Мне надо больше тренироваться.

Она взъерошила его волосы, примятые шлемом, ловко увернулась, когда Роб попытался смахнуть ее руку, и протараторила:

– Наш Роб в дружбе с делом, в ссоре с бездельем – бедняга Роб не знаком с весельем.

– Как оригинально, Триш, – насмешливо проговорил он. – Ходячее собрание пословиц и поговорок. Подозреваю, что все эти твои вечеринки делают тебя такой банальной и пошлой.

Его губы скривились в улыбке. Роб редко улыбался, и сейчас это означало, что он больше не сердится на сестру.

– Откуда ты знаешь о вечеринке? Я ведь не собиралась тебе ничего рассказывать, – засмеялась Триша. – Теперь честь обязывает тебя наябедничать обо всем Лес.

Роб, забавляясь, покачал головой.

– Как это мне в сестры досталась такая непоседа?

– Возмездие, дорогой братец, за то, что ты настолько совершенен. – Она шутливо ткнула его кулаком в ребра. – А знаешь, в настоящий момент ты далек от идеала. Что тебе сейчас надо, так это горячий душ и хороший секс. Они мигом развеют все невзгоды, которые тебя одолевают. – Триша рассмеялась, увидев, каким испуганным стало у брата лицо, шлепнула его по заду и пошла к стоящим поодаль лошадям. – Пока ты об этом размышляешь, я отведу Клоувера, Стоуни и Ханка к трейлеру, а затем вернусь за остальными.

Роб смотрел, как она отвязывает лошадей и уводит их с поля. Честно говоря, брат с сестрой не слишком-то между собой ладили. Несмотря на то что Роб был на полтора года старше, Триша никогда не относилась к нему как к старшему. Из-за того, что Роб в начальной школе остался на второй год, она догнала его и там, ну а что касается реальной жизни, то Триша считала себя куда лучше разбирающейся в ней, чем брат. По поводу себя и Роба она любила приводить в сравнение уксус и масло: можно трясти их в сосуде сколько угодно, но они никогда не смешаются. Каждый будет сам по себе.

Чувствуя, насколько он вымотался за игру, Роб потянулся, разминая плечи, сведенные усталостью. Горячий душ, о котором говорила Триша, это действительно неплохо. А вот что до второго совета… Роб почувствовал, как вспыхнуло и покраснело его лицо. Наверное, со стороны видно даже под загаром. Его до сих пор приводили в замешательство ее разговоры о сексе – возможно, оттого, что он знает, что парни делают с девушками. Может быть, нет ничего плохого, если и он сам проделает все это с чьей-нибудь сестрой, но с его собственной – пусть никто даже и не пытается.

Он нахмурился, смутно встревоженный. Он чувствовал себя хорошо только на поле для поло и, должно быть, больше почти нигде. Как славно ощущать под собой стремительно несущуюся лошадь. Он любил эти мгновения, когда обостряются все ощущения и сердце бьется где-то у самого горла. Возможно, в том-то и вся беда. У него было такое приподнятое настроение перед этой игрой и он так высоко взлетел во время самой игры, что теперь, после поражения, ему придется долго падать куда-то вниз. На самое дно.

Он невидящими глазами смотрел на скребницу, которой водил по взмокшей от пота лошадиной спине. Хватит разводить нюни. Он хорошо играет в поло – не так хорошо, как мог бы, но у него есть еще большой запас. Есть куда расти. И есть решимость полностью раскрыть свои возможности.

Вот с этого-то и начинаются его внутренние противоречия. Роб гордился тем, что он – Кинкейд. Сколько он себя помнит, это делало его «кем-то». Кем-то значительным. И все же он хотел большего, чем просто оставаться чьим-то сыном или внуком. Он рос, окруженный сыновьями и дочерьми людей из богатых и влиятельных семей, вместе с ними ходил в приготовительную школу. Происхождение открывало двери в обществе и в деловом мире. Быть чьим-то сыном – этого вполне достаточно, чтобы стать руководителем в семейной корпорации и занять, как правило, специально изобретенный для такого случая пост с небольшой ответственностью, а то и безо всякой ответственности вообще. И все это знают.

Но на поле для поло все по-другому. Здесь никого не заботит, кто он такой. Значение имеют только его спортивные способности. Роб не получает особых поблажек от товарищей по команде, а уж от противников – тем более. И у него есть только один способ попасть в элитный круг всадников с высоким рейтингом – совершенствовать свою игру. Вход в этот круг не откроют ни деньги, ни семейные связи. Поло – как и все другие виды спорта: здесь человека ценят за его достижения, а не за происхождение.

Роб чувствовал, как пульсирующая боль словно распирает его голову изнутри. Он приложил руки к вискам и сильно сжал их, пытаясь унять стучащие внутри молоточки. Всякий раз возникает одна и та же проблема: чего бы он ни достиг, это заставляет его желать еще большего. Быть Кинкейдом – этого недостаточно. Триша была права, когда говорила, что Кинкейдов – десятки. Он хотел быть особенным. Он хотел получить все.

Но он не мог бы облечь это желание в слова. Высказанное даже мысленно, даже про себя, оно прозвучало бы как чрезмерная жадность. Он посмотрел в направлении, куда ушла сестра, и подумал: чувствовала ли она хоть раз то, что чувствует он? Навряд ли. Триши почти не было видно – ее заслоняли мощные лошадиные крупы, сверкавшие на полуденном солнце. Лошади удалялись неспешно, девушка, не торопясь, вела их к конюшням.

И тут Роб увидел всадника, ехавшего в том же направлении, наперерез сестре. Он сразу же узнал его. Аргентинец Рауль Буканан, номер четвертый из команды черных, который на протяжении всей игры преследовал Роба как злой рок. И юноша ощутил, как рот его заполняет горечь – вкус поражения. Он в гневе отвернулся, отбросил скребницу и, схватив кусок замши, стал протирать насухо спину солового.

Сегодняшняя игра значила для него очень много не только из-за жажды победы. Если бы он победил, он мог бы использовать свою победу для того, чтобы убедить отца разрешить ему хотя бы на год отложить поступление в университет и полностью сосредоточиться на тренировках. Насчет матери он не беспокоился. Лес всегда становится на его сторону, всегда готова выслушать и всегда готова помочь, даже если не понимает его.

Отец – другое дело. Роб знает, что его никогда не удастся переубедить. Хорошее образование, колледж – только об этом он и говорит. Он не желает видеть, что если в их семье и есть человек с головой, то уж никак не Роб, а Триша. Она с легкостью, играючи, одолевала школьную премудрость, в то время как Роб вынужден был бороться за то, чтобы его оценки были достаточно высоки и ему позволили бы играть в поло в школьной команде. Просидеть за партой еще четыре года – от одной только мысли об этом становится тошно. Нет, пусть уж Триша становится юристом.


Несколько зрителей, с комфортом наблюдавших за матчем из своих автомобилей – некоторые из них даже наслаждаясь шампанским и икрой на импровизированных застольях прямо здесь же, на краях игрового поля, – теперь разъезжались. Один из автомобилей преградил Трише путь – водитель ждал просвета в веренице машин на клубной дороге. Девушка остановила лошадей и тоже стала ждать, отсутствующе поглаживая лоб серого мерина, уткнувшегося в нее головой.

Затем повод, который она держала в руке, натянулся – лошадь повернула голову в сторону. Что-то привлекло ее внимание. Триша лениво глянула туда же: не приближается ли еще один автомобиль. Когда ведешь лошадей в таких оживленных местах, надо зорко следить, чтобы никто ненароком не задел животных. Но это был всего лишь какой-то всадник. Девушка уже было отвернулась, но тут узнала этого человека. Игрок в черной рубахе с номером «четыре». Аргентинец.

Его лошадь шла неспешной рысью, и всадник натянул поводья всего в нескольких ярдах от Триши. Рыжая лошадь встала совсем рядом с девушкой, чуть ли не касаясь ее плеча, и седло оказалось на одном уровне с головой Триши. Все, что она видела, – это начищенный коричневый сапог, вставленный в стремя, и бедро всадника в белых бриджах. Чтобы увидеть его целиком, ей пришлось откинуть голову назад. Триша уже забыла, как устрашающе выглядит человек на лошади для того, кто смотрит на него, стоя на земле. Когда рыжая лошадь норовисто затанцевала на месте, жуя удила, девушка испытала пугающее ощущение исходящей от животного безмерной и грубой силы – ведь вес лошади в шесть раз превосходит вес сидящего на ней всадника. Ее блестящие бока поднимались и опускались, натягивая подпругу, при каждом шумном вдохе и выдохе, а кожаная упряжь мерно поскрипывала.

Взгляд девушки скользнул вверх, задержался на белом шлеме для поло, который всадник держал у бедра, затем двинулся выше по мускулистой загорелой руке. Черная спортивная рубаха с короткими рукавами была скроена так, что одновременно и ладно облегала мощный торс аргентинца, и вместе с тем давала полную свободу движениям. Затем Триша глянула в лицо наездника, и праздное любопытство, с каким она начала осматривать нечаянного соседа, сменилось вполне определенным женским интересом.

Широкое угловатое лицо аргентинца, сильное и мужественное, с квадратным подбородком, было покрыто коричневым загаром. Пронзительные голубые глаза обрамлены темными бровями и густыми ресницами. Усталость после игры углубила складки у рта и морщинки в уголках глаз, но даже и теперь от этого лица веяло скрытой жизненной силой. Влажные темно-каштановые волосы взъерошены – видно, что всадник небрежно прошелся по ним пальцами, оставив борозды в примятой шлемом прическе. Голубые глаза удивили Тришу. Она привыкла считать, что аргентинцы бывают испанского или индейского происхождения. Впрочем, вспомнила она, фамилия этого человека – Буканан: может быть, это дает ключ к объяснению необычного цвета его глаз. Всадник словно почувствовал, что его изучают, и посмотрел на девушку.

– Хорошая была игра, – сказала она.

– Спасибо. – Ответ был отстраненно-вежливым, а в голосе слышался какой-то неуловимый акцент.

Всадник тут же отвернулся, надменный, равнодушный и полностью ушедший сам в себя. Но это явное отсутствие интереса не обескуражило Тришу. Девушка перенесла внимание на его лошадь – ту самую, которая так удачно выступала в пятом чуккере.

– У вас прекрасный конь, – заметила она. – Он завоевал звание «Лучшая лошадь для поло», не так ли?

Всадник опять взглянул на нее:

– Да.

– Он это заслужил.

Уголки рта аргентинца приподнялись в усталом подобии улыбки, когда он услышал эту похвалу. В это время водитель застрявшей на выезде машины завел мотор, но тревога оказалась ложной – густой поток идущих по шоссе машин не давал ни малейшей надежды вклиниться в него со стороны. А обойти преграждавший путь автомобиль было невозможно: мешали ограда и стоящий рядом трейлер с лошадьми.

– Похоже, нам придется провести здесь весь день, – сказала Триша. – Никто не собирается пускать его на дорогу.

– Кто-нибудь пустит.

Аргентинец спешился. Конь попятился, но хозяин удержал его на месте, нагнулся и прошелся рукой по груди рыжего, проверяя, нет ли каких-нибудь вздутий или неестественно горячих участков.

Жеребец стоял смирно, пока хозяин не закончил свой осмотр, затем повернул голову и стал внимательно разглядывать кобыл Триши, тихо пофыркивая и раздувая ноздри, чтобы лучше ощутить их запах. По его морде шла узкая белая полоса, резко выделявшаяся на темно-рыжей шерсти. Триша обратила внимание, что у коня умный взгляд.

– У вашего коня добрые глаза, – сказала она.

Триша знала, что это качество наездники очень ценят и специально разыскивают лошадей с таким взглядом. Нервные, взвинченные животные редко становятся хорошими лошадьми для поло. Девушка поднесла ладонь к морде коня, чтобы тот почувствовал ее запах, – для первого знакомства…

– Как его зовут?

Настойчивые попытки Триши завязать разговор заставили Рауля взглянуть на девушку более внимательно. Обычно он предпочитал проводить время после матча в одиночку, заново прокручивая в памяти всю игру и анализируя свои ошибки, но болтовня навязчивой незнакомки не давала ему сосредоточиться. «Почему эти девицы-конюхи так помешаны на лошадях?» – с неудовольствием подумал он.

– Я зову его Криолло.

Рауля не удивляло, что в этой девице чувствовались воспитание и хорошая порода, – среди чудачек, работающих на конюшнях, встречаются особы всех возрастов, видов, размеров и любого происхождения… Однако он никак не ожидал, что она станет разглядывать не лошадь, а его самого.

– По-испански это, кажется, означает «местный уроженец», не так ли? То есть, попросту говоря, Креол, – сказала девушка.

Она протянула руку, чтобы погладить коня, однако не отрывала взгляда от Рауля.

Ему уже приходилось и раньше встречаться с чем-то подобным. За многие годы, что Рауль играл в поло, он не раз сталкивался с женщинами, которые переносили сексуальные чувства, которые испытывали к коню, – на наездника. Хотя на этот раз, кажется, было что-то другое. По-видимому, девушку действительно интересовал не столько рыжий Креол, сколько его хозяин. Была она молода и привлекательна, и Рауль вполне оценил вид ее юных тугих грудей, обтянутых белой майкой так плотно, что можно было различить соски. Некоторые женщины давно уже не носят лифчиков, в особенности – chicas [2], которым нет нужды беспокоиться об обвисших грудях.

– Вы говорите по-испански?

Рауль посмотрел девушке в лицо. В глаза ему бросилась голубая с золотом налобная повязка на коротко стриженных каштановых волосах, окружавших девичью головку гривой непокорных завитков.

– Знаю всего лишь несколько слов и фраз. Как-то приходилось помогать одной из подруг готовиться к экзамену по языку. А сама я учу французский.

Она не попыталась приукрасить своих знаний или дать понять, что ей довелось попутешествовать по свету, и это показало Раулю, насколько уверена в себе эта девушка.

В это время в потоке автомобилей появился просвет и преграждавшая им дорогу машина выехала наконец-то на основное шоссе. Путь был свободен. Триша и аргентинец двинулись дальше, ведя за собой своих лошадей. Кони шагали по высокой траве, которая с шелестом расступалась под их ногами. Привычные звуки – глухой топот конских копыт и тихие позвякивания удил уздечки – отзывались для Рауля эхом недавней игры, и он опять углубился в свои мысли, перебирая в памяти события матча.

– Что вы думаете об игре? – его думы вновь прервал девичий голос.

Рауль сразу узнал лошадей, которых вела его случайная неугомонная спутница. Их трудно было не узнать – в особенности серого мерина. Лошади Джейка Кинкейда… Рауль много раз играл против Кинкейда, но ни разу не выступал за его команду. В прошлом Джейк неоднократно приглашал Рауля к себе, когда подбирал игроков для каких-нибудь особых турниров, но всякий раз получалось так, что Буканан уже был занят в это время в какой-нибудь другой игре. А жаль… Старик был крутым соперником и в свои шестьдесят играл отлично, а когда не смог больше играть, продолжал оставаться спонсором команды. Лошадей он подобрал превосходных. Сегодня его внук выступал на лучшей из них. Да и сам он играл хорошо… Однако что можно сказать об игре, когда тебя спрашивает о ней кто-то с проигравшей стороны?

– Хорошее вышло состязание, – вежливо проговорил Рауль.

– Оно было бы хорошим, если бы не пятый чуккер, – с добродушной иронией подхватила девушка. – Вы помешали Робу провести Бог знает сколько бросков. Ну конечно, ваши лошади лучше его лошадей.

– У него превосходные пони, особенно этот серый, – сказал Рауль, а про себя подумал: «Самый лучший, какого только можно купить или воспитать за деньги».

– Боюсь, что старина серый уже не тот, что был прежде, – покачала девушка головой. – Ему уже семнадцать лет.

– Вот, значит, почему ваш Роб боялся ездить на нем! – Рауль скорее утверждал, чем спрашивал.

– Роб? Боялся? – Девушка резко остановилась, и в ее темных глазах вспыхнул внезапный гнев. – Что вы хотите этим сказать? Мой брат не боится ездить хоть на самом черте!

Рауль удивленно приподнял бровь. – Ваш брат? Так вы, стало быть…

– Да, из клана Кинкейдов. – В резком и решительном ответе девушки помимо негодования слышалось еще что-то: казалось, ее возмущает самое это имя. – А вы что обо мне подумали?

– Думал, что вы просто конюх. – Рауль сухо усмехнулся над своей ошибкой.

Несколько мгновений девушка хранила ледяное молчание, затем ее недовольство улетучилось так же внезапно, как вспыхнуло. Она посмотрела на свою грязную одежду.

– Думаю, что я и на самом деле выгляжу как рабочий с конюшни. Я пообещала Робу помочь ему сегодня с лошадьми. Во всяком случае, это намного забавнее, чем сидеть в ложе со всем семейством. – Она вновь зашагала вперед. – Кстати, меня зовут Триша. Триша Томас. А вы – Рауль Буканан. – Затем, полуобернувшись, она смерила Рауля взглядом: – Почему вы сказали, что мой брат боится?

На этот раз в вопросе слышалось больше любопытства, чем требовательности.

А раз уж Рауль сделал критическое замечание, он вынужден был его обосновать:

– Я заметил, что в конце каждого чуккера он позволяет лошади разворачиваться по более широкой дуге и не использует ни шпор, ни хлыста. Бережет пони.

– Некоторые из лошадей уже не молоды. Они быстро уставали. – Она стеной встала на защиту брата. – Я не считаю, что Роб поступал неверно.

– Нельзя выиграть игру, оберегая пони. Это соревнования. Всадника не должно заботить, устала ли его лошадь. Как и всякий член команды, лошадь обязана подчиняться общим интересам, а если она протестует, наездник должен заставить ее слушаться. Необходимо, чтобы кони, как и люди, заставляли себя сделать большее, чем то, на что они, как кажется, способны. Напрасно ваш брат думал: мои лошади слишком устали, чтобы подгонять их. Коли лошадь устала, чтобы играть во всю мощь, надо менять ее, не дожидаясь конца чуккера. – Рауль умолк и посмотрел на девушку. – Уверен, что для вас все это звучит слишком грубо и резко.

– Да, – честно созналась она. – Но это совпадает с тем, как играете вы сами. Сегодня днем вы были немилосердны и к себе, и к лошадям.

Рауль почувствовал, что Триша сама точно не знает, одобряет она это или нет. Они приближалась к конюшням, где происходила обычная после всякой игры суета. Одних лошадей прогуливали, чтобы дать им остыть после трудной работы. Других – грузили в трейлеры. Третьи стояли в стороне, и конюхи усердно надраивали их скребницами. И Триша сама сменила тему разговора.

– Что вы делаете сегодня вечером? – спросила она.

У Рауля была назначена на шесть часов встреча с массажистом в оздоровительном центре, но он понимал, что девушка интересуется вовсе не его распорядком дня.

– Сегодня вечером Мартин Чет устраивает прием, чтобы отпраздновать выигрыш кубка, – сказал он.

– Вернее сказать: чтобы позлорадствовать по поводу выигрыша кубка, – поправила Триша, а затем прибавила: – Вам это не понравится. У Мартина всегда бывают ужасные вечеринки. Почему бы вам не улизнуть оттуда пораньше? Мы могли бы где-нибудь встретиться.

– Сколько вам лет?

Сам он точно определить ее возраст не мог. Ему доводилось встречать девушек, которым он давал на вид восемнадцать лет или более того, а потом узнавал, что им всего лишь четырнадцать. Совсем еще дети. А дети его не прельщали.

Триша слегка поколебалась, затем пожала плечами:

– Семнадцать. Думаю, вы не считаете меня слишком старой?

– Нет. Слишком юной.

Рауль был старше ее на двадцать лет. Ему льстило, что девушка находит его привлекательным, но он давно уже решил: самое мудрое и благоразумное – это вообще не связываться с хорошенькими юными девицами из богатых семейств.

Триша замедлила шаги, и лошади почти уткнулись мордами в ее спину.

– Наш трейлер стоит вон там, – показала она, имея в виду, что дорожки их расходятся. – Скажите, а изменилось бы что-нибудь, скажи я вам, что мне восемнадцать? Именно столько мне будет через два месяца. Вы мне нравитесь, и я хотела бы встретиться с вами опять.

Она не просила Рауля передумать, а бросала ему открытый вызов.

– В этом нет ничего плохого.

– Ну а раз так, то вечером в следующую субботу мои родители устраивают прием. Вы придете?

Она вызывающе склонила голову набок, сверкая темными глазами.

– Я профессионал, – напомнил ей Рауль. – На следующей неделе я буду играть с командой в Бока-Ратоне. Так что, видимо, придется быть там.

– А если сможете, то придете?

– Посмотрим.

– Буду вас ждать.

Одна из лошадей толкнула девушку сзади, торопя ее к конюшням.

– Вы можете разочароваться, – предупредил Рауль.

– Нет, не разочаруюсь. Приходите.

Триша повернулась и повела лошадей к стоящему неподалеку трейлеру.

Все минувшие пятнадцать лет Рауль жил среди богачей. Из них последние десять – среди богачей из многих стран мира. Он обедал за их столами, ночевал в их домах, играл в поло с ними или для них, ездил с ними верхом на охоту, сидел в барах. Он вел с ними занятия, обучая играть в поло, и продавал им пони. Он встречался с их друзьями, детьми, родителями и наемными рабочими. И он понял, что они ничуть не отличаются от всех прочих людей. Среди них были свои хвастуны и ничтожества, избалованные щенки и болезненно застенчивые дети. Некоторые из них были хорошими людьми, честными и порядочными, а встречались и такие, которым нельзя верить ни на грош. Так что Рауль не мог сразу понять, к какой категории отнести Тришу – он не стал бы так вот, с лету, причислять ее к избалованным, своевольным и взбалмошным особам, какой она казалась на первый взгляд. Он даже не знал, хочется ли ему увидеться с ней опять.

Есть свои преимущества в том, чтобы входить в число лучших в мире игроков в поло. Люди считают за честь то, что он играет с ними. Он не обязан любезничать с их дочерьми и спать с их женами. Поло дает ему независимость и свободу. Он ездит на своих собственных лошадях и приходит и уходит, когда захочется.

Это так непохоже на те голодные дни в пампе, когда он был тощим мальчишкой, слишком маленьким, чтобы взобраться на лошадь, которую он водил на водопой в estancia [3]. Затем постепенно его научили убирать в конюшнях и ходить за лошадьми. Потом он работал конюхом на ипподроме Палермо в Буэнос-Айресе. Затем его взял один коннозаводчик, который по выходным играл в поло. Тогда-то, заменив одного из игроков, в последнюю минуту не вышедшего на поле, Рауль впервые почувствовал вкус игры. После этого он при каждом удобном случае замещал недостающих игроков и тренировался, выезживая лошадей своего хозяина.

Да, ему пришлось пройти долгий путь к успеху. И все же он до сих пор еще не исполнил своей мечты – не добился рейтинга в десять голов, что сделает его мастером. Пока еще цель ускользала от него. Рауль постучал по ноге шлемом, который держал в руке, и направился к секции, где стояли его лошади, ведя за собой в поводу рыжего пони.


Вдоль края поля потоком текли легковые автомобили и грузовики с лошадьми, наполняя воздух ровным гулом двигателей. Его перекрывали порой смех и возгласы немногих игроков, оставшихся на поле, чтобы побеседовать с друзьями и родными. Конюхи разводили лошадей по конюшням, перекликаясь между собой. За всем этим веселым праздничным шумом Роб не услышал шагов приближавшейся к нему Лес.

Она постояла немного, глядя, как он вытирает мокрую от пота гнедую лошадь. Казалось, юноша был полностью поглощен своим занятием, но Лес заметила, с какой силой он проводит куском замши по лошадиным бокам и спине. Мысли его были где-то далеко. Как бы ей хотелось знать, что сказать сыну, чтобы слова ее не прозвучали слишком банально или жалостливо. Когда он был маленьким, она утешала его в горестях, сажая к себе на колени и уверяя: все уладится, все будет хорошо. И он ей верил. Но время это прошло. Роба не успокоишь просто одними словами без всяких доводов, да и мать перестала быть для него наивысшим авторитетом.

Породистый гнедой пони повернул голову и насторожил уши, прислушиваясь к шагам Лес, а затем, узнав, заржал. Роб поднял голову и заметил мать. Лес улыбнулась, шагнув ему навстречу.

– Привет, – сказала она и увидела, как сын понурил голову, отказываясь принимать любые знаки симпатии и сочувствия. Этот отпор больно кольнул Лес, и она опустила подбородок так, что широкие поля соломенной шляпы затенили ее лицо.

Она подошла к лошади и погладила ее по морде. Хоть этот-то не чурается ее ласки.

– Ну как ты, моя детка? – проворковала Лес.

Гнедой уткнулся носом в вязаный рукав ее свитера, откликаясь на ласку и приветливый голос.

– Жаль, Копер, у меня на этот раз нет для тебя сахара. – Лес потерла бархатистый нос коня и глянула на сына: – Он играл сегодня очень хорошо.

– Да. – Роб не смотрел на мать, лицо его оставалось совершенно невыразительным.

– Тяжелая выдалась игра. – Лес внимательно изучала сына. – Ты не хочешь поговорить о ней?

– Нет. Игра закончена, и мы проиграли.

Но Лес-то понимала, что для Роба ничего не закончилось и он продолжает переживать игру так же сильно, как на поле.

– Где Триша? – спросила она.

– В трейлере. Скоро должна вернуться за остальными лошадьми.

Роб безучастно глянул через плечо, словно ожидая, что увидит сестру.

Лес в последний раз потрепала солового по холке и неторопливо, словно прогуливаясь, подошла поближе к Робу и остановилась в небрежной позе, засунув руки в карманы брюк.

– Я только вот о чем подумала: почему бы нам не принять приглашение дяди Майка и не провести ваши каникулы на его даче в Гистаад? А там мы могли бы поехать в Швейцарию покататься на лыжах.

– Нет, не поеду, – безучастно отказался Роб. Он в последний раз с силой провел по лоснящемуся лошадиному боку и сложил замшу вдвое.

– А почему бы и нет? Если мы уедем, тебе не придется играть в турнире, и у тебя пройдет то ощущение слабости и беспомощности, которое ты сейчас испытываешь. Зачем тебе надо изводить себя понапрасну, когда мы можем отлично провести время в горах? – убеждала его Лес.

– Потому что я хочу играть! – Роб бросил на мать раздосадованный взгляд: никто его не понимает – даже она!

Лес слегка улыбнулась.

– Я это помню. Ты хочешь играть, несмотря на результат.

Парень вскинул голову и сердито нахмурил светлые брови.

– Да, – процедил он сквозь зубы. – Думаю, что именно этого я и хочу.

– Я очень рада, – сочувственно проговорила Лес. – Хотя и понимаю, что тебе от этого не легче.

– Нет, – признал Роб, хмуро понурившись.

К ним приближалась галопом какая-то лошадь. Лес узнала располневшую пегую кобылу, на которой когда-то учились ездить верхом и Роб, и Триша. Она давно уже вела легкую жизнь домашней любимицы на заслуженном отдыхе и не участвовала ни в каких соревнованиях. Триша натянула поводья, остановила лошадь рядом с Лес и Робом и спрыгнула на землю. Глянула на брата, затем перевела взгляд на мать.

– Вижу, Лес, ты добилась того же успеха, что и я, пытаясь расшевелить этого унылого юношу, – сухо заметила она.

– Ты сама знаешь, как бывает больно, когда не получаешь того, чего так сильно хотелось. – Лес попыталась тактично призвать дочь проявить хоть немного больше понимания.

Триша склонила голову в сторону и с любопытством нахмурилась.

– А ты когда-нибудь не получала хоть что-то, Лес? Из того, что действительно тебе очень хотелось?

– Ничего такого, что теперь может показаться важным.

Лес на самом деле не могла ничего припомнить. У нее было все, чего ей хотелось. Ей не довелось испытать ни переживаний, от которых «разбивается сердце», ни неразделенной любви. И, говоря по совести, она не могла включить в список невосполнимых потерь даже смерти сестры и братьев или отца.

Ее ответ оставил Тришу ни с чем. Тут не о чем было больше спорить, нечего выспрашивать. Девушка пожала плечами и перешла к другой теме.

– Я встретила Рауля Буканана. У него есть свой ответ на вопрос, почему ты потерпел поражение в этой игре, Роб.

– Ну и что же это такое? – скептически спросил Роб. Ответ его мало интересовал.

– Он говорит, что ты начинаешь беречь пони с того момента, когда они проявляют признаки усталости. И считает, что, если лошадь не может работать на настоящей скорости, надо тут же пересаживаться на свежую.

– Возможно, он и прав, – недовольно признал Роб. – Я несколько раз думал об этом, но боялся, что к последнему чуккеру останусь без единой полностью отдохнувшей лошади.

– Наконец-то ты чему-то научился, Роб, – сказала Лес.

– Да, в следующий раз я это учту.

– Может быть, Рауль сможет дать тебе еще несколько советов, – предположила Триша. – Я пригласила его на прием в субботу. – Она повернулась к Лес с запоздалым извинением: – Думаю, ты ничего не имеешь против.

«Ну вот, – подумала Лес, – вначале Эндрю без ее спроса приглашает новых гостей, а теперь еще и Триша». Она почувствовала приступ раздражения.

– Ну а ты как, Роб? Ты тоже успел пригласить кого-нибудь, о ком я не знаю?

– Нет, – хмуро пробормотал тот.

Лес тяжело вздохнула.

– Ну ладно, это не имеет значения. Вы оба знаете, что можете когда угодно приглашать гостей в дом. – Она предприняла решительную попытку отмести в сторону свое раздражение. – Вам нужна какая-нибудь помощь с лошадьми?

– Нет, – ответила Триша. – В трейлере за ними присматривает Джимми Рей.

– Присматривает? – Роб напряженно застыл на месте.

– Да. – В сузившемся взгляде, которым Триша одарила брата, светилось подозрение. – А мне казалось, ты сказал, что он на эти выходные собирался уехать из города.

– Он и уезжал, – сказал Роб. – Думаю, он рано вернулся.

– Не нравится мне он, – решительно заявила Триша.

– Триша! – осуждающе произнесла Лес. – Джимми Рей Тернбулл – лучший работник и конюх из всех, какие у нас когда-либо были. Не думаю, что ты сумеешь найти кого-нибудь, кто бы лучше знал, как ухаживать за лошадьми.

– Мне до этого нет дела. В нем есть нечто такое, от чего меня воротит, – стояла на своем Триша.

Роб сосредоточенно хранил молчание, делая вид, что беседа о Рее его не интересует.

– Всякий раз, как я его встречаю, – продолжала Триша, – на нем всегда напялена одна и та же рабочая одежда цвета хаки. И готова держать пари, он никогда не снимает своей обвисшей шляпы потому, что у него на голове нет ни единого волоска. Но что меня особенно достает, это его постоянная бледная улыбочка и трубка, свисающая из уголка рта. Он же никогда ее не раскуривает.

– Если бы он закурил, я бы его мигом выставила на улицу, – заметила Лес. – Курить в конюшнях очень опасно. – Она с легким недоумением покачала головой. – Никак не могу понять, Триша, почему ты недолюбливаешь такого доброго, мягкого человека…

– Не знаю. Просто он слишком спокойный, – бросила девушка, сделав ударение на последнем слове.

– Может быть, люди вроде тебя заговорили его до смерти, – предположил Роб, мысленно вздохнув с облегчением: кажется, удалось увести разговор от опасной темы – курения в конюшне…

– Думаю, он напоминает мне Эшли Уилкса из «Унесенных ветром», – решила Триша. – Мне всегда казалось, что Рей такой же скучный, неинтересный и безжизненный тип.

– Ты уже достаточно полно высказалась об этом человеке, Триша, так что, думаю, пора и закончить, – подвела итог Лес. – Ну что ж, раз уж Джимми Рей здесь и присмотрит за лошадьми, почему бы вам, дети, не принять душ и не переодеться к обеду? Поедем всей семьей в ресторан.

– На меня не рассчитывайте, – сказала Триша. – Наша кучка собирается опробовать новое заведение здоровой пищи.

– Наша кучка… Кучка чего? Камней или картошки? – ледяным голосом осведомилась Лес.

– Наша обычная толпа: Дженни Филдз, Кэрол Уэнтуорт и все остальные. – Вопрос матери вызывал у Триши раздражение, и она не пыталась его скрыть.

– И куда же вы собираетесь потом?

– Не знаю, – губы девушки неожиданно раздвинулись в улыбке.

Ох уж эта знакомая улыбочка! Роб никогда ей не доверял.

– Я подумала, что было бы забавно вломиться без приглашения на прием к Чету Мартину… Но не беспокойся, Лес. Я не хочу, чтобы прошел слух, что на приемах у Мартина бывает порой весело. Вероятнее всего, мы вернемся в клуб и потанцуем или поиграем в теннис.

– Когда ты приедешь домой?

– В десять или одиннадцать, – пожала плечами Триша.

– Но не позднее, – приказала Лес, а затем повернулась к сыну: – А ты что решил, Роб? Ждать тебя к обеду?

– Вернее всего, нет. Я не вытерплю, если весь вечер ко мне будут подходить люди и говорить, как им жаль, что мы проиграли.

Лес попыталась скрыть разочарование от того, что никто из них не хочет побыть вместе с родителями.

– Хорошо. Увидимся позже.

Она повернулась и двинулась к трибунам.

– Пошли, – подтолкнул сестру Роб. – Давай отведем остальных лошадей и отнесем снаряжение к трейлеру.

– Чур, я привожу лошадей! – Триша перебросила поводья через шею пегой кобылы. – Помоги мне сесть.

Роб подошел к сестре и помог ей взобраться в седло. Усевшись поудобнее, Триша устремила на него сверху вниз встревоженный взгляд.

– Скажи честно, Роб, а тебе нравится Джимми Рей?

Он отвел глаза, не выдержав ее испытующего взора.

– Пока он делает работу, за которую ему платят, совершенно неважно, нравится он мне или нет.

– Думаю, что так, – протянула Триша.

Ответ явно ее не удовлетворил, и Роб невольно спросил себя, а нет ли у сестры конкретной причины не любить Джимми Рея.

3

Над просторной конюшней спускались ранние сумерки. Серое зимнее небо быстро темнело. В конюшне стояла тишина. Слышны были лишь обычные негромкие звуки – шорох сена и приглушенный топот копыт, когда лошади переминались с ноги на ногу. Роб стоял около серого со стальным отливом жеребца, привязанного двумя канатами, растянутыми меж стенок ярко освещенного стойла. Юноша рассеянно гладил лошадиную челку, поглядывая на человека, согнувшегося возле жеребца и внимательно ощупывающего его распухшую переднюю ногу. Лицо человека скрывали поля выцветшей коричневой шляпы, так что о его выражении можно было только догадываться. Впрочем, Роб знал, по лицу Джимми Рея все равно ничего не прочитаешь.

Прошло несколько минут, показавшихся Робу бесконечными, и он наконец не выдержал:

– Что-нибудь серьезное?

Человек повернулся к нему и процедил сквозь сжатые зубы, стискивавшие мундштук трубки:

– Нет.

Затем неторопливо разогнулся, вынул изо рта незажженную трубку и снизошел до более подробного ответа.

– Ноги распухли от того, что Стоуни скакал по твердому грунту. Но ничего, есть у меня одна мазь. Намажу – и опухоль как рукой снимет. Так что с лошадкой все будет в порядке.

В его тихом голосе было что-то успокаивающее, почти гипнотизирующее. Из-за свободно висящей на нем одежды Джимми казался человеком худым и высоким, но это было обманчивое впечатление. Конюх был намного ниже Роба и шире его в плечах.

– Отлично. – Роб сосредоточил все внимание на Стоуни и попытался отвлечься от сладкого напряжения, пробежавшего по нервам, когда Джимми посмотрел на него. Ох уж эти добрые, все понимающие глаза!

– У тебя ведь тошно на душе после этого проигрыша, не так ли? – Джимми Рей держал трубку возле рта, готовый вновь стиснуть ее зубами, когда кончит говорить. – Настроение-то хуже некуда, так ведь?

Роба захлестнуло возмущение.

– Мне ничего не надо! – резко выкрикнул он, и серый жеребец, почуяв повисшую в воздухе атмосферу внезапного гнева и страха, зафыркал и попятился, натягивая державшие его канаты.

– А я и не говорил, что тебе что-то надо, – спокойно проговорил Джимми Рей, успокаивающе похлопал коня по шее и вновь занялся его ногой, не обращая более на Роба никакого внимания.

Юноша отошел в сторону и прислонился к яслям, вцепившись рукой в гладко обструганную доску. Он боролся с собственной слабостью и одолевавшим его острым желанием. Сознание его разрывалось между жаждой уступить и стремлением устоять перед искушением. И все же он знал, что сейчас произойдет, ждал… и хотел этого. Роб провел рукой по волосам и медленно повернулся к конюху.

– Сколько стоит? – Голос его был так же безжизнен, как и выражение лица.

– А сколько тебе надо? – Джимми Рей безмятежно жевал мундштук своей трубки.

Роб, пряча возбуждение, опустил глаза к покрытому соломой полу стойла.

– Всего лишь одну. И все.

Джимми Рей в последний раз потрепал серого по лоснящейся шее.

– Подожди-ка здесь немного. Сейчас я принесу тебе кое-что, чтобы ты поправился.

Эти лениво произнесенные слова были, казалось, обращены одинаково и к жеребцу, и к Робу.

Джимми неспешным шагом – не быстро и не медленно – вышел из стойла и направился к помещению, где хранился инвентарь. Роба охватило еще большее нетерпение, чем прежде, – он ждал, прислушиваясь к каждому шороху и вышагивая по стойлу взад и вперед, чтобы унять лихорадку и хоть как-то скоротать время. Как ему хотелось взять свои слова обратно! Эх, проклинал он себя, не надо было просить «дурь» у Джимми Рея! Но как только он услышал, что Джимми возвращается, раскаянье мигом улетучилось, и Роб чуть ли не бросился ему навстречу.

Конюх вошел в стойло. Яркая электрическая лампочка под крышей осветила банку с какой-то белой мазью, которую Джимми держал в руке. Но Робу было не до мази. Он обшаривал конюха взглядом, высматривая, что там у него в другой руке.

– Вот возьми.

Рука поднялась, и Роб быстро схватил протянутый ему запечатанный полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Наконец-то! Он лихорадочно ощупывал пакетик, напоминая себе, что не должен принимать наркотик. А впрочем, ничего страшного. Ведь он еще не пристрастился к кокаину. За всю жизнь принимал его, может быть, раз пять-шесть. Он не такой, как некоторые парни в школе, которые почти постоянно нюхают порошок.

– Сколько с меня? – спросил он.

– За счет заведения. Бесплатно. – Джимми Рей согнулся возле лошади и погрузил длинные пальцы в металлическую баночку с белой мазью.

– Я заплачу. – Роб и сам не знал, почему он настаивает, – то ли из гордости, то ли из потребности сохранить независимость.

– Ну тогда сколько сам дашь, – проговорил конюх сквозь зубы, сжимавшие пустую трубку. – Скажем, двадцатку.

Роб сунул руку в карман, достал банкноту, свернул ее и бросил на пол. Джимми Рей никогда не брал наличных из рук в руки. Роб постоял в нерешительности, ожидая, что конюх поднимет деньги, но тот не обращал на свернутую зеленую бумажку никакого внимания. Роб еще немного потоптался на месте, крепко сжимая в руке пакетик с белым порошком, а затем выбежал из стойла.


В обе стороны от центральной дороги, по которой катил «Мерседес», то тут, то там отходили отводные пути, ведущие к роскошным поместьям, напоминающим скорее ранчо, чем загородные усадьбы. Каждое из них привольно раскинулось на огромных участках – от пяти до двадцати акров. Большинство особняков окружали конюшни, выгулы для лошадей, плавательные бассейны и теннисные корты. Здесь, в Уэст-Палм-Бич, на удобном отдалении от Майами и Форт-Лодердейл селились избранные.

Эндрю, сидевший за рулем, свернул на вымощенную камнем дорожку. Фары «Мерседеса», мазнув светом по длинному, описывающему широкую дугу подъездному пути, осветили пышную тропическую растительность, в которой утопала дорожка. Листья пальм, тамариндов и цветущих кустарников почти скрывали из виду белые стены и красную крышу двухэтажного дома, выстроенного в испанском стиле. За домом виднелись конюшни, выгон и поле для игры в поло площадью в пятнадцать акров, служившее в основном для тренировок. Эндрю остановил автомобиль перед длинными ступенями, ведущими к входным дверям дома, покрытым прихотливой резьбой.

– Я поставлю машину в гараж и поднимусь к тебе, – сказал он жене.

Та кивнула, вышла из машины, и «Мерседес» плавно тронулся с места. Лес поднялась по низким ступеням, по бокам которых стояли высокие керамические вазы, и подошла к дверям. При ее приближении над входом вспыхнуло мягкое внешнее освещение и почти одновременно двери распахнулись. На пороге, встречая хозяйку, стояла Эмма Сандерсон, полная пятидесятилетняя женщина, домоправительница Томасов, смотревшая за хозяйством и поместьем и служившая Лес личным секретарем – она ведала приглашениями, приемом гостей и прочая и прочая. Улыбчивая и вежливая в обращении со слугами, Эмма менее всего была придирчивым начальником или яростным ревнителем строгой дисциплины, однако и никакой расхлябанности своих подчиненных не терпела. Была она вдовой и жила в доме – там же, где и прочие слуги, в конце широкой галереи на первом этаже.

– Добрый вечер, Эмма. – Лес остановилась в просторной прихожей перед массивной дубовой лестницей, ведущей на второй этаж. Верхнюю часть дома занимали полностью они с Эндрю. Три остальные семейные спальни помещались по обоим концам галереи на первом этаже. – Роб и Триша уже приехали домой? – Лес глянула в сторону комнат, где жили дети.

– Роб здесь, а Триши еще нет.

Ну что ж, ничего страшного, у девочки еще целый час в запасе. Сейчас десять, а Лес велела дочери вернуться к одиннадцати.

– Спасибо, Эмма, – Лес двинулась к лестнице. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

В верхней, хозяйской, половине дома помещались две спальни, соединенные общей гостиной с французскими окнами, выходящими на закрытую площадку. Лес прошла прямо в свою просторную комнату, отделанную в кремовых тонах и обставленную мебелью в провансальском стиле. Стену за огромной кроватью украшало окно с поразительной красоты цветным стеклом, но сейчас его сверкающие краски были приглушены царящей снаружи ночной темнотой. Не успела Лес войти в гардеробную и переодеться в длинный халат, как услышала, что Эндрю поднимается по лестнице. Она рассеянно прислушивалась к его шагам, ожидая совсем иных звуков – гула мотора и шороха колес на подъездном пути. Трише пора бы уже приехать…

Эндрю направлялся в ее комнату.

Вот уже много лет они спали раздельно. Не совпадали привычки. Эндрю мог проснуться и в полдень, его и пушками не разбудишь. Лес спала чутко и беспокойно и зачастую поднималась из постели с первыми лучами солнца. В первое время после женитьбы они мирились с этой дисгармонией, но постепенно необходимость отдыха взяла верх над сексом. Впрочем, если говорить точнее, речь шла не столько о самом сексе, сколько о возможности обняться сразу же, как только возникло желание. Однако, как и следовало ожидать, за двадцать лет брака бурная и нетерпеливая страсть поостыла и несколько поблекла. Но это вовсе не означает, что вместе с ней прошла и любовь. Так, по крайней мере, считала Лес. Тем не менее теперь у каждого из них была своя собственная спальня со своей ванной и гардеробом, обустроенные по личному вкусу и желаниям владельца. У Эндрю – тренажеры и сауна, а у Лес в изысканной комнате, отделанной под слоновую кость и янтарь, – роскошная ванна с горячим душем.

Лес затянула поясок своего красного атласного кимоно, отороченного по подолу черным кантом и черным кружевом по краям длинных рукавов, и села к туалетному столику. Распустив и откинув назад волосы, она стянула их лентой и, глядя в зеркало, начала кремом снимать с лица макияж.

Из гостиной ее окликнул голос Эндрю:

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Налей, пожалуйста, – отсутствующе отозвалась она, даже и не подумав уточнить, чего именно хочет. Если Лес и пила что-нибудь поздно вечером, то только бренди.

Размеренные движения, которыми она стирала с лица крем, казалось, немного умерили ее меланхолическую досаду. Когда Эндрю вошел в гардеробную, Лес уже справилась с делом и сидела, задумчиво глядя перед собой.

– О чем ты думаешь? – Он поставил стакан с бренди на столик рядом с женой и посмотрел на ее отражение в зеркале. – У тебя отсутствующий вид.

– О детях. – Лес грустно улыбнулась. – Хотя, кажется, их больше уже не назовешь детьми. Они почти взрослые.

– Это верно. – Эндрю, сунув одну руку в карман голубого смокинга, неторопливо потягивал свой скотч. – Кстати, а где они?

– Роб дома, в своей комнате. А Триша где-то гуляет – один Бог знает где… – Лес пожала плечами и, лениво взяв стакан с бренди, слегка покачивала его в руках. – Ты помнишь, как дети прибегали к нам в комнату и так спешили рассказать обо всех новостях, что просто не могли потерпеть ни минутки? С каких пор они больше этого не делают?

– Пожалуй, с того времени, когда они начали делать то, о чем, как они считают, нам не следует знать, – иронически усмехнулся Эндрю.

– На самом деле, они больше в нас не нуждаются, – вздохнула Лес. – У них теперь свои собственные друзья, и они живут своей жизнью, которая не имеет к нам никакого отношения. Я начинаю чувствовать себя лишней. Как, скажем, сегодня, когда ни один из них не захотел пообедать с семьей, потому что у каждого свои планы. Или возьми Тришу. Она сообщила мне, что пригласила кого-то в субботу на прием. Она даже не соизволила проявить вежливость и спросить, не буду ли я против.

– Боюсь, что и я повинен в том же самом грехе, – напомнил ей Эндрю. – Я взял с твоего стола одно из приглашений на прием, чтобы передать его мисс Бейнз, и собирался предупредить тебя, но как-то совсем позабыл. Просто вылетело из головы. А потом она сама заговорила об этом сегодня днем. Понимаешь, я подумал, что привести ее на прием – это хороший способ познакомить ее с кое-какими друзьями, которые к тому же являются нашими клиентами. Спасибо тебе, что не сказала: ничего, дескать, не знаю ни о каком приглашении. Надеюсь, ты не против того, чтобы она пришла…

– Нисколько, – ответила Лес.

Правда, она не слишком хорошо понимала, зачем Эндрю все это затеял, – ведь молодая женщина только недавно поступила в штат и, стало быть, занимает пока очень невысокое положение. Лес не могла припомнить, чтобы муж проявлял подобную заботу о других новичках, но раз уж Эндрю так решил – она с ним спорить не будет.

– Что ты о ней думаешь?

– Молодая и красивая женщина. – Лес почувствовала, что отзыв звучит как-то необычно сухо и сдержанно, и попыталась найти более мягкое определение. – Она производит впечатление человека дружелюбного и сердечного. Ну и, конечно же, – умна, иначе ей никогда бы не пробиться в юристы.

– У бедного Фила явно ничего с ней не получилось, – хмыкнул с явным удовольствием Эндрю. – И ведь нельзя сказать, что он не пытался к ней подъезжать.

– Я заметила, что с тебя она глаз не сводила, – напомнила ему Лес. Во всяком случае, на ее взгляд, дело обстояло если не так, то почти так.

– Ну, я-то ведь босс, – честно признал Эндрю, однако выглядел он при этом достаточно самодовольным. Лес решила: ему льстит, что на него обратила внимание молодая красивая женщина.

– Не думаю, что дело только в этом. Ты – очень привлекательный мужчина, Эндрю, – беззлобно подыграла его тщеславию Лес.

Он не без удовольствия глянул на свое отражение в зеркале.

– Не так уж плохо для пятидесяти лет.

Лес, улыбаясь, встала и поцеловала мужа в щеку, но тот, казалось, остался безучастным к этому проявлению симпатии и продолжал смотреться в зеркало.

– Конечно, я достаточно стар, чтобы годиться ей в отцы. – В его голосе звучало сожаление, и Лес почувствовала неловкость, особенно, когда муж отвернулся от нее. – Она в нашей конторе как глоток свежего воздуха. Ты не поверишь, как многое она изменила за то короткое время, что работает у нас. Люди улыбаются и смеются. Да и вся атмосфера как-то улучшилась.

– Чудесно, – пробормотала Лес, наблюдая за тем восторженным выражением, которое появилось на лице Эндрю, когда он заговорил об этой женщине.

– Она схватывает все буквально на лету. Ты видела, как она вела себя сегодня на матче по поло – без конца задавала вопросы, как любопытный ребенок. Теперь я понимаю, что чувствует учитель, когда у него в классе заводится способный, жадный до учения ученик. – Эндрю явно увлекся этой темой, подогреваемый собственным энтузиазмом. – Ведь имеешь дело с юным умом, готовым сформироваться. Это одновременно и вызов учителю и ответственность, и все это необычайно воодушевляет. С ней надо постоянно быть начеку, нельзя ни на минуту расслабляться. Она постоянно обсуждает статьи законов и засыпает нас вопросами об условиях контрактов. Это напоминает мне университетские годы, когда все было таким новым и возбуждающим. По утрам я с трудом дожидаюсь, когда настанет время ехать в контору.

– Чудесно. – Лес даже не сознавала, что повторяется, а Эндрю, тот тем более не обратил на это внимания.

– Сейчас я не могу поверить, что до того, как я ее встретил, мне не хотелось принимать в фирму жещин-юристов. – Он задумчиво глядел в стакан с виски, на губах его играла смутная полуулыбка. Наконец он, по-видимому, поймал себя на том, что углубился в какие-то мечтания, резко поднял голову и глубоко вздохнул. – Ну что ж… Думаю, что пора на боковую. Завтра у меня в конторе тяжелый день.

Он повернулся и двинулся было к своей комнате. Лес нахмурилась.

– Эндрю…

– Что? – он остановился.

– Ты не собираешься поцеловать меня на ночь? – упрекнула его с легким смешком Лес.

– Прости. – Эндрю шагнул назад и коротко чмокнул жену в подставленные губы. – Кажется, я задумался. Спокойной ночи, дорогая.

– Спокойной ночи.

Лес знала совершенно точно, где блуждали его мысли. Он думал о Клодии Бейнз.

Когда Эндрю ушел, Лес вновь уселась за туалетный столик, задумчиво глядя в зеркало. Она ревновала. Это было настолько новое для нее чувство, что она не знала, как с ним справиться. Это же смехотворно. У нее нет никаких причин для ревности. Ясно, что Эндрю просто увлечен этой брюнеткой, поет ей гимны и восторгается ею, как маленький мальчик новой игрушкой… Но это не более чем рабочие отношения. Не будет же она, Лес, думать, что ей придется вступить с Клодией Бейнз в борьбу за внимание Эндрю.

Лес изучала в зеркале свое отражение, вспоминая, как свежо и молодо выглядит брюнетка. Она вытянула шею и пробежала пальцами по ее изгибу, удивляясь тому, что прежде не замечала мелких морщинок на коже. Она наклонилась поближе к зеркалу. А эта легкая паутинка вокруг глаз, которая становится заметнее, когда она улыбается… Лес открыла баночку с увлажняющим кремом и нанесла немного вокруг глаз, оторожно вбивая в кожу кончиками пальцев. Она никогда не тревожилась о том, что стареет, и молча жалела женщин, которые претерпевали сначала жесточайшие муки подтягивания кожи, а затем в течение нескольких месяцев – онемелость лица, и все только затем, чтобы выглядеть моложе. Она зрелая, привлекательная женщина, уравновешенная и уверенная в себе – или, во всяком случае, так она о себе всегда думала.

Это несправедливо. Внутренне она не чувствовала себя ни йоту старше Клодии Бейнз. И никто еще ни разу не угадал ее настоящий возраст. Но этой ночью дети, Эндрю и эти морщинки на шее – все словно бы сошлось вместе, чтобы напомнить ей, что она уже больше не молода. Она и не заметила, как время настигло ее. Как-то однажды она сказала: сорок два – это такой же блаженный возраст, как и двадцать четыре. Но когда ей было двадцать четыре, она думала, что сорок два – это пожилой возраст. Пожилой. Какое жестокое слово.


Незадолго до рассвета прошел дождь. И воздух этим ранним утром – свеж и ясен, словно промыт дочиста. Тренировочное поле для поло сверкает зеленью, соперничая в яркости с ясным голубым небом. Оно совсем не раскисло, несмотря на дождь, – потому что на большей его части под землей проложены перфорированные трубы, которые в зависимости от нужды то отсасывают излишек влаги, то, наоборот, – увлажняют почву.

Лес пустила темно-гнедую лошадь небыстрым галопом к белому мячу, остановившемуся около центра поля. Она была одета в спортивную рубаху песочного цвета с длинными рукавами и коричневые брюки для верховой езды, на голове – шлем для поло, чтобы защитить лицо от случайных ударов мяча, летящего с большой скоростью. Подскакав к тренировочному пластиковому мячу, она заранее приготовилась к броску и взмахнула клюшкой. Раздался звучный щелчок, и Лес ощутила вибрацию от удара, передавшуюся руке, когда клюшка с силой послала мяч вперед. Белый шарик взлетел в воздух. Лес не стала преследовать мяч – его перехватит скакавший навстречу с другой стороны поля Роб. Гнедая лошадь нетерпеливо фыркнула: ей наскучила однообразная работа – отработка ударов, она предпочитала возбуждающий азарт игры. Лес натянула поводья и остановила гнедую, чтобы посмотреть, как ее сын галопом налетает на мяч, готовясь к броску.

Самое главное в таких случаях, когда мяч и всадник движутся навстречу друг другу, – правильно выбрать момент удара. Клюшка Роба, настолько слившаяся с рукой юноши, что, казалось, была ее продолжение, взлетела и опустилась по широкой дуге. Удар, и мяч, взвившись свечкой, вновь взлетел в воздух, сменив направление. Роб повернул лошадь и поскакал вдогонку за мячом. Лес угрюмо покачала головой – она заметила, что у пони Роба неверный шаг: при повороте внешняя нога засекалась о внутреннюю. И Роб не делал никаких попыток исправить ошибку. Он послал мяч в центр поля, где ждала его мать, и поскакал ей навстречу.

– Думаю, для одного утра ты поработал вполне достаточно, Роб, – сказала Лес, когда лошадь сына поравнялась с ее лошадью.

– Еще один часок, – заявил он.

– Сейчас самое время прекратить, – стояла на своем Лес. – Ты начинаешь делать ошибки. Во время последнего удара твоя лошадь шла совершенно неправильно. Только новички так ошибаются, Роб. Значит, ты сильно переутомился…

Роб беспокойно заерзал в седле, приподнялся на стременах. Кожаное седло заскрипело.

– Я должен был сосредоточиться на мяче. – Он избегал смотреть матери в глаза.

– Ты работал как одержимый всю неделю. Пора немного передохнуть.

– Может быть, ты права, – вздохнул он.

– Конечно, права.

Лес подобрала поводья и стиснула ногами лошадиные бока, направляя гнедую вперед, к краю поля, где стоял, наблюдая за ними, Джимми Рей. Роб последовал за матерью, подгоняя клюшкой мяч рядом с собой. Лес остановила лошадь рядом с Джимми, передала ему свою клюшку и спешилась. Рабочий принял у нее повод и отвел гнедую в сторону, ожидая подъезжающего Роба. Лес сняла шлем и потрясла головой, расправляя волосы. Неподалеку на траве стоял ее белый «Мерседес» с откинутым верхом.

– Мне надо возвращаться домой и помочь Эмме с приготовлениями к приему. – Она сняла перчатки и сунула их в шлем, который держала под мышкой.

Роб в это время спрыгнул с седла на землю.

– Лес, ты можешь задержаться на минутку? Мне надо с тобой кое о чем поговорить. – Он обернулся и протянул Джимми Рею повод своего пони. – Отведи лошадей на конюшню и дай им остыть.

Лес подождала, пока рабочий отведет лошадей подальше, и посмотрела на сына.

– О чем ты хочешь поговорить? – По выражению его лица она догадывалась, что беседа предстоит серьезная.

– Отец давит на меня, чтобы я решил наконец, в какой из университетов буду поступать.

– Я понимаю, что тебе кажется: до выпускных школьных экзаменов еще далеко, несколько месяцев, а потому можно не спешить… Но тебе в самом деле стоит подумать, где ты будешь дальше учиться, – сказала Лес, поддерживая мужа.

– В том-то и дело. Я уже принял решение. Этой осенью я никуда поступать не буду. – Он говорил быстро, не давая ей возразить. – Хочу пропустить хотя бы один год.

– Ну не знаю, Роб. – Лес сомневалась, чтобы Эндрю согласился с таким решением. – А что ты собираешься делать?

– Хочу по-настоящему заняться спортом – не просто от случая к случаю играть в турнирах, а посвятить поло все свое время. Мне нужно выяснить, могу ли я стать хорошим игроком, – с искренней убежденностью произнес Роб.

– Отец спит и видит, что ты поступишь учиться, – сказала Лес. – Есть сколько угодно университетов с отличными командами игроков поло – Виргинский, который я заканчивала, или Корнельский. Ты можешь и учиться и играть одновременно.

– Нет. – Роб не отрываясь смотрел на хлыст, который вертел в руках. – Ты же сама знаешь, каково мне сейчас в школе. Чтобы сдать экзамены, приходится все время проводить за учебниками. А если я поступлю в университет и попытаюсь одновременно играть в поло, то не смогу ни учиться, ни играть хорошо. Либо то, либо другое. Учебу и игру вместе мне не потянуть. И ты это знаешь.

– Да. – Лес сочувствовала сыну. Ей и самой было нелегко учиться. Но мальчик должен получить образование, ему это гораздо нужнее, чем ей. Она и понимала его, и вместе с тем жалела.

Роб смотрел на мать с трогательной мольбой в глазах.

– Лес, поговори с ним. Заставь его понять.

– Не знаю, удастся ли мне это сделать. – Лес внезапно подумалось, что Роб добился бы большего успеха, если бы попросил замолвить за него словечко перед Эндрю не мать, а Клодию Бейнз. Раз пять-шесть за эту неделю Эндрю высказывал пылкие замечания об этой юной особе, так что Лес сделалась особенно чувствительной к одному даже упоминанию ее имени.

– Все, чего я прошу, это один год отсрочки. Многие из парней так поступают, – настаивал Роб.

– Не могу ничего обещать, но я поговорю с ним, – согласилась Лес.

– Когда?

– После завтрашнего приема. Сейчас слишком много всяких других забот. А о твоем деле на лету не поговоришь.

– После приема? – разочарованно протянул Роб.

– Да. А чем тебя это не устраивает?

– Я думал, что смогу вернуться в школу уже в субботу.

– А я считала, что ты собираешься уехать в воскресенье, – сказала Лес.

– Я так и хотел, но к чему ждать? Да и что это меняет, если я уеду на день раньше? – безвольно пожал плечами Роб.

Разница в том, что он погостил бы дома на день больше, подумала Лес. Вслух она сказала:

– Мне бы хотелось, чтобы ты задержался, но раз уж решил – ничего не поделаешь.

– Ну так как насчет отца и поступления в университет этой осенью?

– Может быть, это даже к лучшему, что тебя не будет дома, когда я заведу с ним об этом разговор…

Не то чтобы Лес опасалась, что Эндрю может взорваться и выйти из себя. Эндрю никогда не терял головы в спорах, но своей неумолимой логикой он умел буквально уничтожить любого собеседника. Роб никогда не мог устоять против отца, и их столкновения заканчивались тем, что юноша, не находя убедительных возражений, замыкался в молчании и только. Лес изучала печально осунувшееся лицо сына. Как ей хотелось, чтобы он не принимал бы все так близко к сердцу.

– Ну а еще какие сюрпризы ты для меня приготовил? – спросила она.

– Никаких. На этот раз – все. – Он оглянулся через плечо с каким-то беспокойно тревожным видом. – Схожу-ка я в конюшню. Надо кое о чем поговорить с Джимми Реем.

– Подбросить тебя? У меня здесь машина.

– Нет, спасибо. Мне хочется немного побыть одному. – Роб отвел глаза, безмолвно извиняясь за то, что отказывается от ее общества.

– Ну ладно. У меня в одиннадцать встреча с человеком из фирмы, обслуживающей банкеты, так что и мне пора бежать. Увидимся дома.

– Пока, – пробормотал Роб, уже отвернувшись от матери.

Лес, слегка нахмурившись, смотрела, как он бредет по направлению к конюшням. Безвольно повисшая рука еле удерживает за ремешок шлем для поло. Какой Роб сегодня грустный и задумчивый. А ведь пару раз на этой неделе он возвращался домой в таком приподнятом духе, смеялся и валял дурака с Тришей. Слишком уж он переменчив в своих настроениях – либо взлет, либо упадок, а между ними почти никакого промежутка. Лес встревоженно покачала головой и бросила шлем и перчатки на заднее сиденье открытой машины.


Французские окна в столовой и гостиной распахнуты настежь на просторный внутренний дворик, окруженный зеленью и растениями в кадках и освещенный развешанными через равномерные промежутки факелами. Дальний конец патио занимал небольшой оркестр. Из этого уголка двора была убрана белая плетеная мебель, чтобы желающие могли потанцевать. Сквозь гул смеющихся и беседующих голосов пробивались звуки негромкой музыки, и пламя факелов, казалось, пляшет ей в такт в тропически мягкой зимней ночи. С каждой минутой прибывало все больше гостей. Лес вошла в дом, чтобы поздороваться и поболтать с теми, кто только что подъехал.

В зеркальном потолке столовой отражалось великолепное угощение, выставленное для гостей. Вместо обычного в таких случаях и всем надоевшего набора из канапе с деликатесами, дешевой икры, фруктов и фондю [4] Лес выбрала меню, в которое входили возмутительно вкусные ребрышки и зажаренные до хруста цыплята. Приятно было поглядеть, как увешанные бриллиантами женщины облизывают вымазанные в жире пальцы. Это создавало восхитительно непринужденную атмосферу, рушило все барьеры и позволяло людям стать самими собой. Лес и сама наслаждалась этой непринужденностью – она так устала от всех этих сложностей и тревог, которые свалились на нее в последнее время.

Она остановилась в дверях гостиной и окинула взглядом толпу гостей. Возле роскошного бара со спиртным, расположенного по ее стратегическому замыслу неподалеку от французских окон, выходящих в патио, не иссякал поток желающих освежиться. Лес заметила Тришу, маячащую в прихожей и, по-видимому, все еще ожидающую прихода своего гостя.

– Так вот ты где, Лес! – окликнул ее сзади женский голос, и Лес обернулась.

– Конни! – воскликнула она с восхищением, шагнув навстречу подруге.

Конни Дэвенпорт, полная и статная, держала в одной руке поднос, уставленный всякой снедью, и облизывала пальцы другой, перепачканные соусом от барбекю.

– Давно ты здесь? – спросила Лес.

– Достаточно давно, чтобы понять, что перед тем, как уеду домой, успею потешиться вволю.

Под словом «потешиться» Конни подразумевала только одно – как следует поесть. Она никогда не скрывала своей любви к этому занятию, да и скрыть ее было бы невозможно – выдавали пышные формы, туго обтянутые красным платьем.

– Кстати, раз уж речь зашла о еде… – Конни с видом заговорщицы понизила голос. – Ты уже видела Веронику Хамптон? Они с Джорджем пришли всего несколько минут назад.

– Я была снаружи. – Лес поискала взглядом среди гостей новоприбывших.

– Вон они, около бара. – Конни незаметно указала ей на высокую болезненно худую женщину в розовом платье. – Оказывается, она сидела на этой своей новой диете. Как тебе это нравится? Ну не смешно ли? От нее и без того остались одна кожа да кости.

– Думаю, именно это и называется «модной худощавостью», – пробормотала Лес.

– Как бы это ни называлось, я этого никогда не пойму, – засмеялась Конни.

– Как, впрочем, и большинство из нас, – согласилась Лес, хотя сама она никогда не волновалась за свой вес. Она ухитрялась безо всяких усилий сохранять стройную фигуру. Наверное, из-за того, что много ездила верхом, да и вообще постоянно была чем-то занята.

– А где Роб? Я его еще не видела.

– Уехал в школу. А Триша возвращается туда завтра. Когда оба они уедут, тут у нас станет довольно тихо. Кажется, я плохо представляю, куда себя девать без детей, – с грустью призналась Лес.

– Тебе пора бы уже к этому привыкнуть.

– Может быть. Но мне особенно трудно потому, что в нынешнем году к тому же еще умер Джейк. А как раз именно в это время, в конце зимы, мы с отцом всегда проводили время в Виргинии на конном заводе. Обсуждали, какую кобылку скрестить с каким жеребцом, или осматривали двухлеток, выбирая из них наиболее перспективных для поло. Я по всему этому скучаю.

– Но ведь ты можешь и одна туда поехать, – сказала Конни. – Понимаю, что это не то же самое, что прежде, но все-таки лучше, чем сидеть и томиться без дела.

– Возможно, – пожала плечами Лес. – Я знаю, что Одра поговаривает о том, чтобы закрыть тамошний дом. Может быть, даже продать его. Думаю, она решила жить круглый год здесь, во Флориде. Если так, то я действительно поеду в Виргинию, присмотрю, чтобы там все было в порядке, а заодно погляжу в последний раз на места детства. – Пока это были только предположения, но вряд ли так уж важно принимать решение именно сейчас. – Посмотрим.

– В любом случае теперь, когда дети разъехались и никто не вертится под ногами, ты можешь проводить гораздо больше времени с Эндрю.

– К сожалению, он очень занят на работе, – сказала Лес.

Эндрю уезжал рано утром, и она не видела его до самого обеда, который обычно приходился у них на поздний вечер.

– Да, таков удел всех жен удачливых бизнесменов. Вот нам и приходится заполнять свое время пустой филантропией и благотворительными базарами.

– Не пытайся быть циничной, Конни. Благотворительность – совсем не пустая вещь. Это самое малое из того, что мы можем сделать для общества. Ну а кроме того, если мы ею не займемся, то кто же еще? – упрекнула подругу Лес, которая сама состояла в нескольких благотворительных комитетах.

– Не обращай на меня внимания, – вздохнула Конни. – Просто время от времени я устаю от всего этого. – Она взяла куриную ножку и, поднеся тарелку поближе ко рту, чтобы не капать на платье, впилась зубами в хрустящую поджаренную корочку. – Кстати, кто такая эта брюнетка рядом с Эндрю?

– Клодия Бейнз.

Когда брюнетка появилась на вечере, Лес перебросилась с ней несколькими словами, но тут подлетел Эндрю и увел юную красавицу знакомиться с прочими гостями. Сейчас они беседовали с какой-то парой, которую Лес не могла разглядеть. Но что она хорошо заметила – это то, как Эндрю держал руку на плечах молодой женщины, прижимая ее к себе. Лес быстро отвернулась, чувствуя, как в животе у нее словно сворачивается какая-то тугая пружина.

– Это его новая сотрудница из фирмы, – пояснила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденней.

– Он явно уделяет ей массу внимания. – Конни многозначительно приподняла брови.

– Она – протеже Эндрю.

– А не из-за нее ли он задерживается так допоздна?

Лес сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя беззаботно расхохотаться.

– Не будь дурочкой, Конни. Она так молода, что годится ему в дочери.

– Вот этих-то и надо больше всего опасаться. – Тон, которым подруга произнесла эти слова, напомнил Лес, что муж Конни известен своими любовными похождениями.

Внезапно Лес почувствовала легкую дурноту: ее начало подташнивать и знобить. Она понимала, почему Конни пришли в голову такие мысли. Собственный опыт подталкивал подругу видеть ситуацию именно в таком омерзительном свете. Но это же просто смешно! Эндрю совсем не такой. Но, Боже праведный, как мне хочется, чтобы он наконец-то убрал руку с плеча этой женщины, с яростью подумала Лес. Это прикосновение напоминает о чем-то гораздо более личном, чем просто дружеское участие. Если Конни заподозрила неладное, то же самое могут подумать и все остальные.

– Я знаю Эндрю, – проговорила Лес вслух. – И потому не тревожусь.

В это время из прихожей в гостиную вошла какая-то женщина. Мэри! Сестра. Лес обрадовалась не только ее приходу, но и возможности прервать неприятный разговор.

– Извини меня, Конни. Только что приехала Мэри.

Широким быстрым шагом она двинулась навстречу сестре и успела перехватить Мэри до того, как та успела углубиться в толпу гостей.

– Ну, появилась наконец-то!

Сестры обменялись ласковыми поцелуями.

– Только, пожалуйста, не читай мне лекций о пунктуальности, – сказала Мэри. – Тут сработал закон Мэрфи или, вернее, его версия в обработке Карпентеров. – С нами случились все недоразумения, какие только возможны. Не успели мы выйти из дома, как Энн порезалась о разбитое стекло. Росс забыл залить в машину горючее. По дороге у нас лопнула шина, а запасной не оказалось. Словом, тридцать три несчастья.

– А где Росс? – Лес оглянулась на прихожую.

– Пошел принять душ. После того как мы наконец починили шину, он хотел вернуться домой и переодеться. Но я ему сказала: «Ни за что!»

Лес рассмеялась и обняла сестру.

– Пойдем к бару.

– Да, за наши приключения стоит выпить, – провозгласила Мэри.

Волей-неволей им пришлось столкнуться с Эндрю. Он окликнул их, когда они проходили мимо.

– Мэри! А мы уж было решили, что ты вообще не приедешь. Ты помнишь Клодию, не так ли?

Он дружески сжал плечи брюнетки, и та, слегка лишившись равновесия, вынуждена была прислониться к нему.

Лес бессознательно стиснула зубы. Стало быть, Клодия? Они уже зовут друг друга просто по имени… Но тут же Лес одернула себя. В конце концов, это вечеринка, и вряд ли здесь уместно придерживаться формальностей. Словно откуда-то со стороны она слышала, как Мэри и… мисс Бейнз обмениваются короткими любезностями. Надо и ей что-то сказать.

– Надеюсь, вам у нас весело… Клодия, – произнесла Лес. Имя далось ей с трудом. Оно словно застряло в горле, когда Лес попыталась проявить хоть немного сердечности.

– О да. Эндрю меня развлекает, – ответила брюнетка, улыбнувшись ему.

– Мы обменивались забавными историями, – сказал Эндрю. – Я когда-нибудь рассказывал вам о двух мужчинах, которые, прожив вместе многие годы, рассорились и решили разойтись в разные стороны? Каждый из них нанял себе адвоката – одним из них был, естественно, я, – чтобы разделить имущество, которое они нажили… дом, машину, банковские счета. Ну, и была у них собака…

– Извините меня. – Лес повернулась, чтобы уйти, и потянула за собой Мэри. – Мне уже доводилось слышать этот рассказ.

Эндрю отметил ее уход, помахав на прощанье в воздухе пальцами, и продолжал рассказ, даже не прервавшись. Лес и Мэри двинулись к бару, пробираясь через плотную толпу гостей. Позади них раздался взрыв хохота.

– Должно быть, Эндрю добрался до соли своей истории, – с кривой усмешкой заметила Мэри.

– Странно. Я слышала, как он ее рассказывает раз сто или даже больше. – Лес приостановилась, чтобы оглянуться на только что оставленную ими парочку. В глаза ей бросилось, как искренне хохотала Клодия. – Но не могу припомнить, чтобы хоть когда-нибудь она вызывала столько смеха.

– Она смотрит на него так, словно он заставляет солнце вставать по утрам, – задумчиво проговорила Мэри и вздохнула. – Надеюсь, Росса минует это безумие мужиков среднего возраста.

Лес не слишком пришлось по душе предположение, что Эндрю страдает подобным недугом. Хорошо, если бы окружающие перестали стараться заронить в нее сомнения. У нее нет никаких причин ревновать, но подобные разговоры разъедают душу как кислота.

– Кажется, в патио дым стоит коромыслом. – Мэри посмотрела наружу, глядя, как бурно веселятся люди во внутреннем дворике. – Хочешь, поспорим? Я уверена, что один из них притащил на вечеринку свой собственный горшочек с «сахаром». – Даже и спорить не буду. Кто-то непременно приносит кокаин на любой прием.

Лес не смогла бы этому помешать, даже если б и попыталась. Она отвернулась и пошла дальше. Наркотики ее не интересовали, хотя у нее и были друзья, – вернее, знакомые, – которые от случая к случаю нюхали кокаин. Считается, что он не вызывает физического привыкания, но Лес видела, как у людей вырабатывается эмоциональная зависимость от зелья, и пришла к выводу, что второе не менее разрушительно, чем первое. В молодости ей доводилось курить марихуану, но это был скорее акт протеста против взрослых, и ничего более. Однажды Лес закурила «самокрутку» в присутствии отца – это было в те дни, когда она ненавидела Джейка. А когда оказалось, что отец не шокирован и не пришел в ярость, Лес потеряла к этому занятию всякий интерес. Но сейчас наркотики слишком легко раздобыть, и она волновалась за детей, в особенности за Тришу, которая настолько неуправляема и склонна к приключениям, что готова испробовать на себе все что угодно. И Лес, по-видимому, ничего не может с этим поделать.

4

К девяти часам Триша вынуждена была признать, что Рауль не приедет. На минувшей неделе она раз десять уже окончательно решалась разыскать его и подтвердить приглашение и зашла даже так далеко, что выяснила, где остановился Рауль и в какой конюшне содержатся его лошади. И каждый раз останавливалась. Она решила, что, если он придет без дальнейших напоминаний, это будет подтверждением ее женской силы. И вот он не появился, но и она не собиралась сдаваться.

Она выскользнула из прихожей и прошла в свою комнату, где у нее была своя собственная частная телефонная линия. Набирая номер конторы спортивного клуба, она надеялась, что там по случайности кто-нибудь да окажется. А в картотеке клуба непременно должен быть телефонный номер Рауля. Она прислушивалась к гудкам в трубке, а затем – чудо из чудес! – кто-то отозвался.

– Я пытаюсь отыскать Рауля Буканана. Не подскажете ли мне, где он может быть или как с ним связаться? – Триша старалась, чтобы ее голос звучал на деловой лад.

– Да я только что видел его в конюшне, – пробурчал в ответ низкий хриплый голос. – Возится с больной кобылой.

– Спасибо. – Трише так не терпелось, что она не стала дожидаться дальнейшей информации и повесила трубку. Надо спешить, не теряя понапрасну времени.

Никто не заметил, как она прошла через гостиную и столовую на кухню. Повара и официанты из фирмы по устройству приемов были слишком заняты, чтобы обращать внимание на девушку. Она взяла бутыль с холодным шампанским, два бокала и вышла из дома через заднюю дверь. Пальмы и кусты загораживали ее от случайного взгляда кого-нибудь из гостей. Триша пробралась к гаражу, где стояла ее спортивная машина. Единственное, что оказалось трудным, – пробраться через скопление автомобилей на подъездном пути. А дальше – прямая быстрая дорога к спортивному клубу.

Возле длинного строения клубной конюшни горел свет, и там виднелись силуэты двух человек. Триша остановила машину на стоянке, взяла с сиденья бутылку с шампанским и бокалы и зашагала к конюшне по неровной дорожке, усыпанной ракушечной крошкой, которая хрустела под высокими каблуками. Лунный свет блестел на ее платье цвета слоновой кости. Где-то вдалеке залаяла собака. Ракушки под ногами Триши сменились плотным, ровным грунтом, и, подойдя поближе, она различила приглушенный говор двух голосов, беседовавших на каком-то певучем языке. «Кажется, испанский», – подумала девушка, но все еще не могла понять, есть ли среди говорящих Рауль. Триша была совсем уже рядом, когда наконец узнала его.

– Привет. – Она подошла к беседующим почти беззвучно.

Рауль обернулся, недовольно сдвинув брови, и, увидев Тришу, нахмурился еще сильнее.

– Что вы здесь делаете? – пробурчал он вместо приветствия.

Триша подняла руки, показав ему бутылку шампанского в одной и бокалы – в другой.

– Раз уж вы не пришли на вечеринку, я принесла вам вечеринку сюда.

Рауль не выказал ни удивления, ни удовольствия в ответ на это заявление. Он шагнул назад к решетчатой двери стойла. Сквозь эту легкую загородку Триша увидела вороную лошадь и согнувшегося возле ее передней ноги конюха. Девушка подошла поближе.

– Что с ней? – спросила она.

Правая нога лошади была обвернута повязкой со льдом.

– Эта кобыла упала сегодня днем, – сказала Рауль. – Вначале мы думали, что она просто сильно растянула себе сустав, но опухоль стала увеличиваться. Сейчас придет ветеринар, чтобы взглянуть на нее еще разок. Возможно, небольшая трещина в кости.

– Бедная девочка.

Триша, звякнув стеклом, переложила бокалы и бутылку в одну руку, чтобы другой погладить кобылу по шелковистой морде. Животное явно страдало от боли – это было видно по печальным темным глазам и низко опущенной голове.

– Осторожнее. Испачкаете платье, – предостерег ее Рауль.

– Как оно вам нравится? – Триша слегка повертелась перед ним, сознавая, что высокая горловина платья и длинные рукава придают ей утонченный вид, которому добавляет пикантности большой треугольный вырез на спине. – Теперь вам придется признать, что в нем я мало похожа на школьницу. Скажите мне правду, Рауль, если бы, когда мы встретились, я была одета так же, вы бы подумали, что я слишком молода?

Рауль широко усмехнулся.

– Возможно, что и нет.

– Вот видите! Мне необходимо было прийти сегодня вечером, чтобы доказать, что ваше первое впечатление обо мне было неверным, – сказала Триша.

Рауль сказал что-то конюху по-испански, затем взял Тришу под локоть и повел ее от стойла. Они прошли несколько шагов и остановились около одного из столбов.

Триша протянула Раулю шампанское.

– Может быть, откроете, пока оно не согрелось…

Он взглянул на девушку, видимо, что-то обдумывая про себя, затем взял бутылку и содрал запечатывающую горлышко фольгу. Триша наблюдала, как он легко и умело извлекает пробку.

– Если бы кобыла не захромала, вы приехали бы на прием? – Она держала бокалы наготове.

– Нет.

Негромкий хлопок словно бы подчеркнул резкость его ответа, но пробка не взлетела в воздух, а осталась в руке Рауля. Триша быстро подставила бокал под вырвавшуюся из горлышка пенную струю, и аргентинец наполнил его вином, не пролив ни капли.

– Ну что ж, редко встретишь в мужчине такую честность, – она подставила под струю второй бокал, а затем протянула его Раулю.

Он оценивающе глянул на поданный ему фужер.

– Я вижу, вы знаете, как правильно обращаться с шампанским.

В широких низких бокалах, обычно именуемых фужерами для шампанского, вино слишком быстро перестает играть и пениться, превращаясь в обычную безжизненную жидкость.

– Не забывайте, что я из семьи Кинкейдов. И мои знания о светлых сторонах жизни – само совершенство, – насмешливо произнесла Триша и пригубила искрящееся вино.

– Зачем вы прибегаете к подобному тону? – Рауль склонил голову в сторону, лунный луч, падавший на его лицо, подчеркивал резко и сильно вылепленные черты.

Триша пожала плечами, стараясь притвориться безразличной.

– Думаю, что я сильно разочаровала свое семейство. Во мне, кажется, больше от Томасов, чем от Кинкейдов. – Однако она приехала сюда вовсе не затем, чтобы обсуждать свои семейные отношения. – На вечеринках всегда танцуют. А предполагается, что у нас с вами вечеринка. Вы не собираетесь пригласить меня на танец?

– Но у нас нет музыки.

– Тогда нам придется придумать свою собственную.

Она положила руку, в которой держала бокал, на плечо Раулю, а другую протянула ему. После секундного колебания он взял ее руку и обнял девушку за пояс. Они двинулись в медленном беззвучном танце. Ноги Рауля при каждом шаге касались юбки Триши, она была в восторге – ей нравилось то, что она наконец оказалась так близко к нему, и то, как крепко его рука сжимает ее талию.

– Расскажите мне о себе, Рауль. Откуда вы? Чем вы занимаетесь?

– Играю в поло. – Зрачки пронзительных голубых глаз Рауля в тусклом свете казались огромными. Триша залюбовалась его глазами и твердыми очертаниями рта. – И учу играть других. У меня есть участок земли неподалеку от Буэнос-Айреса, где я выращиваю и тренирую лошадей для поло. Стало быть, поло и есть мое ремесло.

– Вы женаты? – Триша потягивала шампанское, разглядывая из-под ресниц его лицо.

– Нет. – В глазах его блеснуло насмешливое выражение.

– А были когда-нибудь женаты?

– Нет.

– Почему? – с вызовом спросила Триша. – Разве вы никогда не встречали подходящую девушку?

– Думаю, что нет.

– Но вы собираетесь когда-нибудь жениться?

Рауль улыбнулся.

– Вы бы не захотели выйти за меня замуж. Я – латиноамериканец. И убежден, что место женщины – это дом. А дома я бываю очень редко.

– Вы считаете, что я всегда преследую какую-то личную выгоду?

– Считаю, что всегда, – сухо подтвердил он.

– А родные у вас есть? – спросила Триша.

– Мать умерла. Отец оставил меня, когда я был совсем маленьким. А другой родни у меня нет.

– Ваша фамилия – Буканан… Значит, вы наполовину англичанин?

– Нет, я аргентинец. – В его голосе звучал оттенок гордости. – Моя страна – это, как принято говорить, плавильный котел национальностей. Как и Соединенные Штаты. Откройте телефонный справочник Буэнос-Айреса, и вы найдете множество таких фамилий, как Буканан, Гонсалес, Циммерман или Карузо. Эти люди некогда приехали туда из Испании, Италии, Англии, Франции, Германии и еще из сотни стран, но все они теперь – аргентинцы.

– Я этого не знала. – Тришa всегда считала, что в Аргентине, как и в Мексике, преобладают испанцы.

– Тогда вам следует читать не только школьные учебники, но и книги по истории. – Рауль внезапно остановился. – Все! Музыка смолкла. Танец закончен.

Он снял руку с талии Триши и шагнул в сторону. Внезапность, с которой он вышел из игры, удивила и обескуражила девушку.

– Я провожу вас к вашей машине, – сказал Рауль.

– Но ведь мы даже не притронулись к шампанскому, – запротестовала Триша.

Бутылка, почти полная, стояла на земле около одного из столбов.

– Мне сейчас не до вина. Можете взять то, что осталось, с собой домой. – Он спокойно разглядывал девушку, держась вежливо, но строго.

Но к тому времени, когда она доберется домой, шампанское согреется и выдохнется. Станет таким же пресным и неинтересным, каким становился этот вечер.

– Но мне совсем еще не надо уезжать.

– Нет, надо. – Рауль взял Тришу за руку и легонько потянул за собой по направлению к автомобильной стоянке. – С минуты на минуты приедет доктор Карлайл осматривать кобылу. Я довольно долго буду занят с ним.

– Неважно. Я могу подождать, пока вы закончите.

– Нет.

Протестовать дальше было невозможно – это выглядело бы совсем уж по-детски, и Триша молча поплелась вслед за Раулем мимо освещенных стойл, подыскивая слова, чтобы переубедить его.

– Завтра я уезжаю, – сказала она наконец.

– А я уезжаю послезавтра, так что в ближайшем будущем мы, вернее всего, никогда не встретимся.

– Почему вы так упорно стараетесь отделаться от меня? – выпалила Триша.

– Я стараюсь уберечь нас обоих от неловкого и затруднительного положения, в которое мы можем попасть. – Он говорил терпеливо, словно убеждая ребенка. – Мне известно, как это бывает. Вы, возможно, удивитесь, если узнаете, что мне в вашем возрасте самому доводилось переживать юношеские разочарования.

– Что мне сделать, чтобы убедить вас, что я не школьница, – безнадежно вздохнула Триша. – Вы мне нравитесь, привлекаете меня. Что же в этом детского, незрелого?

– Ничего, – спокойно ответил Рауль. – Лолита тоже была школьницей.

– Чтоб вам пусто было! – обиженно выругалась Триша.

– Пусть так, – пробормотал Рауль и поддержал девушку под локоть, когда у той подвернулась нога на усыпанной битыми ракушками дорожке. Они подошли к стоянке, и Рауль сразу же определил, на каком автомобиле приехала Триша. Сделать это было несложно – спортивная машина резко выделялась среди грузовых пикапов и старых седанов.

– Ваш бокал, – Рауль протянул девушке блеснувший в свете луны фужер.

– Спасибо.

Избегая смотреть спутнику в глаза, Триша взяла бокал, думая сердито, что он, скорее всего, считает ее избалованной богатой девчонкой, дующейся из-за того, что не может настоять на своем. Впрочем, именно так – или почти так – оно и было.

– Спокойной ночи, Триша.

В первый раз он назвал ее по имени, в первый раз показал, что она – личность, а не подросток, от которого можно ждать одних только неприятностей. И у Триши внезапно вспыхнула надежда, что не все еще потеряно, что в этой завершившейся крахом ситуации можно еще что-то спасти.

– Постойте. – Она доверительно коснулась руки Рауля. – Разве не принято, что бы мужчина после того, как проводил девушку до машины, поцеловал ее на прощание?

Рауль нетерпеливо тряхнул головой. В ночной полутьме его волосы казались скорее черными, чем каштановыми. Лица почти не различить, но Трише показалось, что он улыбается.

Она предвкушала, как его теплые губы прижмутся к ее губам, и почувствовала, как неистово заколотилось сердце. Когда миг этот наконец настал, Триша прижалась к Раулю, но прикосновение его губ оказалось мягким и нежным – так мужчина целует школьницу. Разом вспыхнувшие обида и разочарование заставили девушку отстраниться.

– Рауль, я не девственница. – Триша приподнялась на цыпочки, обвила руками шею Рауля и попыталась заставить его склонить голову. Не обращая внимания на напряженное сопротивление мужчины, она приоткрыла рот и с требовательной страстью прильнула губами к его губам. Она прижалась к сильному телу аргентинца, испытывая возбуждение от прикосновения его мощных бедер к своим ногам. Вкус его губ пьянил девушку, но и Рауля поцелуй не оставил полностью безучастным. И он почти бессознательно ответил на жадный призыв.

Затем его пальцы стиснули запястья Триши, и Рауль силой заставил девушку разжать объятие и опустить руки. Когда он отстранил ее от себя, сердце Триши бешено стучало, а дыхание вырывалось из груди часто и прерывисто.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы были у меня первым, – тихо произнесла она.

– Довольно. Пожалуйста, избавьте меня от ваших соблазнов, – сердито посмотрел на нее Рауль.

Кажется, терпение его кончилось, и он не желал более спокойно сносить Тришины выходки. Аргентинец распахнул дверцу автомобиля и помог девушке усесться на водительское сиденье.

– Мы еще встретимся, – сказала Триша, когда Рауль начал закрывать дверь.

Он приостановился, опершись на дверную раму.

– Отчего-то я в этом не сомневаюсь, – неожиданно согласился Рауль с каким-то оттенком смирения, словно покоряясь ее настойчивости, а затем повернулся и зашагал в полутьму.

– Когда мы увидимся опять, я буду старше, – крикнула Триша ему вслед.

Ответа не было.

Триша еще долго сидела в машине неподвижно, глядя, как его фигура скрывается в темноте, пока наконец не пропала окончательно. Тело девушки все еще трепетало от прикосновений его сильных, мускулистых рук, а ее губы до сих пор ощущали вкус его поцелуя.

Она не лукавила, говоря, что хотела бы, чтобы Рауль был первым мужчиной, с которым она испытала любовную близость. Может быть, тогда то, что ей пришлось пережить, не было бы таким постыдным и унизительным. Она помнит, как лежала на одеяле в лесу, ожидая, пока мальчик закончит торопливо скидывать с себя одежду. Она была напугана – подумать только: Триша Кинкейд испугана! – и изнывала от неуверенности, не зная, что делать и чего ожидать.

Предполагалось, что Макс знает. Послушать, как он рассказывает, – так опытнее любовника и быть не может. «Не беспокойся, крошка. Сколько, бишь, раз мне приходилось этим заниматься? Сотни. Я и со счета сбился». И вначале действительно все шло хорошо. Поцелуи, прикосновения, объятия – милая любовная игра, предшествующая главному ответственному моменту. Но с того мига, как Макс неуклюже взгромоздился на нее, все пошло не так. Единственное, что чувствовала Триша, – как что-то твердое грубо толкает и пытается в нее прорваться.

– Помоги мне, черт побери, – вот и все, что сказал ей Макс.

Затем она ощутила первый болезненный укол и попыталась вырваться, но его руки крепко прижимали Тришу к земле, не давая шевельнуться. Затем все пропало в приступе захлестнувшей ее жгучей боли. Бедра Макса колотились о ее ноги, она слышала, как он омерзительно мычит и стонет. Это был последний раз, когда она встречалась с этим мальчиком. Затем у нее были два других парня, которым все же удалось показать ей, что физическая близость может доставить кое-какое удовольствие. И сейчас Триша поймала себя на том, что пытается представить, каково бы это было – оказаться в постели в Раулем. Она воображала, как он целует ее груди и ласкает тело, она почти ощущала на себе его сладостную тяжесть. От этих мыслей ее лоно захлестнуло почти нестерпимое желание.

Вздохнув, Триша повернула ключ зажигания, и двигатель, мягко заурчав, ожил. Выбираясь со стоянки, девушка увидела впереди фары приближающегося автомобиля. Видимо, наконец-то приехал ветеринар, которого дожидается Рауль. Триша вырулила на шоссе и, выжав педаль акселератора, помчалась домой.


Последние гости разъехались только к двум часам ночи. Наемные служители заканчивали убирать грязную посуду, переполненные пепельницы и прочие следы недавнего разгула. Лес командовала уборкой, указывая, как расставлять мебель на прежние места. Внешне она выглядела спокойной и деловитой, но внутри кипела от гнева.

Когда Эндрю забрел в гостиную, все находилось на своих местах. Осталось расставить лишь стулья, временно выстроенные в ряд у стены.

– Передвиньте их немного левее, – устало приказала Лес двум не меньше ее уставшим служителям.

– Где Триша? – спросил Эндрю. – Она что, уже легла спать? Я не видел ее весь вечер.

Лес удивило, что он вообще заметил отсутствие дочери. Все это время Эндрю почти не отходил от Клодии Бейнз. Лес видела, как они весь вечер болтали и смеялись не умолкая, танцевали, тесно прижавшись друг к другу, а когда не танцевали – рука Эндрю фамильярно обнимала плечи молодой женщины. И в завершение всего Эндрю, проводив Клодию до двери, поцеловал ее на прощание. Это окончательно вывело Лес из себя.

– Триша? Человек, которого она пригласила на вечеринку, не пришел, и она провела большую часть вечера у себя в комнате, – напряженно сказала Лес.

– Ей следовало бы помочь тебе.

– Думаю, она заканчивает укладывать вещи к отъезду.

– Ах вот как. – Эндрю устало потер затылок. – Я бы выпил кофе. У нас осталось хоть немного?

– Посмотри на кухне. – Лес вовсе не собиралась стремглав бежать за кофе для него.

Эндрю слегка даже опешил от резкого ответа. На лице его промелькнуло легкое удивление, но он промолчал. Лес не смотрела на мужа, но уголком глаза видела, что он идет на кухню. Служители наконец закончили расставлять стулья. Из столовой доносилось гудение пылесоса. Лес окинула комнату взглядом: кажется, почти все – служителям осталось только собрать свое оборудование и отнести его в стоящий у дома фургончик.

– Я успел как раз вовремя, чтобы спасти остатки, которые они собирались вылить в раковину. – Эндрю вернулся в гостиную, неся в каждой руке по блюдцу с чашкой. – Я и тебе принес.

– Мне не хочется кофе, – Лес подошла к французским окнам и закрыла их, проверив, надежно ли заперты задвижки.

– Эмма просила передать тебе, что на кухне все вымыто.

– Спасибо. – Голова у Лес раскалывалась от напряжения. Ей казалось, что еще минута, и она не выдержит и начнет кричать. – В таком случае оставайся здесь и запри дверь за служителями, когда они уйдут. Я пойду наверх.

И она пошла к лестнице, а Эндрю остался посреди комнаты, растерянно глядя ей вслед. Добравшись наконец до гардеробной, Лес с облегчением скинула с себя вечерний костюм. На пол полетел сначала пиджак, затем брюки. Впервые за долгие годы она не дала себе труда повесить одежду в шкаф, а оставила ее валяться бесформенной грудой прямо на ковре. Следом в ту же кучу были брошены черные чулки и белье. Ожерелье и серьги Лес швырнула на туалетный столик. Натянув на себя зеленую в узкую полоску шелковую ночную рубашку, она присела около зеркала только затем, чтобы вынуть из прически шпильки, скалывающие волосы. Снимать с лица макияж Лес не стала. Она была слишком возбуждена, чтобы заняться делом, требующим хоть малейшего внимания. Внутри у нее все дрожало от возмущения и обиды.

Выходя из гардеробной, Лес по дороге прихватила щетку для волос. Расчесываясь на ходу, она вошла в спальню и присела на край кровати, застланной атласным покрывалом. Она с такой силой и ожесточением водила щеткой по волосам, что вскоре кожу на голове засаднило, – казалось, ей было необходимо причинить себе физическую боль, чтобы облегчить внутреннюю муку.

Она слышала, как снизу доносится отдаленное и неясное бормотание голосов. Хлопнула входная дверь. Затем послышался голос Эндрю, пожелавший Эмме спокойной ночи. Лес опустила щетку на колени и застыла в ожидании. Судя по звукам, Эндрю вошел в гостиную, соединяющую – или разъединяющую? – их спальни. Дверь ее комнаты открылась. Лес почувствовала, что муж смотрит на нее, стоя на пороге. Сама она в его сторону не глядела.

– Все заперто. – Эндрю привалился плечом к дверному косяку.

– Хорошо. – Лес продолжала расчесывать волосы.

Эндрю постоял немного и вошел в комнату. Лес пришлось собрать все свои силы, чтобы не швырнуть в него щеткой.

– Прием получился превосходным. Ты, как всегда, превзошла себя, – сказал он.

– Удивительно, что ты это заметил. – Лес постаралась удержаться от сварливого тона, но это ей мало удалось.

– Что это значит? – у Эндрю вырвался смущенный смешок.

Не в силах усидеть на места, Лес вскочила и зашагала вокруг кровати.

– Что значит?!! Как ты можешь задавать такие вопросы? – Гнев ее наконец-то вырвался наружу.

– Потому что я хочу понять, о чем ты говоришь.

– И ты после того, как вел себя таким образом весь вечер, еще смеешь стоять здесь и невинно спрашивать, в чем дело? – наступала на него Лес.

– Да что же я такое сделал? – в замешательстве поднял руки Эндрю.

Лес вовсе не хотелось называть своими словами, что она имеет в виду, но и стерпеть, как муж прикидывается ягненком, было ей невмочь.

– Ты весь вечер глаз не отводил от этой Бейнз.

– Что? – в удивлении, словно не веря своим ушам, рассмеялся Эндрю.

– Все это заметили. Как это было унизительно – видеть, как люди наблюдают за мной и перешептываются за моей спиной, обсуждая, вижу ли я, что происходит. Ты все время занимался только ей одной и не обращал никакого внимания на всех других гостей.

– Лес, но это же просто неправда. Все было совсем не так. Да, я не отходил от нее. А как ты считаешь, что я должен был делать? Она на этом приеме не знала ни единой души. Было бы не слишком хорошо, если бы я оставил ее стоять в одиночестве. И я как хозяин считал своей обязанностью познакомить ее со всеми остальными, потому-то мы с ней и блуждали по гостиной. Думаю, что мы поговорили почти со всеми, кто там был.

– Твоя обязанность, – произнесла Лес ледяным тоном. – И какой же тяжелой была, должно быть, эта обязанность. Уверена, что тебе приходилось заставлять себя все время смеяться и улыбаться ей.

– А я и не собираюсь отрицать, что мне с ней было приятно. – Эндрю медленно покачал головой, и на губах его появилась терпеливая, извиняющая улыбка.

Его спокойствие только усилило досаду и ярость, обуревавшие Лес.

– Она заставляет меня чувствовать себя молодым, – сказал Эндрю.

– Стало быть, я заставляю тебя чувствовать себя старым? – Лес шагнула назад к кровати и села опять.

– Конечно, нет. Я только пытаюсь объяснить тебе, как интересно и забавно находиться в ее обществе.

– А целовать ее на прощание – это тоже забавно? – Лес еще раз с силой провела по волосам щеткой, затем сжала ее в руках и уставилась на щетину невидящим взглядом.

– Лес, что ты говоришь? Я не верю своим ушам, – пробормотал Эндрю. – Лес, да я целовал на прощание буквально каждую женщину, которая уходила…

Какой-то частицей сознания Лес понимала, что он говорит правду. Эндрю подошел к кровати, сел рядом с женой и нагнул голову, чтобы взглянуть ей в лицо.

– Уверен, что ты ревнуешь, – сказал он.

– А ты бы не ревновал? Среди гостей не было ни одного, кто бы не подпустил мне какой-нибудь намек. – Лес бросила на него укоризненный взгляд. У нее так накипело внутри и она так долго копила свое негодование, что не могла так быстро расстаться со своей обидой – будь причина ее воображаемой или нет.

– Я сожалею, что огорчил тебя. Прости. – Эндрю смотрел на жену с раскаянием и нежностью.

«Как он красив», – подумала Лес. Ах, эти первые блестки серебряной седины на висках и глубокая ямочка на подбородке.

И она опять взялась за щетку.

– Может быть, с тех пор, как мы женаты, у тебя были другие женщины. Я не знаю. Видимо, так уж повелось, что все мужчины неверны. Это у вас в характере. Но никогда не выставляй свои связи передо мной напоказ, Эндрю. Я этого не потерплю.

Эндрю ласково взял ее за подбородок и заставил Лес повернуть голову, чтобы она посмотрела на него.

– Откуда у меня могла взяться другая женщина? Разве после всех тех лет, что мы прожили вместе, ты не знаешь, как я люблю тебя?

Он пристально смотрел на нее, и на душе у Лес разом потеплело. Уголки ее губ невольно раздвинулись в улыбке и она прошептала: – Но этому требуются кое-какие доказательства…

Эндрю не дал жене договорить. Он наклонился вперед и закрыл ей рот нежным поцелуем, который становился все крепче и крепче. Лес приникла к нему, откинув голову назад, словно приглашая мужа прижаться к ней еще теснее. Одно за другим тянулись восхитительные мгновения, пока наконец Эндрю медленно не оторвался от ее губ. Лес открыла глаза и увидела, что его взгляд скользит вниз по ее шее к пальцам, коснувшимся лямок ночной рубашки.

– Как давно я не раздевал тебя, – прошептал он, ласковым движением спуская с ее плеч сначала одну лямку, потом другую.

По ее телу прошла дрожь, когда мужская ладонь, скользнув по кружеву лифчика, накрыла ее грудь. Соски сразу затвердели. Эндрю спустил с плеча одну бретельку, и она скользнула по ее плечу. Вторую бретельку скинула сама Лес, чтобы поскорее освободиться от мешающей одежды.

Эндрю подхватил ее на руки, положил на широкую кровать и помог стянуть рубашку, которую он отбросил легким движением. И тонкая шелковая материя беззвучно легла на пол.

Эндрю отступил назад, чтобы полюбоваться ее обнаженным телом, скользя глазами по высокой, округлой груди и стройным ногам. Не отрывая от жены взгляда, он расстегнул свою рубашку и начал раздеваться.

От этого взгляда Лес бросило в жар. И когда он, сбросив с себя одежду, лег рядом, возбуждение и нетерпение еще более возросли.

Проведя ладонью сверху вниз, до светлых волнистых волос на лобке, он выдохнул:

– До чего же ты красива.

Его губы прильнули к ее горячим губам, и они слились в жарком поцелуе.

И его руки, и его губы, и все его тело выдавало восхищение, которое он испытывал при виде ее, и желание. И это дикое, страстное желание заставляло и ее тело переживать то же самое. Всепоглощающая страсть – это было уже почти забытое ею чувство. Не желая торопиться, они упивались этим состоянием, наслаждаясь взаимными ласками. И когда их тела слились в одно целое и наступила кульминация, – нежная и мягкая волна счастливого изнеможения окатила их обоих.


Какое-то время Лес лежала в забытьи, вытянувшись на постели, полуприкрытая легкой простыней, и забросив руки за голову. Рядом на подушке покоилась голова Эндрю. Она догадывалась, что Эндрю тоже не спит, а просто лежит, закрыв глаза, как лежала и она сама, с ощущением удивительной легкости в теле. И все же Лес не выдержала и повернула голову, чтобы взглянуть на него.

– Это было чудесно, – прошептала она, но слова не могли выразить всего, что она испытала. Приподнявшись и опершись на локоть, Лес поцеловала мужа в крутой изгиб плеча. – Так хорошо нам никогда еще не было со времен нашего медового месяца.

Эндрю насмешливо изогнул бровь.

– Ты не слишком-то высоко оцениваешь все эти годы после свадьбы…

Лес засмеялась.

– Я совсем не то хотела сказать.

Эндрю обнял ее за талию и притянул поближе к себе.

– В таком случае, женщина, тебе надо более точно выражаться, – приказал он с шутливой угрозой.

От этой игры Лес захлестнул новый поток чувств.

– Все это кажется таким новым и восхитительным. Мы словно опять заново знакомимся и открываем для себя друг друга. – Она чувствовала, как внутри нее ярко разгорается свет возрождающейся любви. Лес прильнула к мужу еще теснее, ероша пальцами волосы на его груди. – Мне кажется, что я чувствую себя невестой.

– Ты всегда будешь для меня невестой. – Эндрю нежно поцеловал Лес в лоб и положил ее голову себе на плечо.

– Как ты думаешь, сколько сейчас времени? – спросила она.

– Не спрашивай. – Широкая грудь Эндрю приподнялась, когда он заговорил, и это легкое движение вновь взволновало Лес. – Было около трех, когда я поднимался наверх.

Лес слегка повернула голову, чтобы посмотреть на часы, стоящие на ночном столике:

– А сейчас почти четыре.

Эндрю застонал.

– Давай не будем спать и встретим рассвет, – предложила Лес, не обращая внимания на его притворные стоны.

– Ты это серьезно?

– Конечно, серьезно. – Она шутливо потянула его за волосы на груди. – Я пойду сварю свежего кофе, и мы можем выпить его снаружи, на площадке.

– Лес, не думаю, чтобы солнце встало раньше часов шести. Ты представляешь, как мы к тому времени устанем?

– Ты устал? – Она села, глядя на него.

– Ну, сейчас-то нет, – уступил Эндрю.

– Тогда поднимайся с постели, лежебока. – Лес попыталась выпихнуть мужа с кровати. – Ну-ка, вставай.

Она ухватила Эндрю за руки, и между ними завязалась шуточная борьба. Не прошло и нескольких минут, как Лес вынуждена была ретироваться с поля боя. Эндрю тут же откинулся на подушку и, заложив руки за голову, принялся наблюдать, как она набрасывает на себя красное кимоно.

– Смотри же, к тому времени, когда я вернусь с подносом, тебе лучше подняться, – предупредила его Лес. – Даже и не надейся, что будешь пить кофе и апельсиновый сок в постели, не получишь ни капельки…

Но Эндрю лишь улыбался, не боясь ее угроз.

Однако когда Лес вернулась с подносом, нагруженным кофейником и чашками, кувшином с соком и корзинкой с датскими рогаликами, кровать была пуста. Французские двери на балкон были приоткрыты, и, выглянув наружу, Лес обнаружила там Эндрю: волосы влажные после душа, а лицо – свежевыбрито.

– Рогалики… – их-то он углядел прежде всего. – Как ты догадалась, что я голоден?

– Ты всегда голоден после того, как хорошо потрудишься.

Лес поставила поднос на стеклянный столик с коваными ножками и попыталась вспомнить, когда в последний раз прибегала к подобной игре слов, придавая самым обычным выражениям интимный смысл. Кажется, в их семейную жизнь вновь входит романтика. Она внезапно ощутила, как прохладен ночной воздух.

– Холодно.

Она принялась разливать по чашкам кофе, дрожа от легкого озноба.

– Иди сюда. – Когда чашки были наполнены, Эндрю крепко обнял Лес и привлек ее к себе, согревая своим теплом. Пить кофе обнявшись было не слишком удобно, но зато каким было вознаграждение за неловкую позу!

Час спустя они лежали рядом, деля на двоих стоящий на балконе шезлонг. Шерстяной плед двойной вязки укрывал их до самой шеи, защищая от предрассветного холодка. На востоке, на перламутровом горизонте, забрезжили первые розовые краски.

– Ты не спишь? – Лес пошевелилась и приподняла голову, чтобы посмотреть, открыты ли у Эндрю глаза.

– М-м-м-м… – Можно было догадаться, что это означает подтверждение.

– Перед тем как уехать, Роб просил меня кое о чем с тобой поговорить. – Лес сомневалась, что сумеет в будущем застать Эндрю в более подходящем настроении.

– О чем? – сонно пробормотал Эндрю.

– Об университете. Он хочет пропустить один год.

– Что? Почему? – Эндрю мгновенно проснулся.

– Говорит, что думает сосредоточиться на тренировках и посмотреть, чего ему удастся добиться в поло, но я предполагаю, что это не единственная причина.

– В чем же, по-твоему, дело?

Лес перевернулась на бок, чтобы смотреть мужу в лицо во время разговора. Кончиком пальца она провела по ямочке на его подбородке.

– Ты знаешь, как тяжело дается Робу учеба в школе. Последние четыре года он выбивался из сил, чтобы иметь достаточно высокие оценки для поступления в университет. Думаю, он устал от напряжения и ему хочется сделать небольшой перерыв.

– Мне эта идея совсем не по душе.

– Я и не думала, что она тебе понравится.

– А ты, полагаю, ее одобряешь…

– Я его понимаю. – Лес подчеркнула разницу между двумя понятиями, слегка постучав мужа по губам. – То, о чем он просит, не столь уж необычно. Есть немало ребят, которые пропускают год под предлогом поездки по Европе или чего-нибудь в этом роде.

– Это верно.

– Итак? Что мне сказать Робу? – Она пробежала пальцами по уголкам его рта.

– Значит, ты не хочешь, чтобы мы заставляли его поступить этой осенью в университет, не так ли? – Эндрю смотрел ей прямо в глаза.

– Да.

– Ну, в таком случае мне вряд ли удастся переспорить вас обоих, – криво усмехнулся Эндрю.

– Эндрю! – Легкость, с которой он капитулировал после такого непродолжительного спора, ошеломила Лес. Она погрузила пальцы в волосы на затылке Эндрю и притянула голову мужа вниз, чтобы поцеловать его. Поцелуй длился долго и был таким же волшебным, как и те, какими они обменивались недавно в постели.

– Я люблю тебя, – Лес вздохнула, когда губы их наконец расстались.

– А знаешь что?

– Что? – Она улыбнулась, ожидая конца фразы.

– Ты пропустила свой рассвет.

Лес повернулась и увидела золотую полосу света, венчавшую, как корона, горизонт. Рождался новый день – новая любовь, новое взаимопонимание. Именно так было в их первую брачную ночь, когда они стояли вмести и встречали рассвет – своего рода символ начала новой жизни вдвоем. Вместе. «Помнит ли это Эндрю?» – подумала Лес. Она крепче прижала к себе обнимавшие ее руки мужа и откинулась назад, глядя, как на небе восходит солнце.

5

Солнечный свет блестел на гладкой поверхности бассейна, голубое дно которого, казалось, сияет под стать голубизне неба. Лес слегка опустила спинку шезлонга, чтобы было удобнее полулежать, и откинулась на сиденье, сплетенное из разноцветных пластиковых полос. Белая шляпа с широкими полями защищала от солнца ее волосы, зато яркий купальник открывал навстречу жгучим лучам большую часть умащенного кремом тела. Рядом с ней лежала в шезлонге Мэри. Сестры специально расположились поближе друг к другу, чтобы, загорая, беседовать, не повышая голоса.

– Просто поверить не могу, насколько я была сердита в тот вечер. – Лес прикрыла глаза за стеклами темных очков и говорила, не поворачивая головы. – Я так ненавидела эту Клодию, что готова была выцарапать ей глаза.

– Охотно верю.

– У меня не было для этого никаких причин. Потом я чувствовала себя так глупо. Мне не следовало сомневаться в Эндрю, хотя я и рада, что усомнилась.

– Ты что-то очень странное говоришь, – сказала Мэри.

– Нет, в самом деле. Если бы я не высказала Эндрю все мои грязные подозрения, то не произошло бы ничего, что потом случилось. Эти последние две недели были похожи на медовый месяц, – улыбнулась Лес. – Честно говоря, я думаю, что опять влюбилась в Эндрю. После двадцати лет в наших отношениях многое поблекло. Мы слишком привыкли, что другой постоянно находится рядом, и невольно придавали слишком большое значение взаимным промахам. Мы позволяли себе раздражаться по всяким мелочам.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Порой я просто выхожу из себя, когда слышу, как Росс шумно жует во время еды. А ест он, видит Бог, очень много.

– Да, я заметила.

– Ну так что с Клодией? Она все еще в центре внимания?

– Конечно. Эндрю по-прежнему часто говорит о ней, но меня это больше не волнует, – Лес попыталась пожать плечами, но почувствовала, что кожа ее прилипла к пластиковым полосам сиденья шезлонга. – Я начала покрываться испариной. Не пора ли нам передвинуться в тень?

– Еще нет, – сказала Мэри и после недолгого молчания добавила: – Я рада, что вы с Эндрю проводите теперь больше времени вместе. Совсем еще недавно его вообще было трудно застать дома.

– Я по-прежнему не слишком-то часто с ним вижусь. Работы в фирме не стало меньше.

– И ты называешь это медовым месяцем?

– Ну я не буквально, – слегка улыбнулась Лес. – Я просто старалась описать чувство, настроение.

– Ну раз ты так говоришь…

С океана повеял легкий ветерок, освеживший разгоряченную кожу Лес. Она почувствовала себя кошкой, которая, потихоньку урча, лениво нежится на зимнем солнце. Мир и тишина. Единственные звуки, которые доносились до нее, – шелест ветра в пальмовых листьях и шум прибоя, набегающего на берег на другом конце зимнего поместья Кинкейдов. Лес открыла глаза и обвела взглядом поросший травой газон возле дома, принадлежащего ее родителям. Стекла светозащитных очков окрасили все окружающее – и высокие пальмы, и цветущий кустарник – в темно-бронзовые тона. Лес никогда не ощущала этот дом как родной, может быть, потому что выросла не здесь. Ее родиной была Виргиния.

Она увидела, что со стороны оранжереи к ним приближается какая-то фигура в широких штанах и просторной свободной рубахе. Шляпа с широкими полями полностью закрывала лицо, но Лес без труда узнала мать. С руки Одры свисала плоская корзина со срезанными цветами.

– Сюда направляется Одра, – сказала Лес.

– Вижу, – сухо проговорила Мэри.

Вскоре Одра шагала по окружавшей бассейн площадке из плит песчаника. Она глянула в сторону дочерей.

– Лучше бы вам, девочки, убраться с солнцепека, пока у вас не обгорела кожа. Немного позагорать – очень полезно, но если слишком долго пробудете на солнце, то лица у вас сморщатся, как кожа на старом седле.

Все это она бросила на ходу, направляясь к столикам под зонтами, расставленным на лужайке.

Лес и Мэри обменялись молчаливыми взглядами и встали с шезлонгов.

– Хотела бы я знать, удастся ли мне хоть разок посидеть возле бассейна и не выслушать какого-нибудь ее замечания вроде вот этого, – пробормотала Мэри, набрасывая на себя длинный халат. – А впрочем, и верно: становится слишком жарко.

Когда сестры присоединились к матери, сидевшей за столиком, возле Одры стояла уже служанка, облаченная в униформу. Некогда Лес была уверена, что слуги в доме стоят у окон, следя за тем, не вернулась ли их хозяйка, или, по крайней мере, обладают каким-то неуловимым шестым чувством. Ее очень разочаровало, когда она узнала, что их обычно заранее предупреждают по телефону – как было и на этот раз: видимо, садовник позвонил из оранжереи в дом и сообщил прислуге, что миссис Кинкейд направляется обратно.

Одра протянула служанке корзину с цветами.

– Проследите за тем, чтобы их немедленно поставили в воду. И принесите нам чай.

– Слушаюсь, мэм. – И девушка исчезла в раздвижных дверях стеклянной стены, обращенной к бассейну и газону.

Через несколько минут она вернулась с кувшином чая и высокими стаканами со льдом. После того как чай был разлит по стаканам, разговор перешел на семейные новости. Сейчас, когда все дети Одры жили своими домами, она особенно тщательно следила за тем, чтобы каждую неделю все непременно собирались в доме и не теряли связи друг с другом.

– Я рассказала Майклу о твоем решении позволить Робу пропустить один год и не поступать этой осенью в университет, – сказала Одра. – Он с этим согласен. Роб очень серьезный мальчик. Майкл считает, что передышка позволит ему немного успокоиться и научит парня развлекаться.

– Роб заметно изменился с тех пор, как я сказала, что Эндрю согласился разрешить ему пропустить год. В эти выходные он устроил вечеринку, чтобы отпраздновать свободу. Должно быть, это было нечто грандиозное, – смеясь, объявила Лес. – Он позвонил мне в пятницу, сообщил, что он – на мели, и просил перевести на его текущий счет немного денег.

– Я знаю, что сейчас он не может ни о чем думать, кроме поло, но надеюсь, однако, что ты приглядишь за тем, чтобы он съездил куда-нибудь. Ему просто необходимо попутешествовать. – Думаю, я нашла способ, как объединить и то и другое. Ты, наверное, помнишь, что я обещала Трише взять ее в июне в Париж. Это будет подарком к выпускным экзаменам. А как раз в июне в Англии в полном разгаре сезон поло. Так что я попытаюсь через некоторых английских друзей Джейка, увлекающихся поло, устроить, чтобы Роб играл в одной из их команд. Вначале мы все втроем полетим в Лондон, а затем Триша и я уедем в Париж. Это будет замечательно для них обоих. – Лес и самой чрезвычайно нравился ее план.

– Ну что ж, очень хорошо придумано. Я даже немного удивлена, Лес, – заметила мать, а затем продолжила: – Кстати, раз уж речь зашла о планах, я решила распрощаться с домом в Виргинии насовсем. И уже поговорила с Фрэнком насчет продажи Хоупуорта.

– Ах, нет, – пробормотала Лес.

– Я понимаю, – сказала Одра. – Все мы чувствуем сентиментальную привязанность к этим местам, но я подумала, что просто стыдно оставлять дом пустым, без людей, безо всякого использования. – Одра никогда не одобряла расточительства. Одно дело – позволять себе роскошь, и совсем другое – пускать деньги на ветер. – Однако Фрэнк напомнил мне, насколько выгодно держать ферму по выведению породистых лошадей, особенно в отношении налогов, и посоветовал не продавать ее.

– Хвала Фрэнку, – едва слышно пробурчала Мэри, и Лес молча с ней согласилась.

– Ну, а теперь поговорим о том, как нам быть с домом. Я надеюсь, что одна из вас или вы обе будете руководить приготовлениями. Надо упаковать все, что нам может понадобиться. Надо сложить и упаковать в ящики картины. На мансарде скопилось Бог знает сколько сундуков, наполненных вашими детскими вещами. Возможно, вам захочется разобрать их и посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что вы желаете сохранить. Поговорите с Майклом и Фрэнком, чтобы узнать, что делать и с их вещами. – Одра говорила так, словно согласие дочерей – дело само собой разумеющееся.

Лес взглянулa на сестру:

– Это может быть забавным.

Мэри кивнула, однако без особой уверенности.

– Затея не такая уж простая. Чтобы сделать все как надо, вернее всего, понадобится пара недель. Не знаю, смогу ли я при моем выводке уехать так надолго. А как ты думаешь, сможет Эндрю выжить без тебя две недели? – поддразнила она Лес.

– Ему где-то в середине февраля надо съездить в Нью-Йорк. И хотя в таких деловых поездках редко удается проводить с мужем много времени, я собиралась поехать вместе с Эндрю. Вероятно, вместо этого могу отправиться в Виргинию. Я поговорю с Эндрю и узнаю, что он об этом думает.

Две недели назад Лес даже в голову бы не пришло советоваться с мужем по такому поводу, она бы просто поступила так, как сама сочла нужным, но теперь в их отношениях все настолько переменилось.

– Я дам тебе знать на следующей неделе, – сказала она сестре. – А ты тем временем подумай, сможешь ли уладить свои дела.


Найти время, чтобы обсудить с Эндрю будущую поездку, оказалось сложнее, чем Лес предполагала вначале. Следующие несколько дней оба они были заняты: Эндрю – деловыми свиданиями и встречами в мужском клубе, а Лес – благотворительной деятельностью, и в те редкие минуты, когда они встречались, они шутили: видимся, только проносясь мимо друг друга по дороге в автомобиле.

Вечером в пятницу Лес вернулась в семь часов из салона красоты и увидела, что коричневого «Мерседеса» Эндрю в гараже нет. Нахмурившись, она вошла в дом и направилась прямо в примыкающую к кухне маленькую столовую, где они обычно завтракали по утрам, но застала там одну только Эмму. Домоправительница сидела за письменным столом, стоящим в нише.

– Эндрю не звонил? – спросила Лес, кладя сумочку на круглый обеденный стол.

Эмма обернулась, сняла очки с толстыми стеклами.

– Он позвонил полчаса назад и сказал, чтобы к обеду его не ждали – он задержится.

– А как же концерт? У нас же билеты на сегодняшний вечер. – Она расстегнула пуговицу на красном жакете и сбросила его с плеч. – А он не сказал, где мы встретимся вечером?

– Он просил передать только, чтобы вы шли одна, а сам он никак не может.

Лес, разочарованная, задумчиво теребила воротник шелковой блузки.

– Ну, одной мне совсем не хочется идти, – пробормотала она и удрученно вздохнула. – Если хотите, Эмма, можете воспользоваться нашими билетами. А я наконец-то проведу дома спокойный вечер.

– Спасибо. Думаю, я схожу на концерт.

Лес взяла сумочку и жакет, вышла из комнаты и поднялась наверх. У нее было чем заняться, чтобы скоротать одинокий вечер. Она написала письма детям. Роба она заверила, что регулярно выгуливает его лошадей, а Трише предложила провести вместе выходные, когда Лес поедет в Виргинию. Однако все это время она то и дело прислушивалась – не раздастся ли на подъездном пути гул мотора.

Чем позднее становилось, тем больше Лес начинала беспокоиться. В десять часов она позвонила в кабинет Эндрю по личной линии, которая не проходила через коммутатор фирмы. Никто не ответил. Лес решила, что муж уже выехал домой, и пошла варить свежий кофе. Однако час спустя поняла: предположение оказалось неверным. Настроение ее колебалось между тревогой и раздражением. Что с ним могло случиться? Дела? Мог бы позвонить еще, раз задержался так надолго… Неужели что-то случилось по дороге? Нет, лучше об этом не думать… Время уже шло к полуночи, когда она наконец услышала, как Эндрю подъезжает к дому. Она спустилась к заднему входу, поджидая мужа. Когда он вошел, Лес стояла, скрестив на груди руки.

– Здравствуй. – Эндрю удивленно улыбнулся и поцеловал Лес в щеку. – Я не ожидал, что ты все еще не спишь. Ну, как тебе понравился концерт?

– Я не пошла на него. Где ты был? Я пыталась дозвониться к тебе в кабинет, но там никого не было.

Он обнял Лес за плечи и увлек ее за собой в гостиную.

– Я повел Клодию обедать. Кажется, это было самое малое, что я мог сделать, после того как задержал ее так допоздна в офисе. Мне следовало бы позвонить тебе, но я был уверен, что ты на концерте. Извини, пожалуйста, если заставил тебя волноваться.

– Заставил. – Все ее страхи теперь прошли, но раздражение осталось. – Должно быть, официанты не спешили вас обслужить, и из-за этого обед ужасно затянулся.

– Ничуть нет. Боюсь, что мы заговорились и потеряли всякое представление о времени, – признался Эндрю.

– Понимаю.

– Да нет, думаю, что не понимаешь… – Эндрю остановился, поставив свой кейс на спинку лимонно-желтого дивана. – Не знаю, смогу ли тебе объяснить, какое большое удовольствие доставляют мне разговоры с Клодией. С ней можно обсуждать такие предметы, о которых я не могу поговорить с тобой. Само собой разумеется, ты будешь слушать меня, но сама ничего разумного сказать в ответ не сможешь. А Клодия – юрист, и с ней мы можем беседовать на равных. И это всегда так вдохновляет меня. – Он посмотрел на Лес. – Ты понимаешь?

– Да.

– Надеюсь, это не бьет по твоим чувствам, – проговорил Эндрю с внезапно вспыхнувшим нетерпением. – Ведь все это моя работа.

– Я понимаю.

Да, это была его работа, которая занимала в жизни Эндрю большое место. И это было именно то, чего она не могла с ним разделить. Разговоры на юридические темы казались Лес скучными и утомляли ее. Однако то, что Эндрю не мог поговорить с ней о любимом деле, оставляло между ними какую-то пустоту. И вот другая женщина эту пустоту заполнила. Было бы ложью сказать, что это не причиняло Лес боли или что она не чувствовала, что в чем-то не оправдала ожиданий мужа.

– Мне очень жаль, что заставил тебя тревожиться понапрасну и не дал тебе вовремя лечь спать. – Эндрю вновь поднял свой кейс.

– Я сварила кофе.

– Нет, спасибо. Мне хочется как можно скорее завалиться в постель. Завтра с утра пораньше мы с Джоном Рандолфом встречаемся на площадке для гольфа, чтобы успеть сыграть хотя бы раунд до того, как на площадку набежит толпа народа.

– Но я хотела кое о чем с тобой поговорить, – сказала Лес.

– А это не может подождать? Я буквально с ног валюсь от усталости. – Минуту назад, когда он говорил о Клодии, он вовсе не казался усталым. Напротив, Эндрю был оживлен и весь светился.

– Хорошо, – сказала Лес, хотя вся дрожала от обиды и негодования. И все ее возмущение было направлено на Клодию Бейнз. Она сердилась на нее за то, что молодая женщина давала Эндрю то, чего сама она, Лес, дать не могла, и гневалась на Эндрю за то, что он это принимал. И еще она сердилась на саму себя за то, что испытывает такие чувства к ним обоим.

– Спасибо, – Эндрю поцеловал жену, едва притронувшись к ее щеке губами. – Спокойной ночи, дорогая.

Все медовые месяцы когда-нибудь заканчиваются, даже и те из них, что начинаются во второй раз. И глядя, как Эндрю идет к дубовой лестнице, ведущей к спальням на втором этаже, Лес спрашивала себя, не подошел ли к концу и ее медовый месяц.


Прошли выходные, но Лес все еще не сообщила Эндрю, что Одра просила ее поехать в Виргинию. Повода так и не подвернулось. Если Эндрю и помнил, что Лес хотела о чем-то с ним поговорить, то он ни словом об этом не упомянул. В начале недели позвонила Мэри, чтобы обсудить сроки их поездки, и Лес предложила отправиться на две последние недели февраля.

Этим же вечером Эндрю встал после обеда из-за стола и извинился:

– Прости, что оставляю тебя одну, но я хочу пойти в библиотеку. Мне надо сделать несколько телефонных звонков.

Он ушел, а Лес засиделась за столом, потягивая вторую чашку кофе. В зеркальном потолке отражались мерцающие желтые огоньки свечей, стоящих на столе. Такая романтическая обстановка, подумала Лес, явно ни к чему сидящему в одиночестве человеку. Она задула свечи и, прихватив с собой чашку с кофе, пошла в гостиную.

Дверь в библиотеку, служившую Эндрю рабочим кабинетом, была прикрыта неплотно. Лес услышала, как муж смеется, беседуя с кем-то, и ее потянуло на этот звук. Она отворила дверь и вошла комнату, подумав, что может выпить кофе и здесь, а потом, когда Эндрю закончит свои звонки, поговорит с ним о предстоящей поездке в Виргинию. Но ей так и не удалось посидеть в широком кожаном кресле у камина.

Как только Эндрю увидел ее, он сказал невидимому собеседнику:

– Подождите, пожалуйста, минутку. – Затем прикрыл рукой телефонную трубку. – Ты чего-то хочешь, Лес?

– Нет, – улыбнулась она, покачав головой.

– Это деловой разговор, – сказал Эндрю, не отнимая ладони от трубки и не продолжая прерванной телефонной беседы.

Прошла чуть ли не минута, прежде чем Лес поняла, что он ждет, пока она выйдет из комнаты. Эндрю не хотел, чтобы она слышала, о чем он говорит. Она испытала странное замешательство, словно ребенок, которому сказали, что ему нечего делать в комнате, полной взрослых. И она смущенно и неловко вышла из библиотеки, не желая оставаться, раз уж ей так явно дали понять, что она здесь лишняя. Однако, выйдя за дверь, Лес остановилась, спрашивая себя, как это она позволила Эндрю выпроводить ее подобным образом.

Она повернулась было, чтобы войти назад, но тут услышала, как Эндрю сказал:

– Извини, Клодия. Так что ты говорила?

Лес так и отпрянула от двери. Она прошла через гостиную к шкафчику с напитками, стоявшему за стойкой бара, и налила себе в кофе изрядную порцию виски. Клодия. Она начинает ненавидеть это имя. Для Лес совершенно ясно, что эта женщина старается понравиться Эндрю. Сколько раз она слышала, как другие говорят, что большинство женщин, сделавших успешную карьеру, проложили себе путь наверх через постель. Эта женщина использует Эндрю. Конечно, он это сам понимает. Может быть, его это не беспокоит. Внутри у Лес словно все свело от чувств, которым она не могла бы подыскать названия, если бы даже и хотела.

Она не знала, как долго просидела, сжимая в ладонях чашку с кофе и виски, как не знала, сколько времени прошло, прежде чем Эндрю вышел из кабинета. Когда он присоединился к Лес, сидевшей у бара, остатки напитка, что плескались на дне ее чашки, были уже совсем холодными.

– Сооружу-ка я себе выпивку, – сказал Эндрю, заходя за стойку. – Что ты пьешь?

– Просто кофе, – солгала Лес.

– А мне, думаю, стоит выпить чего-нибудь покрепче. – Он взял стакан и бросил в него несколько кубиков льда из морозильника. – Сегодня вечером по кабелю показывают что-нибудь интересное?

– Не знаю.

– Ну, в таком случае я сам гляну. – Эндрю добавил в виски немного содовой и поднял стакан. – Ты идешь?

– Нет. – Когда Эндрю повернулся, чтобы уйти, Лес окликнула его: – Эндрю, я еду с Мэри в Виргинию. Одра попросила нас разобрать и упаковать вещи в доме. Меня не будет примерно две недели.

– Когда? – Его, казалось, совершенно не заботило то, что он впервые слышит об этой поездке.

– В середине февраля. Мы уезжаем четырнадцатого.

– А я в тот же самый день уезжаю в Нью-Йорк. Я переиграл сроки поездки и перенес время отъезда на несколько дней вперед. Собирался сказать тебе, но как-то упустил из виду. Во сколько улетает ваш самолет?

– Мы еще не взяли билеты. Этим занимается Мэри.

– Будет удобнее, если мы поедем в аэропорт вместе. Тогда придется оставлять на автомобильной стоянке на одну машину меньше.

– Хорошо.

Лес сама не знала, какой ожидала от него реакции, во всяком случае, не подобной – почти полного безразличия.


Аэропорт был запружен толпами одетых по-зимнему северян, прилетевших в Палм-Бич в поисках тропического тепла. Сквозь поток укутанных в меха приезжих, пробивавшихся к дверям, Лес увидела Мэри, указывающую носильщику, нагруженному багажом, дорогу к регистрационной стойке, где она поджидала сестру.

– Я уже взвесила свои чемоданы, – сказала Лес, когда Мэри наконец добралась до нее.

– Отлично.

Носильщик водрузил багаж на платформу весов, и Мэри дала ему чаевые. Ожидая, пока ее чемоданы будут взвешены, а корешок квитанции наклеен на конверт с билетом, сестра повернулась к Лес:

– А где Эндрю? Он уже улетел?

– Нет, он пошел к газетному киоску.

После того как все процедуры были закончены, они выбрались из толпы, скопившейся у стойки.

– Будем ждать Эндрю или пойдем на посадку?

– А вот он как раз идет. – Лес увидела, что к ним приближается Эндрю с переброшенным через руку зимним пальто. В другой руке он нес кейс и какой-то пакет.

– Что там у тебя такое, Эндрю? – Мэри кивнула на выглядывающую из пластиковой сумки красную коробку в форме сердца и бросила на Лес лукавый, озорной взгляд.

– Немного шоколада для Клодии, – безмятежно ответил Эндрю, не замечая, как оцепенела при этом ответе Лес. – Она что-то вроде шоколадоголика. Мне следовало бы купить коробочку и для тебя, Лес, но я знаю, что ты не любишь сладкого.

Лес промолчала, пытаясь сообразить, почему ему понадобилось покупать подарок для Клодии, когда он улетает в Нью-Йорк… почему он вообще покупает Клодии какие-либо подарки, в особенности подарки с «валентинкой».

– Она должна быть здесь. – Эндрю обшаривал глазами заполнившую зал толпу. – А вот и она.

Лес проследила за его взглядом и увидела брюнетку, оживленную и веселую, одетую в бросающуюся в глаза блузу из бургундского шелка. На одно ее плечо была наброшена шаль в шотландскую клетку – в тон плиссированной юбке из чаллиса. С руки свисал плоский черный кожаный кейс на длинном ремне. Увидев Эндрю, она улыбнулась и ускорила шаг.

– Ну, я уже все оформила и готова к отлету, – сказала Клодия, прежде чем успела заметить присутствие двух женщин. – О, здравствуйте, миссис Томас. Вы, как обычно, выглядите ошеломляюще. Как и вы, миссис Карпентер.

На самом деле Лес чувствовала себя серенькой простушкой в своем коричневом с искрой костюме и коричневой шляпе-котелке с опущенными впереди полями. Ей хотелось бы выбрать что-нибудь более красочное, но ткань букле так хорошо носится в путешествиях – не мнется и не пачкается.

– Это ее первая поездка в Нью-Йорк, так что естественно, что она возбуждена, – сказал Эндрю, и Лес испытала второе потрясение, волной прокатившееся по всему телу. Он ни разу не упоминал, что Клодия будет сопровождать его в этой поездке. Уж не считает ли он, что это всего лишь незначительная подробность?

– Естественно, – сказала Мэри, заполняя тягостную паузу, прервать которую Лес была не в силах. Она не промолвила ни слова, опасаясь, что может наговорить Бог знает чего, если заговорит.

– Можете себе представить? Я прожила все эти годы в Коннектикуте и ни разу не бывала в Нью-Йорке, – заявила Клодия. – Впрочем, сомневаюсь, что у меня было время осматривать достопримечательности.

– Так вы из Коннектикута? – спросила Мэри.

– А разве Эндрю вам не рассказывал? Мы с ним из одного и того же города. У нас даже есть несколько общих знакомых.

– Разумеется, из различных эпох, – криво усмехнувшись, вставил Эндрю. – Когда я уехал оттуда, она еще не родилась.

– Не имеет значения. – Клодия пожала плечами, отметая в сторону разницу в возрасте. – Это лишний раз доказывает, как тесен мир.

– Да, мир тесен, – произнесла Мэри, продолжая заполнять провалы в беседе.

– Через десять минут у нас начинается посадка в самолет, – сказал Эндрю. – Пора трогаться к выходу.

– Отлично. Было очень приятно повидать вас, миссис Томас. – Клодия протянула Лес руку.

– Мне тоже, – Лес удалось собрать все свое самообладание и пожать протянутую руку.

Затем Эндрю нагнулся и поцеловал ее в щеку.

– Приятной поездки, – сказал он.

Но Лес не могла пожелать ему того же самого.

– Удачного полета, – произнесла она и, глядя вслед уходящим Эндрю и Клодии, почувствовала, как на душу ей ложится страшная тяжесть.

– Насколько я понимаю, ты не знала, что она собирается в Нью-Йорк вместе с Эндрю? – Мэри проницательно смотрела на нее.

– Нет, не знала. – Голос Лес, лишенный всяких чувств, звучал плоско и невыразительно.

– Похоже, что медовый месяц закончился.

– Для медового месяца нужны два человека. Может быть, он был медовым только для меня одной… но я этого просто не знала. – Ее глаза щипало от слез, и Лес, быстро сморгнув, смахнула их прочь.

– Лес! – В голосе Мэри звучала жалость, которую Лес была не в силах вынести.

Ее подбородок резко вздернулся вверх, когда она решительно отбросила и боль, и жалость к себе.

– Во всяком случае, во всем этом есть и своя хорошая сторона. Пусть он даже не сказал мне, что она тоже собирается лететь, но он и не прятал ее. Она встретила его здесь – с нами, – и они открыто говорили об этой поездке. Ничего подобного не было бы, если б между ними происходило что-нибудь, что надо скрывать.

– А сладости?

– Прекрати, Мэри, – сердито потребовала Лес. – У меня нет ответа на все эти проклятые вопросы.

Помолчав немного, Мэри сказала:

– Пойдем на посадку. Я не помню, говорила ли тебе, что Стэн Маршалл встречает нас в аэропорту?

– Нет, не говорила. – Лес была благодарна сестре за то, что та сменила тему разговора.

И они пошли по длинному, заполненному людьми коридору к выходу на посадку.


Стэн Маршалл, управляющий Хоупуортской фермы, проработал с Джейком Кинкейдом более двадцати лет. Когда-то в молодости Стэн был жокеем, но с возрастом потяжелел, погрузнел. Этот невысокий коренастый человек с грубым лицом и седоватыми волосами обладал терпением святого. Когда Лес и Мэри вышли из самолета, он ждал их в здании аэропорта. В руках Стэн держал мягкую шляпу, вроде тех, какие, по его наблюдениям, носят английские сельские джентльмены. Лес могла бы поклясться, что на нем был тот же самый твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, который Стэн носил десять лет назад, и Лес даже стала соображать про себя, набит ли у него шкаф одинаковыми пиджаками или же он просто покупает себе точно такой же, как прежний, когда тот начинает изнашиваться.

Поприветствовав Мэри, Стэн провернулся к Лес.

– Такое чувство, что вернулось старое доброе время. Я все еще жду, что увижу, как откуда-то из-за твоей спины выходит Джейк.

– Да… – Лес любила отца, но она никогда по-настоящему не уважала его как человека. – Мы провели здесь немало хороших часов.

– А на этот раз ты приехала сюда по печальному поводу. Мне совсем не по душе смотреть, как из этого большого старого дома вывезут все пожитки и заколотят все двери и окна досками. В доме должны жить люди.

– Может быть, когда-нибудь и будут жить. – Но Лес не ожидала, что это произойдет в ближайшем будущем.

– Пойдемте-ка лучше за вашим багажом, пока кто-нибудь его не стащил. Я поставил микроавтобус неподалеку от входа. Да, а денек-то сегодня зябкий, – Стэн Маршалл был любителем поговорить с людьми, с лошадьми, с кем угодно, лишь бы слушали. – Я приказал, чтобы к дому вновь подсоединили телефон, и пригласил пару женщин, чтобы прибрали внутри. Кладовая для провизии забита продуктами. Если вам нужно что-нибудь еще, просто скажите мне.


Вдоль дороги и среди бурых полей безмолвно стояли облетевшие деревья. Их голые ветки, как темное кружево, прихотливо переплетались на фоне низких облаков. Широкие белые изгороди казались неуместно яркими среди серого и скучного зимнего пейзажа. За изгородями бродили косматые, медлительные и неповоротливые лошади. Гладкие лоснящиеся скакуны ждут в своих стойлах более теплых времен – их не увидишь под открытым небом раньше чем через два месяца. И все же невеселая эта картина вызвала у Лес теплые воспоминания, ностальгию по беззаботным временам.

Когда микроавтобус свернул на боковую дорогу и помчался по земле, принадлежащей Хоупуортской ферме, Лес стала вглядываться вперед и вправо, ища глазами и найдя наконец куполообразные крыши конюшен и подсобных помещений. Здесь располагались беговая дорожка длиной в полмили, поле с набором различных препятствий, тренировочная арена. Здесь же стояло и жилье управляющего. А позади, слева, находилось и само гнездо Кинкейдов – большой старинный дом, выстроенный еще до Гражданской войны.

– А вот и он!

Мэри указала через плечо Стэна Маршалла на особняк в греческом стиле. Все окна, кроме нескольких на первом этаже, были наглухо закрыты ставнями, чтобы уберечь жилые помещения от летнего зноя и зимних холодов. Казалось, что дом спит.

Стэн остановил фургончик в усыпанном гравием тупичке неподалеку от входа.

– Отперто, – сказал он. – Сейчас я внесу ваш багаж.

Войдя в дом своего детства, Лес остановилась и стала оглядываться вокруг. Но Мэри, видимо, не волновали призраки прошлого – она прошла прямо в вестибюль, тянущийся в глубину дома. Деревянный пол из твердых, тяжелых досок почти полностью покрывали восточные ковры с нежным узором – кремовым и зеленоватым, цвета морской волны. Отсюда наверх вела изгибающаяся лестница, достаточно широкая, чтобы красавица-южанка былых времен могла подниматься по ней, не задевая о перила просторной юбкой с кринолином. С высоченного потолка, окаймленного лепным фризом, свисала люстра из хрусталя и бронзы.

– Все выглядит как-то по-другому, не так ли? – Взгляд Мэри странствовал по стенам, словно искал нечто, что она чувствовала. – Может быть, потому что никто из нас здесь не живет.

Мэри прошлась по вестибюлю и остановилась перед длинным антикварным комодом с зеркалом, в котором отражались восточные вазы и фарфоровые фигурки, стоящие на полированной деревянной верхней полке.

– Не хочешь ли взглянуть на все это? – Она притронулась к хрупкой фарфоровой статуэтке, изображающей пару щеглов. – Представляешь, сколько нам предстоит работы! Прежде чем мы начнем упаковывать все эти безделушки, нам нужно будет каждую из них записать в каталог.

– Сколько здесь комнат? – Сама Лес вспомнить не могла, но, судя по всему, все комнаты, как и эта, были полностью прибраны и в каждой можно было жить.

– Пятнадцать. Или все же шестнадцать? В любом случае это не считая ванных. – Мэри посмотрела на сестру. – И мансарды.

– Так две недели, говоришь? – усмехнулась Лес.

Входная дверь открылась, и в прихожую ввалился Стэн Маршалл, нагруженный чемоданами. Два он держал под мышками, и еще по одному – в каждой руке. Ну и силач… Фигура совершенно квадратная, одинаковая что в высоту, что в ширину.

– Куда их ставить? – Стэн остановился в вестибюле, отдуваясь, но стараясь не показать, что запыхался.

– Мы ведь расположимся в нашей старой комнате, Лес? – В глазах Мэри засветились искорки.

– Почему бы и нет?

– Вверх по лестнице, последняя комната направо, – сказала Мэри Стэну.

Это была спальня, в которой сестры спали вместе в детстве.

– Последняя комната… – Стэн перехватил тяжелый багаж поудобнее и затопал вверх по лестнице.

– Давай пройдемся по дому. – Лес даже не глянула, согласилась ли с ней Мэри, и пошла к кипарисовым дверям, ведущим в парадную столовую.

Их путешествие по дому заняло довольно много времени. От детских воспоминаний они то и дело переходили к обсуждению, с чего и как начать предстоящую работу. Наконец сестры облазили все закоулки и вернулись туда, откуда начали осмотр – в вестибюль. Стэн Маршалл вышел им навстречу из кабинета, где сиживал некогда их отец, Джейк Кинкейд.

– Весь ваш багаж уже наверху, и я затопил камин в кабинете. Лес, в любое время, когда захочешь проехаться верхом, просто позвони на конюшню, и я прикажу оседлать для тебя Секвойю. А для тебя, Мэри, у меня есть несколько отличных лошадок. Можешь выбрать любую, – сказал он. – Завтра с утра придет миссис Осгуд с дочерью, чтобы помочь вам. А если понадобятся мужские руки, чтобы что-нибудь поднять или приколотить, то к вашим услугам рабочие с конюшни.

– Ты предусмотрел почти все, Стэн, – сказала Лес.

– Надеюсь, что так. Добро пожаловать домой, леди. – Он притронулся рукой к шляпе, прощаясь с ними, и вышел из дома.

Поздним вечером Лес сидела у камина, попивая превосходное старое бренди из личных запасов Джейка Кинкейда. Она сменила дорожную одежду на шерстяной свитер клюквенного цвета и угольно-черные слаксы и уютно свернулась калачиком в необъятном кожаном кресле, подвернув под себя ноги. Мэри сидела на полу, привалясь спиной к оттоманке и глядя на пляшущие в камине язычки пламени. Как и сестра, она переоделась в слаксы и свитер.

– Это моя любимая комната. – Лес обвела взглядом кабинет, обшитый кипарисовыми панелями. На стенах развешаны холсты Брауна, Снаффлза и Голинкина, запечатлевшие в ярких красках и стремительных линиях драматические моменты игры в поло. На полках перемежались серебряные наградные кубки и книги в кожаных переплетах, а перед книгами красовались в золотых рамках фотографии людей и лошадей – пони для поло, скаковые, беговые, охотничьи.

– А мне она не очень нравится, – сказала Мэри. – Я больше люблю музыкальную комнату.

Лес с отсутствующим видом покачала головой.

– Всякий раз, как я думаю об этой комнате, я вспоминаю, какое выражение появлялось на лице Одры, когда я спросила, что такое «свидание» и почему папа ходит на него… и кто такая Сильвия Шеплер. Мне тогда было одиннадцать.

Мэри с любопытством обернулась к ней:

– И что она ответила?

– Она отвечала, что Сильвия Шеплер – это хорошая знакомая отца и он с ней встречается. Вот это и значит «свидание».

Лес помолчала, покачивая бренди в стакане.

– А потом приказала мне никогда больше не говорить об этом.

– Да, ничего не скажешь, он был волокитой.

– Иногда я спрашиваю себя: поймем ли мы когда-нибудь, почему она с этим мирилась. – Лес задумчиво смотрела на пляшущее в камине пламя.

– Кто знает? – Мэри опять откинулась в прежнее полулежачее положение.

– Давай оставим эту комнату на самый конец, – сказала Лес.

– Мне все равно. Для меня это ровным счетом ничего не значит.

6

В субботу приехала Триша, чтобы провести с матерью уик-энд. День стоял свежий и ясный – холодный воздух и яркое солнце. После целой недели, которую она провела, сидя взаперти в доме и занимаясь разборкой и упаковкой вещей, Лес с нетерпением ожидала приезда дочери как предлога немного развеяться и прокатиться верхом. Вместе с Тришей они попытались уговорить Мэри отправиться с ними, но та была тверда, как алмаз.

– В моем представлении поехать на конную прогулку означает прокатиться легким галопом по лугу. Но я тебя знаю, Лес. Ты начнешь носиться по буеракам, перепрыгивая через изгороди и перескакивая через канавы. Нет уж, спасибо. Лучше я останусь дома и приготовлю для вас свои спагетти с соусом.

– О Боже, что станет с моей диетой? – шутливо простонала Триша. Когда Лес с дочерью пришли в конюшню, Стэн Маршалл уже оседлал двух гунтеров и ожидал их. Лес села на свою любимую лошадь, светло-гнедую с золотым отливом породистую кобылу по имени Секвойя, и ждала, пока Триша вскочит в седло поджарой пегой лошадки смешанной крови, коричневой с белыми пятнами.

– Вы похожи скорее на двух сестер, чем на мать и дочь, – заявил Стэн.

– Вот это комплимент! Не так ли, Лес? – засмеялась Триша, и изо рта ее вырвалось в холодный воздух облачко пара. – Это значит, что ни одна из нас не выглядит по годам. Ты кажешься моложе, а я – старше.

Лес помнила, что в семнадцать лет с таким нетерпением ждешь не дождешься, когда тебе наконец исполнится двадцать, но вот тебе наконец двадцать, и ты обнаруживаешь, что не произошло никакой волшебной перемены. Ты не ощущаешь, что тебе двадцать, или тридцать, или сорок. Возраст не имеет ничего общего с тем, каким образом человек чувствует, думает и действует. Лес еще не узнала, что это такое – ощущать свой возраст, но ею постепенно овладевало убеждение, что возраст невозможно почувствовать. Единственное, что человек всегда чувствует, – это себя самого.

– От такой лести у девушек кружится голова, Стэн, – рассеянно улыбнувшись, сказала Лес. – Ты готова, Триш?

Она окинула дочь взглядом, чтобы убедиться, что та прочно уселась в седле и что стремена подтянуты на нужную длину.

– Могу трогаться, как только ты будешь готова, – кивнула Триша.

– Приятной прогулки! – Стэн отошел в сторону и махнул им рукой на прощанье.

– Постараемся вернуться обратно целыми, – пообещала Лес, помахав в ответ, и, тронув поводья, направила свою гнедую к пастбищу, тянувшемуся за конюшней и огороженным выгулом.

Застоявшимся лошадям самим не терпелось пробежаться, и потому их не приходилось подгонять – они весело бежали легким галопом. Лес с наслаждением вдыхала свежий воздух полной грудью. Ей совсем не было холодно в тяжелом ирландском свитере ручной вязки. Они скакали мимо огороженных выгулов. Завидев их, молоденькие любопытные жеребята бежали к ограде, чтобы поглазеть на проезжающих, – совсем как ребятишки на улице. Лошади постарше в соседнем выгуле не проявили к ним почти никакого интереса и едва подняли головы, чтобы взглянуть на Лес и Тришу.

Лес придержала свою затанцевавшую на месте лошадь, чтобы оглядеть табунок.

– Стэн говорил, что в этой группе есть две четырехлетки, которые, как он считает, уже достаточно готовы, чтобы их можно было начать обучать. Чалая с белым пятном на лбу и гнедая с белыми чулочками, – объяснила она Трише, пытаясь отыскать глазами интересовавших ее лошадей. – Роб смог бы их использовать.

– У Роба не хватает терпения, чтобы работать с «зелеными» лошадьми. Он хочет получить все прямо сейчас же, не откладывая. В том-то его беда, – сказала Триша. Она не критиковала брата, а просто говорила то, что о нем думает.

– Я могу предварительно потренировать их, а затем, когда пони будут готовы для упражнений в медленной игре, передам их Робу. – Лес высказала вслух решение, которое только что пришло ей в голову.

– У тебя для этого терпения больше, чем нужно, это уж верно.

– Мне пришлось быть терпеливой, – улыбнулась Лес. – Я воспитала вас двоих.

– Но вот можешь ли ты удержаться с нами на прежнем уровне? – с вызовом спросила Триша и, толкнув лошадь ногой, послала ее в галоп.

Лес поскакала вдогонку. Они направлялись не к воротам в изгороди, окружавшей пастбище для коров, а к невысокому решетчатому забору. Когда до препятствия осталось расстояние в два лошадиныx корпуса, Лес собрала свою лошадь, готовя ее к прыжку. Почувствовав, что задние ноги гнедой напряглись, чтобы катапультировать ее в воздух, она пригнулась к шее лошади, слегка привстав на стременах. Затем Секвойя с всадницей взвились над изгородью, и Лес испытала восхитительное ощущение, словно они плывут в воздухе. Она переместила свой вес назад, чтобы помочь лошади сохранить равновесие, когда они вслед за пегой кобылкой Триши приземлились по ту сторону препятствия.

Бок о бок они понеслись по пастбищу, распугивая удивленных коров. В ушах свистел ветер и громом отдавался топот скачущих копыт, и Лес охватило ликующее ощущение свободы и полноты жизни. Когда они приблизились к краю пастбища, поросшему деревьями, Триша пропустила мать вперед. В роще лошади замедлили бег и вновь перешли на кантер, легкий галоп, – скакать во весь опор по тропинке, извивающейся между деревьев, было невозможно. Лес хорошо помнила эти места, куда когда-то ездила на охоту с отцом и его товарищами: она пригибалась, чтобы проехать под низко нависавшими над тропой ветвями, и посылала свою гнедую в воздух, перепрыгивая через упавшие стволы, преграждавшие путь.

Впереди показалась прогалина, пересеченная низкой каменной стеной. За ней лежало открытое поле, холмистое и по-зимнему бурое. Секвойя с легкостью взяла препятствие, перескочив через стену, и пустилась ровным галопом по пересеченной местности. Пегая кобылка догнала ее и поскакала рядом, и Лес увидела на лице дочери выражение того же страстного наслаждения стремительной скачкой, что испытывала она сама. Единственное, чего им не хватало, – это лая гончих собак, идущих по следу лисицы, да призывного звука охотничьего рожка, оповещающего, что преследование добычи началось.

На вершине поросшего травой пригорка Лес перевела свою гнедую на шаг, чтобы дать ей передышку. Триша сделала то же самое. Это место, находившееся примерно на полпути всей охотничьей трассы, Лес любила больше всего. Она разгорячилась и слегка запыхалась от пьянящей скачки. Гладя выгнутую дугой шею своей лошади, она не отводила глаз от раскинувшихся перед ними виргинских просторов, испещренных видневшимися то тут, то там темными остовами обнаженных зимних деревьев и первыми заплатами распаханных полей.

– Осенью здесь очень красиво, – сказала она Трише. – Поля – золотые, а деревья – ало-красные и оранжевые. Все словно горит огнем.

– Верю, что это действительно красиво, но сейчас пейзаж выглядит не слишком зажигательно, – криво усмехнулась Триша. – Нам ни разу не удалось побывать здесь осенью. Когда вы уезжали в Виргинию, Роб и я всегда были в школе.

– Как жаль, что я так и не привезла вас обоих сюда, чтобы вы испытали, что такое настоящая охота, и узнали охотничьи традиции. Но всегда кажется, что впереди еще много времени, – с сожалением вздохнула Лес. – Каждый год перед началом охоты в Хоупуорте непременно благословляли собак. Затем, подкрепившись пуншем, чтобы разогреть кровь, мы всей гурьбой выезжали искать лису. Вот это было, скажу тебе, зрелище, когда все собирались на лужайке перед домом. Каждый одет как на картинке – белый аскотский галстук, черная охотничья куртка и черная шляпа, белые бриджи. Ну а главный егерь и главный ловчий, отвечающий за собак, разумеется, выделялись среди всех ало-красными куртками. И все мы пускались в лихую скачку по полям, через ограды и канавы… за лисой.

– Все это звучит довольно забавно и интересно, кроме последнего. Когда дело доходит до лисы, то забава становится слегка кровавой. Думаю, я бы желала успеха лисе, а не охотникам.

– Ну, на самом-то деле здесь в округе осталось не так уж много лис. Редко когда собакам удается выследить хоть одну. Чаще всего они бегут за приманкой с запахом лисы, которую проволокли по земле перед началом охоты. Так делали уже тогда, когда я была в твоем возрасте. Правду говоря, я не замаралась в крови до того, как съездила на охоту в Англии.

Триша с отвращением поморщилась.

– Ты говоришь о том самом омерзительном обычае мазать лисьей кровью лицо охотника, убившего свою первую лису, не так ли?

– Это, конечно, ужасно, – согласились Лес. – Помню, когда мы после охоты вернулись в поместье и сели за большой охотничий завтрак, я не могла есть. А в таких случаях столы всегда ломятся от еды. Это мне неизменно напоминает сцену из «Тома Джонса» Филдинга.

Задумчиво нахмурившись, Триша изучала лицо матери.

– Тебе ведь по-настоящему нравится здешняя жизнь, правда?

– Да. – Теперь уже Лес в свою очередь задумалась. – Когда-то мне хотелось, чтобы твой отец открыл офис в Вашингтоне или Ричмонде, и тогда мы могли бы жить здесь. Но к тому времени у него уже была упрочившаяся практика во Флориде, так что такая перемена была бы не слишком разумной. Тогда он поговаривал о том, что, возможно, расширит свою практику, но теперь уже больше об этом не упоминает.

– Может быть, через несколько лет?

– Сомневаюсь. – Лес знала, что Эндрю не разделяет ее любви к этой части страны и всего лишь проявляет терпимость к тому, что он называет «лошадиными затеями», хотя и не афиширует своих чувств. Решение Роба в течение года заниматься исключительно поло Эндрю явно поддержал только затем, чтобы доставить Лес удовольствие, или, что вернее, чтобы избежать споров.

– И все же он может это сделать, – стояла на своем Триша. – Особенно сейчас, когда он берет нового партнера.

– Нового партнера? – По спине Лес пробежал холодок. Первое, что мелькнуло в ее уме: Клодия Бейнз. Ровный топот копыт внезапно стал отдаваться в ее голове тяжело стучащими молотками.

– Да, – темные глаза дочери светились каким-то тайным знанием, когда она посмотрела на Лес. – Меня.

– Тебя? – в замешательстве переспросила Лес, испытывая безмерное облегчение.

– Да. Я только что получила извещение, что с этой осени принята в Гарвард. – Широкий рот Триши расплывался в гордой удовлетворенной улыбке.

Лес испытывала одновременно удивление и потрясение. Она внезапно забыла, что собиралась сказать. Как отличаются друг от друга ее дети! Роб всегда рассказывал ей о своих проблемах, о своих надеждах и разочарованиях, но Триша была загадкой. Лес почти никогда не могла догадаться, о чем та думает, не говоря уже о том, чего Триша хочет. У нее всегда создавалось впечатление, что дочь легко относится к жизни и никогда ни о чем особенно не заботится. Желание стать партнером отца больше всего походило на импульсивное решение, принятое без серьезного и глубокого обдумывания.

– Триша, а ты уверена, что это именно то, чем тебе хочется заниматься? Ты понимаешь, что это за собой влечет? – Лес в этом сильно сомневалась. – Четыре года в университете плюс три года на юридическом факультете. Затем, прежде чем станешь самостоятельной, придется работать клерком на других юристов. Ты серьезно решила пройти через все это, или у тебя это просто преходящее увлечение?

– Это именно то, чего я хочу. Я мечтала об этом долгое время, – уверенно сказала Триша. – Лес, я не смогу жить так, как ты живешь, и все время просто ничего не делать. Я хочу, чтобы у меня в жизни была какая-то цель и смысл помимо планирования благотворительных мероприятий на этот год или поездок на лыжный курорт в Швейцарию.

Лес всегда спрашивала себя, что думает о ней дочь. Теперь она это знала, и знание причиняло ей боль, более глубокую, чем Лес могла когда-либо представить. Но ей удалось скрыть свои чувства – она понимала, что Триша говорила вовсе не затем, чтобы ранить мать.

– Тогда я рада, что ты принята в Гарвард. Твой отец будет очень доволен, когда узнает, что ты будешь учиться в его alma mater. Мы позвоним ему сегодня вечером и сообщим эту новость, – сказала Лес, заставив себя улыбнуться. – Ну, думаю, что лошади отдохнули. Ты готова ехать обратно?

– Показывай дорогу. Надеюсь, что к тому времени, когда мы вернемся, Мэри уже поставит еду на стол. Я умираю от голода, – заявила Триша, и мать с дочерью, подстегнув лошадей, перевели их с шага на быструю рысь.

Всю обратную дорогу сказанное Тришей словно лежало давящей тяжестью на плечах Лес, и она никак не могла сбросить с себя этого бремени. Удовольствие от поездки потускнело, и ее приподнятое настроение разом улетучилось. Однако Лес тщательно старалась не показать дочери, что что-то неладно. Добравшись наконец домой и рассказав Мэри новость, они по настоянию Лес устроили набег на винный погреб и отпраздновали удачу Триши.

После раннего обеда Лес позвонила домой, чтобы поговорить с Эндрю. Но дело было не только в том, что ей не терпелось сообщить ему о неожиданном известии. Она испытывала невыразимую потребность услышать его голос и понимала, что скучает по мужу. Ответила Эмма.

– Здравствуйте, Эмма. Это Лес. Я хочу поговорить с Эндрю.

– Простите, но он еще не вернулся домой, – ответила домоправительница.

Лес глянула на ручные часики. Чуть больше семи.

– Он сказал, когда его ждать?

– Не раньше завтрашнего дня. Он все еще в Нью-Йорке, – сказала Эмма, слегка удивленная тем, что Лес этого не знает.

– Но… я думала, что он собирается вернуться в пятницу.

– Вчера он позвонил, чтобы сказать, что собирается остаться еще на один день. У вас что-нибудь случилось?

– Нет. Здесь Триша. – Лес бросила взгляд на дочь, свернувшуюся, поджав ноги, на полу и наблюдающую за ней. – Мы с ней просто хотели поговорить с Эндрю.

– Уверена, что сможете застать его в отеле, – сказала Эмма.

– Попробуем дозвониться туда. – Лес дала отбой и набрала номер отеля.

– Он все еще в Нью-Йорке? – догадалась Триша по репликам матери.

– Да. – Лес слушала телефонные гудки и старательно избегала смотреть на сестру. Когда в трубке раздался голос гостиничной телефонистки, она попросила девушку соединить ее с комнатой Эндрю. Про себя она продолжала гадать, осталась ли и Клодия еще на один день, но ей не хотелось видеть этого безмолвного вопроса в глазах Мэри.

После четвертого гудка трубку подняли, и Лес узнала на другом конце линии голос Эндрю.

– Здравствуй, дорогой. Я только что звонила Эмме, и она сказала мне, что ты вынужден задержаться еще на один день. Как у тебя идут дела? – торопливо проговорила Лес, не давая ему возможности объяснить свою задержку самому.

– Отлично. А как у тебя? – голос его звучал как-то отчужденно, но Лес винила в этом плохую связь.

– Мэри и я лезем из кожи вон, но все остальное прекрасно. Приехала на уик-энд Триша. У нее есть кое-какие новости. Пусть она сама тебе расскажет. – Она передала трубку Трише и продолжала улыбаться, слушая, как та выкладывает отцу свое известие, а в голове ее звучали слова: «Лес, я не хочу жить так, как ты живешь».

– Поскольку Роб, кажется не собирается поддерживать семейную традицию, я решила, папа, последовать по твоим стопам. Меня приняли в твою alma mater. – Последовала короткая пауза: Эндрю что-то отвечал дочери, затем Триша сказала: – На этой неделе я получила извещение о том, что меня приняли. Это официальное сообщение. – Вновь наступило молчание. Слушая, что говорит отец, Триша несколько поуспокоилась, ее возбуждение постепенно сникало. – Я счастлива. И я рада, что ты тоже счастлив. – Затем, продолжая слушать то, что говорит ей отец, она взглянула на Лес. – Конечно, я скажу ей. До свидания, па.

Когда Лес потянулась, чтобы взять у нее трубку и закончить разговор с Эндрю, Триша встала и вместо того, чтобы передать трубку матери, положила ее на рычаги.

– У него заказан столик в ресторане, и поэтому ему надо уходить, – объяснила Триша. – Он просил передать, что позвонит тебе на следующей неделе, когда вернется домой.

– Ах так? – Лес очень жалела, что с самого начала не поговорила с мужем подольше. – Что он сказал, когда ты сообщила ему свою новость?

– Он был рад… горд моим решением. И, кажется, он не удивился так сильно, как удивилась ты. – Она улыбнулась, но тут же нахмурилась: – Лес, когда ты с ним говорила, у тебя не было ощущения, что рядом с ним кто-то есть?

Лес говорила с Эндрю слишком мало, чтобы у нее сложилось какое-нибудь определенное впечатление.

– Возможно, и был кто-нибудь. Вернее всего, клиент.

Или Клодия Бейнз. Но этого Лес вслух не сказала.

В воскресенье в середине дня Триша уехала в частную школу для девочек, где она училась. С ее отъездом у Лес не было больше причин притворяться веселой. Когда Мэри предложила заняться сундуками на мансарде, она охотно согласилась. Она была рада любому делу, которое могло отвлечь ее от мрачных мыслей.

Когда-то в далеком прошлом в мансарде на третьем этаже помещались комнаты для прислуги. Затем эти крошечные полутемные, неотапливаемые каморки были переделаны в склады. Здесь в беспорядке грудились горы ящиков и сундуков, сломанные кони-качалки, старая одежда и предметы, назначение которых уже невозможно было определить. Все это затянуто паутиной, а застоявшийся воздух пропах пылью.

– Давай складывать вещи, которые мы наверняка собираемся выбросить, в середине каждой комнаты, – предложила Мэри. – Думаю, так мы управимся быстрее.

– О'кей.

Они начали с громоздких, явно ненужных предметов – игрушечных повозок без колес, выцветших старых платьев с юбками на проволочных каркасах, сломанных санок и лошадей-качалок. Мэри выволокла на середину комнаты старый фонограф.

– Как ты думаешь, он не антикварный?

Лес глянула на допотопное чудовище.

– Сомневаюсь, чтобы он был в хорошем состоянии.

Ручка фонографа болталась, примотанная проволокой, а диск для пластинок был заметно перекошен.

– Я просто не могу поверить, что Одра могла хранить всю эту рухлядь. – Мэри в изумлении покачала головой, вытащив старый настольный радиоприемник с выпотрошенными внутренностями. – Когда мы были маленькими, она забирала нашу одежду, как только мы из нее чуть-чуть вырастали, складывала в ящики и отдавала для нуждающихся в разные благотворительные организации. Так что непонятно, почему она держала такой хлам?

– Это не она, а Джейк. Помню, я слышала, как они о чем-то спорили. Одра настаивала на том, что мансарда – это пороховая бочка, достаточно одной искры, и запылает весь дом, но Джейк предупредил ее, что если она выбросит хотя бы один ящик… мне так и не удалось разобрать, что он угрожал сделать, – вспомнила Лес с легкой улыбкой и оглядела захламленную комнату. – Но я не думаю, чтобы из этой мансарды когда-либо вынесли хоть единую коробку.

– И я не думаю. Странно, что один и тот же человек может быть настолько сентиментальным и одновременно настолько…

– Да, – перебила Лес Мэри, прежде чем та успела произнести слово «бесчувственный». Нет ничего хорошего в том, чтобы дурно отзываться о мертвом.

Беседа увяла сама собой, когда они атаковали груды ящиков и сундуков, решительно выбрасывая прочь почти все их содержимое. Примерно после часа работы Лес извлекла на свет Божий старый сундук и обнаружила в нем драгоценную находку, возбудившую воспоминания, – косичку из светлых, как лен, волос, которую она сплела для Джейка, когда ей обрезали длинные локоны, а также свой первый костюм для верховой езды и платье, в котором Лес крестили.

– Здесь довольно холодно. – Мэри поежилась, обняв себя руками, чтобы согреться. – Хочешь кофе? Я схожу вниз и принесу.

– Можно, – рассеянно кивнула Лес, почти не вслушиваясь в то, что говорит сестра.

В сундуке под платьем она нашла коробку со старыми фотографиями и стала разглядывать их, не заметив, что Мэри уже нет в комнате. Очнулась она только тогда, когда услышала на лестнице шаги сестры. Мэри вошла в захламленную каморку, отдуваясь после нелегкого для нее подъема по трем лестничным пролетам.

– Когда все здесь закончим, мне надо выпить что-нибудь покрепче, чем кофе. – Она пересекла комнату и протянула Лес одну из кружек с кофе, а сама села на пол рядом с ней. – Эй, это все, что ты успела сделать, пока меня не было? – упрекнула она, заглядывая через плечо Лес. – Что ты здесь такое нашла?

– Несколько старых фотографий, снятых, когда мы были детьми, – задумчиво ответила Лес. – Помнишь вот эту? – она показала черно-белый снимок, на котором была запечатлена в возрасте восьми лет. Рядом с маленькой Лес сидела с жалким видом пушистая колли, голова и одна нога были обмотаны тряпичными повязками. – Я собиралась быть ветеринаром, когда вырасту.

– Это было вскоре после того, как ты решила, что станешь жокеем и будешь принимать участие в Больших национальных скачках, как Элизабет Тейлор, – проворчала Мэри. – А потом ты хотела быть певицой, если не ошибаюсь.

– Как ты считаешь, что произошло со всеми этими мечтами? – спросила Лес, не отводя глаз от выцветших, исцарапанных фотографий.

– Слава Богу, ты выросла. – Мэри грела ладони, обхватив ими горячую кофейную кружку.

– Думаю, что да, – вздохнула Лес и положила снимки назад в коробку.

Мэри склонила голову на плечо сестры.

– Что тебя тревожит? Нет-нет, не говори, что все в порядке. С тех пор, как уехала Триша, ты просто ниже травы и тише воды.

– Тебя удивило ее решение готовиться поступать на юридический факультет? – спросила Лес, не отвечая на вопрос.

– Немного. Но после того, как я протащила через высшее образование семерых своих отпрысков, я сдалась и больше не пытаюсь гадать, чем они будут заниматься. – Она отпила кофе, глядя на Лес поверх края кружки. – А для тебя это было неожиданностью, не так ли?

– Да. – Но вовсе не это терзало Лес так сильно, что порой возникало стеснение в груди и першило в горле. – Знаешь, что она мне ответила, когда я спросила ее, почему она так решила?

– Что?

– Что она не хочет быть такой, как я, и ничего не делать. По ее словам, она хочет, чтобы у жизни была цель и смысл. – Лес коротко рассмеялась невеселым смехом. – Такая вот развязка.

– Это поколение, которое стремится к карьере. Мир сильно изменился с тех пор, когда мы были в их возрасте, – напомнила ей Мэри. – Само собой разумеется, и в наше время находились девушки, которые стремились сделать карьеру, но они были исключением, а не правилом. Пределом нашего честолюбия было удачное замужество и воспитание детей. Все остальное служило лишь временной заменой до тех пор, пока на горизонте не появится подходящий мужчина.

– Я знаю.

– Так что не придавай значения всей этой трепотне о женской свободе. Это совсем нелегко – быть женой и матерью, – заключила Мэри, подчеркнув свое заявление решительным кивком.

– Дело не только в этом, – покачала головой Лес. – Не в одной только Трише. Моя мать думает, что я не слишком умна. Мой муж не верит, что я способна поддержать какой-либо умный разговор. А теперь моя собственная дочь считает, что моя жизнь лишена смысла. Мэри, мне сорок два года и я чувствую себя неудачницей, – проговорила она безжизненным тоном. – Это совсем не то, о чем я мечтала когда-то. Что случилось со всеми этими мечтами?

Наступило долгое молчание. Мэри не знала, что сказать. Наконец она обняла Лес за плечи.

– Я не знаю, детка. Просто не знаю.

7

Вокруг опустевшего старинного дома с закрытыми ставнями рыскал завывающий мартовский ветер. Когда открылась входная дверь, он ворвался вовнутрь, закружившись вокруг человека, выходившего с тяжелыми чемоданами. Стремительный и любопытный вихрь промчался по полутемному помещению, колыша чехлы, прикрывавшие мебель, и пытаясь приподнять ткань, чтобы узнать, что под ней скрывается. Затем дверь закрылась, ветер сник, оседая крохотным смерчем холодного воздуха, и исчез.

Лес поежилась и спрятала руки в перчатках под воротник пальто, запахивая его поплотней вокруг горла. Взгляд ее обежал опустевшую прихожую. Стены были пустыми, все висевшие на них прежде картины и украшения давно упакованы в ящики. Мебель, скрытая чехлами, толпилась как стадо каких-то серых бесформенных животных. А люстра из бронзы и хрусталя, заключенная в холщовый мешок, свисала с потолка безобразным комом.

На лестнице послышались шаги. Лес обернулась и увидела спускающуюся с верхнего этажа Мэри.

– Уже все? – Она говорила приглушенным голосом, словно боялась кого-то разбудить. Дом спал, закрыв ставни на окнах, как сонные веки.

– Да, – так же негромко ответила Мэри.

Они вместе пошли через прихожую к выходу. Высокие каблуки их туфель непривычно громко и резко стучали по обнаженному деревянному полу, некогда прикрытому восточным ковром, который теперь был скатан в рулон и спрятан где-то наверху вместе со всеми прочими вещами. И Лес внезапно захотелось пойти на цыпочках, чтобы не шуметь, и последние несколько шагов до двери она преодолела, старясь не будить гулкого эха.

Снаружи, повернувшись спиной к резкому мартовскому ветру, гуляющему по длинному портику, она подождала, пока Мэри запрет на замок входную дверь. Она слышала, как стучат костлявые обнаженные ветви деревьев, которые летом затеняют передний двор. Когда дверь была надежно заперта, Лес и Мэри быстро прошагали к микроавтобусу, стоящему на подъездном пути с включенным двигателем. Забравшись вовнутрь, кивнули на вопрос Стэна, готовы ли они.

– Какая жалость, – пробормотала Мэри, когда автомобиль отъезжал от дома.

Лес ничего не ответила, она просто смотрела на умолкший дом, одиноко возвышавшийся на фоне серого, продутого ветром неба. Время, которое она провела в этом доме, не всегда бывало счастливым и беззаботным. Случались ожесточенные драки с братьями и сестрами, приступы гнева и обиды на родителей и страдания от незначительных трагедий, которые только в юности можно пeреживать с такой остротой. И все же то дурное, что было в их жизни, постепенно тускнело в памяти, пока не превратилoсь в смутные воспоминания. Однако Лес понимала, что расставание с родным домом мучительно не только потому, что она пережила в нем столько счастливых минут. Дело еще и в другом, может быть, более важном. Когда она жила здесь, перед ней открывалось будущее, полное надежд и обещаний. Теперь она столкнулась с реальностью и обнаружила, что обещания не сбылись и жизнь ее пуста и бедна.


В аэропорту Лес встречала деловитая и расторопная Эмма Сандерсон. Она объяснила, что Эндрю занят в офисе и никак не мог отлучиться. Лес смотрела, как крепко обнимает Мэри ее младшая дочь и как тепло целует в щеку муж, и ей хотелось, чтобы и ее саму встречали так же радушно.

– Сегодня утром позвонила миссис Кинкейд, – сказала Эмма. – Она хочет, чтобы вы приехали к ней на ленч в пятницу.

Не успела Лес переварить это сообщение, как услышала, что Росс Карпентер говорит сестре:

– Ты получила точно такое же приглашение.

– Нет уж, спасибо, – мрачно поджала губы Мэри. – Единственное, что ей нужно, это отчет о доме. Вот и расскажи ей все, Лес. А я могу представить, какой меня ожидает дома хаос после двухнедельной отлучки. Как-нибудь обойдусь без перекрестного допроса, учиненного Одрой, до тех пор, пока не приведу все в порядок.

– Ну разве ты не счастливица, что у тебя такая преданная сестра? – улыбнулась Лес. – Придется мне самой принять на себя всю тяжесть первого удара.

– Видимо, так, – ответила Мэри и засмеялась.

Получив свой багаж, они разъехались. Часом позже Лес, усталая после долгого перелета, уже входила в свой дом, ощущая смутную подавленность. Следом за ней носильщик внес багаж.

Не успела Лес подняться на первую ступеньку дубовой лестницы, ведущей в ее комнату, как раздался телефонный звонок. Она остановилась, пропуская мимо носильщика с чемоданами, а затем посмотрела на свою домоправительницу и секретаря.

– Ответьте, пожалуйста, Эмма. Если это миссис Кинкейд, скажите ей, что я переодеваюсь наверху и что буду у нее в пятницу.

Эмма пошла к телефону в гостиной, а Лес начала подниматься по лестнице. Через пару секунд звонки прервались – домоправительница сняла трубку. Лес была уже почти наверху, когда Эмма окликнула ее:

– Лес! Это Эндрю.

– Я возьму трубку наверху.

Она бегом одолела последние несколько ступенек и прошла прямо к телефону, стоящему в гостиной между спальнями.

– Алло… – Она бурно дышала не столько от быстрого подъема, сколько от удовольствия, что Эндрю нашел все-таки время позвонить ей.

– Как ты долетела?

– Хорошо, только очень долго. – Лес отсутствующе глянула на носильщика, направлявшегося к лестнице. – Когда ты будешь дома?

– Я, собственно, отчасти поэтому и звоню.

– Ах, Эндрю! – В этом восклицании перемешались разочарование и раздражение. Она понимала, что значат его слова. Это была прелюдия к заявлению о том, что он вернется поздно. Хотя ее не было дома целых две недели, ничего не переменилось.

– Мне очень жаль, Лес, но у меня тут приезжий клиент, не из нашего города. И мне действительно нужно сегодня вечером сводить его куда-нибудь пообедать.

– Очень хорошо. – Однако Лес не собиралась в первый же вечер после возвращения домой сидеть в одиночестве в четырех стенах. – Я пойду вместе с тобой. Где и когда мы встретимся?

– Лес, я не могу просить тебя, чтобы ты так себя утруждала. Я знаю, что ты устала после поездки и…

– А ты и не просишь. Я сама вызвалась, – гневная решимость разогнала почти всю ее усталость.

Эндрю помолчал несколько секунд, а затем сказал:

– Ну если ты так хочешь… Я заказал столик в «Павийон» на восемь часов, но мы с ним договорились встретиться за полчаса до того, чтобы выпить в баре.


Ровно в семь тридцать Лес оставила свою машину служителю, чтобы тот отогнал ее на стоянку, и вошла в ресторан. Метрдотель двинулся ей навстречу.

– Bonsoir [5], мадам Кинкейд-Томас. – Он неизменно произносил ее двойную фамилию. Лес подозревала, что это был его способ напоминать о важности ее общественного положения. – Votre mari est ici. S'il vous plait [6].

Он с поклоном проводил Лес в бар, где уже сидел Эндрю со своими гостями.

Если у Лес и были какие-то сомнения по поводу того, почему он неохотно берет ее с собой сегодня вечером в ресторан, то они моментально исчезли, когда она увидела Клодию Бейнз, сидящую за небольшим коктейльным столиком. Брюнетка присвоила себе многие из привилегий, принадлежавших прежде Лес, – молодая женщина стала компаньоном Эндрю, его подругой и доверенным собеседником, но роль хозяйки за этим обедом принимать на себя она не собиралась.

Когда Лес подошла к столу, все трое мужчин вежливо встали. Она двинулась к Эндрю, чтобы тот представил ее своим клиентам. Жак Обир и Гийом Пуарье.

– Enchante, madame [7]. – Жак Обир, высокий и стройный человек, вид которого выдавал определенно галльское пристрастие к женскому полу, очаровательнейше улыбнулся Лес. – Ваше присутствия для нас огромное удовольствие.

– Non, monsieur. Le plaisir est le mein [8], – ответила Лес по-французски, вернув галантному галлу его комплимент.

– Вы говорите по-французски? – с некоторым скептицизмом произнес Обир, с любопытством глянув на собеседницу: действительно ли она знает язык или только выучила несколько расхожих фраз.

– Oui [9], – утвердительно наклонила голову Лес. – Но я ни с кем не беседовала уже довольно давно, так что, может быть, буду говорить не совсем уверенно.

– Моя жена скромничает, – вмешался в разговор Эндрю. – Она бегло говорит по-французски. Ничего удивительного. Лес ухитряется два или три раза в год съездить на континент или в Англию.

К беседе присоединился второй француз, тучный мужчина с большой лысиной, окруженной короной редких темных волос. Лес показалось, что вначале он собирался заговорить на родном языке, но затем, глянув на Клодию, передумал.

– Это большая редкость, мадам, – сказал он по-английски. – Мало кто из американцев знает какой-либо язык, кроме своего собственного.

– К сожалению, это правда, месье Пуарье, – согласилась Лес. – Наша страна очень обширна, и очень немногие выезжают за ее пределы. Так что несмотря на то, что в средней школе второй язык – обязательный предмет, большинство быстро забывают его, просто потому, что им никогда не приходилось говорить с иностранцами. Иное дело – Европа, где дела ведутся на всех языках: французском, немецком, итальянском…

Список можно было продолжить, но Лес остановилась.

– И все же те из нас, кто не сведущ в иностранных языках настолько хорошо, чтобы вести беседу, завидуют тем, кто обладает способностями миссис Томас, – несколько высокопарно заявила Клодия, привлекая к себе внимание.

– Ах, я уверен, мадмуазель Бейнз, что у вас, несомненно, есть другие таланты, – вмешался очаровательный Жак. – Красота и ум – редкое сочетание.

Когда к ним подошел официант, чтобы принять заказ на напитки, и общее внимание обратилось на него, Лес спросила себя, не пытается ли она бессознательно утвердить свое превосходство над Клодией тем, что щебечет по-французски. Она сама точно не знала, на кого больше желает произвести впечатление – на Клодию или на иностранных клиентов Эндрю.

Пока они сидели в баре, разговор велся на общие темы, но вскоре после того, как компания переместилась в ресторан, речь пошла о делах. Иностранцам была нужна консультация по некоторым юридическим вопросам, и Лес обнаружила, что ей все чаще и чаше приходится выступать в роли переводчика, поясняя английские слова или фразы, смысл которых ускользал от французов или которых они не знали… Правда, раз или два она и сама не знала, как перевести некоторые юридические термины.

Все это время Лес очень явственно чувствовала, что присутствующие делятся на «мы» и «они». «Мы» – это были Эндрю и Клодия, а Лес попала вместе с французами в противоположный лагерь – «они». Она ощущала невидимую связь между Эндрю и Клодией. Это было видно по тому, как каждый из них схватывал на лету мысль другого, по тому, как они касались друг друга, когда хотели вставить замечание или подчеркнуть какую-нибудь важную деталь. Она понимала, почему Эндрю сказал, что им хорошо работается вместе, и все же, глядя на Клодию, Лес не могла избавиться от впечатления, что та вторглась на чужую территорию. И она спрашивала себя: не была ли ревность вызвана, кроме всего прочего, чувствами собственника. Ведь Эндрю был ее личной собственностью, а Клодия – нарушительницей, вломившейся в частные владения.

К концу вечера Лес почувствовала себя совершенно опустошенной – и умственно, и эмоционально. Когда служитель с автомобильной стоянки подогнал ее машину ко входу, она с облегчением послала французам прощальное au revoirs [10] и уехала. Эндрю должен был приехать домой позже, после того, как отвезет гостей в их отель.

Когда она вошла в дом, в прихожей горел свет. Она не стала выключать его, подумав об Эндрю, и поднялась наверх. В ее отсутствие чемоданы были распакованы. Исчезли все признаки ее путешествия. Казалось, Лес никуда и не уезжала. Она переоделась в ночную рубашку и набросила сверху кимоно, слишком усталая и слишком напряженная, чтобы отправляться прямо в постель.

Эндрю приехал минут через сорок. Лес сидела в гостиной, стараясь успокоиться за стаканом с бренди. Он даже застыл от неожиданности, увидев, что она еще не ложилась.

– Я думал, что ты давным-давно в кровати. – Он распустил свой шелковый галстук и выдернул его из-под воротника рубашки. – У тебя был длинный и трудный день.

– Не такой уж длинный. – Лес встала из кресла, отставила стакан с бренди в сторону и подошла к мужу. Обняв Эндрю за шею, она взглянула ему в лицо. – И я совсем не так сильно устала, как кажется. Ты не забыл, что я уезжала на две недели?

Его руки медленно обняли Лес.

– Я не забыл, – проговорил Эндрю.

Однако он не спешил ответить на приглашение ее влажных губ, а когда наконец поцеловал жену, поцелуй был хотя крепким и долгим, но несколько пресным.

Лес не ждала от мужа проявления бурной страсти. Сегодня ночью ей хотелось лишь ощутить близость его тела, теплоту обнимающих ее рук – и ничего более. Ее вполне удовлетворило то, как Эндрю ответил на поцелуй.

Она потерлась лбом о его подбородок и еле слышно прошептала:

– В твоей комнате или в моей?

– В твоей.

Лес повернулась в объятиях Эндрю и, прижав руки мужа к своей груди и чувствуя всей спиной теплоту его тела, медленно направилась в спальню. Они разделись каждый сам по себе и юркнули в постель. Их близости предшествовала небольшая любовная игра – так хотелось им обоим.

А потом Лес лежала одна в темной комнате. Эндрю удалился в свою спальную сразу же, как только они разжали объятия. В сегодняшней их близости было мало страсти – они любили друг друга с каким-то безразличием, словно выполняя дежурную обязанность. Лес подозревала, что устала больше, чем ей вначале казалось, и оттого она не могла пробудить воодушевления ни в себе, ни в Эндрю. А возможно, сказывалось то смутное неудовлетворение, которое тревожило ее последние несколько дней. Лес вздохнула, откинулась на подушку и стала ждать, когда сон наконец возьмет свое. И вскоре это случилось, глаза ее закрылись сами собой, и все тревоги и сомнения отступили куда-то далеко и спрятались, выжидая, пока наступит утро.


Теплая солнечная флоридская погода отступила под напором штормового фронта. Три дня серая мелкая изморось то и дело сменялась тропическими ливнями, заливавшими все вокруг. И так же сыро и мрачно было на душе у Лес.

Дожди практически держали ее в заточении, и все долгие часы, пока Эндрю был на работе, она оставалась дома одна. Время тянулось медленно, и мысли Лес постоянно возвращались к одному и тому же предмету – к размышлениям о своей жизни, о своей бесполезности и праздности. До сих пор она еще никогда не чувствовала себя несостоявшимся человеком. У нее всегда было все, чего она хотела. Но сейчас Лес никак не могла избавиться от чувства, что она потерпела поражение. Она не стала яркой и умной личностью – а именно о такой дочери мечтала ее мать. Она не была той интеллектуальной и погруженной в серьезную работу женщиной, которой стремилась стать ее собственная дочь. И хуже всего то, что все это удалось сделать Клодии Бейнз – та была и умной, и яркой, и работа ее увлекала, и ждала большая карьера.

В пятницу все еще шел дождь. На месте Одры всякий отменил бы приглашение на ленч. Но Лес знала, что мать не из тех, кто станет менять свои планы из-за какой-то погоды. Тем более что добираться в гости под проливным дождем предстояло не ей самой, а дочери. Впрочем, Лес и сама была рада после недельного заточения выбраться из дома под любым предлогом, пусть даже это будет визит к матери, которая наверняка превратит ленч в некое подобие судилища. Никому и никогда еще не удавалось выполнить задание Одры так, как ей хотелось, так что Лес ожидали бесконечные упреки, в ответ на которые нужно будет оправдываться, почему то-то и то-то сделано так, а не иначе. В последние годы эта черта Одры заметно усилилась. Видимо, мать все же начинает стареть, подумала Лес.

Вопросы посыпались в тот же миг, как она вошла в особняк Кинкейдов, стоящий на берегу океана. Лес пришлось объяснять буквально все. Как была упакована та или иная вещь. Где она уложена. Почему именно там. Что оставлено, что выброшено, а что отдано на сторону. Только очень немногие из ответов Лес получили одобрение Одры. Вскоре нервы Лес были уже почти на пределе. Когда мать начала упрекать ее за то, что они упаковали ее лиможский фарфоровый сервиз и оставили дома, вместо того чтобы выслать сюда, Лес наконец потеряла терпение.

– Одра, почему ты послала заниматься домом Мэри и меня? Тебе следовало сделать все самой. Может быть, тогда все было бы выполнено так, как тебе хочется.

Мать смерила ее долгим строгим взглядом.

– Когда ты наконец научишься управляться со своим характером? – Вопрос, который Лес приходилось выслушивать множество раз, был задан с подлинно аристократической терпимостью. – Это не моя вина, что ты и Мэри не сумели как следует справиться с работой.

– Но мы все сделали. – Лес заставила себя говорить ровным тоном, но голос ее дрожал от этого усилия. – Во всяком случае, мы сделали все так, как считали уместным. Раз уж ты поручила это дело нам, то тебе придется удовлетвориться результатами.

– Совершенно верно, – как ни удивительно, согласилась Одра. – К сожалению, за ваши действия расплачиваться приходится мне. – Она отвернулась, показывая, что обсуждение закончено. – Сегодня мы сядем за ленч на застекленной веранде.

Одра никогда не позволяла, чтобы последнее слово в любой беседе оставалось за дочерью. Сдержав вздох досады и обиды, Лес последовала за матерью в комнату с громадными на три стены окнами из затененного стекла с видом на океан. В окна барабанили капли, и за стеклом, залитым дождем, расплывались очертания гнущихся под ветром пальм. Над штормовой зеленой Атлантикой низко нависли тяжелые облака, а громадные волны набегали на пляж и с шумом откатывались назад. Бушевавшая за окном непогода как нельзя лучше подходила к настроению, которое не покидало Лес все последние дни.

Они подошли к столику, сервированному на двоих, и сели друг напротив друга. Не успела Лес расправить на коленях льняную салфетку, как вошла служанка, поставила на стол салат из свежих авокадо и начала раскладывать его по тарелкам. Лес неохотно принялась за еду – беспокойство лишило ее всякого аппетита.

Мать сменила гнев на милость и во время ленча говорила только о семейных делах, рассказывая Лес, что произошло за те две недели, пока та отсутствовала. Она трещала без умолку, не обращая внимания на молчание собеседницы, – Одре и не требовалось, чтобы ей отвечали. Лес это вполне устраивало, она была занята своими мыслями и едва ли слышала что-нибудь из того, что говорила мать. Наконец служанка убрала тарелки, и Лес больше не надо было притворяться, будто она ест. Перед Одрой появился чайник и подогретые чашки.

– Что это с тобой, Лес? Ты могла бы проявлять больше интереса к тому, о чем я рассказываю. – Одра, наливавшая в чашку чай из керамического чайника, бросила на дочь неодобрительный взгляд.

– Я думала. – Лес приняла у матери поданную ей на блюдце чашку.

– Думала или дулась? – Одра налила чай себе.

– Думала, – твердо повторила Лес и положила себе сахару.

– О чем? У вас с Эндрю какие-нибудь разногласия? – Проницательные темные глаза с любопытством изучали дочь.

– Нет, мы с ним отлично ладим. А почему ты об этом спрашиваешь? – Сама тема разговора заставила Лес занять оборонительную позицию.

– У всякой пары от случая к случаю возникают какие-нибудь разногласия. В семейной жизни этого не избежать. А я знаю, что в последнее время юридическая практика отнимает у него массу времени. И ты, вполне естественно, можешь почувствовать, что тобой пренебрегают.

– Ну, я этого не чувствую, – сказала Лес. – Если между нами и бывают кое-какие трения, то не из-за этого. Во всяком случае, не прямо из-за этого.

Ей не хотелось откровенничать с матерью, но Одра умела выуживать интересующие ее сведения.

– Почему бы тебе не рассказать мне, в чем дело? Возможно, я не сумею тебе помочь, но ведь иногда бывает достаточно того, что просто поговоришь с кем-нибудь о своих проблемах. – Одра уселась поглубже в кресле, расправила плечи и выпрямила спину, приготовившись слушать.

– Тут нет ничего такого, от чего земля бы затряслась, – Лес попыталась с самого начала показать, что ее затруднения в общем-то совсем незначительны. – Роб и Триша выросли и через год-другой будут жить совершенно самостоятельно. Поэтому теперь у меня будет много свободного времени, и надо подумать о том, чем его заполнить. Я больше не могу ничего не делать весь день, пока Эндрю работает.

– А мне кажется, что у тебя есть множество дел, которыми ты должна заниматься, – нахмурилась Одра. – Ты ведешь такую большую работу…

– Я не говорю об общественных клубах или местных благотворительных организациях, – нетерпеливо прервала ее Лес. – Я хочу делать что-то такое, что действительно можно назвать работой. Есть же женщины, занятые настоящим делом. Ну, скажем, у Шейлы Козгров – свой маленький магазин модного платья, а Билли Таунзенд открыла галерею искусств.

– Не понимаю, о чем ты. Что означает весь этот вздор? – пожав плечами, спросила Одра.

– Мне следовало заранее знать, что ты не поймешь. – Лес отодвинула стул, подошла к выходящей на океан стеклянной стене и напряженно застыла, глядя в окно.

– Тогда ты, может быть, возьмешь на себя труд объяснить поточнее, чего именно я не понимаю, – спокойно потребовала мать. Хотя она и не повысила голос, это была не просьба, а приказ.

– Я хочу изменить свою жизнь. Чем-нибудь заняться.

– Настоящим делом, – проговорила Одра, повторив сказанные ранее слова Лес. – А ты уверена, что все эти дорогие модные лавки, галереи искусств и есть то самое настоящее дело?

– Да.

Лес стояла, ссутулившись и засунув сжатые в кулаки руки глубоко в карманы расклешенной юбки. Она представляла, какой понурой выглядит со стороны ее поза, но даже не пошевелилась, чтобы подтянуться, хотя и опасалась, что мать одернет ее и Лес придется выслушать еще одну лекцию о хороших манерах. Кажется, им с Одрой никогда не удается поговорить друг с другом как взрослым и равноправным людям. Любой их разговор – это беседа умудренной опытом матери с несмышленой дочерью.

– Да, это настоящее дело, – сказала Лес. – Хотя я уверена, что ты не считаешь, что я достаточно умна, чтобы самой, без чужой помощи, заняться каким-нибудь бизнесом.

– А вот это неверно. – Одра поставила на стол чашку с блюдцем, которые до сих пор держала в руках. – Ты очень способная женщина, с хорошими манерами. Превосходный организатор. Очень умело и успешно ведешь домашнее хозяйство. Не хочу умалять достоинств твоей помощницы миссис Сандерсон, но знаю также, что ты внимательно присматриваешь за всем сама. – Лес медленно повернулась к матери, ошеломленно прислушиваясь к каждому слову, слетавшему с ее губ. – А как у тебя много общественных обязанностей и как ты успешно провела множество благотворительных акций! Всего я просто не смогла бы перечислить. Может быть, я и стара, Лес, но я отнюдь не слепа.

– Но ты всегда относилась ко мне…

– …как мать относится к ребенку, – охотно согласилась Одра. – Конечно, сейчас ты сама понимаешь, что для матерей дети на всю жизнь остаются детьми. Всегда кажется, что они еще не вполне взрослые, чтобы покинуть дом, жениться или выйти замуж, завести детей.

– Думаю, что так, – сказала Лес.

Однако ее все еще слегка изумляло то, что она слышит.

– А если уж говорить о настоящем, важном деле, что может быть более важным, чем твоя семья? – с нажимом спросила Одра. – То, что твои дети выросли, совсем еще не означает, что они перестали сталкиваться с трудностями и что они перестали в тебе нуждаться. Ты не думала о том времени, когда у тебя родятся внуки? Разве не тебе предстоит заняться ими, когда они появятся на свет? А как ты сможешь это сделать, если все твое время будет отнимать бизнес? Лес, ты – это якорь, который удерживает всю семью вместе. Без тебя все разбредутся в разные стороны. И потеряют ту близость, которая делает их теми, кто они есть. Именно семья и есть самое важное и настоящее. Семья.

Лес медленно покачала головой и вернулась к столу.

– Я спрашиваю себя, Одра, знала и понимала ли я тебя когда-нибудь?

– Я твоя мать. И совершенно неважно, понимаешь ли ты меня. Хорошо бы тебе это запомнить. А сейчас садись и пей чай, пока он совсем не остыл, – распорядилась Одра.

И Лес, улыбаясь, подчинились.


Не проехала она и полдороги от материнского дома, как дождь прекратился и сквозь разрыв в облаках хлынули сверкающие солнечные лучи. Когда «Мерседес» подкатил к дому в испанском стиле, на губах Лес все еще играла улыбка, не покидавшая ее в пути. Она оставила машину стоять у входа и взбежала по низким ступеням к резной входной двери.

– Эмма! – весело позвала она, врываясь в прихожую. – Я – дома. Звонил мне кто-нибудь?

Дневная корреспонденция была аккуратно сложена на столике в прихожей. Лес остановилась, чтобы просмотреть ее, пропуская различные счета и извещения. Они искала письма от Роба и Триши. Внизу стопки лежал тонкий коричневый пакет, адресованный ей лично.

Интересно, от кого это? Лес взяла сверток и посмотрела на обратный адрес. Бандероль пришла из отеля в Нью-Йорке, где они всегда останавливались. Спрашивая себя, что может оказаться в пакете, Лес просунула палец под край коричневой обертки и разорвала ее. Внутри находилась плоская коробка.

В это время послышались шаги. Из столовой вышла Эмма.

– Как прошел ленч?

Лес полуобернулась к ней, рассеянно улыбнувшись своей полной седовласой секретарше. Пальцы ее продолжали срывать обертку с коробки.

– Неожиданно оказался гораздо более приятным, чем я ожидала. Были какие-нибудь звонки?

– Звонила миссис Рандолф, чтобы напомнить о встрече за ленчем, назначенной на следующий вторник. Я заверила ее, что встреча записана в вашем деловом расписании. Миссис Рандолф просила, чтобы вы позвонили ей попозже – она хочет обсудить с вами сценарий встречи.

Лес открыла крышку коробки. Сверху лежал сложенный листок бумаги. А под ним – черная шелковая ночная рубашка, отороченная кружевом. Удивленно нахмурившись, Лес развернула письмо. Эмма продолжала что-то говорить, но Лес уже не слушала ее. Она быстро пробежала глазами машинописный текст, затем перечитала его еще раз, более медленно.


Дорогая миссис Томас.

Белье, находящееся в этой коробке, обнаружила одна из наших горничных, когда убирала Ваш номер после Вашего недавнего визита в Нью-Йорк. Мы взяли на себя смелость выстирать и выгладить свою находку, прежде чем отправить ее Вам. Надеемся, эта задержка не вызовет Вашего недовольства.

Мы весьма ценим то, что Вы являетесь постоянным клиентом нашего отеля.

С искренним уважением…

Письмо заканчивалось затейливой росписью.

Лес опять глянула на ночную рубашку и даже приподняла край черного лифа. Вещь была не ее. Она никогда не носила черного белья.

– Что-нибудь не так?

Лес наконец очнулась и поняла, о чем спрашивает Эмма. Что-то удержало ее от того, чтобы сказать секретарше, что пакет прислали ей по ошибке.

– Нет, конечно, нет. – Лес быстро положила листок назад в коробку. – Вы, кажется, говорили, что звонил Эндрю?

Она смутно припоминала, что Эмма произносила его имя.

– Да. – Эмма нерешительно смотрела на Лес, не будучи вполне уверена, что та ничем не расстроена. Но вслух она ничего не сказала. Независимо от того, как долго работают вместе работодатель и его служащий и на сколько они близки, их всегда разделяет тонкая невидимая линия, и Эмма не стала ее пересекать. – Он звонил, чтобы сказать, что сегодня немного задержится. Предлагает вам планировать обед часам к восьми.

– Спасибо. – Лес отошла от столика в прихожей, сжимая коробку в руках. – Просмотрите, пожалуйста, остальную почту.

И она двинулась к лестнице.

– Как насчет миссис Рандолф? – спросила Эмма. Лес остановилась, вцепившись в поручни, в голове у нее тяжело стучала кровь. – Она ждет вашего звонка.

– Потом, – ответила Лес, даже не повернув головы, и побрела по нескончаемой веренице ступеней на второй этаж.

Войдя к себе, она заперла дверь и подошла к выложенному изразцами камину. Достав письмо, она положила коробку и оберточную бумагу на кофейный столик, а затем подтянула поближе стоявший на дальнем конце стола телефон. Затем набрала номер, указанный на бланке отеля вверху письма. Надо как можно быстрее убедиться, что произошла какая-то ошибка, а не то разыгравшееся воображение сведет ее с ума.

– Это звонит миссис Томас из Флориды. Я хотела бы поговорить с миссис… – Лес замялась на миг, чтобы взглянуть на подпись под письмом. – С миссис Нэш.

– Подождите минуту, пожалуйста.

– Хорошо.

Однако Лес показалось, что прошла не минута, а целая вечность, прежде чем в трубке раздался голос женщины, представившейся как миссис Нэш.

– Я миссис Томас… Миссис Эндрю Томас, – начала Лес.

– Слушаю вас, миссис Томас. Я ждала вашего звонка. Мы нашли ночную рубашку, которую вы забыли, когда гостили у нас две недели назад. Она уже выслана по почте. Со дня на день посылка должна быть у вас.

– Но я… мне кажется, я ничего у вас не оставляла. Вы уверены, что это моя рубашка? – Ее рука стискивала телефонную трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Совершенно уверена. Когда горничная нашла ее в вашем номере, она позвонила нам, чтобы спросить, что с ней делать. Мы решили, что лучше всего выстирать рубашку и отослать ее вам во Флориду. – В голосе женщины послышалось беспокойство. – Это черная шелковая ночная рубашка с кружевной вставкой на груди, не так ли?

– Да, именно так. – Лес глянула на вызывающее одеяние в лежащей на столике коробке и сама почувствовала, как нервно ломается ее голос. – Но я ничего не теряла. – Она закрыла глаза, пытаясь заглушить первый приступ раскалывающей голову боли. – Где горничная нашла ее?

– Кажется, она говорила, что рубашка лежала между простыней в ногах кровати. Вероятно, именно поэтому вы ее не заметили, когда укладывали вещи.

– Возможно… Спасибо, миссис Нэш.

Лес положила трубку на рычаги.

Она почувствовала, как все внутри у нее похолодело, и, прижав руки к груди, принялась слегка раскачиваться, чтобы унять боль. По щекам градом покатились слезы, и Лес ощущала на губах их соленый вкус. Ее сознание, казалось, онемело от сокрушительного открытия, которое она только что сделала, но что-то подсказывало ей, что это скоро пройдет.

8

К тому времени, когда Эндрю приехал домой – как обычно, поздно вечером, – боль, терзавшая Лес, сменилась гневом, который переходил от пылающего бешенства к ледяной ярости, а затем вновь разгорался жарким огнем. Она стояла лицом к французскому окну, выходившему из их гостиной на втором этаже на открытую веранду. Темнота за окнами превращала стеклянные панели в подобие черного зеркала. Лес пристально смотрела на свое отражение, видя, какой ущерб слезы нанесли ее лицу. Она постаралась пригладить растрепавшиеся светлые волосы, чтобы хоть немного привести себя в порядок до того, как Эндрю увидит ее. Однако она ничего не могла поделать с припухлостями вокруг глаз, делавшими более заметными крошечные морщинки, выдающие возраст. Когда дверь открылась и в гостиную влетел Эндрю, Лес невольно напряглась. Она не обернулась, продолжая стоять к нему спиной.

– Эмма сказала, что ты здесь, наверху. Извини, что я задержался. – Лес видела в темном стекле, как его отражение приближается к ней. – У меня уйдет всего несколько минут на то, чтобы сполоснуться, а затем мы можем спуститься вниз пообедать. Как у тебя прошел день?

Она почувствовала, что Эндрю положил руки ей на плечи и пытается мягко повернуть ее к себе. Нет, только не это. Почувствовать сейчас его губы на своей щеке было бы невыносимо. Отвратительно. Это равносильно оскорблению. Лес резко высвободилась из объятия, почувствовав, как ошеломило Эндрю это движение.

– Эй, в чем дело? – проворчал он.

Лес обернулась к нему лицом, скрестив руки перед собой и разминая ладонями напряженные плечи.

– Вот это… пришло сегодня по почте. – Она кивнула головой на развернутую бандероль на кофейном столике.

Эндрю с удивлением посмотрел на коробку, затем опять на жену, однако Лес чувствовала, что на лице ее застыло ледяное выражение, которое ничего ему не скажет. В этот миг она ощущала в себе твердость и холодную решимость. Поколебавшись, Эндрю подошел, чтобы поближе взглянуть на загадочный предмет. Лес наблюдала, как он отогнул край папиросной бумаги, и с удовлетворением отметила, что при виде кружевной сорочки муж заметно побледнел. Когда он перевел глаза на Лес, в них промелькнуло какое-то странное выражение. Лес догадалась, что Эндрю пытается сообразить, где она раздобыла эту вещицу и как много ей известно.

– Может быть, прочтешь письмо, – предложила она, привлекая его внимание к свернутому листку бумаги, лежащему рядом с коробкой.

Эндрю пробежал письмо так же быстро, как сделала это недавно сама Лес. Однако он был гораздо лучше ее подготовлен к тому, чтобы понять содержание, и ему не пришлось перечитывать записку еще раз.

– Это, должно быть, какая-то ошибка, – произнес он, но Лес не собиралась так легко поддаваться на обман.

– Здесь нет никакой ошибки, Эндрю. Я сама позвонила в отель сегодня днем. Эту шелковую вещицу нашли в простынях в ногах кровати. Она явно не моя. Я не была в Нью-Йорке, и у меня нет ни одной сорочки, хотя бы отдаленно напоминающей эту. Так чья она, Эндрю?

Он не смотрел на нее.

– Это была ошибка, Лес.

– Ты чертовски прав, это была ошибка! – ярость Лес накалилась до предела. – Кто был с тобой? Словно я сама не знаю… Проститутка с улицы не стала бы надевать рубашку вроде этой. И ты не сумеешь убедить меня, что это была какая-нибудь дорогостоящая девушка по вызову. Профессионалка не оставила бы ничего после себя. Особенно такую вещицу. Итак, кто это был?

– Не вижу никакого смысла отвечать на твой вопрос, – заявил Эндрю. – Виноват лишь я один.

– Ах ты ублюдок! – голос Лес задрожал и поднялся почти до крика. – Как ты чертовски благородно ведешь себя, защищая эту суку! Ты ведь не хочешь, чтобы ее втянула во всю эту историю, не так ли? Ты боишься, что это может повредить ее репутации, погубить ее доброе имя?

– Лес, прекрати, – попытался успокоить ее Эндрю. – У тебя есть право сердиться и расстраиваться из-за всего этого, но не надо посвящать в наши дела всех соседей.

– Тогда скажи мне… Я хочу знать, с кем ты был, – потребовала Лес, ничуть не снижая голоса.

– Ну и что хорошего тебе это даст, если ты узнаешь? – парировал он с непоколебимой логикой. – Она совершенно невинна, и ее нельзя упрекнуть ни в чем.

– Невинна! – взорвалась Лес. – Уж я-то знаю совершенно точно, насколько она невинна. Раз уж ты не хочешь называть ее имени, то я назову. Клодия.

– Ну вот, опять начинаются эти твои ревнивые подозрения, – не сдавался Эндрю, продолжая отрицать, что новая сотрудница имеет хоть какое-либо отношение к его похождениям, но Лес молча двинулась к телефону. – Куда ты?

Когда Лес подняла трубку, Эндрю схватил ее за руку.

– Звоню твоей драгоценной Клодии, чтобы узнать, что она обо всем этом скажет, – Лес набрала номер справочной. – Скажите мне, пожалуйста, домашний номер Клодии Бейнз.

Эндрю нажал на рычаги телефонного аппарата, прервав связь.

– Лес, не ставь себя в глупое положение.

– Ты уже сам меня в него поставил, так что терять мне нечего. А вот получить кое-что я могу. – Она не сводила с него пристального взгляда.

– Но что ты можешь получить? – возразил Эндрю.

– Удовлетворение, когда узнаю, что я права. – Лес продолжала смотреть на него. Секундой позже он отпустил ее руку и отошел в сторону, понурившись и молчаливо признавая свое поражение.

– Ну, ладно. Да.

– Что да? – Лес не собиралась отпускать его с крючка, ограничившись одним лишь немым признанием. Она хотела, чтобы Эндрю произнес его вслух.

– Хорошо. Это была Клодия, – нетерпеливо выпалил он, и Лес буквально физически замутило при этом имени. – Но я вовсе не хотел, чтобы это произошло.

– И Адам вовсе не хотел брать ни кусочка из того яблока, что предложила ему Ева, – саркастически протянула Лес. – Так ты рассчитываешь, что я в это поверю?

– Я взял ее с собой в Нью-Йорк безо всякого намерения лечь с ней в постель. Просто так само собой случилось, – стоял на своем Эндрю. – Клянусь тебе, Лес. Мне никогда даже в голову не приходило причинить тебе боль. Я люблю тебя.

Но все это были одни лишь слова, и он уже показал Лес, как мало они для него значат.

– Как ты смог так поступить, Эндрю? Почему из всех людей на свете это оказалась именно она? – Лес даже не сознавала, что высказывает свои мысли вслух.

– Не знаю, сумею ли тебе объяснить, какую я испытываю к ней тягу. – Эндрю тяжело опустился на маленький диванчик и взъерошил волосы пальцами. – Она заставляет меня чувствовать себя молодым. А как с ней весело и интересно… Какая это радость – говорить с ней обо всем на свете. Ну и, конечно же, мне льстит, что и она находит меня привлекательным.

– Самый быстрый путь к сердцу мужчины лежит через его тщеславие и самовлюбленность, – язвительно произнесла Лес. – А у тебя тщеславия хватит на двоих. Разве ты не видишь, что она просто использует тебя? Есть ли лучший способ продвинуться вперед, чем стать любовницей старшего партнера?

– Она не такая. Ты не знаешь ее так хорошо, как знаю я.

Он словно больно хлестнул Лес этим ответом.

– Нет, не знаю. Но я уверена, что и ты сам не знал до того, как забрался с ней в постель. Скажи мне, Эндрю, ты получил удовольствие? Может быть, мне следует у нее поучиться? Тебе бы это понравилось?

– Прекрати, Лес, – пробормотал он.

– Ну, полно, полно тебе, Эндрю, – насмехалась Лес. – Только не говори мне, пожалуйста, что тебе не понравился бы menage a trois [11]

– Черт побери, Лес, хватит. – Эндрю вскочил и, пройдя несколько шагов, остановился у камина, полуотвернувшись от Лес. – Ты выставляешь все в таком грязном и дешевом свете.

– Но это именно то, что я ощущаю. – Боль подступала к горлу Лес, делая ее голос хриплым и надтреснутым. – Я чувствую себя дешевой и использованной – униженной. Когда я вспоминаю о том вечере в ресторане… я сидела за столом с ней… с вами обоими… – Закончить она не смогла.

Описать это было почти невозможно. Эндрю и Клодия были любовниками, и эта тайна связывала их вместе. Эндрю оказался предателем. Он лгал, притворялся. В ту ночь он даже был близок с Лес. Вспоминая об этом, она чувствовала себя такой дурочкой. А теперь Клодия знает об Эндрю такие интимные подробности, которые должна знать одна только жена. И это знание каким-то образом унижало достоинство Лес. Она чувствовала, что никогда не сможет посмотреть Клодии Бейнз в глаза, не вспоминая при этом, что Эндрю лежал обнаженный в объятиях этой женщины. Казалось, Лес разом потеряла свою честь, самоуважение и гордость.

– Лес, прости меня. Мне очень жаль, что так вышло. Сколько раз и на какие лады мне надо еще это повторять? – умоляюще произнес Эндрю.

Кажется, мольба эта звучала искренне и даже немного тронула Лес. Гнев, только что извергавшийся горячим гейзером, стих. Лес чувствовала себя совершенно разбитой.

– Что же будет дальше, Эндрю? – спросила она бесцветным голосом, подняв на мужа глаза.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты собираешься видеться с ней опять?

Ее отсутствующий взгляд отмечал серебряные прядки в густой гриве темных волос, ямочку на подбородке Эндрю, мужественные очертания его лица. Красивый, интеллигентный – да, всего этого у него не отнимешь, – но… Ее доверие к мужу пропало. А без доверия все его достоинства казались лишенными всякого смысла. Лес больше не могла смотреть на Эндрю как на мужчину.

– Мне придется встречаться с ней в офисе. Я просто не смогу этого избежать. Ну а что касается всего прочего… – он ловко уклонился от того, чтобы назвать свою любовную связь ее настоящим именем, – обещаю тебе, что с этим покончено навсегда. Я с самого начала совершил промах, сблизившись с ней, а уж продолжать связь было бы еще большей ошибкой. У нас с тобой очень удачный брак, Лес. И мне ничуть не больше, чем тебе, хочется его разрушить.

До сих пор Лес старательно избегала спрашивать, продолжает ли Эндрю встречаться тайком с Клодией после того, как они вернулись из Нью-Йорка, или же их близость действительно была лишь одноразовой вспышкой. Однако он сам только что объявил о последнем. И оттого спокойно смириться с его вероломством было еще труднее.

– Раз ты не можешь не видеться с ней на работе, тогда тебе придется уволить ее, – сказала Лес.

– Этого я сделать не могу. Это было бы несправедливо по отношению к Клодии, – запротестовал Эндрю.

– А ты считаешь, что продолжать работать с ней вместе – это справедливо по отношению ко мне? – вкрадчиво спросила Лес. – Я твоя жена. Почему я должна терпеть, что ты каждый день находишься рядом с ней, и гадать, чем вы занимаетесь вместе? Если ты считаешь, что должен проявить к ней своего рода верность, то наверняка сумеешь подыскать ей место в какой-нибудь другой юридической фирме. Я тысячу раз слышала, как ты говорил, что она обещает в будущем стать превосходным юристом. У тебя есть друзья-юристы по всей стране. Свяжись с одним из них и предложи ей лучшее, чем у тебя, место с гораздо большим окладом.

– Посмотрим, что мне удастся сделать, – недовольно сдался Эндрю.

– Пожалуйста, постарайся, – сказала она.

Он тяжело вздохнул:

– Это твое условие?

Лес еще не думала о том, чтобы выдвинуть какие-то основные требования или правила, при которых их брак смог бы не распасться, но, видимо, Эндрю считал, что именно это она и делает сейчас. Однако до самого последнего момента мысль о разводе ни разу не приходила ей в голову. Она отмахивалась от этого слова, в котором выражалось ее окончательное поражение.

– Да, таково мое условие.

– Давай оставим все разногласия позади, – сказал Эндрю и подошел к ней поближе. – Вместе мы как-нибудь все это уладим.

Когда он протянул руки, чтобы заключить Лес в свои объятия, она увернулась в сторону.

– Нет, я… – Ей нужно было время, чтобы избавиться от стоящего перед ее умственным взглядом видения: обнаженные Эндрю и Клодия в постели. Может быть, когда этот образ потускнеет, она сможет ответить на прикосновения мужа. – Пока еще нет… Пойду-ка я проверю, как там с обедом.

Еда сейчас занимала Лес меньше всего на свете, но ей нужно было отыскать хоть какую-нибудь нить, связывающую отныне их жизни.


Следующие две недели оказались для Лес очень трудными. Она посещала все встречи и деловые завтраки, которые значились в ее календаре, но всегда находила оправдания, чтобы уйти с них так быстро, как это только было возможно. Большую часть свободного времени она проводила, тренируя лошадей Роба. Другим она говорила, что делает это затем, чтобы к тому моменту, когда Роб вернется домой на весенние каникулы, его лошади находились в наилучшей форме. Конечно, и это было важно. Но самое главное – езда верхом успокаивала ее смятенную душу. Иногда у нее даже возникало детское желание: хорошо бы вообще никогда не вылезать из седла, но, к сожалению, приходилось всякий раз с грустью расставаться с лошадьми. До следующей тренировки.

Вначале Эндрю был чрезвычайно заботлив и внимателен. В первые несколько дней после их объяснения он приезжал домой сразу после закрытия конторы. Затем с каждым днем он стал возвращаться все позже и позже. Лес не спрашивала его, что он предпринял относительно устройства Клодии на новую работу, а Эндрю ни разу не заговорил об этом сам. Черная кружевная сорочка исчезла в первую же ночь после их беседы. Никто из них не упоминал ни о ней, ни о том, что последовало за ее появлением в доме.

Когда пошла вторая неделя, Лес разрешила Эндрю приходить по ночам в ее спальню и вступать с ней близость. Именно «разрешила» – более точного слова не подыщешь, потому что сама она не принимала в любовной игре никакого участия, всего лишь позволяя Эндрю использовать ее тело для получения удовлетворения. Лес поражало, как многое оказалось утерянным, насколько она стала безразличной к ласкам мужа. Прежде она никогда бы не смогла поверить, что любовь может пройти так быстро. Ее даже не сменила «симпатия» к Эндрю или ненависть к нему. Не осталось ничего. Лес не испытывала к мужу вообще никаких чувств. Его словно не было. Она никак не могла понять, как такое могло случиться. Это даже заставляло ее спрашивать себя, нет ли чего-нибудь неладного в ней самой.

Она не могла бы обвинить Эндрю в том, что тот не старается наладить их отношения. Каждый уик-энд он возил ее куда-нибудь – в ресторан, театр, на прием, – почти так же, как когда ухаживал за ней до женитьбы. Он постоянно расспрашивал Лес о ее общественной деятельности, проводя за беседой целые вчера. Она тоже делала усилия, чтобы пойти ему навстречу. Но вся беда в том, что сердце ее в этих усилиях не участвовало.

Пасхальные праздники возвестили начало весенних каникул. С приездом Роба и Триши атмосфера в доме оживилась. Лес уже не приходилось с таким трудом заставлять себя быть веселой и оживленной и проявлять интерес к тому, что случилось за день. И все же некоторое напряжение по-прежнему оставалось, только теперь оно было скрыто под кажущимся внешним благополучием.

Стоял ласковый апрельский вечер. Вздохнув, Лес откинулась на спинку шезлонга, стоявшего на краю бассейна, и закрыла глаза, чтобы понаслаждаться предзакатным солнцем. Хотя оно уже довольно низко опустилось к горизонту, его золотые лучи все еще приятно согревали тело, хотя и мало помогали облегчить тупую, давящую боль в голове, которая не покидала Лес весь день. Она подняла широкий и низкий стакан с коктейлем и потерла лоб о его холодную влажную поверхность. Кубики льда звенели о стенки, бултыхаясь в разбавленном виски на дне стакана.

Тишину разорвал рокот мотора. Лес неохотно открыла глаза и глянула в сторону гаража. Наверное, возвращаются дети. И действительно, к гаражу подлетела спортивная машина Триши и резко остановилась, взвизгнув тормозами. Из машины выбралась Триша, одетая в ярко-оранжевые шорты и майку без рукавов того же цвета, окаймленную ядовито-розовым кантом. Затем появился Роб в джинсах и сапогах для верховой езды. Оба направились было к заднему входу, но затем заметили мать и свернули к ней.

– Привет! – Триша, широко улыбаясь, плюхнулась на стул рядом с шезлонгом матери.

– Привет, – сказала Лес.

Дочь улыбалась настолько заразительно, что нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Лес перевела взгляд на Роба, стоявшего, привалясь бедром к стулу Триши.

– Как прошла игра?

С тех пор как Роб приехал домой, он ежедневно играл в поло – в дружеских матчах, которые клуб устраивал для местных любителей. Такие игры были нужны, чтобы выявлять перспективную молодежь и постоянно пополнять списки команд новыми запасными игроками. Так что у Роба была возможность постоянно практиковаться.

– Хорошо. Мы выиграли со счетом двенадцать – три.

– И это он называет «хорошо»! Что за ложная скромность, – съязвила Триша. – Да вы разнесли их в пух и прах.

– Поздравляю. – Лес подняла стакан с виски, салютуя победителю, затем сделала большой глоток.

– А не слишком ли ты рано начинаешь, Лес? – Триша нахмурилась со смутным неодобрением. – Ведь ты обычно берешься за спиртное намного позже, не так ли?

– Нет, не рано, – слукавила Лес, хотя в последние дни вместо одного коктейля перед обедом стала выпивать два, чтобы скоротать время до тех пор, пока Эндрю вернется домой. – А если у тебя есть какие-то сомнения, посмотри на часы – уже семь.

– Может быть, – Триша пожала плечами, показывая, как мало заботит ее время. – Когда будем обедать?

– В девять часов.

– Почему так поздно? – запротестовала Триша.

– Твой отец сказал, что не вернется домой раньше восьми тридцати, а ты знаешь, что он не любит садиться за обеденный стол в ту самую минуту, когда входит в дверь, – Лес пошевелила кубики льда в стакане, наблюдая, как изменяет цвет янтарная жидкость, в которой они плавают.

– Он теперь всегда приходит с работы так поздно? – проворчала Триша.

Внутри у Лес словно что-то щелкнуло.

– Почему бы тебе самой не спросить его об этом? – вспыхнула она.

Триша даже отпрянула от неожиданности и нахмурилась с выражением замешательства и оскорбленной невинности:

– Ну-ну, не надо сразу же сносить мне голову с плеч за простой вопрос.

– Я… у меня болит голова, – пробормотала Лес, понимая, что, несмотря на правдивость, это далеко не самое удачное оправдание. – Уверена, если бы отец мог, он постарался бы вернуться поскорее. – Лес заставила себя улыбнуться и предприняла решительную попытку разрядить тяжелую атмосферу. – Я еще не рассказала вам свои хорошие новости.

– Мужайся, Роб. – В глазах дочери вспыхнули светлые насмешливые искорки. Триша, как всегда, быстро отходила и была готова поддержать перемену настроения. Резкое замечание матери, казалось, скатилось с нее, как с гуся вода. – Она собирается сказать нам, что она беременна.

– Навряд ли. – Возмутительное предположение Триши прозвучало так неожиданно, что Лес от души расхохоталась. За последние недели она впервые так беспечно откликалась на чьи-либо слова. – С меня вполне хватит и вас двоих. Я и с вами-то с трудом управляюсь.

– Мое дело – предположить, – пожала плечами Триша, а Роб только покачал головой, глядя на сестру. – Ну так, если не это, какова твоя хорошая новость?

– Сегодня я получила письмо от Фионы Шербурн. Она пригласила нас остановится в их поместье, когда мы поедем в Англию в этом июне. – Лес посмотрела на Роба. – Она считает, что это самое удачное решение, поскольку ты собираешься играть в турнире Виндзор-парка за «Севен-Оукс», команду Генри. Она пишет также: Генри хвастался, что пристроит тебя своим «звонарем».

– Звонарем? – удивилась Триша.

– Вообще-то это спортсмен, незаконно участвующий в соревнованиях. Но у них так называют игрока с невысоким рейтингом, который играет выше своего гандикапа, – пояснила Лес.

– Надеюсь, что сумею оказаться достойным. – Брови Роба высоко приподнялись от радостной неожиданности. – Но это будет не так-то легко, потому что выступать придется на незнакомых лошадях и играть по совершенно иным правилам.

– Между правилами «Херлингема» [12] и Ассоциации поло США не так-то уж много различий. У нас в библиотеке есть книга лорда Маунтбаттена о поло, в которой приведены оба свода правил. Тебе стоит хорошенько изучить ее перед поездкой, – посоветовала Лес.

– Обязательно изучу. – Роб решительно кивнул с чрезвычайно серьезным и сосредоточенным видом.

Лес редко удавалось увидеть с глазах сына воодушевление. Это случалось только тогда, когда Роб играл в поло. Его любовь к этому спорту могла соперничать разве что с решимостью Роба совершенствоваться в игре. Лес была рада, что может дать ему возможность получить хоть какой-то опыт международных соревнований.

– А что касается лошадей, то Фиона пишет, что Генри недавно приобрел восемь аргентинских пони. Она не думает, что у тебя могут возникнуть какие-либо неприятности, когда придется ездить на незнакомых лошадях. Видимо, считает тебя хорошим наездником.

– Лучше бы тебе узнать, как надо говорить «тпру!» по-испански. – Триша ткнула брата кулаком в ногу, как раз в то место, где красовался синяк от удара мячом.

– Кончай, Триш. – Роб потер ушибленное место. Он терпеть не мог неуважительного юмора сестры.

– Должна предупредить тебя только об одном, Роб, – вмешалась Лес, надеясь пресечь назревавшую между детьми перебранку. – Генри очень внимательно следит за тем, чтобы все игроки были в соответствующей одежде. Джейк играл с ним несколько раз, и я помню, как Генри расстроился, когда ваш дед не надел рубашку установленного образца. Постарайся взять с собой побольше сменной спортивной формы. Генри будет требовать, чтобы ты был правильно одет даже на тренировках, – Лес окинула взглядом выцветшие джинсы и майку с рукавами, свободно висевшие на тощей фигуре сына.

– А как, по-твоему, Генри отнесется к длинным рыжим локонам Роба? – Триша продолжала насмехаться только затем, чтобы вывести брата из себя. – Если Генри действительно такой придира, то он, может быть, не разрешит Робу играть, пока тот не обрежет свои чудные волосы. Ты ведь знаешь, что пони, играющим в поло, подстригают гривы. А чем Роб хуже лошадей? Надо и его подстричь.

– Почему бы тебе для разнообразия не найти для шуток кого-нибудь другого? – пробурчал Роб.

– А зачем тогда существуют на свете старшие братья? – съязвила она.

– Лес, успокой ее, пожалуйста, – взмолился Роб, как делал всегда, когда приставания сестры становились для него невыносимыми.

Триша тут же встала на дыбы.

– Да хватит наконец бурчать. Я ведь просто подшучиваю над тобой.

– Довольно. Перестаньте вы оба, – вмешалась Лес ради своего собственного спокойствия и строго посмотрела на Тришу. – В этой поездке в Англию удовольствия достанутся не одному только Робу. В начале лета в Британии – самый разгар светских приемов. И хотя я знаю, Триша, как ты относишься ко всяким выездам в свет, там, я думаю, они тебе понравятся. По крайней мере ты сможешь увидеть чуть ли не всех наиболее интересных людей Европы. Фиона собирается устроить грандиозный прием, когда мы будем у нее, и я уверена, что мы получим приглашения и от всех ее друзей.

– Что ж, возможно, это окажется забавным, – проговорила Триша.

Однако девушка знала, что есть только один человек, которого она действительно хочет увидеть, – это Рауль Буканан. Такова уж человеческая природа – желать того, чего невозможно получить. Может быть, если она когда-нибудь узнает Рауля поближе, он ей совсем не понравится. Однако очень немногие мужчины произвели на нее такое впечатление, как Рауль.

– А отец едет с нами?

– Вряд ли он сможет оставить свою контору на такой долгий срок. Скорее всего он присоединится к нам уже в Париже. – Лес перекинула ноги через край шезлонга и встала. – Ну а сейчас, мне кажется, пора нам всем подумать о том, чтобы привести себя в порядок перед обедом.

– Мы придем через пару минут, – пообещала Триша и осталась у бассейна, наблюдая, как мать прошла через патио к застекленным дверям и вошла в дом. Роб тронулся было вслед за нею, но сестра остановила его.

– Скажи, она не показалась тебе странной? – спросила она.

Роб немного помолчал.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Просто иногда она ведет себя так, словно чем-то слегка угнетена.

– Она же сказала, что у нее болит голова, – напомнил Роб.

– Так-то оно так… – Однако Триша не была уверена, что дело только в этом. На поверхности все выглядело нормальным и обычным, но иногда она чувствовала какие-то дурные вибрации, источника которых не могла определить.

– Сегодня в поло-клубе я слышал, как ты расспрашивала всех налево и направо об этом аргентинском игроке Рауле Буканане. С чего это тебе вздумалось?

Триша пожала плечами, изображая безразличие.

– Меня просто интересовало, где он сейчас играет.

– И что ты выяснила?

– На «Ретаме» в Сан-Антонио. В это время года где-нибудь в тех местах обычно устраивают большую фиесту. Я бы не отказалась на нее поехать. Говорят, там намного интереснее, чем на других таких праздниках.

– Мечты, мечты… – улыбнулся Роб. – Хорошо бы туда съездить. Но Лес никогда не простит, если ты пропустишь большой пасхальный семейный сбор. Держу пари, она лишит тебя поездки в Париж.

– Пасха. Клёво, не правда ли? Расписные яйца и все такое, – ухмыльнулась Триша. – А сколько набежит народу… Кинкейды-прародители размножались как кролики. И все же забавно будет увидеть всех опять вместе.


В семье Кинкейдов было заведено железное правило – в пасхальную субботу все до единого члены семейства собирались в родовом гнезде. Исключения не допускались ни для кого, кроме тех, кто служил в армии, – влияние Кинкейдов было недостаточно сильным, чтобы добиться для своих парней увольнения на праздники. Конечно, Одре хотелось бы проводить со своими сыновьями, дочерьми и внуками и все прочие праздники, но обычно она разрешала им самим принимать решение – посещать мать или нет. Иное дело – Пасха. Сбор в приказном порядке.

И вот они все собрались – дети, внуки, а теперь еще и правнуки. Весь день был расписан до минуты, начиная от утренней, на восходе солнца, службы, традиционных поисков всей семьей спрятанных пасхальных яиц, обильного завтрака, игры в волейбол на пляже, в которой принимали участие все, невзирая на возраст, и в каждой команде непременно имелось несколько подростков, плавание, а затем – во второй половине дня, ближе к вечеру, – приготовление барбекю на свежем воздухе. К этому времени все настолько уже уставали, что ни у кого не оставалось сил на что-либо другое, кроме разговоров.

Лес часто думала, что мать не случайно выбрала именно Пасху для общего сбора. Это своего рода символ, представляющий возрождение семьи как некоего союза – смеющегося, играющего, едящего… Все заодно. Это было буйное, шумливое, громогласное общество – иногда даже слишком громогласное. Лес слегка устала от общего шума и потихоньку ускользнула на широкую открытую веранду с видом на океан и пляж, где одни увлеченно играли в волейбол, другие храбро барахтались в набегающих на берег волнах, третьи сидели в тени под большими зонтами. Сюда на веранду крики, визг, хихиканье и разговоры доносились лишь отдаленным, приглушенным шумом, давая Лес передышку от всей этой суеты и непривычного скопления людей, пусть даже ей и близких.

– Ага, вот я тебя и поймала. Как это ты от всех ускользнула? – шутливо упрекнул ее чей-то голос.

Лес быстро обернулась, но сразу же успокоилась, увидев Мэри.

– Стыдно прятаться от семьи, – продолжала сестра. – Всякий может подумать, что тебе не нравится наша компания.

– Я просто немного устала. Слишком много шума и суеты, – слегка улыбнулась Лес. – Ну а ты почему сбежала? Или ты собираешься уверять, что искала меня?

– Именно это я всем и сказала, – парировала Мэри, облокотившись на перила веранды. – Но я была готова соврать что угодно, лишь бы на минутку оказаться где-нибудь в тишине и спокойствии. Ну разве это не чудесно – побыть вдали от всего этого? – Она кивнула на бурно веселящееся на пляже семейство.

– Верно, – согласилась Лес.

– Смотри-ка, маленькое чудовище Джулии направляется к воде…

На пляже малыш, только начавший ходить, ковылял к набегающим волнам так быстро, как только мог, но не успел он даже намочить ноги, как один из подростков, которым поручили следить за маленькими, подбежал и подхватил беглеца на руки.

– Ты помнишь, Лес, каково приходилось, когда дети были маленькими? – продолжала Мэри. – Клянусь, нужно было иметь десять пар глаз, чтобы уберечь мой выводок от всяких несчастий.

– Помню. Хорошо, что мы тогда были молодыми, а не то несколько раз на день каждую из нас мог бы хватить сердечный удар.

Свежий океанский ветер растрепал волосы Лес и залепил ей рот одной из прядок. Она повернула голову навстречу соленому дуновению, чтобы волосы смахнуло в сторону.

– А где Эндрю? Я не вижу его, – спросила Мэри.

– Вон он плавает.

Даже на этом расстоянии Лес без труда отыскала голову мужа среди множества других голов, прыгающих как поплавки в волнах прибоя.

– Ты выглядишь необычно притихшей, Лес.

Иногда сестры бывают слишком наблюдательными.

– Почему ты решила, что я здесь? – спросила Лес, чтобы переменить тему.

Но Мэри не отступалась.

– Я не то имела в виду. Весь день, даже в самой гуще веселья, ты казалась немного замкнутой. Какие-нибудь неприятности? – Она искоса посмотрела на Лес, затем ее осенило: – Тебя все еще тревожит то замечание, которое сделала Триша?

– Замечание? Ах да… Я совершенно о нем забыла. Ну разве это не странно? – вслух подивилась Лес.

– Тогда в чем же дело?

Лес всегда делилась с сестрой своими секретами. И хотя она не стала бы специально отыскивать Мэри, чтобы рассказать о том, что произошло, но раз уж та заговорила сама, Лес не стала уклоняться в сторону.

– У Эндрю была любовная связь с этой женщиной, Клодией Бейнз. Это произошло, когда они были в Нью-Йорке. Я узнала совершенно случайно. Теперь это уже не имеет значения. Эндрю заверил меня, что все кончено.

– И ты ему поверила?

– Не знаю. – Лес грустно вздохнула. – Все это просто отвратительно.

– Я никогда не могла понять, почему женщина становится любовницей женатого мужчины. С одной стороны, на ней, конечно, не лежат ни ответственность, ни обязанности, ей не приходится выполнять нудную работу и ежедневно жить с ним бок о бок. Но, с другой стороны, в такой любовной связи слишком много отрицательных сторон. Женщина редко видит своего любовника по выходным и никогда по праздникам. Пусть он ложится с ней в постель, но спать-то он неизменно отправляется домой. Жена, дети и работа – все это ставится превыше ее. Она стоит в самом низу списка, и видится с ним только тогда, когда он сам этого захочет. У женщины, которая готова со всем этим смириться, есть, должно быть, в душе какая-то мазохическая струнка.

– Эндрю говорит, что потерял из-за нее голову.

– Думаю, что ты можешь считать это утешительным, – сказала Мэри. – Люди не теряют голову навечно. Всякая бурная страсть когда-нибудь кончается.

– Но подумай о том, как многое будет сломано к тому времени, когда она пройдет. – Лес больно было думать о том, как далеко они разошлись с Эндрю уже сейчас. Она повернулась к Мэри, сама не понимая, почему решилась ей обо всем рассказать. – Об этом не известно ни одной живой душе. Я не вынесу, если Роб и Триша узнают, что между нами происходит.

– Я не скажу никому, даже Россу. Не хочу сама подавать ему подобную идею, – беспечно пошутила Мэри.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Лес.

Она вновь посмотрела на пляж. На то место, где только что видела Эндрю. Он уже выходил на берег. Лес наблюдала, как муж развернул махровое пляжное полотенце, вытерся досуха, затем перекинул полотенце через шею и зашагал к расположенному поблизости от дома строению – домику для отдыха, где имелись душевые.

Заметив Лес, стоящую на веранде, он помахал ей рукой, а затем, сложив ладони рупором у рта, прокричал:

– Я хочу принять душ и переодеться! Давай потом выпьем по рюмочке!

Лес помахала ему в ответ, и Эндрю исчез в душевой.

Кажется, сейчас ей стоит попытаться сделать шаг к примирению.

– Я приготовлю что-нибудь выпить и отнесу ему вниз, – сказала Лес.

– А я просто постою здесь и еще немного понаслаждаюсь спокойствием, – ответила Мэри.

Смешав пару коктейлей в баре, помещавшемся в игротеке, Лес начала спускаться по крытой внешней лестнице, соединявшей домик на берегу с главным домом. На ногах у нее были пляжные сандалии на резиновой подошве, и она почти бесшумно ступала по широким ступеням, стараясь идти как можно медленнее и осторожнее, чтобы не расплескать стаканы, которые держала в руках.

Она добиралась до домика для отдыха почти целую минуту. Открыв заднюю дверь и войдя, Лес приостановилась, чтобы закрыть за собой дверь, и тут услышала, что Эндрю с кем-то разговаривает. Но, как ни странно, когда он замолкал, никто ему не отвечал. Говорил он один. Озадаченная Лес оставила дверь приоткрытой и спустилась дальше по ступеням, покрытым толстым ковром и ведущим в комнату для отдыха.

Эндрю стоял к ней спиной. Он был одет в махровый халат, с плеча свисало полотенце. Лес бросилась в глаза телефонная трубка в его руке, и она тут же поняла, почему слышала только его голос. Невольно она стала прислушиваться к тому, что он говорит.

– Конечно, – проговорил Эндрю, помолчал немного, затем добавил: – Непременно буду. Пока.

Теплота его голоса, интимность тона сказали Лес гораздо больше, чем ничего не значащие слова, которые он произносил. Когда он повесил трубку, Лес пылала от ярости.

– С кем это ты только что говорил?

Ее требовательный голос резко прозвучал в тишине, и Эндрю, вздрогнув от неожиданности, обернулся с виноватым видом. Однако он быстро нашелся.

– Кто-то ошибся номером. Звонили и спрашивали каких-то Карлайлов.

– Лживый негодяй! – вне себя от гнева выкрикнула Лес и бросила стакан ему в голову. Брызги спиртного и кубики льда разлетелись в разные стороны. Эндрю увернулся, и пустой стакан с грохотом разбился о стенку, осыпавшись на пол стеклянными осколками.

– Лес, Бога ради…

Но она не хотела слушать ничего из того, что он собирался сказать.

– Ты звонил ей, так ведь? Это была Клодия, верно? – Лес вся дрожала от переполнявшего ее возмущения.

– Лес, я говорил тебе…

– Я знаю, что ты мне говорил.

Через стеклянную переднюю стену комнаты отдыха до нее, как сквозь вату, доносились отдаленные детские крики и смех. Эти звуки вернули Лес к действительности. Она вспомнила, где они находятся, и сообразила, что в любую минуту к ним сюда может войти один из родственников, решивший выпить или принять душ. Усилием воли Лес взяла себя в руки.

– Ладно! В любом случае сейчас не время и не место обсуждать наши отношения. Подождем, пока уедут Роб и Триша. Тогда мы и поговорим.

– Думаю, это разумно, – осторожно согласился Эндрю.

– Но только помни одно, Эндрю. Если ты не можешь избавиться от нее, то я смогу.

Она поставила второй стакан на стол, не расплескав его содержимое, и, держась напряженно и прямо, подошла к раздвижным дверям, ведущим на пляж. Наполовину раздвинув их, Лес остановилась и обернулась через плечо.

– Позвони одной из служанок, чтобы прибрала разбитое стекло.

Она вышла из душевой и зашагала вниз к воде. Соленые морские брызги, доносившиеся с океана с ветром, жгли ей глаза.

9

Лес вышла из конюшни и двинулась через внутренний дворик с бассейном посредине. В руках она держала перчатки для верховой езды, шляпу и хлыст. Как приятно было чувствовать физическую усталость, расслабленность во всем теле… Лес приподняла над шеей массу тяжелых светлых волос, чтобы теплый ветерок освежил кожу, затем потрясла головой, и волосы вновь свободно упали ей на плечи.

Ранний вечер, пока солнце не зашло и выпадающая к ночи роса еще не сделала траву скользкой, – пожалуй, самое лучшее время для тренировки лошадей Роба. А работать с ними приходится много. Даже с самыми лучшими пони для поло, получившими отличную подготовку, необходимо постоянно снова и снова повторять основы – остановки, попятное движение и повороты, – чтобы исправить любые дурные привычки, которые может приобрести лошадь. Занятия вроде сегодняшнего требовали от Лес полного сосредоточения и не оставляли времени думать о своих проблемах или испытывать жалость к себе. Работа с лошадьми стала для нее в последнее время чем-то вроде своеобразной терапии.

А сегодня она нуждалось в подобном лечении еще более, чем когда-либо. Нынешним утром Роб и Триша разъехались по своим школам, а это означает, что сегодня вечером ей придется выяснять отношения с Эндрю. Надо наконец расставить точки над «i». Тем или иным путем Клодии Бейнз придется уйти из их жизни.

Французские окна в гостиной были открыты, и Лес вошла в дом через них. Она уже успела пройти по комнате три шага, когда услышала позвякивание льда в стакане и краем глаза уловила какое-то движение. Лес резко остановилась и обернулась. Войдя с улицы, где полыхал слепящий свет заходящего солнца, она не сразу освоилась в относительно темной комнате.

– Эндрю? – Она с удивлением различила знакомую фигуру. – Что ты делаешь дома так рано? – Затем ей в голову неожиданно пришел вопрос: – Где твоя машина? Ее не было в гараже.

– Я оставил ее перед домом. – Эндрю так и остался стоять за баром, где она его застала. Его загорелое лицо озабоченно нахмурено. В руке он держал стакан, раскручивая его содержимое круговым движением.

– Ах так… – во всяком случае, это объясняет, почему Лес не видела его коричневого «Мерседеса».

– Настало время наконец нам поговорить, Лес, – объявил Эндрю.

– Согласна, – Лес бросила свои принадлежности для верховой езды на мягкий стул и подошла к бару, засунув руки в карманы бриджей. – Так больше продолжаться не может.

– Я тоже пришел к такому решению. – Он отпил из своего стакана. – Кстати, я отослал повара домой. И я знаю, что у Эммы сегодня выходной день, так что считаю, что нам лучше поговорить, пока мы дома одни.

– Да, так, возможно, лучше. – Лес надеялась, что их разговор не превратится в бурную перепалку с криками и битьем посуды.

Эндрю оперся руками о стойку бара.

– Лес, я хочу получить развод.

Ей показалось, что пол уходит у нее из-под ног. Она заранее представляла себе их разговор и перебрала в уме многое из того, что он мог бы, как ей казалось, сказать, но подобное даже не приходило Лес в голову. И сейчас, ошеломленная, она недоверчиво смотрела на Эндрю, не в силах произнести ни слова.

– Нет, – вырвалось у нее так тихо, что он, наверное, даже и не услышал.

– Это самое трудное из того, что мне когда-либо приходилось говорить, Лес. Я никогда не желал причинить тебе боль, – настойчиво продолжал меж тем Эндрю. – Я люблю тебя. И всегда буду тебя любить. Это никогда не переменится.

– Тогда… почему? – Немота прошла, и в душу ей хлынула боль. Это безумие. Это лишено всякого смысла. В эти последние недели, с тех пор, как она узнала о любовной связи Эндрю, Лес говорила себе, что у нее не осталось никаких к нему чувств, что все прошло и что нет больше ничего, что могло бы теперь причинить ей страдания. Но мука, которую она испытала, когда услышала его слова, превзошла все предыдущее. Четыре простых слова – «Я хочу получить развод» – разрывали ее на части.

– Почему? Потому что я влюблен в Клодию. Я не могу от нее отказаться. Не могу позволить ей уйти. Поверь мне, я пытался. – Он подчеркнул это заявление решительным жестом. – Нас с ней объединяет нечто очень особое, очень редкое. Я и не надеюсь, что ты поймешь, как сильно я ее люблю.

– Боже мой, Эндрю, но она же так молода, что годится тебе в дочери. Не будь глупцом! – выкрикнула Лес, протестуя.

– Разница в возрасте… не имеет значения. Может быть, в самом начале она меня и тревожила, но теперь, когда мы вместе, никто из нас о ней даже не думает. Это давным-давно стало совершенно неважным.

– А как быть с теми двадцатью годами, что мы провели вместе? – безнадежно спросила Лес. Она была в тревоге, панике, почти в ужасе. – Бога ради, Эндрю, подумай о том, что ты говоришь!

– Я уже подумал. Все эти последние несколько недель я почти ни о чем другом не думал. И мне очень нелегко далось решение. Пожалуйста, пойми это.

– Понять! – У Лес даже голос перехватило при этом слове и слезы готовы были хлынуть из глаз. Она едва сдерживала их. – Ты отбрасываешь, как ненужный хлам, двадцать один год нашей совместной жизни! Разве все эти годы ничего не значат для тебя?

Эндрю понурился и медленно покачал головой. Две серебряные прядки на его висках, похожие на два белых крылышка, словно насмехались над Лес.

– Ты вовсе не пытаешься сделать наш разрыв менее болезненным.

– Бессердечный болван! – Лес была так уязвлена, что у нее перехватило дыхание, и она разразилась упреками с дикой яростью раненого животного. – Неужели ты думаешь, что я должна сама помочь тебе бросить меня и уйти к этой темноволосой суке, у которой течка?

– Лес, давай-ка оставим всякие ругательства. Это недостойно тебя.

Его агрессивно выпяченный подбородок, казалось, предостерегал Лес, что Эндрю не потерпит никаких оскорблений в адрес Клодии.

– А как же мне еще ее называть? – Лес сама слышала визгливые, почти истерические нотки в своем голосе, но ничего не могла с ними поделать. Внутри ее словно взрывались, набегая одна на другую, волны боли, отчаяния и гнева. – Как прикажешь именовать эту очаровательную молодую женщину, которая украла моего мужа? Она и есть лукавая, коварная, похотливая сука! Она может одурачить тебя, но не меня. Она добилась тебя тем же самым образом, каким добилась юридической степени, – лежа на спине!

Пальцы Эндрю крепко стиснули стакан. На какое-то мгновение Лес показалось, что он готов ее ударить. Но в следующую секунду выражение его лица изменилось и стало каменно-спокойным.

– Именно такого отношения мне и следовало ожидать от тебя. Ты не можешь смириться с тем, что Клодия достаточно умна, чтобы суметь самостоятельно добиться чего-то в жизни, потому что самой тебе не пришлось ничего завоевывать. Ты уже с самого начала имела все. Потому-то ты и боишься всех женщин, у которых есть профессия, – таких, как Клодия. Потому-то ты и пытаешься подорвать их репутацию. Кстати, к твоему сведению, она закончила университет magna cum laude [13]. А этого не добьешься, охмуряя профессоров.

Он унижал и принижал ее. Лес отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы. Она не знала, что сказать, – как пробиться через его неприступную броню и прекратить этот кошмар. Должен же быть какой-нибудь способ сохранить их семью.

– Не делай этого, Эндрю, – еле слышно проговорила она умоляющим, дрожащим голосом. Слезы текли по ее щекам. – Ты мне нужен.

– Нет, я тебе не нужен. И ты никогда во мне не нуждалась.

– Но это же неправда.

Она не могла поверить, что он действительно в этом убежден. Однако, взглянув на Эндрю, Лес увидела на его губах сардоническую усмешку, подтверждающую: он на самом деле считает, что не нужен ей.

– Меня просто ярость разбирает, когда я думаю о том, сколько раз мне напоминали, как мне повезло, что я женился на одной из дочерей Кинкейда. Многие годы мне звонили по телефону и спрашивали: «Это вы тот адвокат, у которого тесть Джейк Кинкейд?» Но я наконец сам завоевал свою репутацию. Тебе никогда не было нужно мое имя, и, видит Бог, у тебя гораздо больше денег, чем я сумею заработать за всю свою жизнь. Ты прекрасно обойдешься и без меня.

– Но ты мой муж.

– Ты говоришь это так, как сказала бы «моя норковая шуба» или «мои бриллианты». Я не вещь, которую можно взять в руки или надеть на себя, – строго сказал Эндрю. – А кроме того, после сегодняшнего дня я перестаю быть твоим мужем. Ты можешь оставить себе дом и все, что в нем находится, кроме моих личных вещей. Свою машину я возьму. А что касается остального, советую тебе нанять Артура Хилла. Он долгие годы представлял интересы семьи Кинкейдов. Или любого другого, кого выберешь сама, чтобы составить соглашение о разводе и разделить все прочее имущество и капиталовложения, которые мы накопили за нашу совместную жизнь. Пусть этот человек свяжется с моим партнером Биллом Торндайком. Он готовит для меня все бумаги, нужные для развода.

Все это звучало окончательным приговором, но никак не хотело укладываться у Лес в голове. Она не могла поверить, что Эндрю на самом деле решился на развод… что он может после стольких вместе прожитых лет вот так вот просто и холодно повернуться и уйти прочь. Ее мир распадался на части, и Лес не знала, что сделать, чтобы сохранить его.

– Дети… – Она в отчаянии хваталась за соломинку. – Как быть с ними? Ты подумал о том, какое наш развод окажет на них влияние?

Ей был ненавистен сожалеющий взгляд, который устремил на нее Эндрю.

– Как ты сама недавно сказала, они практически взрослые. Дети уже достаточно выросли, чтобы понимать, что иногда в жизни случается и такое. Постоянно распадаются какие-то семьи.

– Но только не моя, – запротестовала Лес, захлебываясь от рыданий, сотрясавших все ее тело.

– Все кончено, Лес. И что бы ты ни сказала, ничего уже не переменить. – Он выплеснул остатки спиртного и решительно опустил стакан на стойку, словно ставя последнюю точку. – Для всех будет лучше, если ты просто смиришься с этим.

– Как я могу смириться? – Лес смахнула слезы, текущие по щекам, и попыталась призвать Эндрю к благоразумию. – Ты сказал, что любишь меня, Эндрю. Если это действительно так, то зачем спешить с разводом? Сейчас ты считаешь, что влюблен в… нее. Ну а что, если нет? Что, если окажется, что это всего лишь временное увлечение? Не думаешь ли ты, что прежде, чем разрушать нашу семью, следует подождать и посмотреть, как долго продлится твое чувство? Может быть, не минет и года, как ты будешь с удивлением спрашивать себя, что ты вообще нашел в ней необычного. Наваждение пройдет. Вот сам увидишь. И тогда у нас будет все по-прежнему, как было.

Сейчас Лес казалось, что у нее осталась только одна надежда – оттянуть время.

– Нет, Лес. Ты не понимаешь. – Ее доводы ни на йоту не поколебали Эндрю. Лес видела это по непреклонному выражению его лица. – Даже если бы у меня были какие-то сомнения в своей любви к Клодии – а у меня их нет, – это все равно не изменило бы моего решения. Клодия беременна. Она носит моего ребенка.

– Нет, – в шоке отпрянула Лес, чувствуя, как внутри у нее все тошнотворно сжалось.

– Я не собирался рассказывать тебе об этом до сегодняшнего дня, потому что не считал, что это настолько уж важно. Я хочу развестись и жениться на Клодии, потому что люблю ее, а не потому, что у нее будет от меня ребенок. Но я желаю, чтобы ты раз и навсегда поняла: даже если бы я не женился вторично и мы остались бы вместе, ничего не осталось бы по-прежнему. Это было бы невозможно для каждого из нас – и для тебя, и для меня – забыть, что где-то в этом мире у меня есть незаконный ребенок.

Голос Эндрю доносился до Лес словно издали, с огромного расстояния. Голова шла кругом от тех унижений, затруднений и сложностей, которые сулило это заявление… и ей самой, и детям, Робу и Трише…

– Она… она могла бы сделать аборт… или уехать куда-нибудь подальше, чтобы там родить ребенка, а затем усыновить его…

– Она сама себе хозяйка, и ей решать, хочет она или нет делать аборт. Во всяком случае, не тебе находить за нее решение, Лес. И не мне, – проговорил Эндрю ровным голосом.

– Но ведь ты юрист. Убеди ее.

– Не буду даже и пытаться. – Он отошел от бара. В том, как он держался, в каждом его движении сквозила спокойная осмотрительность. – Она хочет ребенка.

– Она хочет тебя!

– А я хочу ее. И я воспитаю ребенка сам, а не позволю кому-то другому растить его, – сказал он.

Лес почудилось, что в доме сейчас обрушатся стены. Она не отрываясь смотрела на Эндрю и чувствовала себя совершенно несчастной, абсолютно бессильной. И это страшило ее. Сейчас она походила на потерявшегося ребенка, который не знает куда идти, чтобы самому отыскать дорогу, слишком испуганного, чтобы плакать.

– Мне очень жаль, Лес. – Эндрю помолчал, затем отвернулся от нее. – Мне правда жаль нас обоих за то, что все так обернулось.

Прошла целая секунда, прежде чем Лес осознала, что он направляется к двери. Она бросилась за ним.

– Куда ты идешь? Ты не можешь уйти!

– Я не могу остаться здесь.

Хотя он и остановился, между ними возник какой-то невидимый барьер, который мешал Лес подбежать к Эндрю и удержать его силой.

– Я упаковал свою одежду. Она в машине. Как-нибудь в другой раз я заеду, чтобы забрать все остальное… До свидания, Лес.

Она стояла, прикованная к полу, не в силах двинуться, а Эндрю прошагал ко входной двери и открыл ее.

Значит, он приехал заранее и приготовился к отъезду. И его одежда была уже в машине, когда Лес пришла домой. Следовательно, не было никакого шанса, что он переменит свое решение. Хотелось умереть, когда Лес вспоминала, как она, отбросив всю свою гордость и самоуважение, умоляла его одуматься.

– Ты едешь к ней домой, не так ли? – громко и горько проговорила она. – Собираешься жить с этой дешевой сукой, которую ты обрюхатил.

Эндрю на миг замер у раскрытой двери и, обернувшись, бесстрастно посмотрел на Лес.

– Если я тебе зачем-нибудь понадоблюсь, свяжись с моим офисом. Служба ответов всегда знает, где меня найти.

– Мерзавец! Убирайся прочь! Вон из моего дома!

Лес схватила первую попавшуюся под руку безделушку и швырнула ее в закрывшуюся за мужем дверь. За ней полетели цветочные вазы и керамические фигурки, журналы и зонтики – все, что Лес могла найти и что ей было под силу метнуть в эту ненавистную цель – дверь, за которой исчез Эндрю. Наконец силы покинули ее, ноги подкосились, и Лес опустилась на ступеньки лестницы, прислонясь головой к одному из столбиков перил.

– Не делай этого, Эндрю, – прошептала она прерывающимся голосом. – Не оставляй меня.

К горлу подступили рыдания, вначале тихие, но затем они набрали силу, и плечи Лес затряслись от бурного плача. Все кончено. Эндрю полностью отверг ее. Раз и навсегда. И боль от осознания этого была безысходной. Лес плакала до тех пор, пока не довела себя до состояния какого-то онемелого измождения.

Стемнело. Весь дом погрузился во тьму, и Лес была рада окутавшему ее черному кокону. В нем можно спрятаться от всего мира, а именно этого она хотела сейчас больше всего.

Тишину разорвал пронзительный звук, и Лес не сразу поняла, что звонит телефон. Это на миг привлекло ее внимание, но она тут же вернулась в состояние апатии, пытаясь отгородиться от его несмолкающего звона.

Затем ей с запозданием пришло в голову: может быть, это звонит Эндрю, чтобы сказать, что он передумал. Лес поспешила к телефону, оступаясь на осколках керамики и стекла в темноте прихожей. Больше всего она боялась, что Эндрю повесит трубку до того, как она успеет добежать до аппарата.

– Алло? – тревожно спросила Лес осипшим голосом, подняв наконец трубку и сжимая ее обеими руками.

Она с замиранием ожидала, что услышит голос Эндрю. Но это был не он.

– Я уже начала думать, что никого нет дома, – с оттенком раздражения ответила ей какая-то женщина. – Это Конни Дэвенпорт. Могу я поговорить с Лес?

Несколько секунд Лес не могла ответить ни слова.

– Алло, вы меня слышите? – требовательно произнесла женщина.

– Ее нет дома. – Лес нащупала в темноте телефон и опустила трубку на рычаги, резко прекратив разговор со своей подругой, прежде чем та успела еще что-то сказать.

Темнота в доме внезапно сделалась чужой и пугающей. Лес осторожно двинулась к стене, нашарила выключатель и зажгла верхний свет. Телефон начал звонить вновь. На этот раз Лес шарахнулась от него в сторону. Стекло, хрустя, крошилось у нее под ногами. Из задней части дома послышался какой-то шум, и Лес резко повернулась в смутной тревоге. Телефонные звонки внезапно оборвались, словно в соседней комнате кто-то поднял трубку. Краешком сознания Лес отметила: вернулась Эмма. Она не хотела видеть секретаршу. Она не хотела видеть никого. И ни с кем не желала говорить. Лес двинулась к дубовой лестнице наверх, пытаясь избежать вопросов, на которые не была готова ответить.

– Лес, миссис Дэвенпорт на проводе. Она хочет… – Эмма Сандерсон застыла на пороге прихожей. Ее неизменные спокойствие и деловитость на этот раз ей изменили – женщина растерянно уставилась на царивший вокруг разгром. – Боже милосердный, что случилось? Позвонить в полицию?

– Нет, – тупо ответила Лес и, опять повернувшись к лестнице, хотела спастись бегством. Она не знала, что сказать Эмме. Она не знала, как объяснить им всем, что Эндрю бросил ее… ради более молодой женщины… ради более умной…

– Вы… вы уверены, миссис Томас? – неуверенно спросила секретарь. – Вы не пострадали?..

«Пострадала!» Определение было настолько мягким, что Лес чуть не расхохоталась. «Уничтожена» – вот что надо было сказать.

– Нет, Эмма. – Она задержалась, поставив ногу на первую ступеньку. – Я не хочу говорить ни с кем… кроме Эндрю.

Лес надеялась, что он одумается, придет в чувство и пощадит ее, избавит от всех этих унижений.

– Если он позвонит, я буду наверху, – сказала она.

– Может, мне попытаться связаться с ним?

– Нет, – с силой ответила Лес.

Что было, то было: она умоляла Эндрю не бросать ее. Но она не станет просить его вернуться.

Лес поднялась по лестнице в гостиную и закрыла дверь, надеясь хоть на какое-то время отгородиться от мира. Она отважилась даже дойти до порога спальни Эндрю. Ящики в одежном шкафу были выдвинуты, двери распахнуты, а внутри – пусто. В комнате не осталось ни одной личной вещицы мужа. Бывшего мужа. Спальня казалась голой и покинутой – такой же покинутой, как и сама Лес. Она вернулась в свою спальню и заперла за собой дверь.

Три дня Лес не решалась выйти из своего убежища, отказываясь отвечать на все телефонные звонки и возвращая поднос с едой практически нетронутым. Никто из штата ее прислуги ни единым словом не обмолвился об отсутствии Эндрю или исчезновении его одежды. Даже Эмма. Но Лес знала: они догадываются, что он ее бросил. Иногда она часами просиживала не шевелясь и невидяще глядя в пространство. Иногда она плакала, хотя казалось, что слез больше не осталось. По ночам она рыскала по комнате, обуреваемая горечью и гневом, ненавидя Эндрю и клянясь себе, что никогда не примет его обратно, даже если он приползет к ней на коленях.

Каждый раз, когда Лес видела свое отражение в зеркале – бледное и вытянутое лицо с морщинками вокруг глаз, углубленными бессонницей, – ее негодование и обида на Эндрю вспыхивали с новой силой. Он наплевал на все эти годы, что они провели вместе, пустил их по ветру просто из-за того, что нашлась девица помоложе. Какому мужчине будет теперь нужна она, Лес, – сорокадвухлетняя женщина с двумя взрослыми детьми? Всем им подавай двадцатилетних нимф, которые заставляют их чувствовать себя вновь молодыми и полными мужских сил. Лес доводилось видеть этих одиноких разведенок средних лет, изнывающих по ласке, и она не хотела быть одной из них.

А потому она ждала, наполовину надеясь – Эндрю вернется назад прежде, чем кто-нибудь обнаружит, что он ее бросил. Она оттягивала тот миг, когда придется признаться окружающим в том, что произошло. Ее страшили неизбежные встречи с подругами. И ужаснее всего была необходимость рассказать обо всем Робу и Трише.

В дверь ее спальни постучали.

– Убирайтесь прочь!

Но на этот раз резкий приказ был проигнорирован, и дверь открылась. Лес возмущенно посмотрела на возникшую на пороге Эмму:

– Я же говорила вам, что не хочу, чтобы меня беспокоили по любой причине.

Женщина колебалась только миг, затем вошла в спальню и протянула Лес толстый конверт.

– Прислали на ваше имя. На вид что-то важное.

И быстро ретировалась из комнаты, вновь оставив Лес в одиночестве.

Она тяжело уставилась на обратный адрес, напечатанный в левом углу конверта: «Томас, Торндайк и Уолл – адвокаты». Механически подцепила ногтем запечатанный клапан пакета и достала из него официального вида документ. Бегло просмотрела первую страницу. Дальше читать не было нужды. Извещение о том, что Эндрю начинает бракоразводный процесс.

Он не вернется.

Держа извещение в руке, Лес вышла из спальни, где столько лет подряд спала в одиночестве, и спустилась по лестнице к бару в гостиной. Первый стакан со спиртным показался ей безвкусным, как вода, и она смешала себе второй, покрепче, и потянулась к телефону.

– Звонит Лес Томас, дочь Джейка Кинкейда. Я хочу поговорить с Артуром Хиллом…

Ожидая, пока адвокат подойдет к аппарату, она сделала несколько больших глотков из своего стакана. Когда в трубке раздался голос Артура Хилла, Лес объяснила ему суть дела, упоминая так мало подробностей, как это только было возможно.

– Лес, я настоятельно советую вам действовать без всякой спешки. – Хилл был знаком с семейством Кинкейдов множество лет, а потому говорил с ней как отец. – Всегда возможно примирение… и это самый лучший выход.

– Нет, – холодно и решительно отрезала Лес. – Я хочу развестись так быстро и так тихо, как только возможно устроить. Никаких отсрочек.

Ей очень хотелось отомстить, но сейчас Лес понимала всю ситуацию совершенно ясно и отчетливо, пусть даже это просветление сознания и было временным. Если затеять грязный развод, она потеряет больше, чем Эндрю. Попробуй Лес выволочь беременную Клодию на бракоразводный процесс, и она, вероятнее всего, тем самым заставит суд сочувствовать Эндрю и его пассии и выставит свое унижение на публичное посмешище. Не стоит и упоминать о том, как отзовется все это на Робе и Трише. Нет, лучше всего быстро расстаться, не привлекая ничьего внимания. И старый адвокат нехотя согласился с ее желанием.

Не успела Лес повесить трубку, как раздался звонок в дверь. Она не обратила на него никакого внимания и налила себе новую порцию спиртного. Судя по звуку шагов в длинном коридоре, к двери поспешила Эмма. Как только дверь открылась, Лес услышала требовательный голос матери:

– Я пришла узнать, что здесь происходит. Вы постоянно отказываетесь соединить меня с дочерью. Сейчас я настаиваю на том, чтобы вы отвели меня к ней.

– Прошу прощения, миссис Кинкейд, но ваша дочь отдала решительное распоряжение, чтобы ее не тревожили… Она не хочет ни с кем говорить. – Эмма говорила почтительно, но твердо.

Назревала безвыходная ситуация. Раз уж Одра приехала, она ни за что не уйдет, не повидавшись с дочерью, а Эмма тоже будет стоять до конца, грудью защищая спокойствие своей хозяйки.

– Эмма, я в гостиной, – крикнула Лес.

Она неохотно поднялась со стула возле стойки бара, и тут же в гостиную, отодвинув Эмму в сторону, величественно вошла Одра. За ней следовала Мэри. В голове у Лес мелькнула ироническая мысль: хорошо, что обе они здесь, – по крайней мере, теперь ей не придется рассказывать обо всем дважды.

– Вы пришли как раз вовремя. Налить вам? Ты что будешь пить, Одра? Джин с тоником?

– В два часа дня слишком рано приниматься за выпивку. – Мать выхватила стакан из руки Лес и со стуком поставила его на стойку.

– Это мой дом, и я пью здесь, когда сама захочу. – Лес взяла стакан и напряженной походкой направилась за стойку, чтобы долить себе еще джина.

При этой выходке губы Одры неодобрительно сжались, но больше эту тему она развивать не стала.

– Ты была больна? – Одра зорко осматривала бледное, измятое лицо дочери. – Все эти дни тебя никто не видел и никому не удавалось поговорить с тобой.

– Нет. – Лес налила в стакан джин и бросила несколько кубиков льда. – Я просто находилась в одиночном заключении.

– Надо было выйти на волю, чтобы тебя все видели и чтобы острые язычки перестали разносить слухи о том, что между тобой и Эндрю возникли какие-то супружеские сложности, – сказала мать.

– Зачем? Это все правда. – Лес старалась не смотреть на Мэри, понимая, что сестра видит ее насквозь и понимает, что скрывается за всей этой бравадой. – Дело в том, что я несколько минут назад говорила с Артуром Хиллом и дала ему указание начать бракоразводный процесс. Так что сами видите, – она нарочито торжественным жестом подняла стакан, словно готовясь к парадному тосту, – мне и вправду есть что праздновать.

– Тебе надо позвонить ему прямо сейчас же, не откладывая, и сказать, что ты передумала.

– Но я не передумала. – Лес отпила из стакана, чувствуя, как джин обжигает горло.

– Ни один из Кинкейдов еще никогда не разводился, – сообщила Одра.

– Тогда мне выпала честь быть первой, – заявила Лес. Однако ей не удалось сохранить маску безразличия, и сквозь эту хрупкую оболочку прорвалась горечь. – Он больше не хочет иметь меня в женах. Он полюбил другую… помоложе. Так что разрешите мне, по крайней мере, сохранить за собой возможность первой подать на развод.

– Любовь не имеет к этому никакого отношения. Нет никакой разницы, любит ли он тебя или кого-нибудь другого. Так что это совсем не основание для того, чтобы разводиться. У него это маленькое увлечение со временем пройдет. И ты ради спасения семьи должна подождать, пока это случится.

– Так же, как ты делала это с Джейком? – спросила Лес. – Ты думаешь, люди восхищались тобой за то, что ты позволяла ему дурачить себя? Они смеялись за твоей спиной и жалели тебя, а ты была настолько глупа, что не могла понять, что они думают на самом деле. Твое замужество было нe чем иным, как фарсом, а ты в нем играла роль посмешища. – Она видела, как побледнела мать, но уже не могла остановиться. – Ты можешь считать меня жалкой и ничтожной, но я не хочу быть такой, как ты. Меня тошнит об одной только мысли об этом.

Она не видела, как в воздухе мелькнула рука Одры, и только ощутила обжигающую боль, когда мать ударила ее по щеке с такой силой, что голова Лес дернулась в сторону. За звонким звуком пощечины наступила абсолютная тишина. Лес сидела, не поворачивая головы.

– Я не стану извиняться перед тобой, Одра. – Она медленно и глубоко дышала, стараясь овладеть собой. – Я сказала то, что чувствую.

Одра не промолвила ни слова.

– Лес, – заговорила Мэри, чтобы прервать гробовое молчание. – Может быть, не стоит так спешить? В конце концов, через несколько месяцев Эндрю может решить, что эта женщина не заслуживает, чтобы ради нее отказываться от дома и семьи. Нет никакой необходимости торопиться с разводом.

– Иными словами, ты говоришь, что я должна позволить ему выставить себя в глупом положении еще раз? – спросила Лес. – У него уже была возможность порвать с Клодией. Однажды я поверила ему и вела себя как новобрачная, не чующая себя от счастья. А кроме того, тут вмешалось еще одно маленькое обстоятельство – ребенок.

– О Господи, ты хочешь сказать, что она беременна? – глаза у Мэри расшились. – По словам Эндрю, да. – Лес покачивала стакан с джином, ощущая ужасную боль и горечь. – Скажи, Одра, тебе когда-нибудь приходилось иметь дело с какими-нибудь незаконными отпрысками Джейка?

– Нет. Но это ничего не меняет, – заявила Одра. – У тебя есть обязанности перед семьей. И когда речь идет о том, чтобы сохранить брак и семью, ни одну жертву нельзя назвать слишком большой.

– Даже если это потеря уважения собственных детей? – с вызовом бросила Лес. – Одра, я любила тебя и Джейка, но я никогда вас не уважала – ни одного из вас. Клянусь, я никогда не позволю ни одному мужчине разрушить себя так, как разрушил тебя Джейк… или ты его. Никогда не знала точно, кого из вас тут следовало винить. Думаю, что вас обоих: Джейка – за то, что бегал налево и направо, тебя – за то, что ты с этим мирилась. Лучше я буду всю оставшуюся жизнь жить одна, чем терпеть замужество, от которого не осталось ничего, кроме обмана и притворства.

Она сделала еще несколько глотков. Алкоголь служил слабым утешением, но иного у нее не было.

– Как я вижу, ты, кажется, считаешь, что сумеешь потопить свое горе в вине, – Одра с отвращением наблюдала, как Лес пьет.

– Временно, Одра. Только временно, – криво усмехнулась Лес.

Она чувствовала себя такой одинокой, что хотелось плакать.

– А как быть с Робом и Тришей? – спросила Мэри. – Как они приняли это известие? Или ты им еще ничего не рассказывала?

– Еще нет.

Лес страшила неизбежная встреча с детьми, и вопросов, которые они начнут задавать, она боялась больше, чем расспросов всех остальных. Они захотят узнать, почему распался родительский брак. А что она могла им ответить, если не понимала этого сама? То, что Эндрю бросил ее, заставило Лес чувствовать, что она сама каким-то образом в этом виновата.

– Ты не можешь оттягивать разговор с ними слишком долго. Всегда есть шанс, что они узнают о случившемся от кого-то другого, – предупредила Мэри.

– Я знаю. Но это не такое дело, о котором можно сообщить по телефону. Думаю, надо подождать, пока они не приедут домой на будущие выходные, – Лес охватил новый приступ жгучего негодования. Раз Эндрю ушел от нее, он должен был сам объяснить все детям. Почему именно она должна выносить мучения, отвечая на их вопросы?

– Какая жалость, что ты не обзавелась целой толпой детей, как это сделала я, – сказала сестра, вздохнув.

– Почему? – Лес не могла представить себе что-либо худшее, чем объяснение, почему родители расходятся, целой дюжине детей вместо двух.

– Потому что любой мужчина, который решится оставить жену с двенадцатью детьми, будет сочтен нe кем иным, как первостатейным подлецом.

Заявление Мэри донельзя удивило Лес.

– Так вот, значит, зачем ты обзавелась дюжиной детей? – спросила она, нахмурившись. – Стало быть, ты взвалила их на плечи Росса, чтобы он даже и не помышлял о том, чтобы бросить тебя?

По лицу Мэри медленно расползался густой румянец.

– Я хотела иметь много детей. И этого же хотел Росс, – проговорила она, как бы оправдываясь. – Но я признаюсь: они служат мне чем-то вроде гарантии, что наша семья не распадется. И хватит смотреть на меня, словно я только что на твоих глазах приготовила для мужа какую-то отраву. Мне приходится быть реалисткой. Моя внешность не заставляет сердца мужчин биться быстрее и не вдохновляет их на неумирающую любовь. Я понимаю, что, даже располагая именем и деньгами Кинкейдов, вполне могла оказаться на полке, где пылится всякий никому не нужный хлам. Поэтому я окружила себя любовью тем наилучшим образом, какой мне только известен. Может быть, Лес, тебе следовало сделать то же самое.

– Может, мне следует дать этот совет дражайшей Клодии, – пробормотала Лес и поднесла стакан к губам.

Кажется, ее со всех сторон окружали одни только иллюзии.

– Скажи нам, что надо говорить, когда люди начнут спрашивать, почему вы с Эндрю расходитесь? – Мать перевела разговор на более насущную для нее тему. Ее, как всегда, прежде всего заботило, чтобы общественная репутация семейства не потерпела никакого урона. Лес знала: то, что она ответит, будет немедленно передано в качестве указания ее братьям, Майклу и Фрэнку, и вся семья выступит единым сплоченным фронтом.

– Непримиримые разногласия. Так это, кажется, называется? – И этим непримиримым разногласием была Клодия. – Скажите им, что это отнюдь не полюбовный развод по желанию обеих сторон.

– А что ты скажешь, если тебя начнут расспрашивать о другой женщине, имеющей к этому отношение? Ты ведь знаешь, ею будут интересоваться.

Уголки губ Лес приподнялись в сардонической улыбке. Казалось, этот вопрос даже доставил ей какое-то странное удовольствие.

– Я, вероятно, отвечу так: «Как это бестактно с вашей стороны – задавать подобные вопросы», повернусь и уйду.

– Очень мудро, – одобрительно кивнула головой Одра.

В голове у Лес от перенапряжения запульсировала тупая боль. Как это ни дико, но она не могла позволить себе выказать ни перед сестрой, ни перед матерью то, что чувствует на самом деле, – ни пугающего ощущения собственной уязвимости и незащищенности, ни сомнений в ценности своей личности. Она вынуждена их скрывать. Ее уверенность в себе оказалась полностью подорванной. Осталась одна только хрупкая скорлупа снаружи, которая не устоит, если на нее обрушить слишком много ударов.

– Вы не собираетесь уезжать? – спросила она, избегая смотреть на обеих. – Сейчас мне хотелось бы побыть одной. Я… мне надо позвонить Робу и Трише, и я предпочла бы сделать это без свидетелей.

– Если мы тебе понадобимся, ты нам позвонишь? – с нажимом спросила сестра.

– Разумеется.

Но Лес знала, что звонить не станет. Она сама спрашивала себя, почему так опасается выказать слабость даже перед своими близкими. Ведь это единственные люди, которые могут дать ей утешение. Не чувствует ли она, что не оправдала также и их ожиданий и каким-то образом подвела мать, сестру и братьев? Ответить на этот вопрос Лес не могла. Она просто ощущала себя одинокой. Такой одинокой…


Вокруг синей шляпы с непомерно широкими полями был повязан белый шелковый шарф, такой длинный, что его концы падали на плечи. Шляпа служила чем-то вроде щита, заслонявшего Лес от любопытных взглядов. Но и этого укрытия, казалось, было мало. Глаза Лес закрывали очки в белой оправе с очень темными стеклами. И несмотря на все это, нервы ее были напряжены до предела. Она бессознательно прижимала руку к груди, чтобы унять лихорадочную дрожь, а ее взгляд тревожно бегал по лицам пассажиров, выходящих из самолета.

Она чувствовала, что стоящий рядом Роб изучает ее задумчивым, почти сердитым взглядом. К счастью, у них не было времени поговорить, потому что его рейс задержался и Роб прилетел всего на несколько минут раньше Триши. Лес понимала, насколько загадочно звучали ее слова, когда она позвонила детям и, сказав вначале, что никто не болен и не лежит при смерти, настойчиво потребовала, чтобы они приехали на этот уик-энд домой.

В гуще пассажиров показалась Триша. Она отделилась от общей толпы и зашагала к ним через зал ожидания. Поднырнув под широкие поля шляпы, девушка крепко обняла мать, затем отступила назад и оглядела ее острым любопытствующим взглядом. «Точь-в-точь как Одра», – подумала Лес.

– Ты выглядишь как черт знает что, – сказала Триша.

И эта резкость вновь напоминала Лес ее собственную мать.

– Спасибо, Триша. Ты всегда так чудесно умеешь поднять настроение, – сказала она, но тут же спохватилась: ее ироническое замечание может вызвать вопросы, а ей вовсе не хотелось отвечать на них прямо здесь, в аэропорту. – Машина на стоянке. Идите каждый за своим багажом, а я встречу вас на выходе, около багажного отделения.

– Отлично.

Когда через несколько минут они разошлись в разные стороны, Лес показалось, что она только что избежала смертной казни. Однако приговор никто не отменял – просто исполнение его на некоторое время отложено. Она вновь и вновь повторяла про себя то, что собиралась сказать детям. Ее волновало только одно: как они примут известие о разводе или что подумают о ней самой. Она хотела, чтобы они думали о ней хорошо. Лес ни в чем сейчас так не нуждалась, как в их одобрении и поддержке.

Отношения между детьми и родителями всегда так сложны. Лес не ждала, что кто-нибудь из них посоветует ей, как поступить, однако их мнение значило для нее очень много.

Когда она подрулила к выходу из багажного отделения, Роб и Триша уже ждали ее на обочине. Чемоданы и сумки были уложены в багажник, и дети забрались в машину. Роб уселся на заднем сиденье, Триша – впереди, рядом с матерью.

– Если вы не возражаете, мы поговорим, когда приедем домой…

Лес не просто оттягивала решительный момент – она сомневалась, что сможет одновременно сосредоточиться и на дороге и на их расспросах.

Триша хотела было что-то сказать, но Роб успел опередить ее на долю секунды:

– Мы не возражаем.

Триша, которая, судя по всему, была не согласна, промолчала. Лес была благодарна обоим за то, что они сдержали на время свое любопытство, и надеялась, что дети и в дальнейшем проявят такое же понимание.

Ехали молча. Верх «Мерседеса» был поднят, стекла задраены, воздух в салон поступал только через вентиляционные отверстия кондиционера, и Лес почудилось, что она заточена в передвижную темницу на колесах. Нет, это не темница, а убежище. Прежде она всегда думала, что развод делает человека свободным… Ей даже виделась такая картинка: вольная женщина подставляет лицо веющему навстречу вольному ветру, развевающему ее волосы… Но сейчас ей больше всего хотелось спрятаться – под шляпой, под темными очками, внутри наглухо задраенной машины. Может быть, Эндрю и празднует свободу, но она ощущала себя обнаженной и выставленной напоказ. Словно каждый мог видеть изъяны, спрятать которые ей стоило таких мучений, – вроде маленьких синеватых прожилок на бедрах или еле заметных следов растяжения, оставшихся на ее животе после двух беременностей.

Ни Роб, ни Триша тоже, казалось, были не расположены разговаривать, хотя Лес часто ощущала на своем лице их изучающие взгляды. Дома они прошли прямо в гостиную, войдя через раскрытые французские окна в патио. Лес сняла шляпу и темные очки и положила их рядом с сумочкой на стул возле бара.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Лес чувствовала, что дети ждут, когда она заговорит, однако, не говоря ни слова, зашла за стойку. Спиртное стало для нее чем-то наподобие костыля, ложной опорой, которая помогает справиться с неприятными положениями. То, что Лес прибегает к нему, только доказывает, насколько она слаба. И все же, сознавая это, она тем не менее налила себе полный стакан.

– Я понимаю, что вы спрашиваете себя: что это такое важное, из-за чего вам пришлось приехать домой на уик-энд, – начала она.

– Лес, мы уже знаем о разводе, – спокойно сказала Триша. – Па позвонил нам.

Это заявление прозвучало как удар под дых, после которого невозможно дышать. От неожиданности Лес выронила стакан, и у нее даже не было сил поднять его и поставить на стойку.

– Эндрю звонил вам? – спросила она ошеломленно.

Но шок тут же сменился взрывом негодования.

– Свинья! Он мог бы сообщить мне, что разговаривал с вами. Я тут все эти дни испытываю адские муки, обдумывая, что вам сказать, а он…

Вся ее тщательно возведенная оборонительная линия разом рухнула. Ничего не видя перед собой, она вышла из-за стойки к Трише, развалившейся на стуле, и неловко стоящему Робу.

– Он позвонил нам через день после твоего звонка, – объяснила Триша.

– Он говорил с вами о разводе по телефону? Как он мог поступить так холодно и бесчувственно? – ей хотелось зарыдать от такой нечуткости Эндрю.

Она коснулась плеча Роба, чувствуя, как напружинены его мускулы.

– Мы хотим выслушать и твою сторону, – сказал Роб.

Мою сторону. Твою сторону. Так это и начинается – развал семьи. Внутри у Лес защемило от боли за себя и за детей.

– Он сказал вам, что нашел другую женщину? – Глаза ее застлали слезы, когда по смущенному и болезненному выражению, появившемуся на лице сына, она поняла, что он это знает.

Увидев ее слезы, Роб шагнул к матери, обнял ее и прижал к себе. Зарывшись лицом в ее волосы, он гневно пробормотал, еле выговаривая слова:

– Как он мог так с тобой поступить, Лес? Грязный сукин сын… – Он не докончил, задохнувшись от ярости.

Но это не имело значения. В первый раз за все это время Лес почувствовала, что ей стало немного спокойнее. Она закрыла глаза, ощущая, как напряглось тело Роба в попытке вобрать в себя ее боль. Лес еще крепче обняла сына, нуждаясь в его защите и утешении, и тихо заплакала. Прошло несколько минут, прежде чем она медленно высвободилась из объятий Роба, вытирая с лица слезы и старательно стараясь не замечать его покрасневших глаз.

– Может, мне следует спросить, что он вам сказал? – тихо сказала Лес.

– На самом деле не особенно-то много, – ответила Триша. – Просто, что он встретил другую женщину и что вы оба решили развестись. Естественно, он надеялся, что мы его поймем. Иногда случается так, что браки распадаются, сказал он.

– Это происходит постоянно.

Но только с другими, подумала Лес. Она никогда даже представить себе не могла, что это приключится с ней самой.

– Ты с ней встречалась? – спросила Триша.

Она казалась непривычно сдержанной. Из них двоих спокойным бывал обычно Роб.

– Да.

– И как она выглядит?

– Молодая и красивая. – Лес приложила все усилия, чтобы не позволить ревности повлиять на ответ. – Она – юрист, так что у нее и вашего отца есть много общего.

– Может быть, если бы ты проявляла больше интереса к его работе, ничего этого не случилось бы. А так твои застольные беседы сводились главным образом к таким захватывающим темам, как последний благотворительный базар, – произнесла Триша с притворно невинным видом, и это уязвило Лес не менее, чем само замечание.

– Я пыталась говорить с ним о его работе, но когда он пускался в технические подробности, я переставала что-либо понимать. Представляю, как он уставал постоянно объяснять мне всякие мелочи, – Лес сознавала, что в голосе ее звучат оправдывающиеся нотки.

– Ты должна была постараться выучиться всему… – недовольно пробормотала дочь вполголоса.

Как она упорно желает возложить всю вину за то, что произошло, на одну лишь мать! Да еще в таком болезненном для Лес вопросе… – Так ты считаешь, несмотря на то, что меня лично совершенно не интересует юриспруденция, мне нужно было изучать законы только затем, чтобы доставить твоему отцу удовольствие? – с вызовом спросила Лес. – А не кажется ли тебе, Триша, эта мысль слегка старомодной? Да, всякий брак связывает двух людей, живущих вместе… Но у каждого из них есть своя индивидуальность, свои личные склонности. Дело вовсе не в том, чтобы один из супругов навязал свои увлечения другому. Можно делиться интересами, но не заставлять жену или мужа полюбить их.

– Лес права, – встал на сторону матери Роб. – Я не могу себе представить ничего более скучного, чем вечер, проведенный в беседах об исках, апелляциях и судебных процессах.

Триша вскочила со стула во внезапном порыве нетерпения.

– Может быть! Но мне кажется: если мужчина счастлив дома, он не отправляется на поиски другой женщины, которую он мог бы полюбить. Я просто хочу понять, что было неладно. Что в твоем поведении заставило его уйти?

– Я не знаю, – резко ответила Лес. – Почему ты не спросишь об этом своего отца? Тогда ты сможешь рассказать мне, чтобы я не продолжала ломать над этим голову.

– Подозреваю, что вся беда в твоей идее спать в раздельных спальнях, – сказала Триша.

Лес ударила ее по щеке.

– Ты зашла слишком далеко, юная леди. Твои замечания становятся слишком бесцеремонными.

И тут она увидела след от пощечины на лице дочери и сама ужаснулась тому, что только что сделала. Гнев ее прошел так же быстро, как вспыхнул. Триша – совсем еще молода. Нужно прощать девочке юношескую безапелляционность. А вот ей самой, взрослой женщине, следовало бы лучше сдерживаться, а не бросаться на детей с кулаками.

Когда Триша повернулась, взяла свою сумку и пошла к двери, Лес какое-то мгновение не могла ни двинуться, ни произнести хоть слово.

– Триша… – Она смотрела, как дочь задержалась, не оборачиваясь, возле двери. – Однажды ты спросила меня, теряла ли я что-либо в своей жизни. Думаю, что теперь могу ответить на твой вопрос. Я потеряла иллюзии. Никто не живет «счастливо до самой смерти»… даже Кинкейды. Пожалуйста… Я не хочу терять тебя.

Триша медленно повернулась и посмотрела на мать.

– Ты не потеряешь меня, Лес. Но я должна увидеться с ним. Он мой отец, и я люблю его так же, как и тебя.

– Конечно.

Лес понимала Тришу, но это не могло заглушить грызущего ее страха. Триша всегда была «папиной дочкой». Это нечестно. Несправедливо. У Эндрю есть Клодия, а она, Лес, осталась одна. Ей нужны дети. Теперь только они – ее семья. А он заводит новую.

Триша в нерешительности замялась у двери.

– Роб, ты едешь со мной?

– Нет.

После того как Триша ушла, Роб подошел к Лес и остановился рядом, застенчиво и неловко засунув руки в карманы слаксов.

– Я не могу встречаться с ним сейчас. Единственное, чего мне хочется, это избить его.

Он побрел прочь, опустив голову и еле слышно шепча про себя:

– Мерзавец. Грязный, развратный негодяй…

Роб ушел, а Лес долго стояла в одиночестве посреди комнаты, затем тряхнула головой и подошла к бару, где оставила свой стакан.


Этим же вечером Лес готовила на кухне пиццу, чего не делала уже много лет. Всю прислугу в доме она отпустила на выходные, чтобы побыть с Робом и Тришей наедине. Раскладывая анчоусы поверх натертого сыра, она спрашивала себя: была ли это такая уж удачная мысль – затеять пиццу? Напоминание о более счастливом времени, когда они жили все вместе, вчетвером. Она положила готовую пиццу на полку в холодильник – как только Триша вернется, можно будет сразу же поставить пирог в печь.

Лес вышла из кухни, чтобы присоединиться к Робу, сидевшему в патио, и тут услышала голос Триши. Она не собиралась подслушивать, но вместе с тем и понимала: ни один из них не будет говорить свободно об отце в ее присутствии. Они побоятся, что их могут обвинить в сплетничестве, а еще меньше им захочется намеренно причинить матери боль.

– Он хочет поговорить с тобой, Роб. Можешь ты, по крайней мере, хотя бы позвонить ему? – убеждала Триша.

– Не буду я, черт возьми, звонить ему. И я не понимаю, как ты можешь иметь с ним хоть что-нибудь общее после того, как он вот так ушел от Лес!

– У него были на то причины.

– Знаю я эту причину. Пригожая маленькая засранка, которая в два раза моложе его.

– Роб, но ты даже в глаза ее не видел. Ты не думаешь, что стоит подождать осуждать его хотя бы до тех пор, пока ты не посмотришь на них обоих? – возразила Триша, затем голос ее сделался задумчивым. – Я никогда не представляла, что он может выглядеть настолько счастливым. Он постоянно улыбается и смеется – а ведь дома с ним это бывало очень редко. Всякий раз, когда он смотрит на нее, лицо у него просто сияет. Он любит ее, Роб. Думаю, она понравилась бы даже тебе, если бы ты решился с ней увидеться.

Лес больно резануло то, как Триша описывает новоявленную семью своего отца. Эндрю и Клодия наслаждаются безоблачной идиллией, а она испытывает адские муки. Ненависть и зависть мешались в ее душе с горечью. Это несправедливо. В каждом расторжении брака бывают победители и проигравшие, и в этом разводе она проиграла – ее молодость ушла, а уверенность в себе разрушена. И Лес опять вспомнила то, что говорила Мэри в тот вечер, когда они разбирали старые игрушки в родительском доме: она никогда не думала, что ее жизнь обернется таким образом.

– Я не желаю выслушивать все это дерьмо! – сердито воскликнул Роб.

Послышался скрежет металлических ножек стула о плиты, которыми выстлан внутренний дворик, затем звук шагов. Роб направлялся в дом.

Еще секунда, и Лес будет обнаружена. Она быстро шагнула вперед и предстала перед их глазами. Увидев мать, Роб остановился и быстро оглянулся назад, на Тришу, словно спрашивая: слышала Лес их разговор или нет?

Лес усилием воли постаралась изобразить на лице радостное выражение.

– Триша, если бы я знала, что ты вернулась, я бы поставила пиццу в печь, – сказала она, подходя к детям. – Надеюсь, ты голодна. Я приготовила громадный пирог.

– А ты не хочешь спросить, как там дела у па? – хмуро спросила Триша. Ее досада на Роба перекинулась теперь и на Лес.

– Почему бы тебе не попридержать рот на замке, Триша! – вспылил Роб. – Она сама спросит, если захочет!

Вспышка тут же погасла. Сердитое выражение на лице Роба сменилось задумчивым, и юноша большими шагами двинулся к дому, словно сбегая с поля боя.

– Я не голоден, – бросил он на ходу.

– Роб, не уходи, – позвала Лес, и Роб неохотно вернулся, ссутулившись и понурив плечи.

– Ну, так ты хочешь узнать? – вызывающе переспросила Триша.

Лес уступила.

– Как он там?

– У него все отлично. И у Клодии тоже. Я знаю, что тебе, как и Робу, это покажется предательством, но она мне понравилась.

– Я так и думала, что она тебе понравится, – Лес было мало радости от того, что она оказалась права. – Они сообщили тебе свою новость? – спросила она с преувеличенной небрежностью.

– Да.

Триша ответила так спокойно, что Роб насторожился:

– Что за новость?

– Па хотел рассказать тебе о ней сам, но поскольку ты не собираешься с ним встречаться, то, думаю, придется мне самой поставить тебя в известность, прежде чем это не сделал кто-нибудь другой. Клодия беременна. Где-то в ноябре у нас с тобой появится маленький братец или сестрица.

– Наполовину братец или сестрица! – выпалил в ответ Роб. – Ничего удивительного, что он не собирается возвращаться к нам. Он уже окончательно завел новую семью.

– Это неправда, – запротестовала Триша.

– А как еще, черт побери, ты можешь это назвать?

– Не знаю. – Триша пробежала рукой по своим густым каштановым волосам. – Я настолько во всем запуталась.

– Думаю, что теперь в нашей семье остались только трое, – сказала Лес. – И это случилось так внезапно и неожиданно для всех нас.

– Тебе, должно быть, пришлось немало поспорить и повоевать с ним, – догадалась Триша.

– Можно сказать и так, – иронически признала Лес. – По меньшей мере, последнее верно. Ну а до того, как Эндрю собрался уходить, мы с ним не говорили особенно много – во всяком случае, о важных вещах. – Она чувствовала себя опустошенной и очень уставшей. – Если мы хотим сегодня поужинать, мне, пожалуй, стоит поставить пиццу в печь.

Когда она повернулась, чтобы уйти, Триша окликнула ее:

– Лес, па хочет забрать остаток своих вещей. Он спрашивает, когда лучше всего за ними приехать.

Нет, она еще не готова увидеться с ним. Лес это знала. Все еще настолько свежо и болезненно. Сейчас она испытывает к нему слишком глубокую ненависть за то, как он с ней обошелся, – за то, как он разрушил ее жизнь, а ее саму превратил в одну пустую оболочку, которая лишь внешне выглядит женщиной.

– Мы с Робом уже условились утром поехать на верховую прогулку. Почему бы тебе не позвонить ему и не сказать, что он может приехать, пока нас не будет?

Лес понимала, что поступает трусливо, но ее это не волновало. Она не хочет видеть своими глазами, как он счастлив без нее. А ей, как видно, еще очень долго придется испытывать горечь и разочарование.

– Кстати, – сказала она, – я изменила сроки нашей поездки в Европу. Мы уедем сразу же, как только вы оба сдадите выпускные экзамены. Думаю, к тому времени мы все успеем приготовиться к долгому отпуску.

– Как ты считаешь, он приедет к нам на экзамены? – спросил Роб сквозь тесно сжатые зубы.

– Не могу даже представить, чтобы он мог их пропустить.

– А ее он привезет с собой?

– Не знаю.

– Если привезет, то я…

– …то ты, Роб, поступишь точно так же, как я, – прервала его Лес, преодолев тупую боль внутри. – Будешь вежливым и станешь вести себя как цивилизованный человек.


Но оказалось, что сделать это нелегко. Когда в зале, где проходила торжественная церемония, выпускной класс шел по проходу между креслами, Лес с немалыми усилиями заставила себя стоять рядом с Эндрю и Клодией. Клодия выглядела такой молодой и сияющей, а Эндрю просто светился от счастья. Лес удалось даже сказать им пару вежливых слов и удержаться, чтобы не наговорить большего. Она подождала, пока счастливая парочка поздравит Роба, и только после этого сама подошла к сыну. Вся эта неловкая сцена повторилась и на актовом дне у Триши. Как это отличалось от того, что предвкушала Лес всего еще несколько месяцев тому назад, – не было никаких праздничных обедов, никаких громадных сборов всей родни. Детей поздравляли раздельно и напряженно.

Бракоразводный процесс прошел стремительно и без всяких осложнений. Они быстро договорились о разделе имущества – ни одна из сторон не хотела биться за него и затягивать необходимые формальности. Заключительные документы о разводе были подписаны всего за неделю до того, как Роб получил свидетельство об окончании школы. А вскоре так называемые друзья Лес сообщили ей, что Эндрю и Клодия назначили дату своей женитьбы. Все, что она смогла сделать, – улыбнуться, кивнуть и притвориться, что ей совсем не больно.

ЧАСТЬ II

10

Поле для поло в виндзорском Грейт-парке выглядело как нельзя более по-английски – трава подстрижена и причесана так, словно над ней потрудился прилежный парикмахер. Каждая травинка на его ровной и гладкой поверхности была подрезана вровень с остальными – ни на миллиметр длиннее или короче. Такого можно добиться только десятилетиями упорной заботы.

Лес сидела на легком плетеном стуле на краю поля и наблюдала за игрой, разворачивающейся на фоне Круглой башни Виндзорского замка. Соломенное канотье и солнечные очки закрывали ее лицо от палящего июньского солнца. Погода стояла превосходная. Дождик, моросивший всю предыдущую неделю и делавший поверхность поля скользкой и ненадежной, наконец-то прекратился. Над головой сияло чистое голубое небо, а легкий ветерок шевелил листья деревьев в соседнем парке. Теперь поле стало жестким и «быстрым», как говорят игроки. Такой же была и игра – жесткой и стремительной.

Лес подняла мощный бинокль и сфокусировала его на группе всадников, скачущих к дальним воротам. Поло, как и футбол, всегда чем-то напоминает войну. И если футбол отдаленно похож на рукопашную схватку пехотинцев, то поло невольно навевает образ кавалерийской атаки. Бешеный топот копыт, крики всадников, яростная борьба – и только вместо звона клинков над полем раздается стук клюшек.

Наведя бинокль на двух всадников, скачущих впереди, Лес увидела, как Роб проводит удар. Его клюшка описала дугу впереди лошади, пройдя под ее шеей, и ударила по мячу. Белый шарик полетел в сторону ворот. Лес опустила бинокль и посмотрела на судью в белой форме, стоящего позади стойки ворот. Тот взмахнул флагом над головой, показывая, что забит гол.

– Уверена, что твой сын со временем станет даже лучшим игроком, чем его дед, – заметила Фиона Шербурн, когда всадники медленно поскакали к центру поля. – Генри держит в страшном секрете, что в его команде «Севен-Оукс» играет один из Кинкейдов. Стратегия, как он это называет.

Лес посмотрела на свою английскую подругу, у которой они гостили вот уже чуть больше двух недель. Та сидела рядом с ней, держа спину безупречно прямой и ухитряясь в то же время казаться совершенно расслабленной и непринужденной. Фиона была лет на десять старше Лес, но нежная, свежая кожа на ее лице выглядела тугой и юной. За то время, что они были в Англии, Лес не раз и не два исподтишка разглядывала границу каштановых волос подруги, отыскивая хотя бы намек на шрамы от пластической операции, но либо они были очень хорошо скрыты, либо их вообще не было.

– Я рада, что Генри доволен. Роб очень волновался, что ему придется играть в команде более сильных, чем он, игроков, – сказала Лес, глядя на поле, где с новой силой разворачивалась игра.

– Волновался – это еще не то слово, – вмешалась Триша. Устав сидеть без движения, она встала со стула и засунула руки в большие карманы своей зеленой юбки. – Он так непотребно дергался от страха, что может забыть какие-нибудь несущественные различия в правилах, что чуть не свел меня с ума.

Тем временем на поле после очередного вбрасывания продолжалась схватка за мяч. Три раза инициатива переходила от всадников в голубых рубахах к их противникам в красном, но ни одной из команд так и не удалось добиться окончательно успеха. Ударил колокол, сигнализируя о конце чуккера. Всадники направили своих коней к линиям, где стояли запасные лошади, чтобы сменить усталых животных и, если хватит времени, обсудить с товарищами по команде тактику на следующий период.

– Пойду-ка я прогуляюсь и посмотрю, кто здесь сегодня есть. – Триша никогда не могла усидеть слишком долго за боковой линией, предпочитая действовать, а не просто наблюдать. – Королевская фамилия находится в своей резиденции в замке. Кто знает? Может быть, мне удастся столкнуться с каким-нибудь принцем.

Фиона посмотрела ей вслед.

– Мне было интересно, долго ли она усидит рядом с нами? Ты заметила, молодежи всегда хочется сделать что-нибудь эдакое самостоятельное.

– В ее возрасте мы все были такими. – Сама Лес охотно включалась в бесконечный круговорот прогулок, верховых и пеших, бесед за чайным столом и приемов, которыми были заполнены их дни с тех пор, как они приехали в Англию. Эта безумная суета, казалось, как нельзя более подходит к тому тихом безрассудству, которое овладело ею после развода.

– Просто удивительно, как Роб и Триша выросли за эти три года, что мы не встречались. Они уже практически взрослые. Во всяком случае, нет сомнений, что сами они в этом уверены, – улыбнулась Фиона.

– Пожалуйста, не напоминай мне об этом. – Казалось, весь мир сговорился даже на минуту не дать забыть Лес о ее возрасте.

– Дорогая Лес, – Фиона по-прежнему улыбалась, но теперь в ее улыбка стала заговорщицкой. Она наклонилась поближе и дружески положила руку на запястье подруги. – Знаю, что тебе нужно… Я скажу тебе имя своего доктора.

Это замечание подтвердило подозрения Лес о том, что Фиона поддерживает молодую внешность не без помощи опытного хирурга, но предложение вовсе не показалось ей соблазнительным. Для нее косметическая хирургия была еще одним подтверждением суетности и тщетности всего, что ее окружает. Выражаясь иными словами, это означало: для того, чтобы тебя любили и восхищались тобой, ты должна выглядеть молодо.

– Все, что мне нужно, – это что-нибудь покрепче и похолоднее, – ответила она.

– Вот это уже звучит гораздо веселее, – Фиона подняла руку в перчатке и пошевелила пальцами, подзывая служителя в униформе, маячившего на заднем плане. Когда тот мигом оказался рядом, Фиона потребовала, чтобы им обоим принесли чего-нибудь выпить из бара, встроенного в «Роллс-Ройс».

– Я говорила тебе, что получила от Генри приказ? В субботу вечером на приеме шампанское должно литься рекой. Уверена, что он надеется напоить команду соперников допьяна. Первоначально я назначила дату этого приема на воскресенье, чтобы иметь возможность чествовать победителей турнира, но Генри хочет провести его накануне финального матча. Все это входит в его арсенал психологического оружия. Он готов на любые расходы, лишь бы выиграть чемпионат по поло. А все, что он получит, – серебряный кубок, чтобы добавить его к тем, которые уже стоят у него.

– Сомневаюсь, что смогу когда-нибудь понять, почему люди так чествуют молодость, красоту, успех… и победы в турнирах по поло, – улыбнулась Лес, но улыбка ее была отравлена горечью.

– Лес, ты становишься ужасно циничной.

– Думаю, что уже стала.


Виндзорский замок расположен вдоль отмелей на Темзе в часе езды от Лондона. Над серой массой его стен и башенок возносится высоко в небо гигантская Круглая башня, на шпиле которой реет королевский флаг – знак того, что ее величество находится в своей резиденции. Мощные каменные стены окружают тринадцать акров земли, как бы символически охраняя королевские апартаменты, колыбель монархии, и церковь Св. Георга, воплощение англиканской церкви, в тени которых лежит город Виндзор.

Вокруг зубчатых крепостных стен раскинулись восемнадцать сотен акров лугов и деревьев, образующих Виндзорский Грейт-парк, который соединяет с замком обсаженная вязами аллея, известная как Лонг-уок. И здесь же, в Грейт-парке, находятся и спортивные поля для поло.

Триша шагала вдоль боковой линии поля, направляясь туда, где возле запасных лошадей собрались всадники и конюхи. У нее не было никакой особой цели – ей просто хотелось размяться. Среди зрителей, прогуливавшихся, как и она, в ожидании начала следующего периода, попадались знакомые лица. Чаще всего Триша не помнила их имен и просто кивала и улыбалась каждому встречному, но не останавливалась, чтобы поговорить. Ее настроение мало располагало к общению.

Если говорить в общем, то поездка в Англию превзошла все ее ожидания. В прошлый свой приезд сюда она была совсем еще ребенком, но сейчас она совершенно свободна и может идти туда, куда хочет, и делать все, что ей вздумается. Теперь она взрослая, а не школьница.

И все же, прогуливаясь в одиночестве по зеленой траве и чувствуя, как солнце приятно согревает спину, Триша сознавала, что ей так и не удалось выбросить из памяти то, что она так надеялась здесь забыть, – родительский развод. Ее саму удивляло, почему она вообще позволила этому событию так повлиять на нее. Она не виновата в том, что они разошлись. Даже если отец с матерью больше не любят друг друга, то она по-прежнему любит их обоих.

В том-то все и дело. Она невольно оказалась посередине. Ее чувства ни к одному из них не изменились, в то время, как она видела, что и Лес, и Эндрю изменяются. Отец выглядит более молодым, ведет себя как юноша и даже стал одеваться менее консервативно. Когда Триша навещала его за день до отъезда в Англию, на нем были джинсы. Отец в джинсах! Подумать только…

Что же касается Лес, то перемены в ней не так заметны с первого взгляда – мать одиноко замкнулась в каком-то горьком, темном мирке, но при этом, встречаясь с окружающими, продолжает показывать, как она весела и беззаботна. Большинство не замечают непривычной остроты ее языка и горечи улыбки, но от Триши-то этого не скроешь.

А еще у обоих появилась одна новая особенность – и Лес, и Эндрю притворяются, словно забыли о предыдущей совместной жизни. Каждый из них ведет себя так, словно Триша родилась и успела вырасти всего какой-то месяц назад. Никто не хочет говорить о прошлом, отказываясь вспоминать даже счастливые времена. Триша научилась не упоминать о Лес, когда бывает у отца, особенно если рядом находится Клодия, а Лес всегда переводит разговор на другую тему, если дочь заговаривает об Эндрю. После развода отношения Триши с обоими родителями сделались какими-то напряженными, потому что дети – и она сама, и Роб – напоминают о прошлом. Особенно – отцу, который начинает новую жизнь с новой женщиной.

Но Триша, по крайней мере, понимает, что происходит. Однако она сомневается, чтобы Роб хотя бы попытался это сделать. Единственное, что его волнует, – это только поло. Кажется, и Лес, точно так же, как Роб, погрузилась в его занятия спортом, словно увлеченность сына дает ей хоть какую-то цель в жизни. Триша считала, что это естественно, – Роб всегда был любимчиком Лес. Теперь после ухода отца их близость только усилилась, и из-за этого Триша чувствовала, что для нее в расколотой семье остается все меньше места. Это создавало ощущение одиночества, и Триша подозревала, что именно поэтому она с такой страстью бросилась в бурную светскую жизнь, принимая приглашения на каждый прием, куда бы ее ни звали. Она пытается заполнить одиночество.

На поле начался заключительный чуккер. Триша постояла минутку, наблюдая за игрой, но борьба за мяч не вызвала у девушки совершенно никакого интереса, несмотря на то, что верх одерживала команда, в которой играет ее брат. Отвернувшись, она вновь продолжила свою прогулку. Взгляд ее упал на двух мужчин в бриджах и сапогах для верховой езды, следивших за игрой, опершись на крыло автомобиля ярдах в десяти от нее. В одном из них Трише почудилось что-то знакомое, и она всмотрелась попристальнее.

В следующий миг ошеломленная Триша узнала Рауля Буканана. Этот четкий, угловатый профиль и мягко вьющиеся каштановые волосы не могли принадлежать никому другому. Девушке даже не было нужды заглядывать в светлые голубые глаза, чтобы убедиться, что это он. Унылое настроением разом улетучилось, и Триша быстро зашагала к Раулю, который не замечал ее приближения, – его внимание было полностью занято игрой на поле.

– Ты видел, как Шербурн опять промазал по мячу? – спросил Рауль своего собеседника, произнося слова с тем самым неуловимым акцентом, что был так хорошо знаком и мил Трише. – Он не способен провести бекхенд с ближней стороны. Если бы защитник последовал за ним, то легко мог бы отнять у него мяч.

– Так, значит, мне надо предупредить Роба, что вы шпионите за его командой? – проговорила Триша и довольно улыбнулась, когда Рауль посмотрел на нее и в его глазах промелькнул огонек узнавания.

– Я знал, что он должен играть, но, говоря честно, не узнал его. У него ведь здесь другие лошади, не кинкейдовские, по которым его несложно опознать. Спасибо вам, что помогаете нам идентифицировать игроков из команды Шербурна, – он слегка поклонился Трише. – Позвольте представить вам моего товарища по команде Джеймса Армстронга. Джеймс, это мисс Триша Томас, внучка Джейка Кинкейда.

– Очень приятно познакомиться с вами, мисс Томас, – англичанин обменялся с Тришей вежливым рукопожатием. Это был худощавый человек с узким лицом, высоким лбом и густыми взлохмаченными волосами. – Джейк был превосходным бойцом. Рад узнать, что его внук, а ваш брат перенял из его рук… ну, скажем, так не факел, а клюшку для поло.

– Спасибо. Уверена, что Роб любит поло даже больше, чем любил Джейк, – сказала Триша, затем повернулась к Раулю, который все это время не сводил с нее взгляда. – Не думаю, что на этот раз вы сможете упрекнуть его в том, что он бережет своих лошадей.

– На этот раз нет.

Он держался вежливо, хотя по-прежнему слегка холодно, но Триша все же различила под его отчужденностью какой-то намек на теплоту, и это разом оживило все ее надежды.

Над их головами раздался оглушительный рев реактивного самолета, взлетевшего с аэродрома Хитроу, находящегося не более чем в нескольких милях от парка. Собеседникам пришлось на время замолчать, пережидая, пока затихнет гул, заглушивший беседу.

– Насколько я понимаю, вы и ваш брат гостите у Шербурнов в Севен-Оукс, – произнес Джеймс Армстронг, когда рев немного затих.

– Да. Мы приехали чуть больше двух недель назад, – сказала Триша, гадая, как долго пробыл здесь Рауль.

– Как вам нравится Англия? Пожалуй, для такой поездки было бы трудно выбрать более удачное время года – Аскотская неделя, Уимблдон.

– О да, это был просто какой-то бесконечный круговорот, – признала Триша, а про себя пожалела, что не проводила больше времени с братом на поле для поло. Тогда бы она раньше узнала о том, что Рауль – в Англии. – Я восхитительно провела время. И все же как это приятно – опять встретить знакомое лицо…

– Полагаю, вы познакомились, когда Буканан играл в Штатах, – предположил Армстронг.

– Именно так, – ответил Рауль.

В глазах Триши сверкнул озорной огонек.

– К сожалению, в то время Рауль считал, что я слишком молода для него, – сказала она и тут же с досадой увидела, как углубилась хмурая складка на лбу Рауля и он отвел глаза в сторону.

– Это верно? – Армстронг издал нечто вроде кашля, что должно было означать сдавленный смех, и положил руку на плечо Буканана. – Оставляю тебя, старина, чтобы ты уладил это недоразумение. Увидимся попозже в пабе.

И он отошел в сторону.

Несколько долгих минут они молчали. С поля доносился стук клюшек, храп лошадей, остановленных на всем скаку, и топот копыт, слегка заглушенный дерном под конскими ногами. Триша подошла поближе к Раулю и облокотилась, как и он, о крыло автомобиля. Некоторое время она следила за игрой, затем повернулась к Раулю:

– Вы жалеете, что он ушел?

– Нет. Его присутствие не оградило бы меня от ваших замечаний, – сказал Рауль. – Иногда я забываю, какими агрессивными могут быть американские женщины.

Триша почувствовала, как по ее телу прокатилась теплая волна удовлетворения: наконец-то он назвал ее женщиной.

– Все женщины могут быть агрессивными, – заявила она. – Я не думаю, что это имеет какое-то отношение к национальности.

– В таком случае одни более дерзки и самоуверенны, чем другие. – Легкая улыбка углубила складки по обеим сторонам его рта.

– Возможно, – согласилась Триша. – Я же говорила вам, что мы встретимся опять.

– Раз уж ваш брат играет в поло, то нет ничего удивительного, что наши дорожки порой пересекаются.

– Но я не ожидала увидеть вас здесь – в Англии, – задумчиво проговорила Триша.

– А почему бы и нет? Британия – практически родина поло. Именно англичане распространили игру по всему земному шару.

– Но ведь вы аргентинец. А сейчас вокруг Фолклендских островов идет небольшая заварушка, – напомнила она.

– Поло никак не связано с национальной политикой. Я здесь не затем, чтобы выступать за честь Аргентины. Просто играю за свою команду, которая по случаю оказалась английской.

– Вы будет играть против команды Роба?

– Возможно, нам придется встретиться в финале.

Внимание Рауля вновь привлекла игра. Триша заметила, что он вообще никогда не отвлекается надолго от того, что происходит на поле. Эти зоркие глаза, казалось, постоянно оценивали действия лошади и всадника, отыскивая их слабые и сильные стороны.

– Тогда мне придется болеть за обе команды.

– Вряд ли это решение доставит удовольствие вашим гостеприимным хозяевам. Шербурны предпочитают нераздельную верность.

– А мне бы понравилось, если бы меня обвинили в том, что я якшаюсь с врагами, – заявила Триша намеренно вызывающе. К сожалению, по тому, как чуть заметно скривились губы Рауля, она не смогла понять, позабавила его или нет сама эта идея. – Вы придете на прием в субботу вечером, не так ли?

К Шербурнам были приглашены все игроки команд, участвующих в турнире, не говоря уже об орде прочих гостей.

– Да.

– Вы приведете кого-нибудь с собой?

Рауль посмотрел Трише в глаза, и девушка напряглась, ожидая ответа.

– На следующий день назначен финальный матч. Мне придется уйти с приема пораньше, чтобы отдохнуть. Будет не слишком честно пригласить с собой какую-нибудь леди, а затем ожидать, что та уйдет вместе со мной, когда мне настанет пора удалиться.

Триша с облегчением вздохнула.

– Конечно, нечестно.

– Вы настолько прозрачны, мисс Томас, что вас видно насквозь, – сухо заметил Рауль. – А это опасно.

Триша резко обернулась.

– Почему вы так решили?

– Если человек не может скрыть свои чувства, окружающие непременно причинят ему боль…

Взгляд Рауля, казалось, предостерегал девушку. Но Тришу заинтриговало не столько это наставление, сколько настойчивость, с которой он постоянно держал ее в отдалении, не подпуская к себе.

– А вам причиняли боль? – спросила она.

– Не так, как вы предполагаете.

Он был беден, голоден и служил предметом всеобщих насмешек. Ей никогда не доводилось переживать ничего подобного, и она просто не сможет понять, что человек чувствует в таком положении. Эта богатая и благополучная девица думает только о себе. Однако борьба за выживание оставляет мало времени для сентиментальных чувств.

Прозвенел колокол. Конец игры. Рауль выпрямился и собрался уходить.

– Вы, конечно, захотите поздравить вашего брата с победой его команды.

Но прежде, чем он ушел, Триша быстро схватила его руку.

– Пойдемте со мной. Я хочу познакомить вас с Робом.

Почувствовав пальцы девушки на своем запястье, Рауль глянул на ее нежную руку, которая казалась такой золотисто-бледной на фоне его темной от загара кожи.

– В следующий раз.

Его восхищала ее настойчивость, хотя Рауль понимал, что несмотря на всю псевдоприземленность Триши, несмотря на ее поглощенность чисто земным и плотским, она ожидает от него больше того, что он может – или должен – ей дать.

– Тогда увидимся потом в пабе. – Она наблюдала, как он приподнял брови. – Вам еще предстоит рано или поздно узнать, что Кинкейды не принимают ответа «нет».

– Мне кажется, вы однажды сказали, что в вас больше от Томасов, чем от Кинкейдов.

Триша пришла в восторг: он помнит то, что она когда-то сказала.

– Я теперь уже не знаю точно, кто я такая.

Главным образом потому, что она не знала: что это на самом деле означает – быть кем-то из Томасов. Что отличает тех, кто носит это имя? Совершенно определенно, что не верность и постоянство. Ее отец слишком сильно изменился за последнее время. Теперь это уже не тот человек, каким она его когда-то знала.

– Я слышала, как Джеймс Армстронг сказал, что вы увидитесь с ним в пабе. Это очень удобная нейтральная почва для знакомства с моим братом, тем более что вам предстоит играть за разные стороны. В каком пабе вы встречаетесь?

– В «Лебеде».

– Тогда мы тоже туда придем.

Рауль утвердительно кивнул, и Триша сочла за лучшее больше не надоедать ему и убраться поскорее, пока он не передумал.


Когда Лес подошла к месту, где стояли запасные кони игроков, конюхи уже начали уводить уставших взмыленных лошадей. Спешившиеся всадники хлопали друг друга по спинам, поздравляя с победой. В воздухе стоял гул веселых голосов. Лицо Роба так и светилось от широкой возбужденной улыбки.

– Поздравляю, Роб.

– Это все аргентинские лошади, которых купил Генри. Лучшие пони, на которых я когда-либо ездил. – Роб восхищенно потряс головой, глядя на лоснящуюся от пота кобылу, которую уводил конюх. – Я всегда считал, что наш серый никому не уступит первого места, но эти кони… Надеюсь, я когда-нибудь смогу купить себе хотя бы парочку таких.

– Возможно, мы посмотрим, что тут можно сделать.

– Лес, что ты хочешь этим сказать?

– Всякий игрок хорош ровно настолько, насколько хороши его пони.

Лес не считала, что потакает прихотям сына. Роб уже доказал, насколько серьезно он относится к спорту. А поло, как и всякий вид спорта, требует соответствующего инвентаря и подготовки. Она уже несколько раз обсуждала с Генри Шербурном вопрос о подготовке Роба, спрашивая его совета, как подыскать хорошего тренера. Но пока еще не время говорить сыну о своих будущих намерениях. Все это потом, когда закончится турнир…

– Хорошая игра, Роб, – к ним присоединилась Триша.

Ее поздравления не произвели на Роба большого впечатления. Он все никак не мог забыть того, что сказала ему мать.

– Можем мы начать подыскивать их сразу же, как только вернемся домой? – спросил он.

– Кого это подыскивать? – удивилась Триша.

– Робу нужно улучшить свой комплект лошадей. На него произвели большое впечатление аргентинские лошади Генри, и я подумала, что мы, возможно, купим себе несколько таких же.

– Я знаю, Роб, с кем тебе стоит поговорить.

– С кем? – скептически осведомился Роб.

– С Раулем Букананом. Он и кучка других игроков сидят сейчас в местном пабе за пивом. Я как раз собиралась спросить тебя, не хочешь ли пойти туда вместе со мной.

Она понимала: Роб догадывается, что сестра хочет использовать его в качестве повода, чтобы еще раз увидеться с Раулем.

– Ты не против, Лес?

В последнее время Роб очень неохотно покидал Лес на долгое время, привыкнув к тому, что ему приходится восполнять отсутствие Эндрю.

Может быть, это было естественно в сложившихся обстоятельствах. И может быть, Тришу обижало, что мать выбрала для утешения Роба, а не ее саму. Она не знала. Она просто считала, что Лес поступает не слишком разумно, сосредоточив всю свою нынешнюю жизнь вокруг Роба. Возможно, прошло слишком мало времени и мать еще не вполне оправилась от удара, но, несмотря на это, Триша была убеждена: Лес следует больше бывать на людях одной, полагаясь на саму себя.

– Я не возражаю, – тихо проговорила Лес. – Сходите поразвлекитесь.

Но выражение ее лица – или, вернее, отсутствие всякого выражения – говорило о том, что она приносит себя в жертву. И у Триши не возникло ни малейшего подозрения в том, что мать разыгрывает перед ними комедию.

– Лес, тебе надо начать ходить на свидания, – сказала она, поддавшись мгновенному порыву.

И тут же последовал немедленный взрыв.

– И кого из старичков ты посоветуешь мне выбрать? – резко бросила Лес. – Саймона Торнтон-Уайта, который рыгает как пожарная сирена, или, может быть, старого мистера Тинздала, который задыхается, поднявшись на две ступеньки? Ты часом не заметила, что здесь нет большого избытка неженатых мужчин моего возраста? Ну хотя конечно! Предполагается, что я всегда могу завести молодого любовника.

– Лес, я…

– Я знаю, Триша, что ты сказала это с самыми лучшими намерениями. Это мне следовало бы… – Гнев Лес растаял в усталом вздохе. – На солнце слишком жарко. У меня начинается ужасная головная боль. Думаю, что предпочту свиданиям просто спокойный вечер. Если мне, конечно, повезет, – она криво усмехнулась невеселой улыбкой, – и Фиона сегодня не попросит меня быть четвертой в партии в бридж.

– Но нам совсем не обязательно идти в паб, – сказал Роб.

– Может быть, окажется, что он согласен продать несколько лошадей из тех, которых привез с собой. Эти аргентинцы всегда продают своих пони. Генри понравится, если ты до начала большой игры купишь несколько лошадей противника. Так что идите и повеселитесь сегодня вечером. И не возвращайтесь домой рано, а то я подумаю, что это моя вина, – заявила Лес и отошла от них, прежде чем Роб успел хоть что-нибудь возразить.

– Кажется, мы получили приказ. Надо выполнять, – пробормотала Триша, глядя вслед матери.

Шляпа, перчатки, туфли на низком каблуке – все это создавало образ спокойной и уравновешенной женщины, и все же в этом образе недоставало чего-то очень важного.

– Ты обратила внимание, какой испуганной и потерянной она иногда кажется, когда не знает, что за ней наблюдают? – хмуро спросил Роб. – Что же он такое с ней сделал?

– Должно быть, это почти то же самое, что потерять половину самого себя, – предположила Триша. – Как ты думаешь, па вернется когда-нибудь обратно?

Это был почти детский вопрос.

– Нет, и очень хорошо, что мы избавились от этого ублюдка, – пробурчал Роб и взял сестру за руку. – Ладно, идем в твой паб.


Пивная помещалась на узкой, извилистой улочке, вымощенной камнем. Над дверью здания красовалась полинявшая от непогоды вывеска с изображением лебедя, королевской птицы, водившейся некогда в изобилии на берегах Темзы. Заведение было наполовину заполнено посетителями, и в воздухе висел негромкий, ровный гул голосов.

Триша оглядела сумрачную комнату, всматриваясь в лица людей, сидевших за большими тяжелыми столами. Местных завсегдатаев сразу можно было отличить по рабочей одежде и потрепанным деловым пиджакам. Но в правом углу сидела горстка людей в одежде для верховой езды.

– Вон они, – указала Триша и пошла вперед, огибая столпившихся у стойки посетителей.

В воздухе стоял густой запах эля и портера, пряностей и табачного дыма. Наконец Триша с Робом добрались до дальнего угла, где сидел Рауль со своими товарищами по команде. Увидев Тришу, направляющуюся к их столику, он отодвинул стул и встал, чтобы приветствовать девушку. Они обменялись рукопожатием, и Триша почувствовала, как от пожатия крепкой и теплой руки Рауля все в ней всколыхнулось.

– Мой брат Роб Томас. Рауль Буканан.

Она смотрела, как они пожимают друг другу руки, и невольно обратила внимание на то, какие они разные.

Роста они были почти одинакового. Различие в каком-то дюйме ничего не решало. И все же Роб казался намного ниже Рауля, может быть из-за того, что был более тонок и строен. Да и вообще рядом с мужественным аргентинцем он выглядел почти мальчишкой.

– За этим столом нет места. Не пересесть ли лучше туда? – предложил Рауль, указав на соседний свободный стол.

– Отлично. – Триша уселась на стул, который он отодвинул для нее, а Роб расположился на противоположном конце стола.

Подошла официантка, а Рауль тем временем перенес со стола, за которым сидели его товарищи, свою кружку с элем и сел сбоку так, что Триша оказалась налево от него, а Роб – направо.

– Ну, чем будете угощать, милочка?

Официантка улыбнулась. Эта механическая улыбка на ярко накрашенных губах была вполне под стать ее усталым глазам.

– Крепкий портер, – заказал Роб. – И как насчет чего-нибудь поесть? Умираю с голоду. У вас есть корнуэльские пироги?

Девушка утвердительно кивнула, затем посмотрела на Тришу.

– А вам что, мисс?

– Горькое.

Так по-английски именуется повсеместно распространенный грубый эль, который пил Рауль. Перед тем как отойти, официантка взглянула на Рауля, но тот покачал головой, показывая, что ничего не будет заказывать. Его кружка была отпита всего лишь наполовину.

– Думаю, может оказаться, что мы встретились не напрасно, – сказала Триша. – Роб только что обсуждал возможность пополнения своего комплекта лошадей. Он хочет купить несколько аргентинских пони. Мне кажется, что если у вас самого нет лошадей на продажу, вы могли бы дать ему несколько советов или рекомендаций.

– У меня всегда есть лошади на продажу, но многое зависит от того, насколько пони подходят наезднику… и от цены, которую вы хотите заплатить за них. – Рауль адресовал свой ответ непосредственно Робу.

– Это верно, но всякий игрок хорош ровно настолько, насколько хороши его пони, – сказал юноша, повторяя слова, которые недавно услышал от Лес.

– Справедливо также и обратное. Пони настолько хороши, насколько хорош человек, которых на них ездит. – Длинные пальцы Рауля сжали ручку пивной кружки и приветственно приподняли ее. – Я не мог не заметить, что с тех пор, как мы с вами играли, ваша игра заметно улучшилась. – Он поднес кружку к губам и сделал большой глоток.

– Я собираюсь улучшить ее намного больше, – заявил Роб. – У меня в запасе по меньшей мере один свободный год, чтобы полностью сосредоточиться на поло. Именно поэтому я хочу раздобыть несколько пони получше.

Официантка вернулась к столу с кружками и тарелкой, на которой лежал пирог в форме половинки луны, начиненный мясом, луком и овощами. Роб достал из кармана несколько фунтовых банкнот и положил, сколько требовалось по счету, на стол. Пока официантка отсчитывала сдачу, он успел впиться в пирог зубами и запить его глотком ирландского портера. Он действительно сильно проголодался после игры.

– Кто ваш наставник? – спросил Рауль.

Триша тем временем принялась потягивать свой эль. Она не возражала против того, что на нее не обращают никакого внимания – это давало ей возможность изучить внешность Рауля поближе так, чтобы этого никто не заметил.

Казалось, что по его лицу мало что можно прочитать. И все же было в нем что-то жесткое и неумолимое, соответствовавшее, как решила Триша, манере его игры на поле. Ни в линиях рта, ни в глубоких складках по его краям не было никакой – или почти никакой – мягкости. Но больше всего, пожалуй, убеждали в этом его пронзительные голубые глаза, искрившиеся холодным высокомерием. Это было лицо бесстрастного человека, который смотрит на жизнь с высоты, из седла своего коня, сохраняя к ней полное равнодушие. Триша улыбнулась про себя, гадая, не разыгралось ли у нее воображение только потому, что он совершенно безразличен ко всем ее домогательствам.

– Мой тренер? У меня его нет… по крайней мере в настоящее время, – пожал плечами Роб. – В школе со мной проводил частные занятия тренер школьной команды, а кроме того, я брал уроки в поло-клубе у различных профессионалов.

– Если вы собираетесь усовершенствоваться, вам нужен кто-то, кто критически разбирал бы вашу игру и указывал на ошибки до того, как они превратятся в дурные привычки. Вам следует иметь своего собственного наставника, который работал бы с вами каждый день.

Услышав этот совет, Триша просияла. Она сразу же представила себе, что Рауль занимается с Робом, – это можно будет каким-нибудь образом устроить, – и тогда она будет видеться с аргентинцем постоянно, а не случайными наскоками.

– А вы даете частные наставления молодым игрокам? – спросила она.

– Давал в прошлом. – Рауль посмотрел на Тришу, и девушка увидела, что его глаза светятся понимающим блеском, словно он совершенно точно знает, какое направление приняли ее мысли. – Теперь я главным образом веду курсы поло, рассчитанные на опытных, серьезных игроков, на своем ранчо в Аргентине. Минимальный курс – две недели, а самый длинный – три месяца. Мы работаем над спортивной формой, техникой и тактикой игры. Предоставляем своим ученикам жилье, питание и лошадей, так что единственное, что им требуется взять с собой, – это только одежду для верховой езды, – объяснил Рауль, вновь переключив внимание на Роба. – Если хотите, можете пройти их. В любом случае, чтобы приобрести наших пони, вам следует приехать в Аргентину. У нас есть несколько поло estancias, которые специализируются на выведении и тренировке лошадей для спорта, включая и мое собственное. Кроме того, в это же время начинается наш сезон, так что вам предоставится возможность увидеть поло в его самом наилучшем виде.

– О да, у вас, аргентинцев, без сомнения, самая лучшая команда по поло в мире, – признал Роб почти ворчливо. – И доказательством служит то, что вы наголову разбили американцев в соревнованиях на кубок Америки. Будет, вероятно, просто замечательно брать уроки у таких мастеров. Ну и, кроме того, я смогу узнать из первых рук о методах, которые ваши гаучо используют при тренировке лошадей.

– Настоящие гаучо исчезли давным-давно, так же как и ваши ковбои. Остались одни только мифы, – сухо сообщил Рауль. – Вернее всего, вы сможете отыскать сегодняшних гаучо за рулем трактора.

– Или на соревнованиях по поло, – предположила Триша.

Темная бровь на мгновение изогнулась дугой.

– Да. Или на соревнованиях по поло… – Рауль откинулся назад на спинку стула, рассеянно поглаживая пальцами ручку пивной кружки. – Гаучо былых дней мало заботился о чем-либо. Единственное, что ему было нужно, – это конь, и обычно у него был табун в тридцать или более голов, чтобы он мог путешествовать далеко и быстро. Его спутницей была опасность, и он любил ее. О гаучо говорили, что он желает только немногого и того, без чего нельзя обойтись. Постелью его было седло. И он ел ножом, потому что, когда берешь вилку, тебе требуется тарелка, а тарелка требует стола, а стол должен стоять в жилище с крышей и стенами.

– Но почти то же самое можно сказать и о профессиональных игроках в поло. – Тришу заинтриговало это подмеченное ею сходство. Оно заставило девушку задуматься, насколько отношение Рауля к жизни уходит корнями в далекое прошлое, как много он унаследовал от своих предков.

– Я помню, как Джейк говорил, что единственное лекарство от поло – это бедность, – припомнил Роб с полуусмешкой. – Да и то это средство не всегда действует.

– Поло входит человеку в кровь и оставляет мало места для чего-либо другого, – согласился Рауль.

– Звучит не слишком вдохновляюще, – запротестовала Триша.

– А это и не должно вдохновлять никого из тех, кто сам не играет, – сказал Рауль.

У Триши так и зачесался язык сказать ему что-нибудь колкое, но она сдержалась и поспешила переменить тему.

– Вы ведь никогда не остаетесь слишком долго на одном месте… Куда вы направляетесь после Англии?

– На следующей неделе я уезжаю во Францию.

– Какое совпадение! Мы, кажется, едем по тому же самому маршруту. На следующей неделе мы тоже будем в Париже.

Триша не могла нарадоваться такой удаче.

– Я буду во Франции, но не в Париже, – с нажимом уточнил Рауль. – Остановлюсь в деревне, в шато одного своего друга… играющего в поло.

– Но мы наверняка сможем каким-то образом с вами связаться, пока вы будете там, – проговорила Триша.

– Зачем?

Девушка посмотрела на брата, который опустил свой стакан на стол и вытирал портер с верхней губы.

– Раз уж Роб заинтересовался вашими лошадьми или хочет записаться в вашу школу поло, нам нужно как-то поддерживать с вами контакт.

– Вот, пожалуйста, – Рауль достал из кармана визитную карточку и протянул ее Робу. – Мой адрес в Аргентине. Эктор Герреро предоставит вам любую информацию или подготовит все, что вам может понадобиться. И он знает, где и как со мной связаться, если в том будет необходимость.

Он знаком показал официантке, чтобы та принесла новую порцию выпивки.

– Я слышал об этих аргентинских курсах, на которых обучают игре в поло. – Роб изучал надпись на карточке. – Но мне нужно не столько обучение, сколько опыт игры.

– Это медленный способ совершенствования, потому что вы не можете управлять тем, что делают ваши противники, а кроме того, ни одна игра никогда не похожа на другую. Иное дело – тренировочные игры. Мы можем воссоздать последовательность отдельных событий или моментов игры, чтобы показать ученикам, где и почему они находятся в неправильной позиции на поле, и научить их предвосхищать действия товарищей по команде, а также игроков противника. Поло – это не просто умение обращаться с клюшкой и лошадью. Это умение в течение всей игры знать, где находится на поле каждый всадник в каждый данный момент и куда он, вернее всего, направится в следующий миг. Уверен, что ваши предыдущие наставники должны были это вам объяснить.

– Да. – Роб взлохматил пальцами волосы и задумчивым жестом потер затылок. – Я знаю, что мне непременно надо поработать с каким-нибудь тренером, но, может быть, мне стоит сначала поговорить о вашей школе с Лес и послушать, что она об этом думает.

– Рауль придет на прием к Генри в субботу. Ты можешь их познакомить, – Триша предполагала, что мать согласится со всем, что предложит Роб.

– Эй, Буканан! – Один из мужчин, сидящих за соседним столом, отодвинул свой стул и вклинился между Раулем и Тришей. – Как зовут того австралийского парня, который на вчерашнем матче получил по голове? Эффектное было столкновение.

– Его зовут Карстэрз.

– Барт говорит, что он заработал контузию.

– Ему еще повезло, – сказал кто-то из спортсменов. – Они могли бы свалить его лошадь на землю.

– Это напоминает мне тот раз, когда я свалился наземь вместе со старым Сойером. Ты был там, Буканан. Черт возьми, это твоя черная лошадь наскочила на нас и сшибла с ног. Шел дождь, и поле было скользким. Тогда нас упало трое за раз. Все перемешалось в одну кучу. Кони, люди, головы, ноги. Когда я открыл глаза, Буканан сидел на лошади, спокойный, как ни в чем не бывало, и с интересом наблюдал, кто сумеет выбраться из этой свалки. Клянусь, у этой черной лошади, на которой он сидел в тот день, вместо копыт – лапы с перепонками, как у лягушки. Она ни разу даже не поскользнулась.

После этого между двумя столами завязалась перекрестная беседа. Вспоминали, кто и как падал в прошлом, и сравнивали, какие кто получал увечья и травмы. Вскоре были заказаны новые пинты пива и бутыли портера, и кольцо стульев расширилось, чтобы охватить оба стола. Триша, единственная представительница слабого пола среди присутствующих, обнаружила, что ее постепенно вытеснили из общего круга и забыли. Наконец она встала из-за стола, взяла кружку с элем и, отойдя в сторону, прислонилась к черной стене, чтобы наблюдать и слушать.

Однажды она поймала на себе взгляд Рауля, и сердце ее быстро забилось от того, что он обратил на нее внимание, но скоро его вновь отвлекли собеседники. Триша поняла, что женщине, которая попытается проникнуть в его мир, придется нелегко. Для нее в жизни Рауля останется очень мало места – разве что ей будет позволено согревать постель на его разбросанных по всему миру ночлегах. Она была достаточно умной девушкой, чтобы понимать, что именно в подобном безразличии и заключается изрядная доля его привлекательности, но это не уменьшало очарования Рауля.

Вскоре после десяти к ним подошла официантка и предупредила, что паб закрывается через четверть часа, так что настало время заказать выпивку в последний раз и рассчитаться с ней. Собравшиеся начали неспешно вставать со своих мест. Триша подошла к брату. Рядом с ним стоял Рауль.

– Можем мы с Робом вас подвезти? – предложила Триша.

– Нет. У меня есть машина.

– Тогда почему бы вам не отвезти меня в Севен-Оукс? – Она склонила голову набок, вызывающе глядя на него.

Рауль заколебался. Видимо, он прикидывал, чем может обернуться для него просьба настойчивой девицы.

– Возможно, вам это не по пути… – добровольно вмешался Роб, начавший извиняться за назойливость сестры. Триша с удовольствием треснула бы его кулаком, но оказалось, что в этом нет необходимости.

– Это совершенно неважно, – прервал юношу Рауль. – Я доставлю вашу сестру домой в полной безопасности.

– Спокойной ночи, дорогой братец. – Триша многозначительно дала ему знак исчезнуть с глаз долой.

Роб нерешительно посмотрел на сестру, затем понял намек и двинулся из паба, не дожидаясь Тришу и Рауля.

Они задержались еще на несколько минут, пока Рауль прощался со своими товарищами, затем пошли через дымную, пропахшую застоявшимся запахом эля комнату к выходу. Триша подождала, когда Рауль распахнет дверь и пропустит ее вперед, затем вышла наружу. Воздух на улице был чистым и прохладным. Девушка остановилась, чтобы вдохнуть ночной свежести, слушая доносящийся из паба гул голосов, будоражащих окрестную тишину. Затем в руке Рауля вспыхнул карманный фонарик, и они двинулись вслед за круглым пятном света, плясавшим на каменной мостовой и указывающим путь. Шаги их отдавались эхом в узкой безмолвной улочке. Триша исподтишка глянула на Рауля.

– Вы на меня сердитесь? – спросила она беспечным тоном.

– Потому что мои друзья подумают, что я растлеваю младенцев. Так это, кажется, называется, не так ли? – его испанский акцент казался немного более явным. Вероятно, из-за раздражения.

Говоря честно, Тришу и саму смущало, что она своими уловками вынудила его везти ее домой, но она постаралась подавить смущение.

– Если они обратили на это внимание, то, вернее всего, только позавидовали. А коли вы считаете себя настолько старым, чтобы сгодиться мне в папочки, то вам сперва следовало бы увидеть женщину, на которой мой отец собирается жениться.

Триша ждала, что Рауль скажет, что он – не ее отец, но ее спутник ничего не ответил. Из окон домов, стоящих вдоль улицы, на мостовую падали прямоугольные пятна света. Девушка решила сама прервать молчание.

– В этих маленьких английских деревушках после десяти вечера замирает вся жизнь. Не то что в Лондоне.

– Машина стоит вон там, – Рауль указал на затененную сторону улицы, где у обочины стоял белый автомобиль.

Они подошли к машине.

– «Астон-Мартин». – Пока Рауль отпирал дверь с левой, пассажирской стороны, Триша провела кончиками пальцев по гладкому боку автомобиля, оценивая по достоинству его элегантную мощь и красоту.

– Это не мой. Одного из товарищей. – Рауль усадил девушку на переднее сиденье, затем обошел кругом и уселся за руль.

– Когда-нибудь я заведу себе такой же, а не «Роллс», – Триша погладила обшивку сиденья, наслаждаясь благородством мягкой кожи. – Теперь я знаю, какую вторую вещь собираюсь купить на свое наследство. Представляете, каково это будет – прокатиться на такой машинке вокруг кампуса.

Она засмеялась, но ее смех тут же заглушил рокот мотора, ожившего, когда Рауль повернул ключ зажигания.

Свет фар осветил вымощенную камнем улочку и старые дома, смутно вырисовывавшиеся во мраке по обеим ее сторонам. Автомобиль мощно рванулся вперед, мягко, как кошка, обогнул угол, сворачивая в переулок, и вырвался на основную дорогу. Дома словно попятились назад, и не прошло и нескольких минут, как они миновали спящую деревню и помчались по пустому шоссе.

– Сверните здесь налево, – сказала Триша, когда впереди показался перекресток.

– Я знаю дорогу к Севен-Оукс, – сообщил Рауль. – Мне доводилось прежде играть на поле в поместье Шербурнов.

Триша откинулась на спинку сиденья.

– Чувствуешь себя немного странно, когда сидишь в машине с левой стороны, – кажется, что автомобиль едет не по той стороне дороги. – Она улыбнулась и посмотрела на спидометр на приборной доске перед Раулем. – То же самое – когда смотришь на спидометр и видишь, что стрелка указывает на сто тридцать. Мне приходится напоминать себе, что это километры, а не мили.

– Да, это может сбивать с толку, – согласился Рауль, но самого его подобные различия, казалось, совсем не волновали.

За окнами царила такая тьма, что невозможно было различить ничего, кроме бегущей им навстречу ленты дороги. Триша слегка повернулась и стала разглядывать Рауля в слабом свечении, исходившем от приборной доски.

– Где вы так хорошо научились говорить по-английски? Вы здесь учились?

– Нет. – Она увидела, как уголки его губ немного приподнялись в каком-то намеке на улыбку. – Уверяю вас, мою фамилию при рождении не заносили в Итонские списки. Хотя многие из моих соотечественников получили образование в университетах Оксфорда, Гейдельберга или Сорбонны.

– Тогда как вы научились говорить так правильно и свободно?

– В Буэнос-Айресе есть пригороды – Херлингем, Белграно, – где человек может прожить всю жизнь и ни разу не услышать слова, сказанного по-испански. В Аргентине очень велико британское влияние. Англичане владели estancias в пампах, овцеводческими ранчо в Патагонии. Они построили наши железные дороги. Они принесли с собой свой язык, свою культуру, свои виды спорта – такие, как футбол и поло. Они вдохновили нас на получение независимости от Испании. Многие из них в конце концов стали аргентинцами, вместо того чтобы просто приобрести большое состояние и вернуться в Британию, как это они делали в Австралии и Индии.

– Я этого не знала. Но мне вообще мало что известно о странах Южной Америки.

– Я помню. Когда-то в Аргентине делались громадные капиталы. Есть даже такое выражение: «богат, как аргентинец», а оно о чем-то говорит. Теперь принято говорить «богат, как араб».

– Думаю, мне определенно стоит съездить в Аргентину, – заявила Триша, решительно вздернув подбородок. – Роб будет учиться в вашей школе поло. Добиться одобрения от Лес – ничего не стоит. Это чистая формальность. Когда дело доходит до поло, моя мать выдает Робу практически чистый чек, где он сам может проставить любую сумму. Вас это должно заинтересовать.

– И вы считаете, что я должен быть вам благодарен за то, что вы направляете дело в удобную для меня сторону, не так ли? – Насмешка в голосе Рауля вновь, казалось, усилила его испанский акцент.

– Полагаю, я оказываю вам своего рода любезность. – Она очень хорошо знала, что это действительно так: Рауль может получить и плату за обучение Роба в школе, и выручку от возможной продажи лошадей.

– Значит, вы считаете, что я у вас в долгу. И каким же образом я могу с вами расплатиться?

Трише не понравился его тон.

– А кто сказал, что я ожидаю какой-то расплаты?

– Стало быть, то, что я подвожу вас до Севен-Оукс, в счет не идет? Или я все-таки могу считать это первым взносом?

Рауль отвел глаза от дороги и глянул на Тришу.

– Я надеялась, что вы наконец-то поймете, что я представляю для вас определенную ценность.

Возможно, ее действия и впрямь были слегка расчетливыми, подумала про себя Триша. Однако она считала, что этому можно найти оправдание. Она была вынуждена поступить так, чтобы привлечь к себе его внимание. Чтобы он наконец ее заметил. Как бы то ни было, это подействовало. Она добилась, чтобы он отвез ее домой. А остальное зависит от ее собственной хитрости.

Лучи фар осветили массивные каменные столбы, обозначающие въезд в сельское поместье. Железные ворота были распахнуты. Рауль въехал в них и, сбавив скорость, повел автомобиль по длинной подъездной дорожке, разворачивающейся возле огромного особняка.

Сквозь раскидистые ветви древних дубов, стоящих на краю широкого газона перед домом, пробивался свет, сияющий в окнах фасада. Шесть из дубов, от которых и пошло в старину название имения, сохранились до сих пор. Рауль остановил машину в тени одного из них и выключил двигатель. До парадного входа внушительного каменного здания было еще довольно далеко.

Рауль повернулся к девушке, забросив руку на спинку своего сиденья.

– В любом случае у меня нет перед вами никакого долга. Замолвите ли вы словечко в мою пользу или нет – это ваше личное дело. Я вам ничего не должен.

Триша почувствовала досаду – все ее старания пошли прахом.

– Что же мне надо сделать, чтобы вы меня заметили?

– Я вас заметил. Вы молодая очаровательная женщина. Но вы меня не интересуете, – спокойно проговорил Рауль.

– Что вам во мне не нравится? Вы хотите, чтобы ваши женщины были кроткими и подобострастными? Чтобы они начинали трепетать, как только вы к ним прикоснетесь? – Она яростно жгла его глазами. – Или, может быть, вам нравятся совсем не женщины. Может быть, все это время я досаждала своими приставаниями гомосексуалисту?

– Понимаю. Теперь вы решили бросить вызов моей мужественности.

– Вероятно, вы именно потому так неравнодушны к англичанам, что, как и они, способны испытывать любовь сразу к обоим полам.

Триша нашла его уязвимое место и теперь старалась побольше уколоть его.

– Раздевайтесь.

Рот Рауля сжался в прямую линию, а его черные зрачки, казалось, буравили девушку насквозь.

– Что? – Она чуть не рассмеялась, услышав этот приказ.

– Я сказал, снимайте одежду. Вы однажды сказали мне, что вы не девственница, так что раздевайтесь. Как я иначе могу вам что-нибудь доказать? Ведь это то, чего вы хотите, так?

– Да.

Она все еще колебалась, недоверчиво изучая его бесстрастное лицо. Ее уловка сработала, но теперь Триша не знала точно, как ей следует дальше поступить. Она хотела близости с ним. Не совсем так, как оборачивалось, но…

Не сводя с Рауля взгляда, она начала расстегивать пуговицы на блузке. Он смотрел ей прямо в глаза. Одним движением плеч Триша сбросила блузку. Ее сердце бешено колотилось. Она перешла к юбке, застегивающейся спереди, и, справившись в пуговицами, покачала бедрами, высвобождаясь из нее. И тут вновь замерла в неуверенности, наблюдая за его реакцией.

Кончиком пальца он пробежал по краю ее бюстгальтера.

– Снимайте все.

Триша сняла лифчик и трусики и бросила их на маленькую кучку скомканной одежды на сиденье рядом с собой. Внезапно она почувствовала, что ее смущает и одновременно возбуждает собственная нагота. Когда Рауль начал нагибаться к ней, кровь, казалось, взревела в ее ушах, а мышцы живота свело от напряжения. Он медленно наклонялся все ближе, оттягивая момент прикосновения.

И вдруг Триша услышала, как щелкнул замок, и почувствовала волну холодного воздуха, хлынувшего из дверцы, распахнутой настежь. Прошла целая секунда, прежде чем девушка поняла, что сделал Рауль.

– Вылезайте из машины. – Он не двигался, оставаясь в каком-то дюйме от Триши.

Она растерянно смотрела на него, ища объяснения происходящему.

– Убирайтесь, – грубо приказал Рауль.

Ошеломленная и совершенно сбитая с толку девушка задом выбралась из машины, бессознательно прикрывая свое тело руками. Она была уверена, что Рауль последует за ней, но он захлопнул дверцу, край которой при этом задел Тришу по руке. Мгновением позже она услышала, как завелся двигатель. Триша не могла в это поверить.

Она ухватилась за дверцу автомобиля.

– Моя одежда!

Но дверца была заперта. Рауль включил скорость и начал выезжать с лужайки на подъездной путь. Девушка бежала рядом с машиной, колотя в стекло на дверце.

– Негодяй, отдай мою одежду!

Острые кромки гравия впивались в нежные подошвы ее босых ног, и Триша безвольно остановилась, глядя, как «Астон-Мартин» круто развернулся и его фары осветили дальние ворота. От ярости она чуть не разразилась слезами. Она вся тряслась от возмущения и холодного ночного воздуха. Автомобиль, завизжав колесами, остановился, затем на большой скорости двинулся обратно и поравнялся с ней. Триша стояла, дрожа и понурив плечи, и смотрела на водителя.

Окно опустилось, и девушка обрушила в приоткрывшуюся щель поток ругательств, которые вертелись у нее на языке.

– Грязный вонючий сукин сын! Я убью тебя за это! Ублюдок! Мать твою…

В окно вылетел комок свернутой одежды и ударил ее. Триша успела подхватить большинство вещей прежде, чем они упали на землю.

В темноте она не могла увидеть выражения лица Рауля, но в его голосе звучало полное безразличие к ее бессильному гневу:

– Унижение – жестокий учитель. Возможно, теперь вы не будете так торопиться снимать одежду перед очередным мужчиной.

Колеса «Астон-Мартина» вновь зарылись в гравий, разбрасывая камешки во все стороны. Триша подобрала туфлю и швырнула ее в окно тронувшейся с места машины.

– Мерзавец!

Туфля отскочила от белого бока автомобиля, не причинив ему никакого вреда, и «Астон-Мартин» с ревом помчался по дорожке, насмешливо мигнув габаритными огнями. Триша, прижав одежду к груди, смотрела вслед исчезающей машине, затем, прихрамывая, двинулась по колким камешками за своей туфлей. Слезы жгли ей глаза.

11

На серебряном подносе, примостившемся на туалетом столике Лес, лежал какой-то конверт. Она заметила его только тогда, когда поставила рядом стакан с виски. Лениво задумалась: сколько, интересно, времени он здесь провалялся? Затем взяла конверт. Похоже, какая-то телеграмма. Через прозрачное целлофановое окошко на конверте была смутно видна только часть адреса, но, кажется, написано: «Миссис Томас».

– Мадам?

Лес оглянулась и посмотрела на служанку Шербурнов. Она держала в руках три платья Лес, чтобы миссис Томас могла выбрать, в каком она появится перед гостями на сегодняшнем приеме. Лес на секунду задумалась, но потом, так ничего и не решив, быстро сделала большой глоток виски и махнула стаканом в сторону кровати:

– Просто положите их на постель. Я решу попозже.

Она уже на целый час опаздывала на прием, но здесь, слава Богу, не было Одры, а самой Лес попросту наплевать, опоздает она или нет.

– Очень хорошо, мадам. Что-нибудь еще?

– Да. Еще виски, – приказала Лес и присела на обитую бархатом скамеечку у туалетного столика. Полы ее шелкового халата тихо зашелестели, когда она закинула ногу на ногу. Гадая, кто бы это мог прислать ей телеграмму, она перевернула конверт и открыла клапан.

Быстро пробежала глазами коды и сокращения, обозначающие дату, время и место отправки телеграммы, и перешла к самому сообщению. Как ни странно, оно было адресовано не ей, а Трише. Это имя вверху страницы сразу же бросилось ей в глаза, однако Лес продолжала читать.

«ТРИША, – гласила телеграмма, – СЕГОДНЯ КЛОДИЯ И Я ПОЖЕНИЛИСЬ ТЧК МЫ ЗНАЕМ ЧТО ТЫ ХОТЕЛА ПРИЕХАТЬ НА НАШУ СВАДЬБУ ТЧК НО МЫ СОЧЛИ ЧТО ТАК БУДЕТ ЛУЧШЕ ТЧК МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ ТЧК С ЛЮБОВЬЮ ПАПА»

Поженились. Лес опустила руки на колени, ее пальцы ослабели и выпустили телеграмму. Листок бумаги скользнул на пол, как опавший осенний лист. Известие настигло Лес как гром среди ясного неба. Сколько бы ей ни передавали слухов об свадебных планах Эндрю и Клодии, она почему-то вопреки всему твердо была уверена, что этого не случится. Но это произошло. Эндрю женился на Клодии.

Все было кончено. По-настоящему закончилось раз и навсегда. Теперь он принадлежит другой женщине. Лес потянулась за стаканом с виски и замерла, глядя на свою руку с алмазным обручальным кольцом. Потом медленным движением стащила его с пальца и засунула на самое дно своей шкатулки с ювелирными украшениями, стоящей на туалетном столике. Ей показалось, что рука стала непривычно голой. Какая она теперь легкая! Словно от нее что-то отрезали.

Лес быстро схватила стакан и выпила его до дна, почти задохнувшись от крепости алкоголя. Виски обжигало, но не согревало. Внутри у Лес все оставалось таким же холодным, как будто она промерзла насквозь. Отныне она всего лишь бывшая миссис Томас. Ее место заняла другая – более молодая, красивая и более умная.

– Ваше виски, мадам.

Служанка поставила перед ней стакан, доверху наполненный виски с содовой.

– В нем нет льда. Я хочу лед.


В коридор второго этажа доносились снизу звуки музыки маленького струнного оркестра, расположившегося в Большом зале, и тихий гул голосов. Выйдя из своей комнаты, Триша узнала негромкую мелодию, которую играли музыканты. Прием – или бал, как предпочитала его называть Фиона Шербурн, – уже начался.

Она приостановилась на зеленой с розовым дорожке в прихожей и в последний раз окинула мысленным взглядом свою внешность. Кончиками пальцев коснулась золотого филигранного гребня, удерживающего сзади непокорную гриву рыжевато-каштановых локонов, и филигранных сережек, свисающих с мочек ее ушей. Она проверила аметистовую брошь, приколотую на плече, чтобы убедиться, что она надежно застегнута, и расправила декоративные складки, оторачивающие низкий вырез платья из турецкого шелка. Все было в порядке. Линии ее платья были просты и, как она надеялась, элегантны. Триша считала, что сегодня вечером ей понадобится вся изощренность и утонченность, на которые она только способна.

Разгладив шелковую ткань на бедрах нервным движением, Триша прошла через прихожую к высокой деревянной двери, ведущей в комнаты, где жила ее мать, и негромко постучала. Она подождала, прислушиваясь к шагам внутри. Дверь открыла Эмма Сандерсон. Когда она увидела Тришу, стоящую у порога, выражение ее лица с плотно сжатыми губами несколько смягчилось.

– Лес уже готова? Я думала, мы могли бы спуститься вниз вместе, – сказала Триша.

– Нет.

Взгляд секретарши был усталым и раздраженным, но за досадой скрывалось что-то еще, чего Триша не успела разглядеть, потому что Эмма быстро отвернулась.

– До сих пор еще не одета. Три раза меняла платья. Теперь пытается опять примерить первое.

Триша понимала мать. В обычном состоянии Лес никогда не проявляла нерешительности в подобных вещах, хотя в последнее время ее неуверенность стала почти постоянной. По-видимому, развод поколебал ее уверенность в себе буквально во всем.

– Тогда мне лучше пойти к гостям, пока Фиона не выслала за нами поисковый отряд, – сказала Триша.

– Да, видимо, идите. Уверена, что Лес вскоре к вам присоединится.

Хотя по тону секретаря было понятно, что сама она в этом сомневается.

Триша хотела было предложить ей поговорить с Лес, но тут же передумала: Эмма наверняка сумеет справиться с ситуацией гораздо лучше ее. Триша неизбежно наговорит матери того, чего не следует. Так было всегда, а после развода стало еще хуже. Она никак не может поверить, что в разрыве виноват один только отец. Какая-то часть вины лежит и на Лес. Или, может быть, дело в том, что Триша просто любит отца и хочет простить его, а Лес этого не хочет и никогда не простит.

Девушка попыталась отмахнуться от мыслей о прошлом, сосредоточившись на настоящем.

– Как я выгляжу?

Она немного повернулась в разные стороны, чтобы Эмма смогла получше ее рассмотреть.

– Ошеломляюще. – Одобрительная улыбка секретарши была неподдельной. – Я почти не успела заметить, как вы выросли за этот год.

– Спасибо.

Но Триша не чувствовала себя зрелой женщиной. Скорее она ощущала себя юной мстительницей, жаждущей, как шекспировский Шейлок, получить с должника свой фунт мяса.

Из внутренней комнаты донесся тяжелый удар – словно что-то рухнуло на пол – и послышался сердитый голос Лес:

– Эмма, черт побери, если здесь у нас нет больше льда, то принесите мне шампанского. Я знаю, что англичане всегда подают шампанское охлажденным.

Триша нахмурилась.

– Она уже напилась?

Эмма, поджав губы, бросила поспешный взгляд через плечо, а затем потихоньку тревожно прошептала Трише:

– Если сможете, приглядывайте за ней сегодня.

– Попытаюсь, – пообещала Триша, хотя не была уверена, сумеет ли чем-нибудь помочь на самом деле.

Как она стала догадываться, пьянство матери превратилось в настоящую проблему, и девушка не знала, что с этим делать и как себя вести. В конце концов, она дочь, а не воспитательница Лес. Дверь закрылась, и Триша поневоле пришлось молча проглотить полусозревший в ее душе протест.

Повернувшись, она увидела Роба, выходящего в прихожую из своей комнаты. В строгом вечернем наряде брат выглядел совсем по-другому: он был больше похож на маленького лорда Фаунтлероя с его белокурыми локонами, чем на длинноволосого бунтаря.

– Лес не готова, – сообщила она. – Спустимся вниз вместе?

– Что-нибудь случилось? – обеспокоенно спросил брат.

– Она никак не может решить, что ей надеть, – пожала плечами Триша, показывая всю незначительность задержки.

– Ах так?

Удовлетворившись ее объяснением, Роб двинулся дальше по широкому коридору, и Триша пошла с ним к фойе, откуда вела вниз лестница на главный этаж.

По мере того как они спускались по ступеням, неровный гул голосов становился все громче и даже музыка оркестра уже не могла его заглушить. Огромное главное фойе было переполнено нескончаемым потоком прибывающих гостей и суетящимися слугами, принимающими у дам дорогие палантины и накидки. Роб и Триша протиснулись через медленно движущуюся очередь гостей, входящих в Большой зал, где их торжественно приветствовали хозяева.

Свет люстр сиял на недавно обновленных фресках потолка и на драгоценностях, увешивающих груди матрон, у которых не осталось уже ничего иного, чем можно было бы похвастаться, кроме бриллиантов.

Триша бродила по залу в густой толпе гостей, внимательно оглядываясь по сторонам. Завидев очередной темный затылок, она не сводила с него глаз до тех пор, пока его обладатель не оборачивался или не менял положение и оказывалось, что это опять не Рауль.

Две огромные двери, ведущие на ярко освещенную террасу и елизаветинский сад с регулярно разбитыми клумбами, были распахнуты настежь, чтобы пропускать в громадный, наполненный людьми зал постоянный поток свежего воздуха. Редкие кучки гостей уже выбрались наружу и прогуливались по террасе.

– Шампанское… – слуга в униформе предложил им поднос, уставленный бокалами с искрящимся вином, и Триша приостановилась, чтобы взять один.

После того, как и Роб взял себе шампанское, служитель наклонил голову и перешел к следующим гостям. Потягивая вино, брат с сестрой перешли на открытое пространство возле стены, неподалеку от дверей на террасу.

– Во время этой поездки мы познакомились с массой людей, но здесь я вижу не более полдюжины знакомых лиц, – пробормотал Роб.

– Я, пожалуй, тоже.

– Привет! – перед ними остановилась гибкая брюнетка в облегающем платье и впилась зелеными глазами в Роба. Ее стройное тело зазывно покачивалось. – Мы познакомились на прошлой неделе на приеме у Гюддро. Леди Синтия Холл, – сообщила она свое имя и титул, которые Роб, как было совершенно очевидно, забыл. – Зовите меня Син. Так меня все зовут.

– Леди Син, – Роб слегка поклонился, захваченный врасплох и старающийся этого не показать.

– Близкие друзья прозвали меня Грешницей, и я делаю все, чтобы оправдать свое прозвище, – заверила его брюнетка, а затем перевела холодный взгляд на Тришу. – Вы его сестра, не так ли?

Сестра, а следовательно, ничтожество, чье общество нежелательно, – так Триша расшифровала тон, которым был произнесен этот вопрос.

– Да, сестра.

Она упрямо оставалась рядом с братом, не желая оставлять его наедине с этой высокомерной кошкой.

Однако юная брюнетка совершенно игнорировала ее.

– Роб, сегодня вы произвели на поле для поло настоящую сенсацию.

Тот заметно приосанился, услышав этот комплимент.

– Скажите мне, – продолжала леди Син, – вы танцуете так же хорошо, как играете в поло?

– Почти так же. Хотите проверить сами?

– С удовольствием.

Она подхватила Роба под руку и повела его туда, где уже танцевало несколько пар. Но прежде, чем они удалились, Триша услышала, как брюнетка говорит:

– Мне хотелось бы познакомиться со всем, что вы делаете… почти так же хорошо, как играете.

Оставшись одна, Триша лениво потягивала шампанское, окидывая внимательным взглядом толпу гостей. И вдруг оцепенела, чувству, я как от гнева запылали ее щеки: слева в нескольких шагах от нее стоял Рауль. Впрочем, волна гнева, захлестнувшая Тришу в первое мгновение при виде его, тут же откатилась назад, разбившись об отрезвляющее воспоминание о том, какое отвращение испытала она сама несколько мгновений назад, когда наблюдала, как леди Синтия Холл виляет хвостом перед Робом. Это было так похоже на то, как Триша вела себя с Раулем. Она словно бы увидела свое отражение в зеркале, и ей стало понятнее, почему аргентинец так повел себя с ней. Однако от этого понимания гордость Триши страдала ничуть не меньше.

Она подошла к Раулю притворно неторопливым шагом и, не уклоняясь, встретила его оценивающий взгляд. Внутри у девушки все кипело от жаркого негодования и смущения, но внешне она сохраняла полное самообладание.

– Добрый вечер, мисс Томас. – Рауль смерил Тришу глазами с головы до ног, осматривая ее умопомрачительное платье.

Она только крепче сжала пальцами ножку бокала. Как понимать этот взгляд? Намеренное напоминание о ее недавней наготе или просто бессознательный интерес, который вызывает у всякого мужчины красиво одетая девушка?

– Я разрываюсь между желанием выплеснуть шампанское вам в лицо и просто рассмеяться над всем этим смехотворным эпизодом, – проговорила Триша сквозь сжатые зубы, пытаясь не поддаться замешательству и раздуть пожарче искру гнева.

– Я бы предпочел, чтобы вы не тратили зря шампанское. Тем более что этот костюм я позаимствовал у знакомого.

– Когда я увидела, как он дурно на вас сидит, я так и предположила, – съязвила Триша, однако Рауль пропустил ее слова мимо ушей.

Она хотела ему что-то добавить, но взрыв смеха неподалеку отвлек ее.

Триша полуобернулась, не опуская бокала, и увидела объединившую вокруг себя группу людей Лес. На короткий миг девушка ощутила нечто вроде зависти: мать затмевала ее своей утонченностью и ошеломляющей внешностью. Ее стройное тело облегала металлическая ткань вечернего платья цвета темной стали, мерцающая тысячами оттенков. Длинные рукава соединяла на груди плетеная сетка, сквозь которую неясно виднелись обнаженные плечи. Низкий вырез сзади оставлял спину полностью открытой. Волосы были гладко зачесаны и скручены в шиньон на затылке. В мочках ушей сверкали бриллиантовые багетки.

Заметив Тришу, Лес выскользнула из смеющейся группки и поплыла к дочери, небрежно покачивая полупустой бокал с шампанским. Девушка искоса взглянула на Рауля и пробормотала:

– Вы ведь не знакомы с Лес, не так ли?

Затем она повернулась к матери.

– Триша, я хотела посмотреть на тебя до того, как ты спустишься вниз, – заявила Лес, но тут же, оценивающе оглядев дочь, широко улыбнулась: – Но в этом не было никакой необходимости. Ты выглядишь чудесно.

Триша заметила, что у матери слегка заплетается язык, и вспомнила предупреждение Эммы, тем более что Лес подняла свой бокал, чтобы сделать еще один глоток.

– Ты тоже замечательно смотришься, – неловко проговорила Триша.

– Я заметила, что какая-то юная леди уже успела похитить Роба. – Лес глянула в сторону танцующих.

– Леди только по титулу, – вставила Триша.

Лес только приподняла бровь на это замечание.

– Мне не следовало бы удивляться, – сказала она. – Кажется, Фиона взяла список своих гостей со страниц «Дебретта» [14] и «Беркс пиридж» [15], за несколькими исключениями, вроде нас самих. – Лес осушила бокал, а затем заметила молча глядящего на нее Рауля. – Я не уверена, что мы знакомы. Я – Лес Кинкейд-Томас… и изо всех сил пытаюсь забыть, что некогда меня звали миссис Эндрю Томас. Всего несколько коротких недель назад. – Она протянула Раулю ладонь, держа ее на континентальный манер, предполагающий, что руку просто пожмут, но не потрясут. – А у вас какой титул? Вы граф или лорд? Какие у вас владения?

– Senor de nada, лорд ничего, – Рауль с насмешливой улыбкой на губах слегка склонился над ее рукой

Рядом с ним возник слуга, балансирующий подносом с бокалами шампанского. Лес поманила его к себе.

– Мне еще один.

– Тебе не стоит пить, Лес, – возразила Триша.

– Не обращайте внимания на мою дочь, – приказала служителю Лес и, поставив на поднос пустой бокал, взяла полный.

Она не заметила острого взгляда, который Рауль бросил на нее и Тришу. Он искал сходство между ними, но мать и дочь были мало похожи друг на друга.

– Дочь считает, что я уже достаточно выпила, – продолжала Лес, обращаясь к служителю. – Но она ошибается.

– Так точно, мадам.

– Как вас зовут? – спросила Лес.

– Симмс, мадам.

– Отлично, Симмс. Вы видите этот бокал? – Она показала слуге фужер, который только что взяла с подноса. – Я хочу, чтобы вы сегодня вечером приглядывали за ним, и как только он начнет пустеть, сразу же наполняли его. Вы сможете сделать это для меня, Симмс?

– Как пожелаете, мадам, – любезно кивнув, заверил слуга.

– Именно этого я и желаю. Благодарю вас, Симмс, – Лес отвернулась от служителя, давая понять, что он свободен.

– Лес, не думаю, что это будет разумно, – повторила Триша.

– А почему я должна вести себя разумно? – Лес беззаботно пожала плечами и обратилась к Раулю: – Моя дочь никак не желает понять, что сегодня вечером я собираюсь напиться допьяна. Я не хочу отвечать за то, что говорю или делаю.

Рауль наблюдал, как она вновь подносит бокал ко рту. Его немного удивляло, что она сама хорошо осознает то, от чего пытается бежать. Было очевидно, что алкоголь, который приняла Лес, уже успел растворить ее обычную сдержанность и замкнутость, иначе она никогда бы не призналась в подобных вещах. Как в детской разрезной открытке на место легло еще несколько дополнительных квадратиков, завершающих картину, – сообщение Триши о том, что отец женится на женщине значительно моложе себя, и желание ее матери забыть имя, которое она носила в замужестве. Видно, что они развелись совсем недавно… и горечь еще очень свежа. Раулю уже приходилось прежде видеть такое, однако эта женщина, даже наполовину пьяная, сохраняла определенный «класс».

– Вы женаты?

– Нет.

– Тогда, стало быть, разведены?

– Нет.

Лес нахмурилась, изучая его более пристально прищуренными глазами.

– Сколько вам лет?

– Тридцать семь.

– Вы сделали ошибку, милорд, – Лес иронично покачала головой. – Вам следовало бы жениться на девушке из богатой, влиятельной семьи, завести детей, хорошо бы и сына, и дочь, использовать семейные связи, чтобы сделать себе имя. А потом, когда у вас будет отличный дом, важные друзья и деньги, вы могли бы выбросить свою жену на свалку. К тому времени она бы уже состарилась. При вашем богатстве, власти и общественном положении вы могли бы выбрать любую хорошенькую юную штучку, какую только пожелали бы. Вот что надо было сделать, милорд.

– Понятно.

Это была старая история, повторявшаяся бесчисленное количество раз.

– Вы были бы изумлены тем, как, оказывается, легко одурачить женщину. – Лес отхлебнула шампанского, затем пристально посмотрела на искрящееся вино, оставшееся на дне бокала. – Она неизбежно остается последней, кто начинает подозревать что-то неладное. Это будут видеть все ваши друзья. Даже ваша семья. Но только не она.

– Лес, ну пожалуйста, – попыталась остановить ее Триша, искоса глянув на Рауля. Девушке было неловко за мать.

– Что – пожалуйста? Не устраивай скандала? – издевательски спросила Лес. – Можешь не беспокоиться. Если женщина не явная сука, она скорее всего просто не сумеет устроить скандал… Это несправедливо. Он разводится с ней ради другой, а она становится общественным изгоем. Подруги внезапно не хотят больше встречаться с нею из опасения, что то, что с ней случилось, может как-то коснуться и их самих. Или, того лучше, они опасаются, что она начнет бегать за их мужьями. – Лес оглядела зал грустным взглядом, полным горького знания. – Хуже всего приходить на приемы в одиночку.

– Лес, почему бы нам не выйти на террасу и не подышать свежим воздухом? – предложила Триша.

Лес смахнула с себя руку Триши, пытающейся ее удержать.

– Я же тебе сказала, что не хочу быть сегодня трезвой. Или… – Она замолчала и сочувственно посмотрела на Рауля. – Я вам наскучила?

– Вовсе нет.

Он действительно испытывал некоторое любопытство, беспристрастный интерес к этой маленькой, разыгрывавшейся перед ним сценке. Ему были не по душе всяческие подобные сборища, и меньше всего хотелось общаться и заводить скучный светский разговор с кем-то из гостей.

– Знаете, что самое печальное? – Казалось, Лес обратила свой вопрос к пустому бокалу, который вертела в руках. – Сознавать, что было бы лучше, если бы он умер.

– Как ты могла даже подумать такое? – с негодованием воскликнула Триша.

– Потому что это правда, – вспыхнула Лес. – Если бы он умер, я могла бы, по крайней мере, хранить о нем воспоминания. А теперь, оглядываясь на двадцать с лишним лет, которые мы провели вместе, я вижу, что все было понапрасну. Все оказалось совершенно ни к чему. Просто выброшено на ветер – как моя жизнь. Что мне теперь осталось? Откуда мне теперь начинать опять? Я всегда была только женой. Ты предупреждала меня, Триша. Ты сказала, что у меня нет цели в жизни. Действительно, теперь нет. Больше уже нет. – Она допила остаток шампанского и отвернулась от них. – Где Симмс?

Пошатываясь, Лес шагнула вперед и, запутавшись в подоле своего платья, чуть не упала. Рауль непроизвольно поспешил ей на помощь и, тут же очутившись рядом, поддержал Лес за талию.

– Спасибо, – сказала она.

Голова ее осталась опущенной, на щеках выступил легкий румянец. Оглянувшись через плечо, Рауль поймал безмолвный умоляющий взгляд, который бросила на него Триша. Девушка совершенно очевидно оказалась не в силах предотвратить неприятности, которые, как она была уверена, сейчас начнутся.

– Уверен, что Симмс ушел, чтобы принести еще шампанского, миссис Томас, – сказал Рауль, хотя не имел ни малейшего понятия, куда запропастился слуга. – А я уже устал стоять на одном месте. Не согласитесь ли потанцевать? По крайней мере, до тех пор, пока не вернется Симмс.

Лес посмотрела на него. Ее карие глаза были почти трезвыми, но Рауль чувствовал, как она нетвердо держится на ногах. Нужно было, чтобы кто-нибудь ее поддерживал.

– Вы стараетесь уберечь мою гордость, чтобы я не выглядела по-дурацки перед всеми этим людьми? – спросила она.

– Да, – слегка улыбнулся ее проницательности Рауль.

– Вы самый галантный из всех лордов в этом зале, – насмешливо пробормотала Лес. – Я должна была бы присесть в реверансе в ответ на оказанную мне честь, но вы понимаете, милорд, что если я рухну на пол, то больше уже не смогу подняться.

– Понимаю, – еще шире улыбнулся Рауль.

Уверенно поддерживая Лес, он повел ее через толпу гостей к небольшому свободному пространству, оставленому для танцующих. Она шла улыбаясь и высоко подняв голову и по дороге два или три раза кивнула знакомым. Когда они добрались до танцевальной площадки, Рауль забрал у своей спутницы пустой бокал и сунул его одному из стоящих рядом людей, а затем положил руку на талию Лес. Его удивило, как оказалась горяча ее обнаженная спина. С виду женщина казалась совершенно холодной, как статуя, но тело ее горело лихорадочным жаром. Исходящее от Лес пламенное тепло возбуждало Рауля, и он задумчиво нахмурился, вдыхая экзотический аромат, которым веяло от ее плеч и шеи.

– Как давно я не танцевала с кем-то посторонним, – подивилась она вслух. – Видимо, придется к этому привыкать.

Лес никак не могла приспособиться к тому, как танцует Рауль – к его медленному, плавному шагу. Шампанское почти совсем лишило ее чувства равновесия, и Лес пришлось сильнее опереться на мощное кольцо его рук. Она почувствовала, как Рауль сильнее прижал ее к себе, чтобы поддержать, и расслабилась в его объятиях. Какое это было непривычное ощущение – танцевать с ним… Рука, крепко держащая ее за талию… Его ноги, касающиеся при движении ее ног… Это было совсем непохоже на то, как она танцевала с Эндрю. Все казалось странным и новым. Лес не знала, винить ли в этих ощущениях обнимавшего ее мужчину или просто алкоголь.

Ее рука покоилась на его плече. Плечи у Рауля были шире, чем у Эндрю, – мускулистые, но не раздутые, словно у борца или культуриста. Лес почти лениво пробежала рукой вдоль его плеча, остановившись на темной от загара шее. Ее внимание привлекли мощные линии сухожилий, и она провела пальцами по одному из них, скользнув от воротника рубашки до подбородка, а затем подняла глаза и взглянула Раулю в лицо. Она сознавала, что на нее пристально смотрят его голубые глаза, но это не заботило и не волновало Лес. Ее осязательные исследования были почти абстрактными – так она могла бы изучать статую. Палец Лес погладил скулу Рауля, следуя за ее крутым изгибом, затем медленно спустился вниз к глубокой складке возле рта и остановился на кончике подбородка.

– У моего мужа глубокая ямочка на подбородке, – отсутствующе пробормотала она.

Триша, стоя в стороне, следила за танцующей парой, приходя в ужас от поведения матери. Лес практически повисла на Рауле, прижавшись к нему всем телом. А то, как она прикасалась к его лицу! Почти как любовница. Это было слишком интимно… Триша понимала, что Лес пьяна, но от этого ситуация не становилась менее неловкой и неприличной. Девушка обежала глазами остальных танцующих, отыскивая Роба, чтобы подать ему знак о том, что происходит. Возможно, Роб сумеет урезонить мать.

– Триша, могу я пригласить вас на танец?

Приглашение застало ее врасплох, но девушка тут же узнала молодого человека с угреватым, гладко выбритым лицом. Они встречались несколько раз на различных вечеринках, хотя сейчас Триша никак не могла вспомнить его имя. Он был третьим сыном какого-то виконта или графа и очень забавным парнем с хорошим чувством юмора – этого-то Триша не забыла.

– Сейчас я танцевать не смогу. Я ищу своего брата. Вы не встречали его?

– Кажется, я видел, как он вынырнул наружу несколько минут назад, – ухмыльнулся молодой человек. – Его тащила на буксире наше любвеобильная леди Син.

– Спасибо, – улыбнулась Триша, но ее улыбка тут же пропала, когда она вновь посмотрела на танцевальную площадку.

Она мысленно проклинала Роба за то, что он исчез в самое неподходящее время, а ей приходится беспомощно наблюдать за тем, что происходит, спрашивая себя, как долго еще будет тянуться эта медленная, томительная мелодия, под которую танцуют Рауль и Лес.

Когда Лес не получила никакого ответа на свое замечание о ямочке на подбородке Эндрю, ее ничуть не задело молчание партнера. Она была погружена в туман от выпитого шампанского. И если бы ее живая статуя заговорила, то это бы скорее всего неприятно покоробило Лес. А так ничто не нарушало клубящейся вокруг дымки.

Закругленным кончиком полированного ногтя Лес обвела изогнутую линию его рта. Затем попыталась представить, как это было бы, если бы она оказалась в объятиях какого-нибудь чужого мужчины, занимаясь с ним любовью. Все эти годы она знала одного только Эндрю. И больше никого. Раз или два она встречала мужчин, которые на краткий миг привлекали ее, но Лес никогда не нуждалась в возбуждении, которое дает любовная связь на стороне. Теперь она спрашивала себя, не значит ли это, что она попросту трусила, боясь испытать новые и непривычные ощущения.

Лес попробовала вообразить страсть, с которой какой-нибудь другой мужчина мог бы терзать поцелуями ее губы. Попыталась представить себе вкус его языка. Она зашла так далеко, что представила воочию его руки, скользящие по ее телу, гладящие ее груди, спускающиеся вниз к бедрам и ногам. И все же, когда ей захотелось увидеть лицо своего воображаемого любовника, она не сумела нарисовать ничего, и фантазия ее испарилась. Она не могла быть близка с одним только телом. Ей нужен был человек, у которого есть лицо.

И здесь перед ней наяву было лицо. Ей понравились его ясные глаза и то, как они твердо смотрели на нее. И его волосы, такие густые и темные… Интересно, такие же ли они жесткие, как у Эндрю? Лес никогда прежде не думала о мужских волосах. Теперь ей стало любопытно. Она прикоснулась к волосам Рауля и обнаружила, что они очень мягкие, почти шелковые. Лес скользнула в них пальцами и решила, что больше всего они напоминают бархат, шелковый бархат ценой в сто долларов за ярд.

Среди всех мужчин, которые могли бы ей подойти, она наконец встретила человека, чье лицо способно соответствовать телу ее воображаемого любовника. А этот мужчина признался, что он холостяк. Лес также смутно припомнила, что он называл свой возраст – тридцать семь. Он был моложе ее.

– Как по-вашему, сколько мне лет? – спросила она.

Но когда Рауль посмотрел на нее пристальнее, его острый взгляд почти рассеял окутывающую Лес защитную алкогольную дымку.

– Нет. Не смотрите на меня с такого близкого расстояния.

Лес быстро опустила подбородок и положила голову на плечо Рауля. Уткнувшись ему в шею, она почти спрятала лицо, чтобы он не мог увидеть начавших уже появляться на коже слабых морщинок.

Так было лучше, вообще не смотреть на него. Все вокруг становилось зыбким и неясным от шампанского, и трудно было сосредоточиться более, чем на одном предмете. На какое-то время Лес испытала ощущение уверенности и покоя, которые давала сильная рука, лежащая у нее на талии. Она ощутила, как ее наполняет тепло и отпускает сковывавшее душу напряжение. Все в ее жизни так долго шло неладно и плохо, и вот в первый раз за последние месяцы, кажется, возникло что-то хорошее.

От его подбородка и шеи исходил крепкий, пьянящий запах мужского одеколона. Лес ощущала его с каждый вдохом. И в то же самое время она чувствовала на своих веках тепло его дыхания и догадывалась, что рот Рауля находится где-то неподалеку от ее бровей. Такие мелочи… И все же они тревожили настолько, что где-то внутри возникала щемящая боль. Лес хотелось плакать, но она сама не понимала почему. Иногда с ней такое бывало после нескольких стаканов спиртного. Слезы начинала сами собой литься из глаз.

– Миссис Томас.

Его голос словно кольнул ее. Лес хотелось, чтобы он продолжал молчать.

– Что? – спросила она нетерпеливо.

Она словно плавала в забытьи, и танец требовал от нее так мало усилий, что Лес не сразу поняла – они прекратили танцевать. Но зал по-прежнему плавно качался у нее перед глазами.

– Мелодия закончилась, – сказал Рауль.

Лес вслушалась и не услышала никакой музыки. Только нестройный гул множества голосов. Оттолкнувшись руками, Лес высвободилась из объятий Рауля и шагнула в сторону, но все вокруг сразу же стало кружиться. Она остановилась и прижала руки к глазам, пытаясь прояснить зрение. Но это мало помогло. Лес почувствовала, как его рука обхватила ее за плечи, поддерживая шатающееся тело.

Лес подняла на Рауля глаза, и ее фантазиям пришел конец, как и танцу. Таким мужчинам, как ее лорд, нужны молодые девушки. Она закинула голову и горько расхохоталась.

– Я почти забыла. Все мужчины – ублюдки. – Ей нестерпимо требовалось выпить. – Господи, где же Симмс? Ладно, черт с ним.

Она движением плеч смахнула руку, поддерживающую ее, и, шатаясь, побрела отыскивать служителя. И тут Лес увидела, что он пересекает зал с подносом, уставленным бокалами.

– Симмс!

Но, прежде чем Лес успела устремиться за ним, что-то ее остановило.

– Лес, ты пьяна, – громко воскликнул сердитый голос.

Лес нахмурилась. Триша. Но лицо дочери то всплывало перед ней, то вновь растворялось в тумане. Стало быть, правда: она пьяна.

– Еще шампанского, мадам?

Перед глазами Лес поплыло целое море бокалов, наполненных бледно-янтарной жидкостью.

– Нет, благодарю вас, Симмс, – с трудом произнесла Лес, тщательно стараясь отчетливо выговаривать слова. – Кажется, я уже успешно нагрузилась. Не будете ли вы так добры и не сопроводите меня в мою комнату? Мне бы не хотелось потерять сознание на глазах у… всех этих людей.

– Как пожелаете, мадам.

Симмс согнул калачиком свою руку, и Лес вцепилась в нее обеими руками.

Несообразная пара медленно и торжественно проследовала через весь зал. Триша сердито следила за ними. Ей было стыдно, и вместе с тем она с завистью признавала, что Лес умудряется даже в таком состоянии сохранять какую-то величественность и достоинство.

– Только Лес на такое способна, – невольно вырвалось у нее.

Триша вовсе не собиралась высказывать свои мысли вслух. Она быстро оглянулась на Рауля:

– Боюсь, что моя мать…

– Она не нуждается ни в каких извинениях, – прервал ее аргентинец. – А вот меня прошу извинить.

Он повернулся и пошел к двери, выходящей на террасу.

Триша постояла в нерешительности, затем свернула в противоположную сторону и столкнулась лицом к лицу с молодым человеком, который недавно приглашал ее танцевать.

– Не думаю, что эти музыканты смогут сыграть что-нибудь более зажигательное, – сказал он, привлекая внимание Триши к звучавшей в зале быстрой мелодии. – Хотите попробовать под эту?

– Можно.

Они направились к танцевальной площадке, и Триша даже не оглянулась на террасу.


Рауль остановился в отдаленном уголке террасы, где было особенно темно, и вынул из внутреннего кармана черуту. Зажег спичку и, заслоняя пламя ладонями, поднес огонек к кончику тонкой черный сигары. Когда он выдохнул, вокруг его лица заклубился голубой дым.

То, что недавно произошло, выбило его из колеи. За долгие годы ему довелось танцевать со множеством женщин. Некоторые возбуждали в нем желание, другие оставляли безразличным. Но эта женщина не походила ни на одну из них. Ее тяга к любви и успокоению задела какую-то струнку, глубоко запрятанную в душе Рауля. Его тронула горечь, с которой она отвергала все, что может заставить ее вновь испытывать какие-либо чувства к мужчине.

Он глубоко вздохнул и еще раз затянулся сигарой, пытаясь понять, почему за те несколько коротких минут, что они виделись, эта женщина успела так запасть ему в душу и почему он продолжает думать о ней. Он всегда легко всех забывал. И эту он тоже забудет.

Перед ним расстилался сад с разбитыми в прихотливом, но стройной порядке клумбами, живыми изгородями и подстриженными деревьями. Все это вместе образовывало замысловатый рисунок – образчик старинного паркового искусства, вызывавший воспоминания о прошлом, а то и позапрошлом веке. Свет с террасы освещал только ближайшие окрестности, и глубина сада тонула в темноте, где маячили лишь неясные тени деревьев. Неподалеку от него во тьме зашуршала живая изгородь, и Рауль уловил приглушенные звуки: шепот, тихие стоны и тяжелое дыхание. Он бросил недокуренную сигару на каменный пол террасы и затоптал ее каблуком. Ему было вовсе не интересно слушать, как какая-то парочка предается любви. Кроме того, пора возвращаться в зал, чтобы Шербурны увидели, что он присутствует на приеме, после чего можно будет спокойно покинуть этот бал, на который нельзя было не прийти.


Сквозь тонкую ткань платья Роб ощущал, как затвердели соски грудей леди Син под его рукой. Он чувствовал их так отчетливо, словно и в самом деле касался ее обнаженной плоти. Когда язык Роба проник в поцелуе глубоко в ее рот, она тихо и страстно застонала и впилась ногтями ему в спину. Он почувствовал, как начинает терять над собой контроль. Плоть его вспыхнула и затвердела.

Оторвавшись от влажных горячих губ, он скользнул к шее, возле уха. Его прерывистое жаркое дыхание еще более взволновало ее.

– Боже, как ты хороша, – хрипловатым голосом сказал он, имея в виду, что затвердевшие соски и влажное лоно для возбужденного самца всегда представляются самыми желанным на свете. Она была не из тех тупых коров, которых приходиться убеждать, чтобы они раздвинули перед тобой ноги. Эта девица была и сама похотлива не меньше его.

– Ты тоже красив, – сладострастно прошептала Син, с безудержным нетерпением целуя его в подбородок и шею. – Ты тоже красив.

Но когда он попытался опрокинуть ее на травяной ковер, она неожиданно воспротивилась:

– Трава. У меня все платье окажется в зеленых пятнах.

Роб застонал от мучительного разочарования, быстро и безнадежно соображая, что можно предпринять.

– Дай-ка я сниму пиджак. Ты сможешь лечь на него. – Он ласкал и тискал ее, пытаясь возбудить в девушке то же нетерпение и жгучее желание, которые испытывал сам.

– Нет, глупенький.

Син рассмеялась и отодвинулась от него на полшага. Когда Роб потянулся к девушке, чтобы опять прижать ее к себе, он заметил, что подол ее длинной юбки поднят вверх до самой талии.

– Я просто вскарабкаюсь на тебя, и никто из нас не испачкается. Расстегни брюки.

Тени, падавшие от живой изгороди, нависавшие над ними темные ветви деревьев придавали окружающему какую-то сказочность, словно Роб спал и видел сон. И самым чудным видением были белые, как слоновая кость, бедра и ноги девушки. Роб не мог отвести от них глаз. Она придвинулась к нему поближе и, положив одну руку на плечо Роба и придерживая другой собранную в узел юбку, подняла длинную, стройную ногу и обхватила ею бедра юноши. Роб еще не успел ничего сообразить, как поднял Син и прижал к себе.

– Боже, – выдохнул он, поражаясь легкости, с какой его мужская плоть была поглощена ее горячим, тесным лоном.

Ее ноги с неожиданной силой сомкнулись как ножницы на бедрах Роба, и Син начала раскачиваться, держась за его шею. Поток ощущений хлынул на юношу, и он не мог полностью сосредоточиться ни на одном из них, потому что ее горячий маленький язычок, трепеща как змеиное жало, щекотал ему ухо, приводя его в неистовство. Он чувствовал, как ее ягодицы колотятся о его раскачивающиеся взад и вперед бедра.

– Да. Да… – Ее подстегивающие стоны делались все громче.

– Ш-ш-ш. Кто-нибудь может услышать.

С того места, где он стоял, были видны курильщики на террасе и мелькающие в дверях Большого зала гости.

– Ты думаешь, кто-нибудь за нами наблюдает? – возбужденно спросила Син, зарыв пальцы в его волосы и еще крепче прижимаясь к Робу. – Надеюсь, что так. Пусть смотрят. Пусть смотрят, – простонала она.

И наконец все закончилось бурным взрывом. Роб содрогался при каждой новой вспышке, пока наконец не выплеснулся в нее полностью и замер, чувствуя, как вдруг ослабли колени. Он не чувствовал больше ничего, кроме сладостной зудящей боли. Он вытерся своим носовым платком, а затем, запоздало спохватившись, протянул его Син.

– Ты была просто фантастичной… – Роб никогда толком не знал, что следует говорить девушкам после.

– Я знаю. – В самодовольной улыбке Син было что-то кошачье. Она закинула влажный платок под куст. – Пусть завтра утром садовник гадает, что это такое. Или ты хочешь оставить его себе на память как сувенир?

– Нет. – Ему не понравилось это вульгарное замечание.

– Я же говорила тебе, что хочу познакомиться со всем, что ты делаешь хорошо. – Она подошла к Робу. – А это было неплохо, не правда ли?

– Ты сама знаешь, что неплохо.

Когда она опять была так близко, Роб невольно вспомнил жар ее тела и все штуки, которые она проделывала с ним.

– Я знаю кое-что получше, – сказала Синтия.

– Ничего лучшего быть не может, – возразил Роб.

За исключением, может быть, только дрожи и возбуждения во время игры в поло – этот стимулирующий холодок опасности, – но она не должна об этом знать.

– Ты меня разочаровываешь.

Син расстегнула застежку своей вечерней бисерной сумочки и достала зеркальце и тюбик губной помады. Повернувшись к свету, падавшему из окон особняка, она заново подвела губы и повернулась к Робу.

– Я думала, что все вы, богатые американские мальчики, знаете о «звездной пыли».

– О чем?

– О «звезд-ной пы-ли», – проговорила Син по слогам и недоверчиво покачала головой, убежденная, что он все понимает и просто ее разыгрывает. – О кокаине, милый мой мальчик.

Она сунула помаду в сумочку, а когда вынула из нее руку, то между ее пальцев поблескивал в темноте флакончик с белым порошком.

Роба накрыла с головой волна возбуждения, и он замер и напрягся, сопротивляясь. Но с привлекательностью воспоминаний было очень трудно бороться.

– Ты когда-нибудь его пробовал? – пожурила его Син за кажущуюся неискушенность. – Обещаю тебе, эта штучка заставит тебя почувствовать себя отлично.

– Да, я… мне приходилось уже его нюхать.

Роб не притрагивался к кокаину с тех пор, как разошлись его родители. Может быть, это звучало глупо и суеверно, но в их доме все шло замечательно до тех пор, пока он не начал баловаться «дурью». А после этого все так стремительно полетело под откос, что Роб поклялся – больше он к кокаину не притронется. Да и до этого он принимал его от случая к случаю, а не так как некоторые знакомые парни, которые не упускали ни единого шанса понюхать порошка.

Кроме того, кокаин – штука дорогая, а Роб не знал точно, сколько Лес собирается выделить из его собственных денег, чтобы финансировать тот год, когда он будет заниматься исключительно поло. Черт возьми! Дополнительные лошади в его комплекте, аргентинские пони, будут стоить от пяти до десяти тысяч долларов каждая, а любой профи обычно держит тридцать или даже больше коней. В придачу к этому конюхи, содержание в конюшне и корм, счета ветеринаров, перевозки коней в трейлерах, дорожные расходы на поездки на турниры в разные концы страны, плата инструкторам и спонсирование команды – так что все расходы начинают приближаться к отметке в миллион долларов.

Но с деньгами затруднений не будет. Если понадобится, он израсходует свое собственное наследство. Поло – это единственное, что ему надо. Возбуждение игры и победы. Как это было сегодня днем. С этим не сравнится ни одно ощущение. За исключением, может быть, кокаинового блаженства.

– Так ты уже нюхал? Тогда ты знаешь, что это такое, – сказала Син, улыбаясь. – У меня хватит на двоих. Я считаю, что всегда лучше, когда удается принимать его с кем-нибудь вместе. Это похоже на разницу между мастурбацией и любовью вдвоем. В одиночку никогда не получаешь такого кайфа, как в компании. – Она ничуть не сомневалась, что Роб присоединится к ней, а он не мог заставить себя вымолвить хоть словечко, чтобы возразить. Рука Син опять нырнула в сумочку. – У меня есть все, что надо, – зеркало, бритвенное лезвие… черт возьми. – Девушка начала отчаянно рыться в сумочке, перебирая содержимое. – Где же соломинка?

– Никаких проблем.

Роб достал из кармана пятифунтовую банкноту и свернул ее в тонкую трубочку. Это был фокус, которому он научился от своих школьных приятелей: если их будут обыскивать, то никогда не застукают с какими-нибудь принадлежностями для приема наркотиков.

Син сунула сумочку под мышку и вручила Робу небольшое квадратное зеркальце для макияжа.

– Держи.

Пока она, постукивая пальцем по флакончику, насыпала на блестящую поверхность маленькую горку белого порошка, Роб держал зеркальце, как подносик. Затем Син бритвенным лезвием разровняла порошок тонким слоем и разделила его на тонкие линии, чтобы легче было нюхать через трубочку.

– Дам пропускаем вперед, – сказала Синтия и взяла у него свернутую в трубочку бумажку.

Согнувшись над зеркальцем, она плотно зажала одну ноздрю, а в другую вставила самодельную соломинку, затем опустила конец свернутой бумажки к одной из белых линий и вдохнула носом. Когда девушка выпрямилась, Роб увидела, как по лицу ее разливается выражение удовольствия.

– Моя очередь, – сказал он, нетерпеливо ожидая, пока Син передаст ему зеркальце.

Он сильно втянул воздух носом через трубочку, уловив вначале горький вкус кокаина, а затем – медленно распространяющееся по телу ощущение онемелости и теплый жар энергии. Это было чудесно. Великолепно. Ему принадлежал весь мир – надо было только его взять.

– Ты придешь завтра днем на матч? Это будет потрясающая игра, – спросил он, чувствуя, как сила бьет из него ключом. – Эти пони, на которых я сейчас езжу, самые лучшие, на каких мне только доводилось играть. Иногда кажется: они заранее знают, что я хочу, чтобы они сделали, еще до того, как я направляю их. Видела этого гнедого жеребца с белыми чулочками на всех четырех ногах? Сегодня я играл на нем в четвертом чуккере, и, клянусь, я едва натягивал поводья, чтобы остановить его, а в следующую секунду он разворачивался на месте и мы уже неслись как черти за мячом в противоположном направлении.

– Когда я на прошлой неделе в первый раз встретила тебя на вечернике, ты был таким тихоней. Но как только я сегодня увидела, как ты играешь, я сказала себе: «Я должна узнать этого парня получше». Я заранее спланировала весь этот наш вечер, и, как видишь, все получилось замечательно.

Роб засмеялся. Они горячо и оживленно говорили обо всем и ни о чем. Но возбуждение было слишком скоротечным. Не прошло и десяти минут, как Роб уже почувствовал, что начинает спускаться с вершины. Эйфория никогда не держалась достаточно долго.

Через некоторое время Синтия достала из сумочки второй флакончик.

– Ты пробовал когда-нибудь чистый кокаин?

Парни, которых он знал по школе, пользовались им постоянно и молились на него.

– Тебе надо когда-нибудь его отведать, – сказала она. – Так получается намного мощнее. И улетаешь от него сильнее, чем от чего-либо другого.

– Может быть, однажды и попробую…

Сейчас Роба интересовало только одно – вновь поймать чувство, которое он только что испытывал, и он с растущим нетерпением следил за тем, как Син старательно делит порошок на линии.

– Когда испытаешь, что это такое, нынешний покажется тебе детским баловством, – предупредила она. – И тебе не захочется с ним возиться. Если тебе интересно, один из моих друзей может показать, как с ним обращаться.

– Там посмотрим.


– Нет, хватит, – запротестовала Триша, когда Дон Таунзенд – она наконец вспомнила имя угреватого молодого человека, хотя титул его отца начисто вылетел у нее из памяти, – когда Дон попытался опять вытащить ее на танцевальную площадку. – Мои ноги нуждаются в отдыхе.

Последний час они танцевали без передышки.

– Я не так уж много раз на них наступил. Ну давайте же, – убеждал он.

– Не заметила, чтобы вы вообще наступали мне на мозоли, но ноги у меня просто отваливаются, – стояла на своем Триша. – А кроме того, я умираю от жажды.

– Отлично. Не хотите ли чего-нибудь выпить? Я принесу.

– Чего-нибудь побольше и похолоднее. И непременно безалкогольное, – приказала Триша.

– Будет сделано.

Когда он ушел, Триша помахала руками перед лицом, чтобы остудить разгоряченную кожу, и двинулась к дверям на террасу, где воздух был свежее и прохладнее. Она устала от всех этих танцев, но это было приятное чувство – кровь быстро и горячо струилась по жилам, мускулы расправились и расслабились. Она признавалась, но только самой себе, что, когда Рауль ушел, немалая часть сковывавшего ее напряжения улетучилась.

– Вот ты где, Триша. А я тебя как раз искал.

– Роб. – Внезапное появление брата застало Тришу врасплох. Она оглядела его слегка взлохмаченные волосы. – Ты пропал так надолго, что, думаю, лучше не спрашивать, где ты был… или что ты делал. А где твоя сирена? Ты ее потерял?

– Син?

– Син – ее прозванье, а грех – ее призвание. – Триша насмешливо повторила броскую фразу, которую использовал Дон Таунзенд, чтобы описать новую знакомую Роба.

– Она пошла в дамскую комнату попудриться. – Роб пропустил мимо ушей язвительное замечание и вытянул шею, осматривая зал. – А где Рауль? Раньше я видел его с тобой.

– Так это было намного раньше. Он давно уже ушел отдыхать перед завтрашней игрой.

– Я хотел познакомить его с Лес. – Плечи Роба разочарованно поникли. – Он виделся с ней?

– К сожалению, да.

– Что случилось? Он поговорил с ней о школе поло?

– Не думаю, чтобы ему представился такой случай. И сомневаюсь, чтобы Лес запомнила, даже если он и поговорил.

– Где она? Ты не знаешь? – Он опять оглядел зал. – Я хочу побеседовать с ней и узнать, что он сказал.

– Она наверху, в своей комнате… возможно, в полной отключке, – мрачно информировала его сестра. – Роб, она напилась в доску.

– Не может быть. – Лицо Роба посмурнело, и на нем опять возникло выражение тревоги и озабоченности. – Думаю, лучше сходить и проверить, как она там.

– С ней все хорошо, – попыталась убедить его Триша, но брат, не слушая ее, быстрым шагом пошел к выходу, чтобы убедиться во всем самому. – Во всяком случае, – продолжала девушка, обращаясь сама к себе, – час назад, когда я приходила ее наведать, она чувствовала себя отлично.

Она потеряла Роба из виду в толпе гостей, но затем увидела, как он выходит через огромные двери в главное фойе.

– Нечто большое и холодное… и безалкогольное, – рядом с ней возник Дон Таунзенд. Он шутливо поклонился и вручил Трише высокий стакан с содовой, в котором плавала лимонная долька.

– За это я буду любить вас вечно.

– Ах, обещания, одни обещания.

12

Мяч высоко подскочил на травяном покрытии и покатился к центру поля. Игроки поскакали вслед за ним. Рауль находился в удобной позиции: он блокировал подопечного противника от мяча и одновременно находился в хорошем положении для удара. Держа клюшку наготове, он метнулся к белому шарику.

– Не трогай мяч!

Это прокричал товарищ по команде, который занимал более удачный угол для броска, чем Рауль. Теперь задачей Буканана стало не допустить к мячу ближайшего противника. Тот уже мчался наперерез, собираясь начать борьбу за мяч и помешать удару по воротам.

Прежде чем развернуть коня и броситься навстречу противнику, Рауль инстинктивно выждал неуловимую долю секунды, которая была необходима его коню, чтобы опустить на землю поворотную ногу, а затем, сжав бока животного коленями и натянув поводья, дал ему сигнал изменить направление. Эта незначительная задержка придала движению коня плавность и даже грацию, и тот без усилия развернулся, почти не снизив скорости. Если бы Рауль не стал ждать, а сразу рванул поводья, его пони попытался бы выполнить приказ наездника, но со стороны это выглядело бы тяжело и неуклюже.

Контроль – вот что самое главное. Контроль над умом и телом другого существа и точное знание – до долей секунды, – когда что надо делать. И это должно стать рефлексом. На поле у наездника нет времени сознательно проверять, какое копыто коня опущено на землю или каким шагом идет пони, – он должен это знать. Животное должно стать продолжением его самого – два умелых атлета – всадник и конь – действуют как единое целое.

Рауль услышал, как за его спиной щелкнула клюшка, ударяя по мячу. Уголком глаза он увидел мяч, летящий мимо, и мысленно вычислил, где тот упадет, а сам в это время продолжал мчаться наперерез всаднику, устремившемуся к мячу. Он опознал в наезднике Роба Томаса, но это ничего не меняло, кроме одного – Рауль знал уровень мастерства своего противника.

Рауль приближался к молодому игроку под острым углом. На такой скорости ехать наперерез было бы не только опасно, но грозило фолом – штрафным наказанием. Дистанция стремительно сокращалась. Столкновение двух тонн, которые весили лошади и всадники на скорости около пятнадцати или шестнадцати миль в час, было почти неизбежным. И конь понимал это так же хорошо, как и Рауль, но животное не боялось.

Необходимо не обращать внимания на опасность столкновения. Регулируемое безрассудство входит в поло как его составная часть. Это контактный спорт, и тем, кто боится, на игровом поле нет места.

Главное – выбрать точное время и точку удара. Рауль рассчитал так, чтобы плечо его коня ударило в бок лошади противника. Банг! Он ощутил мощный толчок и увидел, как голова лошади Роба нырнула вниз. Пони запнулся, едва не свалившись с ног, но устоял и продолжал бег.

И все же столкновение дало Раулю преимущество. Он успешно сбил Роба с линии удара и освободил пространство для своего товарища по команде, который послал мяч в сторону оставшихся незащищенными ворот.

Однако Рауль продолжал скакать бок о бок с Робом, оттесняя его в сторону до тех пор, пока мяч не влетел в ворота.

Всадники вернулись к центру поля для нового вбрасывания. Роб вновь оказался рядом с Раулем. Аргентинец бросил взгляд на пену, перемешанную с кровью, падающую изо рта рыжего коня Роба. Он перевел глаза на всадника, игнорируя смешанное выражение сердитого уважения и обиды на лице юноши.

– У него порван рот, – сказал он резко, предоставляя Робу выбор: сменить лошадь или продолжать игру до последней минуты чуккера, не обращая внимания на страдания своего коня.

Если Роб затратит драгоценное время на замену лошади, то оставит своих товарищей по команде в меньшинстве в самый неподходящий момент – перед новым вбрасыванием. По мнению Рауля, в игре нельзя давать противнику ни малейшего преимущества.

Секундой позже Роб развернул коня и поскакал к линии, где стояли запасные лошади. Рауль сомневался, что молодой всадник сделал бы подобный выбор шесть месяцев назад.

Теперь их было четверо против троих. Команда Рауля перехватила мяч и погнала его в сторону ворот. Роб выскочил на поле на свежей лошади, но было слишком поздно. Мяч влетел в ворота.

Когда обе команды вернулись к центру поля, Рауль услышал, как Шербурн отчитывает Роба за его решение:

– Как по-твоему, какого черта мы здесь делаем? Осталось меньше минуты! Почему ты не подождал до конца этого проклятого чуккера, чтобы сменить коня?

Рауль невесело улыбнулся. Парень начинает понимать, каково это – играть на хозяина. Тут уж не важно, правильно ты поступил или нет, – владелец или капитан команды всегда прав. Желание выиграть было яростным. И человеку вроде Шербурна трудно смириться с тем, что им подряд забили два гола. И на Роба, невольно связанного с двумя неудачами, падает вся тяжесть его дурного настроения. И это наряду с усталостью и травмами – неприятная сторона игры.

Прежде чем рефери успел бросить мяч между двумя линиями всадников, прозвонил колокол. Конец тайма. Команда Рауля впереди на три очка, и до конца игры остался только один период. Рауль поскакал к линии, где стояли запасные лошади, и спешился. Конюх – невысокая и полная девушка – приняла у него поводья и увела взмыленного коня.

Рауль снял шлем и, утомленно дыша, положил каску и клюшку на шезлонг, стоящий на траве. Страшно хотелось хоть немного передохнуть, но прежде всего надо проверить седло и сбрую на свежей лошади. Мышцы ныли от усталости и болел ушиб на правой ноге, по которой случайно ударили клюшкой в начале игры.

Он переборол изнеможение, которое толкало его опуститься в шезлонг, и снял со спинки влажное полотенце. Вытер с лица пот, прошелся по мокрым волосам и повесил полотенце на шею, чтобы немного охладить разгоряченный затылок. Из ссадины на руке сочилась кровь. Он и не помнил, где и когда поранился. Особой боли не было, и потому Рауль не стал прижигать ранку спиртом или йодом.

Кто-то протянул ему стакан с питьем. Он отпил половину, но тут девушка-конюх вернулась, ведя оседланную лошадь. Рауль оставил вороного на конец игры, чтобы резко нарастить скорость в финальном периоде. Не дожидаясь, пока девушка подведет животное к нему, Рауль зашагал навстречу.

Он проверял, как затянута подпруга и длину мартингала, когда к нему подъехал Хеппелуайт, уже успевший сесть на свежего пони. Капитан команды был утомлен не менее Рауля, однако лицо его сияло от предвкушения близкой победы.

– Разве я не говорил тебе, что все дело в скорости? – заявил он. – Каждый раз, как увеличивается темп, мы получаем контроль над игрой. Стиль игры Шербурна – равномерность и расчетливость. Скорость сбивает его с толку. В этом периоде ты и твой вороной должны носиться как угорелые. Делай, что я говорю, и, черт побери, мы завоюем этот приз.

Рауль кивнул, отлично понимая, что на него ложится большая нагрузка, чем на всех остальных. Среди них он был единственным профессионалом. Ему платят за игру, и от него ждут результатов. А единственный результат, который идет в счет, – это победа. Он всегда испытывал это невидимое давление, и иногда оно изматывало его. Но поло – его профессия, а для Хеппелуайта – оно только увлечение. От Рауля ожидали – не просто ожидали, требовали! – совершенства в игре. Ему не простят промахов, которые иногда случаются у любого в неудачные дни.

– Мне нужна более длинная клюшка, – сказал он конюху, подходя к шезлонгу и беря шлем и хлыст.

Когда он сел в седло, девушка подала ему другую клюшку. Вороной конь был выше того, на котором он ездил в предыдущем чуккере. Поэтому ему и пришлось использовать более длинное орудие. Держа клюшку концом вверх, как воин копье, Рауль тронул поводья, направляя коня на просторное зеленое поле.

– Удачи, – крикнула ему вслед девушка-конюх.


Лес следила за игрой из-за боковой линии. Шампанское, которое она пила прошлой ночью, оставило после себя ужасное похмелье. Крепкий кофе, которым она пыталась взбодрить себя с утра, не улучшил самочувствия. Она по-прежнему чувствовала себя отвратительно. Голова была настолько тяжелой, что ее приходилось поддерживать рукой, в висках стоял тупой стук. Глаза слепило от яркого солнечного света, несмотря на широкополую шляпу и темные очки. И все больно било по чувствам – звуки, запахи, движение вокруг…

Отчасти это состояние было вызвано еще и телеграммой от Эндрю, в которой тот сообщал о своей женитьбе на Клодии. Утром Лес отдала ее Трише и Робу. Сын, как и следовало ожидать, ничего не сказал и вышел из комнаты. Триша пробормотала что-то насчет того, что надо бы купить им свадебный подарок.

Лес попыталась не думать об этом, а наблюдать за игрой. Однако события на поле разворачивались слишком быстро, чтобы она могла уследить за ними, а потому Лес стала просто отыскивать глазами Роба. В этом она тоже не слишком преуспела и постоянно теряла сына из виду в мешанине мелькающих клюшек и скачущих галопом лошадей.

Но вот Роб показался опять. Он вырвался из группы всадников и мчался вперед, догоняя мяч, катящийся к линии ворот. Лес смутно представлялось, что это ворота противника, хотя она могла и пропустить момент, когда команды поменялись концами поля.

– Вперед, Роб! Вперед! – кричала Триша.

Лес поморщилась от этого подбадривающего клича. Ей хотелось, чтобы дочь не вопила так громко. Из толпы, скачущей вслед за Робом, вылетел вороной конь. Всадник пригнулся к лошадиной шее, привстав на стременах и вытянув вперед клюшку. Когда Роб размахнулся для удара, головка его клюшки зацепилась за клюшку всадника на вороной лошади, и он так и не сумел пробить по воротам.

– Черт бы его побрал, – выругалась Триша.

– Кто это был? – Лес так медленно соображала, что единственным, кого она могла различить на поле, был только ее сын.

– Рауль Буканан. Кто же еще? – пробормотала Триша, не отрывая от глаз бинокля.

– Кто же еще, – сухо и спокойно согласилась Лес.

В последний раз, когда Роб и аргентинец играли друг против друга, Буканан оказался для юноши чем-то вроде злого рока, и сегодня, кажется, все повторяется.

– Если бы взгляды могли убивать, Роб бы просто испепелил его. Хочешь посмотреть? – Триша протянула матери бинокль.

– Нет. – Она с трудом держала голову, а этот бинокль – слишком тяжелая штука. К тому же Лес сомневалась, что сумеет что-нибудь увидеть даже в бинокль.

Но она уже догадалась, который из игроков – Буканан. Даже на расстоянии он выглядел знакомым, и Лес выделила Рауля из прочих с самого начала игры. В последние пару дней Роб только и говорил, что о Рауле Буканане. Кажется, она познакомилась с ним прошлым вечером на приеме, во всяком случае так утверждал Роб за завтраком, но сама Лес этого не помнила.

Большая часть минувшей ночи была как в тумане, хотя ее не оставляло смутное ощущение, что она вела себя как последняя дура. Она встречалась и говорила со множеством людей, по большей части с английскими лордами и дворянами, но ни одного латиноамериканца среди них она припомнить не могла. В общем-то Лес была благодарна Робу за то, что он больше не упоминал о провалах в ее памяти. Наверное, он понимал, что она выпила слишком много, но не хочет признаваться ему в этом.

Игра развивалась стремительно. До сих пор не было еще ни единого фола, которые то и дело прерывали первую часть встречи. И Лес испытывала двойственное чувство. Она была рада, что матч не затягивается, и в то же время жалела, что время истекает и у команды Роба не остается шансов догнать противника в счете.

– Бедный Генри, – вздохнула Фиона. – Теперь он на целую неделю выйдет из строя.

– Думаю, нам надо пойти утешить Роба, – сказала Триша.

Лес предпочла бы отправиться сразу же после игры в «Севен-Оукс» и лечь со льдом на лбу, но она знала: Роб будет ждать, что она придет. Перед игрой он сказал, что хочет познакомить ее с Раулем Букананом. Теперь, когда аргентинский игрок сбил его, он, возможно, передумал. Во всяком случае, Лес на это надеялась. Она не была уверена, хватит ли у нее сил для знакомства с человеком, который сделался кумиром для Роба.

– Мы скоро вернемся, – пообещала она Фионе Шербурн и осторожно отодвинула стул, на котором сидела.

Вместе с Тришей они направились к линии, где стояли запасные лошади. Лес шла опустив голову, старясь заслониться полями шляпы от яркого солнца. Про себя она мечтала о пресловутой английской дурной погоде – вот было бы чудесно, если бы над полем вдруг сгустились тяжелые облака.

– Вон Роб, – указала Триша.

Лес посмотрела в том направлении. Роб был в компании какого-то человека, стоящего к ним спиной. Тот держал шлем для поло под мышкой, оставив неприкрытыми темные взлохмаченные волосы. Цвет промокшей от пота рубахи выдавал в нем члена команды противника. Очевидно, Роб поздравлял своего собеседника с победой.

– Эй, Лес, – позвал Роб.

Лицо его выглядело необычно оживленным. Он никогда не бывал таким веселым после проигрышей. Однако Лес узнала вороного коня, стоявшего рядом, и вся эта сценка обрела смысл. Стало быть, этот человек – Рауль Буканан.

– Вы знакомы с моей матерью, не так ли? – сказал Роб аргентинцу, когда Лес подошла к ним. Триша осталась немного позади.

Когда человек обернулся, Лес была потрясена. Она узнала мужчину, который танцевал с ней на приеме. Правда, одежда на нем была другой – испачканные в грязи белые бриджи, туго обтягивающая торс рубаха для поло и сапоги. Увидев его в черном вечернем костюме, Лес ни за что не догадалась бы, что он играет в поло, чтобы заработать на жизнь, и что он аргентинец.

И тут Лес с тошнотворной силой ударила новая мысль. Вчера она была так пьяна. Какое же она произвела на него впечатление?! Лес смотрела в его спокойные голубые глаза с глубокими морщинками возле уголков. Вероятно, он расценивает ее как ожесточенную, жалеющую себя разведенку, которая боится остаться на старости лет одна. Но на самом деле Лес не такова. И она не позволит ему смотреть на себя сверху вниз.

– Да, я знаком с миссис Томас, – сказал он.

– У вас передо мной преимущество, мистер Буканан, – холодно заявила Лес. – Вчера вечером вы просто представились как «лорд ничего». Запоминающийся титул… и довольно любопытный при нынешних обстоятельствах.

– Сейчас он кажется уместным. Эти слова когда-то применялись, чтобы описать гаучо – ковбоев из моей страны. Senor de nada, лорд ничего. Как вы сказали, миссис Томас, это запоминающийся титул, хотя юмор, может быть, и слабоват, – спокойно и холодно объяснил Рауль.

– Отчасти эта путаница – моя вина, – выступила вперед Триша. – Видишь ли, Лес, за вечер до этого я сравнила Рауля с современным гаучо.

Лес отметила сразу несколько обстоятельств – то, что Триша фамильярно называет аргентинца по имени, и то, как она смотрит на него, не говоря уже о том, что, когда Лес впервые встретила Рауля, дочь была с ним. Правда разница между Тришей и Букананом почти в двадцать лет, но Эндрю доказал, что для мужчины это не имеет никакого значения. Лес внутренне содрогнулась, когда вспомнила, как близко была к тому, чтобы выставить себя на посмешище и позволить себе абсурдные фантазии. Какое счастье, что на ней сейчас очки с темными стеклами.

– Ну что ж, senor de nada, – или, может быть, мне все же следует звать вас мистер Буканан? Я не знаю, какое из имен вы предпочитаете. – В ее нервном, вымученном смехе, как и в ее улыбке, слышался оттенок сарказма – насмешки над тем, как он романтически себя аттестует.

– Мистер Буканан – или просто Рауль.

Лес заподозрила, что он предлагает по-свойски называть его по имени только потому, что уже дал эту привилегию ее дочери.

– Мой сын постоянно упоминает о вас, мистер Буканан. – Она запоздало сообразила, что сын, вероятнее всего, тоже зовет аргентинца просто по имени, но она предпочла сохранять с ним некую дистанцию. – Естественно, он говорит о вашей школе поло.

– Он хороший игрок. Потренировавшись, он сможет улучшить свой рейтинг. Признаюсь, я хотел бы видеть его среди учеников, которые проходят обучение по моей программе. Думаю, он может извлечь из нее огромную для себя пользу.

– Но прежде, чем мы примем решение по этому поводу, я бы хотела получить более подробные сведения обо всем – о продолжительности обучения, о его сроках. Ну и, конечно, об оплате – уверена, что вы не учите своих студентов просто за «ничто», – добавила она цинично. – Надо все это тщательно обсудить.

– Понимаю. – Выражение на лице Рауля сделалось чрезвычайно отстраненным. – Я передал вашему сыну мой адрес в Аргентине. Вы можете направить прямо туда запрос обо всех интересующих вас сведениях. У Роба есть также имя человека, с которым можно решить все формальности, связанные с поступлением в школу.

– У меня прежде создалось впечатление, что это ваша школа. Вы действительно преподаете там, или просто ссудили владельцам свое имя? – с вызовом спросила Лес.

– Это моя школа, – веско подтвердил Рауль. – И я буду давать инструкции по наиболее тонким моментам игры, но там будут также и другие учителя, так что молодой игрок сможет получить пользу и от их знаний.

– Надеюсь, вы не считаете, что я обвиняю вас в том, что вы пытаетесь ввести нас в заблуждение, – улыбнулась она.

Его рот скривился в ответной понимающей улыбке:

– Мне это даже в голову не приходило, миссис Томас.

– Тогда вы поймете, если я скажу, что привыкла иметь дело с теми, кто отвечает за руководство, и в данном случае это, кажется, вы. – Лес не собиралась вести переговоры со всякой мелкой сошкой. – И поскольку мы собираемся вложить в вашу программу свои деньги и свое время, то, по-видимому, будет всего лишь справедливо, если вы уделите нам некоторое внимание и лично ответите на наши вопросы.

– Я сделал бы это сейчас, миссис Томас, но, к сожалению, скоро начинается церемония вручения призов. А у меня создается впечатление, что наша беседа будет продолжительной. Взятые ранее обязательства заставят меня в начале недели уехать из Англии, так что я не могу точно сказать, как скоро мне удастся устроить с вами встречу. Я дам вам координаты моего помощника, который сможет меня заменить. Было бы не по-деловому – и невежливо – откладывать на неопределенный срок предоставление информации, которую вы хотите получить, прежде чем решить, захочет ли Роб – ваш сын – посещать занятия в этом году.

– Они начинаются в конце августа, – вмешался Роб. – Значит, осталось меньше двух месяцев.

Лес явно ставили перед фактом, и это вывело ее из себя. Она почувствовала, что должна занять прочные боевые позиции, чтобы отстоять свою власть. Этого требовала ее гордость.

– Рауль собирается во Францию, – сообщила Триша.

– Да, я проведу там приблизительно месяц прежде, чем улечу домой, в Аргентину.

– Возможно, это и есть наш ответ, мистер Буканан, – подвела итог Лес. – Мы – то есть Триша и я – через десять дней будем в Париже. Роб останется здесь и присоединится к нам попозже. Наверняка мы сумеем как-нибудь вечером встретиться и обсудить все за обедом.

– Я буду жить в деревне, – начал было Рауль, что прозвучало как отказ, но потом, видимо, передумал. – Но я смог бы на один из вечеров приехать в город.

– Мы остановимся в отеле «Крийон». Какой день будет для вас удобен? У нас достаточно гибкие планы.

Она опять мягко принуждала его принять решение сразу же и назначить точную дату, а не оставлять вопрос о времени встречи открытым.

– Ну скажем, во вторник через неделю, – предложил Рауль.

– Отлично, – согласилась Лес. – Обед в восемь.

– Предоставляю вам выбор ресторана, – ответил он. – Если возникнут какие-нибудь затруднения, я оставлю в вашем отеле записку. Но я уверен, что никаких неожиданностей быть не должно. – Его внимание отвлекло движение, начавшееся на поле. – Прошу извинить меня.

Рауль собрал поводья и вскочил в седло.

Теперь он возвышался над своими собеседниками, и когда Лес подняла голову, чтобы посмотреть на него, солнце, которое больше не заслоняли широкие поля шляпы, ударило ей прямо в лицо. От его слепящего света не могли защитить даже темные стекла. Лес отвернулась и инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть глаза.

– До встречи в Париже, миссис Томас. – Решительные нотки, прозвучавшие в голосе Рауля, обещали будущую встречу.

Секундой позже Лес услышала тяжелый цокот копыт вороного коня, уносившего Рауля прочь. Она проводила его взглядом, на этот раз не поднимая головы, чтобы вновь не ослепило солнце. Пустив коня галопом, Рауль вскоре присоединился к остальным членам своей команды, собравшимся на поле.

И тут только Лес осознала, что все это время дети стояли молча.

– Что-нибудь не так? – Она глянула на Роба, на лице которого застыло выражение угрюмого уныния.

У сына тоскливо опустился уголок рта.

– Судя по вашей беседе, ты не очень высокого мнения о его школе. Но это на самом деле нечто вроде колледжа, где обучают поло, – заявил он.

– Вполне возможно. Но пока у меня нет о ней никаких сведений. И поэтому я не могу решить, плохая она или хорошая, – сказала Лес.

– Он самый лучший игрок в поло, какого я когда-либо видел. Я мог бы научиться у него очень многому. – Упрямо выставленный вперед подбородок Роба напомнил Лес Эндрю, который всегда очень точно знал, чего хочет. – Помнишь, как я сменил лошадь перед самым концом предпоследнего чуккера? Генри готов разорвать меня за это на клочки, потому что, когда наша команда осталась в меньшинстве, противник выиграл у нас очко. Но только что, перед тем как ты подошла, Рауль сказал мне, что я принял правильное решение. Я все равно не смог бы хорошо управлять пони, так что в любом случае был бы бесполезен для команды.

– А что случилось с пони? – нахмурилась Триша.

– Думаю, это была моя вина. – Роб смущенно пожал плечами. – Я никогда не проверяю снаряжение перед игрой. Удила были слишком туго затянуты и порезали лошади рот. Генри это тоже не слишком обрадует.

– Да, печальный недосмотр. Но я уверена, что Генри все поймет, – улыбнулась Лес, подбадривая сына. – А если не поймет, то мне придется напомнить ему тот случай, когда он играл с Джейком и забыл перед началом игры проверить седельную подпругу. И в первый же раз, когда он наклонился, собираясь провести удар, седло сползло на сторону и Генри довольно неуклюже свалился на траву.

– Хотел бы я в эту минуту посмотреть на его лицо, – засмеялся Роб. – Наверняка покраснел, как перезревший помидор.

– Да, очень было похоже, – улыбка Лес оставалась все такой же пустой и отстраненной, когда она перевела взгляд на Тришу. – Фиона собирается уезжать. Думаю, нам стоит вернуться.

– Ну тогда увидимся позже, – сказал Роб. – Я хочу проверить гнедого, прежде чем покажусь Генри на глаза.

Возвращаясь с Тришей к трибунам, Лес почувствовала, как влажно у нее под мышками. Да и ладони мокрые и липкие от нервной испарины. Только тогда она поняла, каких усилий стоило ей столкновение с Раулем Букананом. Приходилось постоянно держать себя в руках и не позволять всплывать воспоминаниям о событиях прошлого вечера. Это окончательно забыто раз и навсегда. Все, что было.

Постепенно до Лес дошло, что за последние несколько минут дочь не вымолвила ни слова. Выражение ее лица было непривычно печальным и задумчивым, и девушка не отрывала глаз от маленькой церемонии, происходившей на поле, – победителям вручали приз. И у Лес окончательно увяла надежда на то, что удастся больше не возвращаться к разговору о Рауле Буканане.

Словно почувствовав, что мать изучает ее, Триша обернулась.

– Неудобно, наверное, получилось.

– О чем ты говоришь? – Лес смотрела прямо перед собой, притворяясь, что не понимает замечания дочери.

– Я не сразу сообразила, что ты прошлым вечером так и не узнала его имени. Мне казалось, что я сказала тебе, как его зовут. – Триша понурив голову глядела себе под ноги. – А так ты попала в неловкое положение…

– В неловкое? Почему? Я не обязана отчитываться в своих поступках перед ним… или перед кем-либо, – напряженно добавила Лес, включая и дочь в это число, и тут же перешла к атаке: – А ты, кажется, довольно хорошо его знаешь.

Триша подняла голову и встретилась взглядом с Лес.

– Не так хорошо, как мне бы хотелось.

– Не связывайся с ним, Триша. Он для тебя слишком стар.

– Лес, я…

– И не приводи в пример своего отца. Тут не может быть никаких сравнений. Тебе едва исполнилось восемнадцать, и ты еще слишком молода, чтобы заводить шашни с каким-либо взрослым мужчиной. Совершенно неважно, с кем именно.

Триша ничего не ответила, но Лес и не ожидала ответа. Как и не думала, что дочь собирается послушаться ее совета.


Вскоре после того, как они вернулись в «Севен-Оукс», на закрытой террасе был подан чай. Лес попробовала маленькие сандвичи, отказалась от огурцов в пользу салата, но главным образом сосредоточилась на чае. После вчерашних излишеств ее желудок вряд ли был способен переварить роскошные сладости, выставленные на серебряном подносе. Лес начинало мутить, когда она наблюдала, как Триша налегает на пирожные с кремом, а на Роба, который наложил себе на тарелку сладкие пирожки и торт с заварным кремом, покрытый сверху желе из красной смородины и взбитыми сливками, она и вовсе старательно избегала смотреть.

Хозяева тоже почти не притронулись к трапезе. Генри Шербурн раздраженно опрокинул в рот стакан с виски, а потом захромал, припадая на одну ногу, к окну, выходящему в сад. Он свалился с лошади во время игры, ушиб плечо и повредил себе бедро. Лес подозревала, что поражение его команды только усиливало боль от травм. Он был приземистым, коренастым человеком, страдающим пороком, который Джейк любил называть «надколенное вздутие», подразумевая под этим вздувшийся живот, сползавший из-под пояса «на колени» Генри. Складки под подбородком и опущенные книзу уголки рта только подчеркивали пухлость его покрытых красными прожилками щек. Как и предсказывала Фиона, Генри все еще находился в дурном расположении духа и, присоединившись к ним, едва ли вымолвил десяток слов.

– Прошу прощения.

На террасе в очередной раз бесшумно возник дворецкий – темноволосый и относительно еще молодой человек лет тридцати необычайно важного и серьезного вида.

– Телефонный звонок мистеру Томасу.

– Мне? – с удивлением переспросил Роб.

– Да, сэр. – Темноволосая голова склонились в утвердительном кивке. – Молодая леди, сэр. Синтия Холл.

– О! – Роб был явно взволнован.

– Не угодно ли, сэр, пройти в библиотеку?

– Отлично. Благодарю вас, Тобин. – Роб, справившись со смущением, отставил в сторону тарелку с недоеденным сладким пирожком и вытер губы льняной салфеткой.

– Поторопись, Роб, – поддразнила его Триша. – Ты ведь не хочешь заставить Синтию ждать.

Роб бросил на сестру раздраженный взгляд, встал и, уже больше не обращая на Тришу внимания, вышел вслед за дворецким из комнаты. Триша смотрела на дверь, за которой он скрылся, явно забавляясь происходящим.

Затем она встряхнулась и заявила, ни к кому не обращаясь:

– Ну что ж, пора и мне собираться.

– Куда? – нахмурилась Лес.

– А разве я тебе не говорила? – Триша приостановилась по пути к двери. – За мной заедет Дон Таунзенд. Мы собираемся поехать куда-нибудь потанцевать. Ну а с Доном трудно знать заранее, где мы в конце концов окажемся. Вернее всего, у Аннабел на Баркли-сквер. Ты ведь не возражаешь?

Лес понимала, что на самом деле дочь говорит это только из вежливости, а не спрашивает ее разрешения.

– Нет, не возражаю. Но постарайся не возвращаться слишком поздно, – крикнула она вслед Трише.

Итак, дочь ушла, а Роб говорит по телефону в библиотеке. Взрослые остались одни.

– Кажется, нам предстоит спокойный домашний вечер, – проговорила Фиона, а затем глянула на мужа. – Но, может быть, это и к лучшему.

Лес бледно улыбнулась, соглашаясь с подругой, хотя и знала, что прежде, чем она сможет насладиться спокойствием, ей необходимо сделать пару вещей.

– Генри, что тебе известно о Рауле Буканане?

Кажется, нельзя было подыскать более удачного времени, чтобы начать наводить справки об этом человеке. Единственное, что она о нем знала, – это то, что он считается игроком высокого класса. Роб относится к нему слишком пристрастно, и полностью полагаться на его мнение нельзя. А тут еще замешалась и Триша. Это тоже необходимо будет учесть. Сама Лес не хотела более иметь с аргентинцем ничего общего, но вряд ли ей удастся повлиять на Роба и Тришу. А поскольку ей придется встретиться с Букананом еще раз, чтобы принять решение, Лес хотела сделать их встречу как можно более деловой и рациональной. Но для этого надо получить информацию из других источников, а не только от него самого.

– Буканан? Не упоминай при мне этого имени! – Генри глотнул скотча, желая избавиться от неприятного ощущения после проигрыша своей команды.

– Я не хотела сыпать тебе соль на раны. – У Лес были свои собственные неприятные воспоминания об этом человеке, хотя винить в них она должна была только саму себя. – Но, насколько мне известно, у него в Аргентине есть школа по обучению поло. Ты знаешь, как Робу хочется улучшить свою игру. Он говорил с Букананом о поступлении в эту школу. И я тут ничего не могу ему посоветовать. Думаю, что ты гораздо больше меня знаешь об игре на профессиональном уровне и о тренировках по подготовке к ней. В частности, о том, как готовит своих учеников Буканан и какая репутация у его школы.

– Понятно, – хмыкнул в ответ Генри. – Лично я мало что могу сказать об этом человеке. Знаю только, что наши британские профи просто влюблены в него. Но ехать для тренировки в Аргентину? Зачем? У нас тут в округе немало отличных тренировочных школ. Кстати, одна очень хорошая есть в Ирландии. Впрочем, если ты хочешь, я могу навести справки.

– Да, разузнай, пожалуйста. Мне через пару недель предстоит встретиться с мистером Букананом, чтобы поговорить о его учебной программе. Хотелось бы до этого получить хоть какую-нибудь информацию.

– Это труда не составит.

– Спасибо, Генри. Буду тебе очень благодарна.

После чая Лес поднялась к себе. В коридоре она встретила Роба, выходящего из своей комнаты. От него несло таким крепким запахом мужского одеколона, что Лес решила: сын вылил на себя целый флакон.

– Уходишь? – спросила она.

– Да. Син уже выехала. Синтия Холл, девушка, которая только что звонила мне, – добавил он поспешно. – Мы просто собираемся погулять пару часиков.

– Желаю приятно провести время. – Лес не хотелось, чтобы Роб испытывал вину за то, что оставляет ее одну. После развода она очень чувствительно относилась к подобным вещам и зачастую даже убеждала детей, что у нее есть свои собственные планы, как провести время.

Когда мать прошла мимо, Роб в нерешительности замялся на месте, но затем быстро двинулся дальше.

Лес вошла в свою комнату и повернулась, чтобы закрыть за собой дверь. «Все разбились на пары», – невольно подумалось ей. Фиона и Генри вместе сидят на террасе. Триша ушла на свидание. Роб встречается с девушкой. У Эндрю теперь есть Клодия.

– Всякой твари по паре… – пробормотала она.

– Простите, Лес, я не расслышала, что вы сказали.

Лес вздрогнула, услышав голос Эммы. Она повернулась лицом к комнате и увидела секретаршу, сидевшую за маленьким письменным столом у окна гостиной.

– Ничего.

Она прошла вперед, задумчиво глядя на полную женщину, которая, как кажется, так хорошо свыклась с тем, что она всегда одна.

– Эмма, как вам удается справляться с одиночеством? – спросила Лес. – Ведь вы овдовели лет десять назад или даже больше.

Они так тесно работали вместе, жизни их переплелись, и все же никогда им не доводилось поговорить по душам. Лес сомневалась: есть ли в ее личной жизни что-нибудь такое, о чем бы Эмма не знала, и все же они никогда об этом не говорили. Самой же Лес не было известно об Эмме ничего, кроме имен нескольких друзей и родственников, да еще, пожалуй, кое-что о ее покойном муже – самые поверхностные сведения.

– Я всегда поглощена работой… Ну и кроме того, меня интересуют новые люди и новые места, – ответила Эмма так, словно это само собой разумеется. – Думаю, главное – это быть постоянно занятой каким-нибудь делом. – И, словно подтверждая свои слова, она потянулась к лежащему на столе блокноту. – Я проверила наши заказы на билеты в Париж. Нас там встретят. Когда мы прилетим, в аэропорту нас будет ожидать лимузин. Им известен номер нашего рейса и время, когда прибывает самолет, так что не должно быть никаких накладок.

– Хорошо.

Лес подошла к окну и взглянула на газон, по которому протянулись длинные тени деревьев. Трава ярко зеленела в свете низкого предзакатного солнца. Эмма права. Лишняя откровенность ни к чему. Лучше не пересекать разделяющую их ясно прочерченную линию. Когда-нибудь это может оказаться неловким и даже опасным для них обеих.

13

Длинный лимузин влился в водоворот автомобилей, огибающих площадь Этуаль, переименованную в площадь Шарля де Голля, где, как спицы колеса, сходились двенадцать улиц. Глядя в окно, Лес решила, что этим видом можно наслаждаться только с заднего сиденья роскошной машины. Она успела мельком глянуть на величественную Триумфальную арку, возвышающуюся в центре, и на пламя у могилы Неизвестного солдата, трепещущее у ее основания.

Мгновением позже лимузин свернул на широкий бульвар, Елисейские поля. Это был сам Париж. Всякий раз, как Лес видела Елисейские поля, она чувствовала, что оказалась в Городе Света. Это оживленное место с его заполненными толпами людей улицами и кафе на тротуарах, казалось, символизировало весь Париж. Бульвар расширялся на Рон-Пуэн, каждую его сторону затеняли каштаны, которые убегали вперед длинными линиями, образовавшимися в те времена, когда Елисейские поля были сaдом, тянущимся до Лувра фешенебельной прогулочной дорожкой для дам в запряженных лошадьми экипажах.

Когда они приблизились к концу бульвара, Лес увидела знаменитую коннyю статую Марли, возвышающуюся над гущей зеленой листвы. Но сейчас не было времени любоваться ее грациозной мощью и красотой. Перед ней простиралась в совершенстве выверенная симметрия площади Согласия с древним египетским обелиском посередине, гармонично уравновешенным двумя римскими фонтанами, двумя греческими храмами и восьмью статуями. Позади лежал Тюильри, вход в который обозначали пара конных статуй Куаско под стать изваяниям Марли.

Нет, разом охватить все знакомые достопримечательности невозможно. Вздохнув, Лес откинулась на обтянутое бархатом сиденье и посмотрела на своих спутниц. Безразличные или невосприимчивые к всегда волновавшим ее видам Парижа, Триша и Эмма проявляли очень мало интереса к окружающему

Лимузин плавно остановился перед входом в отель. Лес взяла с коленей сумочку и подождала, пока швейцар откроет дверь и поможет ей выйти из машины. Следом за матерью выпорхнула Триша. Оставив Эмму заниматься чемоданами, которые подбежавшие портье выгружали из багажника, Лес вошла в щедро отделанный мрамором вестибюль по-королевски роскошного отеля. В прошлом это здание было одним из двух дворцов, построенных по заказу Людовика XV и проданных затем графу де Крийону, от которого и пошло название отеля.

Консьерж узнал Лес и вышел ей навстречу.

– Bonjour, мадам Томас. Добро пожаловать в Париж. Очень приятно снова видеть вас.

– Благодарю вас, Жорж, – приветливо улыбнулась Лес. – Как всегда, чудесно опять оказаться в Париже.

– В вашем номере все уже готово. – Жорж сопроводил Лес к стойке и быстро заговорил с сидящим за ней клерком, проверяя умение американской гостьи бегло объясняться по-французски. Клерк извлек полностью заполненный регистрационный листок, который оставалось только подписать. Лес поставила свою подпись и отдала листок клерку.

– Месье Томас присоединится к вам на будущей неделе, non [16]? – дружески осведомился консьерж, когда клерк отошел за ключами от номера.

– Non. – Лес только теперь вспомнила, что так и не изменила давно посланного первоначального заказа, в который был включен Эндрю. – Пока мы будем жить втроем: я, моя дочь Триша и Эмма Сандерсон, мой секретарь. А в выходные, как мы и уславливались, к нам приедет сын, но не муж. С мужем я развелась.

Лес долгое время избегала первой заговаривать с посторонними о своем разводе, но на этот раз испытала облегчение, сообщив о нем. Хотя ничего другого ей не оставалось. Они с Эндрю были частыми посетителями отеля. Так что скорее всего некоторые из старых служащих «Крийона» начнут спрашивать о нем, а Лес не хотелось лгать и уверять их, что Эндрю просто сильно занят и не смог поехать вместе с семьей. Сделать это было нетрудно, да и никому нет дела до того, развелись они или нет. Но все же лучше было сказать правду. Теперь новость распространится среди служителей отеля, и ни один из них не станет расспрашивать ее об Эндрю.

– Весьма сожалею, мадам. Я не знал.

– Не стоит извиняться, Жорж, – сказала Лес. – Вы и не могли знать.

– Mais oui [17], – пожал плечами консьерж, сочувственно глядя на нее. – Очень хорошо, что вы приехали в Париж. Это ведь город любви, non? Место, где можно забыть старую любовь и найти новую.

– Сомневаюсь, – негромко засмеялась Лес.

Жорж умоляюще поднял руку.

– У ног такой красивой разведенной женщины, как мадам, будет лежать весь Париж.

– Non, Жорж, – покачала головой Лес, забавляясь его лестью. – Если Париж и будет лежать у чьих-то ног, то, скорее всего, у ног моей дочери.

– Oui [18], она красива, – согласился консьерж. – Но французские мужчины предпочитают зрелых женщин. Это только глупые americains [19] соблазняются юностью.

– Merci [20], – произнесла Лес, широко и благодарно улыбаясь. – Недаром я всегда любила Париж.

Здесь она чувствовала себя женщиной, а это великолепное чувство.

Вернулся клерк, и Жорж быстро выхватил у него большой конверт из оберточной бумаги и вручил Лес.

– Этот пакет поступил на ваше имя, мадам.

Удивленно нахмурившись, Лес взяла конверт и с любопытством взглянула на надпись, но имя отправителя было написано неразборчиво.

– Эмиль покажет вам ваш номер, мадам Томас. А я прослежу за тем, чтобы вам немедленно был доставлен багаж. Звоните мне, если вам что-нибудь понадобится.

– Спасибо.

Лес увидела, что рядом с ней стоит коридорный с ключом. «Любопытство потерпит, – решила она. – Доберусь до номера, а там посмотрю, от кого письмо».

– S'il vous plait [21]. – Коридорный в ливрее слегка поклонился, указывая путь к лифтам.

Лес поискала глазами Эмму и, убедившись, что секретарь идет за ними, кивнула коридорному. Не успели они приблизиться к лифтам, как двери одного из них раскрылись. Из лифта вышла какая-то пара, в которой Лес совершенно неожиданно для себя узнала подругу с мужем.

– Диана, если я кого и ожидала встретить в Париже, то только не тебя! – воскликнула она.

– Лес! – Платиновая блондинка, не менее удивленная, обняла Лес, затем отступила назад. – Что ты здесь делаешь? Я не видела тебя целую вечность. Последний раз мы встречались на благотворительном базаре в Физиг-Типтон в Кентукки, не так ли?

– Кажется, там. – Лес повернулась к мужу подруги, Вику Чандлеру. – Рада увидеться с тобой, Вик.

Они обменялись поцелуями в щеку.

– Я звонила вам, когда в прошлом феврале приезжала в Виргинию. Думала вместе провести время, но вас не было, – сказала Лес.

– Уезжали в Калифорнию. А я просто тоскую по Хоупуортской ферме. Всякий раз, как мы проезжаем мимо и я вижу этот замечательный старый дом, заколоченный досками, мне хочется плакать, – Диана Чандлер сочувственно посмотрела на Лес. – Как жаль, что ты не смогла уговорить Одру не закрывать дом.

– Это единственно разумное, что с ним можно было сделать, – вздохнула Лес, но сама она сожалела о том, что дом покинут, больше, чем кто-либо другой.

Диана порывисто взяла руки подруги и сжала их в ладонях, стараясь выразить симпатию и жалость.

– Для тебя это был такой тяжелый год, Лес… Осенью потеряла отца, а теперь все эти неприятности с Эндрю.

– Думаю, просто наш брак изжил себя, – пожала плечами Лес, отвергая жалость, которую увидела в глазах подруги. – Вначале думаешь, что все будет вечно оставаться так, как есть, что люди, которых любишь, всегда будут рядом. Но всё и все меняются, и с этим ничего невозможно поделать. Просто так происходит, и приходится принимать жизнь такой, какая она есть.

В глазах Дианы, искусно подведенных, чтобы подчеркнуть их фарфоровую голубизну, промелькнуло выражение неловкости. Лес поняла, что подруга непроизвольно избегает таких разговоров. Это полуосознанное опасение, что все действительно может рухнуть в один момент, и стремление оградиться от сложности жизни говорило о том, что уверенность Дианы в будущем так же неясна и призрачна, как и у самой Лес.

– Наверное, ты права. – Диана глубоко вздохнула и намеренно приняла оживленный вид. – Что привело тебя в Париж?

– Это мой подарок Трише к выпускным экзаменам – гонка по парижским магазинам. – Лес немного повернулась, чтобы включить дочь в беседу. Эмма и коридорный, начавший проявлять нетерпение, остались в стороне. – Нас уже ждут в трех домах высокой моды.

– Так вот ты какой стала, Триша, – воскликнула Диана, обняв девушку и прижавшись щекой к ее щеке, а затем отступив назад, чтобы получше ее разглядеть. – Как ты выросла! Лес, она у тебя просто красавица, – заявила блондинка, бросив на подругу быстрый взгляд.

– Спасибо, миссис Чандлер, – вежливо улыбнулась Триша, но в ее темных глазах сверкнули искорки раздражения.

– А где Роб? – спросил Вик Чандлер. Это был рослый, плотно сбитый человек с залысинами над лбом.

– Играет в поло в Англии. Прилетит сюда на следующей неделе. – Как раз вовремя, чтобы быть под рукой, когда Лес встретится с Раулем Букананом. – Но ты так и не сказала, что вы делаете в Париже. Приехали по делам или просто отдыхаете?

– И то и другое, – ответил Вик.

Диана уточнила:

– Ты помнишь того годовалого жеребенка, которого мы купили у Джейка? Он тогда еще очень тебе нравился…

– Ах, тот пятнистый, от Мейд и Минстреля? – улыбнулась Лес. – Неуклюжее создание, о котором Джейк всегда отзывался, как о недотепе.

– Он самый, – подтвердила Диана, рассмеявшись при этом воспоминании. – Ну так вот, Вагабонд в предстоящий уик-энд участвует в скачках в Лоншане. Он еще не вошел в полную силу, но, как считает наш тренер, уже сейчас его результаты – просто исключительные. Поэтому мы решили попробовать его на скачках и проверить, что получится. А я убедила Вика, что раз уж мы приехали в Париж, то стоит, кроме того, провести здесь немного лишнего времени и пробежаться по магазинам.

– Верно. Его звали Вагабонд. Для него это явно более подходящее имя, чем «недотепа», – сказала Лес. – Я всегда считала, что он из тех лошадей, что медленно развиваются.

– Подожди, пока не увидишь его, – посоветовал Вик. – Он за это время очень сильно изменился. Этот драный жеребенок превратился в лоснящегося мощного коня.

– Ты должна пойти с нами и посмотреть, как он будет бежать, – потребовала Диана.

Перспектива провести субботу в волнующей и элегантной атмосфере Лоншана привлекала и сама по себе, но еще больше ей хотелось взглянуть на жеребенка, родившегося и выращенного на их Хоупуортской ферме.

– Мы бы с удовольствием пошли. Как ты, Триша? – повернулась она к дочери.

– Звучит заманчиво, – согласилась девушка.

– Тогда решено, – объявил Вик. – Вы будете нашими гостями.

– Слушайте, давайте-ка поговорим попозже. – Лес шагнула к лифту, который бледный темноволосый коридорный все еще держал открытым для нее. – Мы только что приехали. Не успели даже заглянуть в наши комнаты.

– Нам тоже надо бежать, – Диана двинулась в противоположном направлении, к выходу. – Не проводите все свое время на Сент-Оноре. В Лез Алль есть тоже несколько очень элегантных модных магазинов.

Лес улыбнулась, кивнула, принимая совет, и вошла в лифт. Триша и Эмма последовали за ней. Двери закрылись, и три женщины в сопровождении коридорного в молчании поднялись на свой этаж. Коридорный провел их к номеру, отпер дверь и поклоном пригласил войти. Лес задержалась в изысканно обставленной гостиной и положила свою сумочку и коричневый пакет на столик, верх которого был украшен затейливой инкрустацией по дереву. Она уже жила в этом комфортабельном номере с видом на здание Национальной ассамблеи на противоположном берегу Сены и поэтому предоставила коридорному знакомить Эмму с их временным жильем, а сама сняла шляпу, слегка распушила пальцами примятые шляпой волосы и взяла со столика конверт, чтобы наконец удовлетворить свое любопытство. Но ее отвлекла Триша.

– Господи Боже, терпеть не могу, когда начинают разговаривать таким тоном. «Лес, да она у тебя просто красавица», – язвительно передразнила она Диану. – С тем же успехом я могла бы быть не человеком, а платьем. «Лес, какое у тебя красивое платье».

– Она вовсе не имела в виду ничего подобного. – Лес открыла конверт.

Эмма тем временем отсчитывала уходящему коридорному чаевые.

– Знаю, что не имела, – кивнула Триша, – но меня все равно это раздражает. Я не какой-то принадлежащий тебе неодушевленный объект. И мне кажется, что очень невежливо делать такие замечания, – упрямо проговорила она, а затем заметила, что мать достала из пакета буклет с фотографией на обложке. – Что это у тебя? Какая-то брошюра?

– Кажется, так, – подтвердила Лес, быстро глянув на подпись под запиской, приколотой к книжице. – Ее прислал Рауль Буканан.

Она вытащила скрепку, прикрепляющую записку к обложке, и начала изучать фотографии в брошюрке. Триша пыталась заглянуть ей через плечо.

– Это его школа поло.

На одних фотографиях были запечатлены моменты тренировки, на других – пасущиеся на зеленом пастбище пони, которыми школа обеспечивает своих учеников. Один из снимков привлек внимание Лес. Здание самой школы и конюшни.

– Выглядит не слишком впечатляюще.

– Лес, это школа, а не роскошный отель, – напомнила ей Триша и потянулась к проспекту. – Можно, я посмотрю?

– Конечно, бери. – Лес отдала дочери книжицу, а сама стала читать написанную от руки записку.


Дорогая миссис Томас,

высылаю Вам проспект нашей школы и информационный листок, где перечислены доступные курсы обучения и их стоимость. Думаю, вы захотите ознакомиться с ними перед нашей встречей во вторник.

Рауль Буканан.


Лес не удивила ни краткость записки, ни ее прямолинейный тон, лишенный каких-либо прикрас или стремления показать товар лицом. Это, кажется, вполне в его характере. Однако для нее оказался неожиданностью почерк Буканана. Лес ожидала, что он будет четким и стремительным. Однако несмотря на то, что пишущий, как казалось, сильно нажимал на перо, буквы тесно лепились друг к другу, словно выведенные рукой школьника.

– Что он пишет? – спросила Триша.

– Ничего. – Лес быстро стерла с лица удивленную усмешку и сунула записку под листки со сведениями о школе. – Он просто считает, что я захочу просмотреть эту информацию до того, как мы встретимся.

– Я слышала, как Генри говорил тебе, что он беседовал с несколькими игроками, которые высоко отзывались о школе Рауля.

– Да. – Действительно, оказалось, что множество профессиональных игроков приезжали в нее и у них остались о ней самые лучшие впечатления.

– Ты думаешь, Робу стоит туда записаться?

– Рано еще говорить. В конце концов, это не единственная школа такого рода. И Аргентина находится ужасно далеко – на другом конце света. К тому же в тех местах сейчас очень политически неспокойно. Да и вообще в этих южноамериканских странах слишком часто похищают людей.

– Это случается повсюду. Посмотри хотя бы на Италию. Если уж ты приводишь такие доводы, то стоит спросить: зачем мы вообще приехали в Европу?

На мгновение Лес испытала раздражение. Триша спорила с той же холодной логикой, как сделал бы это Эндрю. Он наверняка сказал бы что-нибудь подобное.

– Хорошо, я изучу эти бумаги попозже. – Лес забрала у дочери проспект и уложила его вместе с прочими листками в коричневый пакет. – Эмма, позвоните, пожалуйста, и закажите кофе. Кроме того, нам нужна горничная, чтобы распаковать багаж.


Легкий дождик тихонько постукивал каплями по зонтику Лес, остановившейся на одном из перекрестков Елисейских полей в ожидании, когда на переходе зажжется зеленый свет. Триша стояла рядом, касаясь ее зонта своим пестрым зонтиком.

Автомобили шуршали шинами, проносясь мимо по залитой водой мостовой. Наконец их поток был остановлен. Лес с Тришей пересекли улицу, обходя узкие струйки воды, стекавшей по обочине дороги, и направились к полосатому тенту кафе.

Все столики, стоящие на тротуаре, кроме двух, были свободны – большинство посетителей кафе предпочитали сидеть внутри, подальше от уличной сырости. Лес нашла два сухих стула возле самой стены кафе и села на один их них, сложив зонтик и прислонив его к своему стулу. Триша проверила, нет ли воды на столе, а затем водрузила на него небольшой портфельчик для бумаг – эту покупку она сделала какой-нибудь час назад в книжной лавке.

Из кафе величавой поступью вышел официант и приблизился к их столику. Выражение его лица явственно говорило: «Ох, уже эти сумасшедшие americaines».

– Que voudriezvous, madame? [22] – коротко спросил он.

– Vin blanc. – Лес заказала белое вино, не обращая внимания на грубость гарсона. Кажется, все большие города просто плодят хамство. В Нью-Йорке с ним приходится сталкиваться так же часто, как и в Париже.

– Мне то же самое, – сказала Триша.

Официант неловко повернулся и отошел.

Металлические ножки стула заскрежетали по бетону – это Триша пододвинулась ближе к столу.

– Чем больше я думаю об этом платье, которое ты выбрала, тем больше оно мне нравится, – сказала Лес. – Линии простые и элегантные. Хорошо сшитую одежду можно носить целую вечность. Я все еще надеваю платье от Диора, которое купила через год после того, как ты родилась, и не думаю, чтобы хоть кто-нибудь заподозрил, сколько ему лет.

– Я считала, что главное в платье – шик, – ответила Триша.

– Шик – это passe [23], – возразила Лес. – C'est tres elegant [24]. А элегантность никогда не выходит из моды.

– А как с блузкой? Я все же не думаю, что мне стоит ее покупать, – нахмурилась Триша, жуя губу.

– Как говорил когда-то твой отец, женщина не может быть слишком богатой, слишком стройной… или иметь слишком много шелковых блузок.

Вернулся официант, резко поставил стаканы на стол и так же резко повернулся и ушел. Потягивая сухое белое вино, Лес поняла, как редко она вспоминала об Эндрю за последние три дня. Прежде она опасалась, что поездка в Париж будет слишком мучительной для нее… Улицы, по которым они вместе бродили, кафе и рестораны, в которых сиживали… Но ей удалось настолько заполнить свое время различными делами, настoлько занять себя, что воспоминания о прошлом почти не посещали ее.

Она постепенно избавлялась от привычки мысленно напоминать себе: надо будет непременно рассказать Эндрю вот об этом и о том. Возможно, в этом-то все и дело, подумала Лес. Она наконец порвала с ним внутреннюю, пусть даже и одностороннюю связь. И кроме того, она уехала очень далеко от дома. Вокруг не было никого, кто напоминал бы ей о разводе или о новой скоропалительной женитьбе Эндрю.

Поставив локти на столик и рассеянно держа стакан с вином обеими руками, Лес смотрела на проходящих мимо пешеходов. Она любила Париж во время дождя. Низкие серые облака нависали над старыми зданиями, и зеркально блестящие от воды улицы сверкали как оникс. В воздухе пахло свежестью. Дождь словно ополоснул атмосферу, очистив ее от удушливых автомобильных выхлопов, и смыл уличную пыль с деревьев и кустарников, которые блистали теперь яркой зеленью листьев. Когда она смотрела на Елисейские поля через серебристую дымку дождя, вид напоминал ей картины Писсарро, импрессионистически нечеткие и все-таки передающие самую суть.

Ее мысли прервал шорох бумаги, Лес повернулась и увидела, что Триша достает из портфеля какую-то книгу. Не выпуская из рук стакана, она опустила его на стол и наблюдала, как дочь просматривает первые страницы.

– Что это за книга?

– Путеводитель по Аргентине, – ответила Триша, не поднимая головы.

Лес нахмурилась.

– Зачем ты ее купила?

– Просто интересно. – Дочь пожала плечами и продолжала читать. – Мы в последнее время столько говорили об этой стране, что мне захотелось узнать о ней побольше.

– Понятно. – Лес отпила немного вина и, прежде чем проглотить, подержала его немного во рту, наслаждаясь вкусом.

– Ты знаешь, что Аргентина восьмая по величине страна мира и идет сразу после Индии? – Триша наконец оторвалась от книги и посмотрела на мать.

– Нет, не знаю. – Лес напряженно улыбнулась.

Триша продолжала читать.

– Здесь говорится, что девяносто семь процентов населения страны – белые, почти все выходцы из Европы.

– Страшно увлекательно. – Лес раскрыла сумочку и достала франки, чтобы расплатиться за вино.

– Раз уж все равно идет дождь, почему бы нам не провести остаток дня в Лувре? Мы могли бы пройти по Большой галерее.

Лес предпочитала осматривать за одно посещение музея какой-нибудь один раздел. Когда смотришь все подряд, то обилие такого множества бесценных картин и статуй попросту ошеломляет и не дает оценить по достоинству ни одно из произведений.

– Рауль говорил мне, что между Аргентиной и Америкой есть много сходства. Вот послушай. Река Парана равна по величине нашей Миссисипи, а пампы напоминают прерии Канзаса. Анды – это их Скалистые горы, с той лишь разницей, что они на полторы мили выше.

Покорно вздохнув, Лес поправила на шее шелковый шарф и перестала слушать дочь, вспоминая, что Генри рассказал о Рауле Буканане. По происхождению он из тех, кого называют трудящимися. Владеет небольшим ранчо – по величине примерно с Хоупуортскую ферму, – где выводит лошадей, содержит скот и где находится его школа поло. Обеспечен, хотя вряд ли богат. В общем, вполне достойный человек, судя по всему. Есть лишь единственное «но» – это ее, Лес, собственное поведение с ним в тот вечер, но вряд ли она может винить за него Буканана.


Знаменитый ипподром Лоншан расположен в широко раскинувшемся Булонском лесу. Диана, Лес и Триша стояли у загородки внутреннего паддока ипподрома, в котором царила обычная при подготовке к скачкам возбужденная суета, и смотрели на холеных, породистых коней, которых конюхи вводили в белую ограду. Раскидистые ветви деревьев, возвышающихся над паддоком, создавали шатер из листьев, загораживая солнце и придавая тенистую свежесть легкому ветерку, который флиртовал со свободно падающими складками юбки Лес, слегка вздувая легкую ткань и тут же улетая прочь.

Это напоминало идиллическую декорацию. Пышный зеленый ковер, устилающий землю. Бар с шампанским, раскинутый под деревьями. Стеклянная будка на решетчатых столбах для взвешивания жокеев перед скачками. Окна тотализатора и внутреннее телевидение для избранной, хорошо одетой толпы зрителей. Надо всем витал дух старинной аристократии.

– А вот и наш Вагабонд! – Диана Чандлер положила руку на запястье Лес, требуя ее внимания.

Лес посмотрела на вереницу коней, которых вели седлать. Единственным среди них, кто напоминал по масти ее старого знакомца, был высокий, статный светло-золотый жеребец с белой ленточкой, бегущей по центру его изящно вылепленной морды. Лес еще не забыла, что у «недотепы» была на голове белая метка, но это было единственное сходство. Сильный трехлетний скакун ничем больше не походил на того неуклюжего жеребенка, которого она помнила.

– Ну как он? – возбуждено спросила Диана.

Все сомнения пропали, когда Лес увидела тренера Чандлеров – англичанина, широко известного в беговых кругах. Тренер вышел вперед, чтобы встретить конюха, ведущего за собой гнедого жеребца.

– Он великолепен! – воскликнула она.

– Правда, замечательный? – Подруга вся светилась от гордости.

Вик Чандлер в это время беседовал в стороне с французским жокеем.

Тем временем конюх и тренер подвели коня ближе, и Лес, стоявшая рядом с Тришей и Дианой, смогла лучше разглядеть благородное животное.

– Посмотри на его грудь и плечи, – сказала она Трише, когда грум проводил коня мимо них. – Он сложен как грейхаунд. Рожден для скорости и длинных дистанций.

Гнедой конь с любопытством протянул морду к Трише.

– Какой он эффектный, – пробормотала девушка, улыбаясь и гладя шелковистую голову Вагабонда.

– Чертовски хороший конь, мэм, – с гордостью заявил седоголовый конюх. – И такой послушный.

– Это у него от матери. – Лес погладила стройную шею животного. – У нее был чудесный нрав и сердце львицы. – Почесав коню макушку, она проговорила негромко: – Хотела бы я, чтобы Джейк сейчас тебя увидел. Вот бы он удивился тому, каким ты стал.

Затем, почувствовав, что тренер тревожно переминается, недовольный задержкой, она отступила в сторону, чтобы дать ему и конюху подготовить коня к забегу. Триша отошла вслед за матерью.

– Думаю, нам нужно для удачи поставить на него, – объявила она и обняла Лес. – Ну, давай поставим.

– А откуда ты знаешь, что это не принесет неудачу? – парировала Лес, но позволила дочери увлечь себя из паддока. – Считается, что нельзя ставить на свою собственную лошадь.

– Это же не наша лошадь, – убеждала ее Триша.

– Но родилась-то она и выросла у нас. – Сама Лес имела к этому весьма отдаленное отношение, но все-таки Вагабонд появился на свет в конюшне Кинкейдов, а она была в последнее время еще острее чувствовала свою пренадлежность к роду.

Но для дочери все эти соображения мало что значили.

– А я поставлю на него немного денег, даже если ты не захочешь. – Триша провела мать через толпу зрителей, скучившуюся у паддока, и подтолкнула ее в сторону будок, где принимают ставки.

– Иди. Я подожду тебя здесь.

До начала заездов было еще довольно далеко, и очередь желающих сделать ставки была короткой. Триша вернулась через несколько минут, размахивая купленными билетами.

– Все или ничего, – сказала она, смеясь. – Надеюсь, что все, – ответила Лес, а затем различила в толпе ярко-зеленую шляпу и помахала подруге рукой.

Диана Чандлер увидела их и подошла.

– Юан категорически против того, чтобы владельцы находились в паддоке, когда седлают лошадей, – объяснила она.

– А где Вик? – Лес глянула в направлении, откуда пришла Диана, чтобы посмотреть, не идет ли тот следом.

– Отправился к бару. Я сказала ему, что найду тебя и мы встретимся с ним там.

Когда они подошли к бару, приютившемуся под деревьями, навстречу им двигался Вик, неуклюже держа в руках четыре бокала с шампанским. Триша поспешила к нему, чтобы подхватить два фужера, пока он не расплескал все четыре. Один она протянула Лес.

– Думаю, мы должны выпить за победителя. – Вик поднял свой бокал.

– Не слишком ли преждевременно? – пожурила его Лес, старательно держа фужер подальше от себя, чтобы не пролить на платье пенящееся через край вино.

– Итак, за Вагабонда.

– За Вагабонда, – Лес торжественно приподняла свой бокал, а затем поднесла его ко рту, подставив ладонь, чтобы поймать стекающие с ножки капли.

Триша так и не успела притронуться к шампанскому.

– Лес, посмотри. Это же Рауль.

Лес повернулась, чтобы взглянуть туда, куда пристально смотрела Триша. Она была уверена, что дочь ошиблась. Однако, к удивлению своему, увидела Буканана, идущего под деревьями. Ошибки быть не могло. Это действительно был он, в светлом сером блейзере и распахнутой на горле рубашке. Триша бросилась ему наперерез, и этот внезапный порыв дочери словно разжал невидимую хватку, которая заставила Лес застыть на месте без движения, когда она увидела Рауля.

– Кто он? – пробормотала Диана, заговорщически склонив к Лес голову.

– Рауль Буканан, профессиональный игрок в поло из Аргентины. – Лес с трудом удалось заставить себя ответить спокойно.

– Возлюбленный?

Лес вздрогнула. Первая мысль, которая пришла ей в голову, – Диана считает Рауля ее любовником.

– Прости, что ты сказала?

– Триша встречается с ним? – Диана терпеливо повторила свой вопрос.

– Нет, – быстро ответила Лес.

Но не успела она проговорить, как сама усомнилась: а что она на самом деле знает об их отношениях?

– Во всяком случае, нет – насколько это мне известно, – сказала она. – Мы познакомились с ним в Англии.

14

– Рауль, что вы здесь делаете? – донесся до Лес через разделяющее их пространство голос Триши. – Мы считали, что вас до вторника не будет в Париже.

Увидев девушку, аргентинец не выказал ни малейшего удивления.

– Мои планы переменились, – ответил он.

Лес заметила, что Буканан не смотрит на Тришу. Его взгляд лениво скользил по толпе, и она поняла, что он увидит ее. Не желая встречаться с ним взглядом, она полуотвернулась, чувствуя неловкость: как жаль, что у нее в руках так не вовремя оказался этот проклятый бокал с шампанским.

Триша уловила, как напряглось лицо Рауля.

– Вы здесь один? – спросила она, желая вновь привлечь внимание.

– Один.

– Тогда вы должны присоединиться к нам. – Она по-хозяйски взяла Рауля под руку и повела его через заросшую травой лужайку.

Эта фамильярность подтверждала, как показалось Лес, ее недавно возникшие подозрения, что за отношениями дочери с этим человеком скрывается нечто большее, чем ей известно. И ей это не понравилось.

– Какая неожиданность, мистер Буканан, – холодно приветствовала она аргентинца, когда тот приблизился к ним.

Триша, чуть ли не прижимаясь к Раулю вплотную, продолжала держать его под руку, как бы утверждая свои права на него, однако он не пытался отстраниться.

– Вик и Диана, я хочу познакомить вас с Раулем Букананом из Аргентины, замечательным игроком в поло. Виктор Чандлер и его жена, Диана, наши друзья из Штатов. У них трехлетка, которая бежит в следующем заезде.

После того, как Рауль и Чандлеры обменялись любезностями, Лес сказала:

– Несколько неожиданно встретить вас в Лоншане, мистер Буканан. Я не удивилась бы, если бы мы были на поле для поло под Багателем. Разве вы не должны были играть в этот уик-энд?

– Должен был, – признал он. – Но я растянул запястье и не смог принять участие в игре.

Легкое движение его правой руки привлекло внимание Лес к повязке, выглядывающей из-под рукава его пиджака.

– Что-нибудь серьезное? – немедленно вскинулась Триша.

– Нет. Но мне придется некоторое время воздерживаться от активной игры, так что команда нашла кого-то другого, кто занял мое место. – Он перевел взгляд на Лес. – Травма означает, что я вернусь в Буэнос-Айрес раньше, чем собирался. Надеюсь, мы сумеем перенести нашу встречу на более ранний срок, чтобы решить деловые вопросы до того, как я уеду из Парижа.

Лес почувствовала, с каким любопытством смотрит на нее Диана.

– Мистер Буканан проводит курсы продвинутой тренировки для игроков в поло. Роб хочет записаться в его школу, – объяснила она.

– Как чудесно! – воскликнула Диана.

– Роб прилетает завтра утром. Я знаю, что он хочет присутствовать при нашем разговоре. Возможно, мы могли бы встретиться завтра днем в нашем отеле.

– Отлично, я согласен, – сказал Буканан.

– Какое удачное совпадение, что мы с вам здесь столкнулись, – заявила Триша, но затем догадалась: – Вы ведь были в «Крийоне»! Это вам в отеле сказали, что мы здесь?

– Да, – подтвердил Рауль. – Я оставил там записку для вас.

В паддоке прозвучал сигнал: всадникам готовиться к заезду. Зрители взволнованно зашевелились и загудели.

– Вскоре они поедут на построение у стартового столба. Нам стоит пойти в ложу, – сказал Чандлер и поднял бокал с шампанским в заключительном тосте. – За скачки.

– За скачки, – тихо откликнулась Лес и, смущаясь, подняла свой фужер.

Но тут же напомнила себе, что ей нет никакого дела до того, что Рауль подумает о ее поведении, и осушила его до дна одним духом.

– Присоединяйтесь к нам, пожалуйста, мистер Буканан, – пригласила Диана.

Он заколебался, словно ожидая, что Лес вслед за подругой повторит приглашение, но заговорила не мать, а дочь.

– Действительно, Рауль, почему бы вам не пойти с нами? – настойчиво предложила Триша.

– Gracias [25], – согласился Рауль, вежливо склонив голову.

Зрители, окружавшие паддок, уже направлялись к своим местам на трибунах и в ложах ипподрома, и Лес с компанией присоединились к ним. Триша с Раулем сразу же отстали и шли позади, весело болтая. Лес не слышала, о чем они говорили, но распознала в тоне дочери те интимные нотки, которые невольно возникают в голосе влюбленной женщины, желающей вызвать у мужчины интерес к себе.

Когда они добрались до ложи Чандлеров и расселись по местам, Лес обнаружила, что сидит между Тришей и Раулем. Ее несколько смущало соседство Буканана, и, чтобы отвлечься, она принялась рассматривать всадников, выезжающих на овальную беговую дорожку. Разноцветные камзолы жокеев, сидящих в седлах с высоко подтянутыми стременами, выделялись яркими пятнами на изумрудной зелени поля. Их лошади, сверкая на солнце лоснящимися боками, гарцевали, проходя парадом мимо шумящей на трибунах толпы.

– Вы получили проспект, который я оставил для вас в отеле?

Лес резко повернула голову и посмотрела на Рауля. Она вдруг поймала себя на том, что не хочет отрывать глаз от его лица. Оказывается, она помнит каждую мельчайшую подробность – угловатую линию подбородка, прямой нос, резкие скулы, оттенок смуглой кожи… Так ярко сохранилось ощущение, оставшееся от прикосновения к нему. Как хотелось бы знать, вспоминает ли и он, когда смотрит на нее, те минуты, когда они танцевали вместе…

Лес отвернулась, прежде чем Рауль успел прочитать по ее лицу, о чем она думает.

– Да, получила. Очень полезные сведения, – сказала она, не глядя на него.

Надо отвлечься. Думать о чем-нибудь другом. Она отыскала взглядом золотистого жеребца, спокойным шагом выступающего по беговой дорожке вдоль трибун.

– Смотрите, это – Вагабонд, лошадь под седьмым номером.

– Красивое животное, – заметил Рауль.

Диана Чандлер, сидевшая сзади них, не утерпела, наклонилась вперед и вставила с гордостью:

– Мы решили, что, если он покажет себя хорошо на этих скачках, выставим его в октябре на Арк.

Приз Триумфальной арки, общеизвестный в международных беговых кругах как Арк, – это самое значительное и престижное связанное со скачками событие во Франции. Соревнование на дистанции в полторы мили, в котором лошади могут принимать участие начиная с трехлетнего возраста, чаще всего определяло международного чемпиона года. Соперничать с ними могли только скачки на приз Дианы в Шантили и Королевский Аскот в Англии.

– Вы знаете, для меня это тоже важные скачки, – сказала Лес, обращаясь к Раулю. – Дело не только в том, что я хочу порадоваться за друзей. Вагабонд родился на племенном заводе моего отца в Виргинии. Даже более того, я была там в то время, когда Джейк сводил кобылу, мать этого коня, с Минстрелем, его производителем. Джейк никогда не был особенно высокого мнения об этом жеребенке, но мне он всегда нравился. Так что у меня к этому заезду личный интерес.

Пока Лес говорила, Рауль задумчиво изучал ее лицо, словно пытался отыскать в ней нечто большее, что он угадывал за ее утонченной внешностью.

– Кажется, вы хорошо разбираетесь в лошадях, миссис Томас.

– Я выросла на конном заводе в Хоупуорте, и поэтому меня всегда интересовали лошади.

Лес искусно обошлась с комплиментом Рауля, превратив его своим ответом в обычное замечание, но при этом почувствовала, что аргентинец стал относиться к ней с некоторым уважением, и это ей было приятно.

Тем временем лошадей отвели к стартовым воротам. До начала забега остались считанные минуты. Громкий гул голосов на трибунах стал стихать, сменившись напряженным ожиданием. Как только последняя лошадь оказалась за воротами, зазвенел стартовый колокол. Ворота распахнулись. Под рев зрителей участники заезда ринулись вперед.

Начальные несколько ярдов десяток лошадей неслись, казалось, сомкнутым строем, грудь в грудь. В одно яркое пятно, где трудно было что-нибудь различить, смешались разноцветные шелковые камзолы наездников, конские спины и мелькающие ноги всех мастей. Но уже на первом фарлонге [26] из плотной массы, мчащейся вдоль ограждения трибун, вырвались вперед лидеры. Лес успела мельком разглядеть зеленый с голубым камзол – цвета конюшни Чандлеров, – но лошади уже проскакали мимо и, вытягиваясь в цепочку, входили в первый поворот.

– Я вижу его! – воскликнул Вик Чандлер, не отрывая от глаз бинокля. – Он идет шестым.

Лес всмотрелась в середину цепочки скачущих лошадей и различила в ней золотистого Вагабонда. Он бежал легко и держался близко к лидеру. Лес потеряла его из виду, когда лошади свернули в поворот перед финальной прямой. Затем увидела вновь – Вагабонд обходил скачущую четвертой лошадь. Жокей неистово подгонял коня ритмичным движением поводьев, заставляя наращивать скорость. Со стороны не было заметно, что золотистый жеребец прибавил ходу, и все же он без всякого труда обгонял одного соперника за другим.

Когда все лошади вырвались на финишную прямую, впереди Вагабона оставался только фаворит заезда, и расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Зрители вскочили на ноги, сопровождая поединок за первенство ревом и аплодисментами. Но Лес затаила дыхание. Она словно сама напрягала все силы, помогая «недотепе» пробежать последние несколько ярдов. За два корпуса до финишной черты Вагабонд настиг фаворита, какую-то долю секунды скакал рядом с ним голова в голову и затем рванул вперед, пересекая финиш первым.

– Мы победили! Мы победили! – Диана возбужденно сжимала руку мужа.

Жокей в зелено-голубом камзоле привстал на стременах и, приветствуя толпу зрителей, победным жестом поднял хлыст, который так ни разу и не пустил в ход во время заезда.

– Поздравляю! – Лес обернулась, чтобы обнять Диану. Ей хотелось разделить с друзьями радость победы и гордость за свою лошадь, которую она видела на их лицах.

– Я знала, что он выиграет, – присоединилась Триша к общей бурной радости.

На табло вспыхнули официальные результаты забега, подтверждающие, что Вагабонд действительно пришел первым.

– Пойдем, Диана. – Вик Чандлер, сияя от удовольствия, обнял жену за плечи, уводя ее из ложи. – Нас уже ждут внизу, чтобы вручить приз.

– А у меня есть билеты, по которым можно получить выигрыш, – Триша со смехом достала из сумочки несколько листков. – Лес, я же говорила тебе, чтобы ты на него поставила. Кинкейды всегда побеждают, а Вагабонд это лошадь Кинкейдов.

Когда Чандлеры вышли из ложи, Триша повернулась было вслед за ними, затем остановилась и прикоснулась к руке Рауля:

– Я сейчас вернусь.

И это движение было таким интимным, что Лес буквально оцепенела. Она впилась глазами в Рауля, ожидая, что тот ответит Трише столь же интимным знаком, но аргентинец только коротко кивнул в ответ.

Триша ушла, и в ложе воцарилось молчание. Но не тишина. Над трибунами ипподрома висел гул возбужденных голосов, смеха, конского ржания. Лес безмолвно наблюдала, как внизу в специально отведенном месте для награждений Чандлерам вручают приз. Здесь же стоял, гордо выгнув шею, виновник торжества – Вагабонд. Его мокрая от пота спина сверкала на солнце.

– Хотела бы я, чтобы Джейк его увидел, – задумчиво проговорила Лес, вспоминая то чувство личной победы, которое испытывал отец, когда выведенная в его конюшни лошадь выигрывала на скачках.

– Уверен, он бы очень гордился.

Лес вздрогнула и очнулась от воспоминаний. Ответ Рауля напомнил ей, что она только что высказала свои мысли вслух.

– Еще бы не гордился. – Она избегала смотреть на Рауля. – После битв на поле для поло скачки должны казаться вам очень мягким и безопасным видом спорта. Горстка лошадей бежит по овальной дорожке. И все.

– Возможно, отчасти и так. Но я люблю шум и возбуждение ипподрома. – Рауль слегка улыбнулся, глядя на бушующую после заезда толпу зрителей.

Здесь смешались в одну кучу раздосадованные проигравшие, рвущие билеты в клочки, выигравшие, проталкивающиеся сквозь толпу к окнам, где выдаются выигрыши, и не теряющие надежды на выигрыш оптимисты, выбирающие победителей следующего заезда. А на поле всадники и жокеи – те-кто-чуть-было– не-пришли-первыми и те-кто-просто-принимали-участие-в-заезде – направлялись назад к конюшням. Жокеи в надежде, что в следующем заезде им достанется лучшая лошадь, а лошади – в ожидании заботливых рук конюхов и своей порции овса.

– Эта атмосфера вызывает у меня некоторую ностальгию, – сказал Рауль, вновь привлекая внимание Лес. – Подростком я работал на конюшнях при ипподроме в Буэнос-Айресе, и все это очень хорошо мне знакомо – предвкушение победы, разочарование и редкие минуты торжества.

Этот ответ возбудил ее любопытство.

– Тогда где же вы учились поло?

– Один владелец лошадей нанял меня работать на его конюшне. Он играл также и в поло. Я учился игре медленным и длинным способом – и зачастую неверным.

– Но вы добрались до самой вершины.

– Нет, еще не до вершины, – поправил Рауль. – Я еще не заработал рейтинг в десять очков.

– И вы не желаете успокоиться на достигнутом, – интуитивно догадалась она.

– А если вам представится выбор, миссис Томас, вы сами успокоитесь на малом, если можно добиться большего? Думаю, что нет, – усмехнулся Рауль. Он, казалось, понимал, о чем она только что думала, глядя на него и Тришу. Усмешка была ленивой, но, как ни странно, доброй.

– Возможно, вы и правы, – согласилась Лес, отвечая на его улыбку.

– Я не ожидал, что вы когда-нибудь открыто признаете, что я хоть в чем-нибудь прав. – Улыбка сделалась насмешливой, словно Рауль мягко подшучивал над недоверием к нему, которое Лес недавно выказала так явно.

– Иногда я говорю слишком поспешно и необдуманно, – призналась Лес, вынуждаемая к этому той легкой игрой слов, что завязалась между ними. Это было почти забытое ощущение, которое напомнило ей времена учебы в школе и университете. Она думала, что уже разучилась играть в эту игру, но флирт очень напоминает верховую езду – всякий, кто научился ездить верхом, никогда не утрачивает сноровки полностью.

– Это не всегда разумно, – сухо заметил Рауль.

– Не всегда, – согласилась Лес.

В ложу вихрем ворвалась Триша, и ее возвращение нарушило ту едва уловимую связь, которая начала возникать между Лес и Раулем. Девушка крепко сжимала в руке сумочку со своим выигрышем.

– На это не купишь настоящего Диора, но зато это даст средства на еще одно посещение того божественного магазина на улице дю Фобур Сент-Оноре, где продается все на свете из кожи и замши, – объявила она, а затем засмеялась: – Лес, когда мы вернемся в отель, напомни мне, что надо послать Вагабонду корзину яблок. А кроме того, пучок моркови. Ведь именно он выиграл все эти деньги.

– Верно, – улыбнулась Лес.

Она чувствовала, что ее подавляет безудержный оптимизм дочери. Рядом с ее юношеским напором и жизнерадостностью невольно ощущаешь себя безнадежно старой. Поэтому Лес была рада возвращению Чандлеров. Оба они – и Диана и Вик – все еще сияли от радости, не в силах успокоиться после победы, одержанной их лошадью.

– Вы еще не забыли, что мы должны выпить за победителя? – спросил Вик. – Думаю, сейчас настало самое время. Что скажете?

В сегодняшней программе скачек числилось еще немало заездов, но интерес к ним почти померк после столь яркого события, как победа Вагабонда, и потому Лес согласилась с предложением Вика. Они шумной гурьбой вышли из ложи и направились во внутренний паддок. По дороге Вик пересказывал отчет жокея о том, как вел себя «недотепа» во время забега. Это было скорее даже не отчетом, а хвалебной песнью.

Так, продолжая беседовать, они добрались до бара под деревьями, и Вик прервал свой рассказ лишь затем, чтобы спросить:

– Все будут пить шампанское?

Вопрос был обращен только к одному Раулю, который утвердительно кивнул. Дам Вик не спрашивал, считая их согласие само собой разумеющимся. Сделав бармену заказ, он вернулся к своему повествованию, не пропуская ни единой подробности:

– Юан хочет испробовать Вагабонда на дистанции миля с четвертью, чтобы перед тем, как везти его на Арк, посмотреть, как он будет бежать. Я говорю, что порода даст себя знать и мы должны на нее положиться, но он считает, что надо действовать осторожно. Так что Юан выставляет жеребца на более длинную дистанцию, и я вынужден с ним согласиться. Как всегда говаривал в таких случаях Джейк: «С успехом не поспоришь».

Бармен поставил перед ними наполненные шампанскими бокалы, и Вик предоставил Раулю раздать их дамам. Когда он отдавал Лес ее бокал, она почувствовала волнующее случайное прикосновение его горячих пальцев.

– За победителя, за Вагабонда, – Вик поднял бокал, повторяя тост, который произносил до забега.

– За победителя, – эхом откликнулись все.

Беседа шла об одних только скачках. Скачках и их победителе. Лес поймала себя на том, что постоянно наблюдает за Раулем – в особенности тогда, когда Вик стал расспрашивать его о скачках чистокровных лошадей в Аргентине и о различиях в росте и сложении между аргентинскими и американскими лошадьми. Пока Рауль был занят разговором, она могла незаметно изучать его.

Завязалось обсуждение состязания между молодыми кобылками и жеребцами того же самого возраста.

– У меня есть двухлетняя кобылка, которую я приобрел буквально за бесценок в прошлом году на ежегодной распродаже в Довиле. Она оказалась исключительно резвой. Выиграла два последних заезда. Я уже говорил с Юаном о том, чтобы выставить ее против жеребцов. Думаю, она может побить тех, что я видел.

– Тебе стоит подождать до осени, – сказала Лес. – Я знаю по своему опыту – научилась от Джейка, – что кобылы осенью всегда бегут лучше жеребцов. А для жеребцов сезон, когда они в ударе, – это весна.

– Отличная мысль. Я этого не учел, – задумчиво кивнул Вик, а Лес поймала на себе уважительный взгляд Рауля и испытала странный прилив удовольствия.

Затем он быстро глянул куда-то позади Лес, и через долю мгновения его рука сжала ее локоть и Рауль придвинул Лес к себе, уводя ее с дороги человека, который растакивал плечами окружающих, пробиваясь к бару. Она подняла глаза на Рауля, чтобы поблагодарить, и увидела, что он сморщился от боли. Лес поняла, что он подхватил ее поврежденной рукой.

– Ваше запястье… – начала она.

– De nada [27], – небрежно отмахнулся от ее заботы Рауль, но в его взгляде промелькнуло какое-то теплое чувство.

И это вызвало у нее замешательство, смутившее Лес не меньше, чем ее собственный постоянно растущий интерес и тяга к Раулю. Может быть, дело просто в том, что она оказалась в обществе мужчины, которого совсем не знала. Насколько проще было с Эндрю – Лес так хорошо изучила все его жесты и выражения лица, что могла почти предугадать, как он поступит или что скажет в следующую секунду. А Рауль для нее – закрытая книга. И невозможно догадаться, о чем он думает или что означает тот или иной взгляд или движение.

Эта неизвестность всегда придает взаимоотношениям особую остроту и не позволяет ощутить под ногами твердую почву до тех пор, пока все не будет хорошо изучено. Но тогда приходят разочарование или скука. Видимо, так и случилось с ее замужеством. Она и Эндрю начали отдаляться друг от друга, и ему стало с ней скучно. Интерес друг к другу, необходимый для того, чтобы взаимоотношения продолжались, должен быть основан на чем-то большем, чем просто забота друг о друге или потребность в ней. Может быть, для этого нужны общие увлечения, такие, как у Эндрю с Клодией.

Эти невеселые мысли опять закружились в голове Лес, забывшей было на время о своей беде. Она отпила шампанского, чтобы прогнать их прочь. Сегодня – чудесный день, и Лес не позволит себе опять зарыться в бесконечные размышления о том, что она сделала не так. Париж – это город, где надо радоваться жизни… и наслаждаться, чувствуя себя женщиной…

– У меня родилась замечательная идея, – объявила Диана. – Давайте сегодня вечером сходим в какой-нибудь ресторан и отпразднуем первый почин Вагабонда.

– Чудесно, – подхватила Лес и повернулась к Раулю: – Вы пойдете с нами, не так ли?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

– Мне не хотелось бы вторгаться на интимный, чисто дружеский праздник, – вежливо отказался он.

– Какой вздор, – отмахнулась от его довода Диана. – Мы болели на скачках все вместе, впятером. А значит, все вместе должны и пообедать. Теперь, Рауль, вам не отвертеться. Что же это выйдет за праздник, если одного из нас будет не хватать?

– Не упрямьтесь, Рауль, – присоединилась к остальным Триша, вздернув голову и глядя на него с кокетливым вызовом. – Почему вы всегда ведете себя так недоступно?

Лес увидела, как в глазах Рауля появилась улыбка, когда он глянул на Тришу. В ее словах явно был какой-то скрытый смысл, понятный только им двоим. И это понравилось Лес еще меньше, чем та интимность, которую она временами улавливала в словах и движениях дочери.

– От такого приглашения я, кажется, отказаться не могу, – Рауль слегка поклонился дамам, проявившим столь настойчивое гостеприимство.

– Ну что ж, это улажено. Теперь давайте решим, куда мы пойдем. Большинство известных ресторанов в воскресенье закрыты, даже «Максим». Но я знаю один популярный ресторан в Латинском квартале, который открыт и по воскресеньям. Там всегда полно актеров, писателей и художников. Можно сходить туда.

– Только не это, прошу тебя, – воспротивилась Лес. – Давайте не будем проводить вечер в окружении интеллектуалов.

– А как насчет «Серебряной башни»? Кормят там превосходно, вина – замечательные, а обстановка очень элегантная, – предложила Диана.

– Еда там слишком дорогая, – возразил ее муж.

Рауль не принимал участия в начавшемся оживленном обсуждении ресторанов. Многие отвергались просто из-за того, что кто-то из присутствующих уже побывал в них несколько дней назад. Ему этот спор казался пустым и никчемным. В Париже сколько угодно заведений с отличной едой, хотя далеко не во всех из них высокие цены и дорогое убранство. Но как Рауль давно уже заметил, для богачей дороговизна и качество – это почти одно и то же. Иногда они на решение, куда пойти поесть, тратят, кажется, больше времени, чем на то, чтобы решить, какую лошадь купить. Случалось, что богатые любители игры в поло приобретали у него лошадей, едва только взглянув на животное. Для них было достаточно того, что он сам ездил на этой лошади в одной из игр.

И сейчас, глядя на Лес Томас-Кинкейд и Тришу, Рауль подумал, что ни той ни другой никогда в жизни не приходилось гадать, как они добудут себе еду. Вопрос всегда состоял лишь в том, где и что поесть. И это у них в крови. Он чувствовал, что его отделяет от этих богатых людей незримая пропасть, и наблюдал за их беседой с презрением бедняка, своими силами пробившего себе дорогу в жизни.

– А как насчет галеона, стоящего на якоре напротив ипподрома? – предложил Вик. – Там превосходная еда и оттуда открывается замечательный вид на Сену. Может, мы сумеем получить столик на палубе.

Наступило молчание, но никто не возразил.

– А ты уверен, что нам удастся сделать предварительный заказ? – осведомилась Диана.

– Жорж может заказать все что угодно, – сказала Лес.

15

Им удалось заказать место в ресторане на девять вечера. В назначенное время два автомобиля с водителями заехали за ними в отель, чтобы отвезти компанию на набережную Сены.

По ночам Париж не менее прекрасен, чем днем. Площадь Согласия выглядела волшебно: высящийся в ее центре обелиск и окружающие статуи освещались прожекторами, а в подсвеченных фонтанах сверкали алмазные струи воды. На другом конце широкого бульвара во всем своем великолепии купалась в море света Триумфальная арка.

– Думаю, после обеда нам стоит разыграть из себя усердных туристов и съездить на Монмартр, чтобы поглядеть на огни ночного Парижа. – Тяжелые жемчужные серьги в ушах Лес качнулись, ударив ее по плечам, когда она повернула голову, чтобы посмотреть на Тришу, сидевшую с ней рядом на заднем сиденье полутемного салона автомобиля.

Триша наклонилась вперед и коснулась руки Рауля, небрежно перекинутой через спинку переднего сиденья. Блестящая ткань ее черного атласного вечернего костюма переливалась в свете уличных фонарей.

– Рауль, а вам уже доводилось смотреть на Париж ночью с Монмартра? – спросила она, когда он обернулся.

– Да.

– С кем? Знаю, что джентльмены не отвечают на такие вопросы, но я сомневаюсь в том, что вы джентльмен, – шутливо съязвила Триша.

– Вам самой решать, – пожал плечами Рауль, показывая полное безразличие.

Лес посмотрела на дочь, чьи заигрывания получили столь небрежный отпор. Сегодня вечером Триша выглядела юной, но весьма изысканной светской дамой. На ней – черный атласный пиджак, приталенный, с пышными рукавами и зубчатыми лацканами, а под ним – облегающее гибкую девичью фигуру вечернее платье из белого атласа с глубоким вырезом, заканчивающимся фестоном в виде сердца. Вместо шляпы на голове у Триши была повязана черная лента, к которой прикреплена черная вуаль. Лес посоветовала дочери не одеваться слишком нарядно и вызывающе, ибо в Париже даже продавщицы из магазинов одеты стильно и со вкусом.

Автомобиль подкатил к старинному галеону, стоящему на якоре у берега. Корабль весь светился огнями, отражающимися в водах Сены. Шофер открыл заднюю дверцу, подал Лес руку, и она грациозно выскользнула из машины. Выпрямилась и разгладила мерцающую ткань узкой, прямой юбки черного цвета в черный же горошек. Затем поправила черный поясок на широкой блузке, которая по контрасту с юбкой была сшита из белой жаккардовой материи в белый горошек.

Следом подъехала машина с Чандлерами. Компания поднялась на борт галеона. Летняя ночь была теплой, но они все же решили не брать столик на открытом воздухе, а спуститься вниз. Метрдотель провел их в спокойный уголок, подальше от шума и сутолоки, кипевших возле входа на кухню. Рауль отодвинул один из стульев для Лес и, подождав, пока она сядет, уселся напротив. Все дружно отмахнулись от меню: еда подождет, прежде всего – аперитивы. Когда официант принес напитки, начались новые тосты за лошадь, чья победа свела их вместе сегодня вечером.

Во главе стола сидел Вик Чандлер. Триша – по левую сторону от него, рядом с Раулем. Опершись на локоть, Вик нагнулся к девушке, привлеченный, видимо, необычной смесью молодости и светской искушенности, сочетавшихся в ее внешности.

– Скажи мне, Триша, – спросил он, – у тебя ведь наверняка остался в Штатах какой-нибудь молодой человек, с которым ты обручена?

– Нет. – Прозрачная черная вуаль прикрывала лицо Триши до половины, создавая впечатление, что ее темные глаза загадочно и лукаво мерцают из-под маски. – Нет никого особого. Я предпочитаю играть на открытом поле.

– На поле для поло? – поддразнивающе спросил Вик, глянув на Рауля.

– Кстати, раз уж речь зашла о поло… – Лес пригубила чинзано, затем опустила стакан, придерживая его края кончиками пальцев. – Роб говорил мне, что вы, Рауль, также тренируете и продаете пони для поло. Это правда?

Она решила обращаться к нему по имени, отбросив былую официальность, неуместную на дружеской вечеринке.

– Да. Сейчас у меня имеется на продажу около двадцати пони с большим опытом игры, а также много прочих, находящихся на различных стадиях продвинутой тренировки.

– Я знаю, что Роб после того, как поездил на пони, купленных Генри в ваших краях, спит и видит приобрести для себя хотя бы несколько лошадей, выведенных в Аргентине.

– Мы с ним говорили об этом, – кивнул Рауль.

– Да, в тот вечер в пабе, – вставила Триша.

– Независимо от того, что мы решим насчет вашей школы, мы, скорее всего, в любом случае приедем в скором времени в Аргентину, чтобы поглядеть на лошадей. В том числе и на ваших, – сказала Лес.

– Буду рад возможности показать вам своих пони. Я всегда рекомендую предполагаемым покупателям вначале лично испытать лошадей, лучше всего во время игры. – Рауль помолчал, слегка улыбаясь. – Поскольку у нас своя школа, то никогда не бывает нехватки игроков, чтобы составить команду для импровизированной игры. Хотя я и уверен, что мои пони в числе лучших в Аргентине, если вы не найдете в моих табунах того, что хотите, я познакомлю вас с другими владельцами конюшен, у которых имеются пони на продажу.

– Вы очень добры.

– Доброта имеет к этому очень мало отношения, миссис Томас. – Прошу вас, – прервала его Лес, – я предпочла бы, чтобы меня звали просто по имени.

Она почувствовала, как его взгляд скользит по ее лицу, касаясь волос, глаз и губ. Линия его рта слегка дрогнула, словно Рауль остался удовлетворен тем, что увидел.

– Как пожелаете, – сказал он и вернулся к прежней теме. – Итак, дело не в доброте. Это чисто деловое предложение. Вы увидите моих пони первыми и получите тем самым некий стандарт, по которому сможете судить об остальных лошадях. Если вы приедете до конца августа, то у вас будет возможность получше познакомиться со школой, и в запасе останется еще достаточно времени, чтобы ваш сын записался в нее.

Лес невольно улыбнулась, оценив его деловую стратегию, хотя и испытала приступ разочарования: он так и не назвал ее по имени после того, как она сама это предложила.

– Мы будем у вас в августе, – сказала Триша. – Позже мы просто не сможем приехать, потому что иначе я не успею к началу осеннего семестра. А я не собираюсь отпускать Роба и Лес одних. Аргентина буквально заворожила меня.

– Она не выпускает из рук книгу о вашей стране. – Лес поднесла вино к губам и говорила, глядя на Рауля поверх края стакана. – И уже успела сделать всевозможные интересные открытия, вроде того, скажем, что конституция Соединенных Штатов послужила моделью для вашей конституции.

– В августе? Так вы не пробудете дома даже и месяца и опять отправитесь в новую долгую поездку? – заметила Диана.

– Ты всегда любила путешествовать, – вспомнил Вик. – Хотя Эндрю не был от этого в особенном восторге. Ну а теперь, когда вы расстались, ты, кажется, наверстываешь упущенное.

– Возможно, и вправду создается такое впечатление, но на самом деле поездка в Европу была задумана очень давно. Просто наш отряд путешественников уменьшился на одного человека, – сказала Лес, ощущая на губах крепкий вкус чинзано.

– Тебе надо найти себе какого-нибудь мужчину, – заявила Диана, и Лес бессознательно взглянула на Рауля, вспомнив, хотя и смутно, как он держал ее в своих объятиях и как они танцевали, тесно прижавшись друг к другу.

– Найдет, – уверенно промолвил Вик. – Лес правильно все понимает. Новые места, новые лица. Посмотреть, что предлагает жизнь, и взять это. Самый лучший способ избавиться от старой золы в очаге – это разжечь новый огонь.

– Умоляю вас, дайте отдышаться, – смеясь, запротестовала Лес.

– Как давно вы с Эндрю разошлись? – спросил Вик.

– Три месяца назад.

Иногда Лес казалось, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Может быть, это всего лишь отголоски какого-то тяжелого сна. Каким-то краешком сознания она ожидала, что однажды утром проснется и все пойдет так, как шло прежде.

– Знаешь, Лес, как говорят в таких случаях: «Развод – не смерть, всегда можно опять жениться или выйти замуж!» – Вик захохотал над своей собственной остротой.

Подошел официант, чтобы спросить, не решили ли они, что пришло время просмотреть меню, и тем самым избавил Лес от необходимости отвечать Вику.

А тот уже повернулся к официанту.

– Да, давайте займемся меню. И нам нужно еще выпивки для всех, за исключением этой юной леди. – Он потрепал Тришу по руке. Стакан перед ней стоял почти нетронутый. – Пришлите на наш стол… хм… sommelier [28]. Мы сделаем еще заказ.

Всем были розданы папки с меню, и Лес обратила внимание на то, что Рауль затратил на выбор еды очень мало времени. Он бегло просмотрел перечень блюд и отложил меню в сторону. Триша повернулась к нему, подняла свою папку, почти полностью заслонившись от Лес, и принялась советоваться с Раулем, указывая то на одну, то на другую строку меню.

Лес сделала вид, что тоже углубилась в чтение.

– Рауль, вы уже сделали свой выбор? – спросила она, прерывая совещание полушепотом, которое вели ее дочь с аргентинцем.

– Да, – ответил Рауль, отодвигаясь от Триши.

– Вы всегда принимаете решения так быстро?

– В некоторых случаях – да.

– А если речь идет о чем-нибудь важном?

– Приходится подумать подольше, – признался он, сухо улыбнувшись.

– Значит, вы не считаете выбор еды важным делом? – предположила Лес.

– Некоторые блюда вкуснее других, но пища – всегда есть пища. Не так ли? – спросил Рауль, насмешливо изогнув бровь.

– Говорить такое во Франции – это почти святотатство, – засмеялась Лес. – Если официант услышит вас, ему захочется вышвырнуть нас вон.

Постепенно все выбрали кто что желал, и заказы были переданы официанту. Немало времени ушло и на выбор вин к тому или иному блюду. Здесь им на помощь пришел второй официант, подающий вина, который давал советы с авторитетным видом врача, прописывающего пациентам лекарство.

Как заведено во Франции, обед – это не просто утоление голода, а развлечение, нечто вроде концерта с перерывами после каждого блюда. И в течение всего представления предупредительный официант следил за тем, чтобы бокалы обедающих оставались полными.

Когда подали основное блюдо, Лес заметила, как Рауль склонил голову к Трише, прислушиваясь к тому, что девушка негромко говорила ему на ухо. Лес открыла рот, собираясь сказать что-нибудь, что отвлекло бы его внимание. И тут ее словно ударило. Она поняла, что делает… что она делала весь этот вечер. Она воевала с собственной дочерью за внимание Рауля… соперничала с Тришей, как женщина с женщиной. Она не пыталась защитить Тришу. Она хотела отбить Рауля для самой себя.

– Лес, что-нибудь случилось? – спросила Диана, увидев, как на лице подруги появилось ошеломленное выражение.

Вопрос не сразу дошел до Лес, но поняв, о чем спрашивает Диана, она быстро ответила:

– Нет.

И подняла к губам бокал с вином.

Она едва ощущала вкус рыбы, запивая каждый кусочек еды вином. Стоявший перед ней стакан наполнялся в ту же секунду, когда она допивала последнюю каплю. Всякий раз, когда Лес глядела через стол и видела, как оживленно беседуют Триша с Раулем, к ней словно кто-то прикасался оголенным электрическим проводом и в душе вскипал гнев ревности. Она ненавидела себя за это. Нет ничего хуже, чем обижаться на дочь за то, что та молода и красива, и все же Лес никак не могла преодолеть ужасной зависти к Трише.

Перед сладким был подан сыр. Лес он показался твердым и безвкусным, как мел. Когда она наклонила голову, чтобы отпить вина, то почувствовала что все окружающее плывет и кружится перед глазами. Она совершенно не представляла, как много успела выпить за этот вечер, но явно слишком много. Нет, нельзя во второй раз ставить себя в глупое положение. Лес поставила стакан и отодвинула стул от стола.

– Вы извините меня? – Она встала, держась за спинку, чтобы сохранить равновесие. – Боюсь, я сегодня слишком много выпила. Пожалуй, мне пора уходить.

Кто-то из сидящих за столом начал вставать, но Лес не могла различить, кто именно.

– Нет, – сказала она. – Оставайтесь и заканчивайте обед. Со мной все будет в порядке. Снаружи ждет водитель. Он сможет отвезти меня в отель.

– Я поеду с тобой. – Триша сложила льняную салфетку и положила рядом со своей тарелкой.

– Я не желаю, чтобы ты ехала со мной. – Меньше всего Лес хотелось оказаться сейчас наедине с Тришей, она боялась, что вино развяжет ей язык и тогда один Бог знает, чего она наговорит дочери. – Я не беспомощна, Триша. – Резкость ее тона, казалось, толкнула назад девушку, начавшую уже приподниматься. – Пожалуйста, все оставайтесь и продолжайте веселиться. Я доберусь сама.

И прежде чем еще кто-нибудь успел возразить, Лес отошла от стола и направилась к выходу так быстро, как только могла без опаски, что упадет. Но едва она оказалась снаружи и вдохнула свежего воздуха, все стремительно поплыло у нее перед глазами. Лес сжала голову руками, пытаясь остановить кружение, и тут почувствовала, что ее кто-то подхватил и поддержал, пока наконец это бешеное вращение не прекратилось.

Чья-то рука обняла Лес, и она благодарно прислонилась к сильному плечу стоящего рядом человека.

– Pardon, monsieur. Un moment [29], – Лес глубоко вдохнула, наполняя легкие теплым ночным воздухом, чтобы немного протрезветь. – Merci [30].

Отодвинувшись в сторону от мужского плеча, на которое она опиралась, Лес подняла глаза и узнала в своем сострадательном французе Рауля Буканана.

– Итак, мой лорд Ничего, вы спасаете меня опять. – Насмехаться над ним заставляла ее уязвленная гордость. Лес сердито оттолкнула от себя его руку. – Но на этот раз я не нуждаюсь в вашей помощи.

– Я присмотрю за тем, чтобы вы благополучно сели в машину, – сказал Рауль и помахал водителю, ожидавшему, прислонясь к заднему крылу одного из наемных автомобилей.

Лес готова была глядеть куда угодно, но только не на него. Отвернувшись, она лишь сейчас заметила, как отливает серебром Сена, как пляшут на воде, образуя прихотливый узор, огни огромного галеона, как рассыпались светящейся пылью звезды над головой. Это Париж. А летние ночи в Париже должны быть наполнены весельем и смехом. И ей нестерпимо захотелось опять стать беззаботной. Молодой и дурашливой. А почему бы и нет?

Лес почти с вызовом повернулась к Раулю, не обращая внимания на приближающийся автомобиль.

– Я хочу танцевать. Всякий, кто приезжает в Париж, должен танцевать, а я еще ни разу…

– Нас ждет машина. – Рауль кивнул на остановившийся рядом лимузин.

Лес услышала, как открылась дверца, и с досадой посмотрела на шофера, готового помочь ей сесть на заднее сиденье.

– Он подождет. Ему за это платят. Потанцуйте со мной, – приказала она, раскинув руки. – Вы аргентинец. Мы будем танцевать танго. Вы должны уметь.

В ее голосе звучал оттенок обоюдоострого сарказма: одна сторона лезвия была направлена против Рауля, другая – против нее самой. И все же она зашла слишком далеко, чтобы остановиться. Увидев, что Буканан даже не шевельнулся, она взяла его руку и положила себе на талию. Ее пальцы скользнули в его ладонь, и Лес, приняв танцевальную позу, вытянула наотлет левую руку Рауля.

– Вы готовы? Раз, два, три. Та да-да-ду да-да-да. – Но Лес так и не удалось стронуть Рауля с места. – Так вы не любите танго? – с вызовом спросила Лес. – А ведь оно так к вам подходит.

Она с трудом сдержала распирающий ее смех, грозивший перейти в истерику.

– Последнее танго в Париже.

Но Рауль не нашел ничего смешного в ее неудачной шутке.

– Отлично, – решительно заявила Лес, – если вы не хотите со мной танцевать, я приглашу шофера.

Выпустив его руку, она повернулась к автомобилю и ожидавшему возле водителю.

Рауль остановил ее.

– Мы будем танцевать. Но не танго.

– Хорошо. Не танго, – согласилась она, на этот раз ожидая, что уже не она сама, а он обнимет ее и начнет танец.

Лес почувствовала, как на ее талию легла знакомая сильная рука, и заскользила вслед за Раулем по уличному асфальту. Через несколько шагов она поняла, что они танцуют вальс. Лес стала негромко напевать мелодию, и ночь внезапно показалась ей великолепной. Руки, держащие ее в объятиях, и запах одеколона Рауля пробудили в ней страстные желания, которые, как она думала, были давно уже погребены. Она закрыла глаза, но от плавного кружения танца в голове у нее все поплыло, Лес сбилась с шага и, лишившись устойчивости, привалилась к Раулю. Ритм танца нарушился, и все чары мгновенно улетучились.

– Думаю, лучше нам остановиться, – сказала она, опустив голову. Затем окинула улицу невидящим взглядом, потеряв всякое представление о том, где находится. – Где машина?

Оказалось, что лимузин по-прежнему стоит неподалеку. Рауль сделал знак шоферу, чтобы тот подогнал к ним автомобиль, и поддержал Лес под руку. Когда машина остановилась возле них, он открыл заднюю дверь и помог ей сесть. Лес откинулась назад, запрокинув голову на изогнутую спинку сиденья. Она закрыла глаза, чувствуя себя еще более одинокой и обиженной, чем прежде, и по-прежнему не находя слов, чтобы выразить ревность, которую испытывала к Трише.

С противоположной стороны распахнулась дверь. Лес удивленно подняла голову и увидела, что Рауль садится на пассажирское сиденье рядом с ней.

– Вам совсем не надо ехать со мной, – запротестовала она. – Водитель сам доставит меня в отель.

– А где вы прикажете ему остановиться по дороге? – спросил Рауль.

Лес не нашлась, что ответить, и отвернулась, глядя в окно.

– Вы, видимо, считаете, что я пьяна. Хотелось бы мне, чтобы так оно и было… тогда бы я не помнила, что делала.

– В отель, месье? – Водитель-француз смотрел на их отражения в зеркале заднего обзора.

– Да.

Машина катила по улице. Лес смотрела в окно на глубокую тень деревьев Булонского леса, расплывавшихся в темноте на краю бульвара. Сквозь густую листву смутно виднелись тусклые цепочки огоньков, отмечая дороги и улицы, пересекающие знаменитый парк.

– Водитель, – она наклонилась вперед и постучала шофера по плечу. – Отвезите нас в лес.

– В Булонский лес? Нет, мадам, – решительно воспротивился шофер, глядя на Лес в свое зеркальце. – Ночью там небезопасно. Кишмя кишит всяким отребьем – проститутки и сумасшедшие бразильцы, переодетые в женское платье. Нет, мадам.

– Я хочу посмотреть на них. Поезжайте через парк.

Теперь Лес уже не просила, а приказывала. Она откинулась на сиденье, не слушая его сердитого брюзжания на французском. Поворчав, водитель подчинился и на следующем перекрестке свернул в парк.

По обе стороны дороги возвышались столетние деревья. Это была лишь одна из того множества путей-дорожек, что разбегались паутиной по огромному парку на западе Парижа. Свет стоявших на обочине фонарей освещал лишь массивные стволы, но не проникал в пышные лиственные кроны и не рассеивал глубоких теней на земле. Яркие лучи автомобильных фар, высвечивающих дорогу впереди, только усиливали ощущение тьмы по сторонам.

На освещенном перекрестке, где сходились две извилистые парковые дороги, стоял у самой обочины какой-то автомобиль. Женщина в коротком обтягивающем платье и в туфлях на высоких острых каблуках, пригнувшись к окну, разговаривала с сидящим внутри водителем. Рядом с ней небрежно привалился к крылу машины мужчина, а под фонарем ждали еще две женщины в кричащей одежде и с густым слоем краски на лицах – это с первого взгляда выдавало в них проституток.

Поравнявшись со стоящим на обочине автомобилем, водитель лимузина немного притормозил, чтобы проверить, не выезжает ли на перекресток с боковой дороги какая-нибудь машина. В это краткое мгновение Лес увидела, как стоявший рядом с проституткой человек – явно сутенер – распахнул дверцу машины и толкнул женщину на пассажирское сиденье. Больше ей ничего не удалось рассмотреть – лимузин уже набирал скорость, словно опуская занавес над маленькой сценкой из чужой жизни, разыгрывающейся в чужом, далеком от Лес мире.

В темном углу, где сидел Рауль, вспыхнула спичка. Лес обернулась к нему, наблюдая, как желтый свет играет на его резко вылепленном лице, пока Рауль прикуривает одну из свои тонких черных черут. Во всем его облике Лес ясно прочла молчаливое неодобрение. Выпустив длинную струю дыма, Рауль задул огонек. На какой-то миг по салону лимузина распространился запах горящей серы, который тут же заглушил аромат сладкого табачного дыма.

– Разве вас не забавляет это путешествие на темное дно Парижа? – насмешливо спросила Лес.

– Нет. – Все внимание Рауля было, казалось, полностью сосредоточено на горящем кончике сигары, зажатой между его большим и указательным пальцем.

Лес посмотрела вперед, на дорогу, становившуюся все оживленнее. То тут, то там виднелись проститутки. Одни – в сопровождении сутенера, другие – сами по себе. Женщины неторопливо прогуливались вдоль дороги поодиночке или парами, иные стояли и курили либо беседовали с подругами. Все они провожали взглядами проезжающий автомобиль. И у всех на лицах застыло одно и то же скучающее выражение.

– Здесь вы можете достать все, что только пожелаете, – цинично сказала Лес. – Наркотики, секс – двадцать минут любви… Все, разумеется, за деньги.

Они нагнали какую-то медленно ползущую по дороге машину, водитель которой, высунувшись в окно, изучал выставленный на продажу сексуальный товар. Шофер лимузина, недовольно ворча, был вынужден сбавить ход, но даже и малая скорость оказалась слишком высокой, когда потихоньку катившая впереди машина резко остановилась. Чертыхаясь, шофер резко вывернул руль и ударил по тормозам. Завизжали шины, лимузин занесло и он встал поперек дороги. Лес отбросило в сторону, на Рауля. Он инстинктивно подхватил ее.

Теплая волна захлестнула Лес, когда она почувствовала крепость поддерживающих ее рук и крепкий запах табака в его дыхании. Ее руки оказались прижатыми к груди Рауля, и она ощутила под гладкой тканью пиджака мощное биение его сердца. Все что ей оставалось сделать – склонить голову, и его губы прикоснулись бы к ее губам.

Шофер лимузина, приглушенно ругаясь, разворачивал машину, выруливая в прежнем направлении.

– С вами все хорошо? – пророкотал низкий голос Рауля у самого уха Лес.

Лес закрыла глаза. Ей хотелось сказать «нет», но она, разумеется, не могла этого сделать. У нее все хорошо. С ней не творится ничего неладного – совершенно ничего.

– Да, все хорошо.

Она напрягла руки, оттолкнулась от Рауля и села, как сидела прежде, отвернувшись от него и глядя в окно. Подбородок ее был гордо и решительно вздернут. Она ни в ком не нуждается… Ей не надо от него ни сочувствия, ни милостей…

Проституток, стоящих под фонарями на обочине, становилось все меньше, пока наконец путь вновь не сделался совершенно безлюдным. Но когда лимузин свернул на одну из боковых дорог, они, казалось, попали в новый, совершенно иной мир. Лес опять увидела женщин, стоящих или прогуливающихся вдоль обочины, но эти были одеты намного лучше, чем те, которые встречались им прежде. «Видимо, это более дорогие шлюхи», – безразлично подумала она.

Но после того, как они проехали мимо нескольких женщин, Лес почудилось в их внешности что-то необычное. Она окончательно утвердилась в своем подозрении, когда заметила высокую стройную девушку с длинными темными волосами, свисавшими до самой талии. Девица прогуливала на поводке доберман-пинчера. Ни одна шлюха не могла себе позволить такого. У этой породы собак такая дурная репутации, что к проститутке с доберманом не решится подойти ни один из возможных клиентов. А порядочная девушка, даже под охраной свирепого пса, не выберет для одинокой вечерней прогулки такое место, как это.

В Лес вспыхнуло любопытство, и она стала внимательнее вглядываться в следующую пару, мимо которой проезжал лимузин. Ей опять бросилась в глаза более дорогая и изысканная одежда. И хотя аксессуары были слишком броскими и кричащими, шикарные платья отвлекали внимание от явных недостатков в сложении девиц – толстых талий и узких бедер.

– Это мужчины, – догадалась она.

– Да, мадам, – ответил шофер. – Это так называемые бразильцы, которые постоянно носят женские платья и дефилируют по парку. Некоторые из них делают вид, что они проститутки, а потом грабят мужчин. Полиция пытается от них избавиться. Но их ничем не выкуришь – как крыс из сточных труб Парижа.

Ей доводилось видеть в клубах мужчин, изображающих из себя женщин, но она никогда еще не сталкивалась с трансвеститами. Они вряд ли забредают в те круги, где она обычно вращается, иронически подумала Лес.

Когда они поравнялись еще с троими мужчинами, стоящими под фонарем, Лес обратила внимание на одного из них, одетого в особенно красивое платье. Однако шелковый шарф, повязанный как обычный шейный платок, явно выделялся из стиля и портил все впечатление от изысканного наряда.

– Остановите машину, – сказала она.

– Мадам…

– Halte! [31] – крикнула Лес.

Ее рассердило, что водитель встречает в штыки каждую ее просьбу. Тот с большой неохотой подчинился и затормозил.

– Что вы собираетесь делать? – строго спросил Рауль, но Лес вовсе не собиралась объясняться с ним.

Она открыла дверцу и начала выбираться из машины. Рауль схватил ее за руку, чтобы остановить, Лес высвободилась и выскочила из лимузина.

– Подождите здесь, – приказала она водителю. – Я скоро вернусь.

Когда она захлопывала дверь, из машины донеслись новые проклятия, на этот раз уже по-испански.

Глянув, нет ли на дороге машин, Лес двинулась на другую сторону, направляясь к троице в женских платьях, стоящей под фонарем. Она ускорила шаги, когда услышала, как сзади хлопнула автомобильная дверца и раздался топот бегущих ног. И прежде, чем Рауль успел ее догнать, подошла к трансвеститам, которые с подозрением смотрели на нее во все глаза.

– Un moment, – сказала Лес и указала на того в белокуром парике, что стоял слева. – L'echarpe, – она указала на шарф, завязанный узлом вокруг его шеи. – L'echarpe n'est pas chic comme ca [32].

Шаги остановились где-то подле нее, но Лес, не обращая на Рауля внимания, дотронулась до шелкового узла, чтобы показать трансвеститу, как надо его завязать. Тот отпрянул, недоверчиво глядя на нее из-под накладных ресниц.

– S'il vous plait [33], – настойчиво повторила Лес и опять потянулась к шарфу.

На этот раз «бразилец» не отстранился. Лес умело распустила узел и стала расправлять узорную шелковую ткань, пока шарф не лег вокруг шеи мягким кольцом. Она перевязала узел заново, не так туго, и перебросила один конец шарфа ему на спину, а другой оставила спереди.

– Viola [34]. – Лес отступила на шаг и жестом пригласила остальных полюбоваться своей работой. Те одобрительно кивнули.

– Merci [35], – пробормотал «бразилец». Однако он все еще, кажется, был смущен ее действиями и не видел в исправлениях особого смысла.

– De rien [36], – пожала плечами Лес, отметая его благодарность, и двинулась прочь. – Bonsoir, mesdames [37]. – Она поняла свою ошибку и рассмеялась. – До свидания, господа.

Когда Лес повернулась, чтобы вернуться к машине, Рауль стоял в шаге от нее. Его пальцы крепко сжали ее руку. Вырваться из этой хватки было невозможно, и Рауль потащил ее через дорогу к лимузину, ожидавшему их с включенным двигателем.

– Idiota, – пробормотал он, и хотя Лес знала всего лишь несколько слов по-испански, перевода ей не потребовалось.

Водитель выскочил из машины и распахнул дверцу, тревожно оглядываясь на трансвеститов, которые вполголоса беседовали под фонарем. Рауль убедился, что Лес села в машину, захлопнул за ней дверь и, обойдя лимузин сзади, уселся с противоположной стороны.

Когда он оказался на сиденье рядом с ней, Лес сказала:

– Если они хотят одеваться по-женски, им следует знать, как делать это правильно.

Рауль ничего не ответил.

– В отель, – приказал он водителю. – И больше никаких остановок.

– Слушаюсь, месье, – с видимым облегчением ответил шофер.

– Во всяком случае, я не понимаю, почему вы так рассердились? – Лес метнула на Рауля недовольный взгляд. – Чего вы боялись? Что они могли сделать? Ограбить меня? Я оставила сумочку в машине, и единственное, что «бразильцы» могли забрать, это драгоценности, но они застрахованы. А изнасилование в данном случае мало вероятно. Я уверена, что они знают: для того чтобы стащить трусики, требуются две руки, но при этом становится довольно трудно удержать жертву.

Ответом ей было только молчание.

Тяжело вздохнув, Лес откинула голову на спинку сиденья.

– Ладно, может быть, это действительно был глупый поступок.

Автомобиль вырвался из парка на оживленные парижские улицы. Лес закрыла глаза, желая… Она не знала сама, чего ей хочется. Вероятно, быть не такой смущенной и такой одинокой? В глазах у нее мелькали огни уличных фонарей, свет которых проникал сквозь полусомкнутые веки. Она отпустила мысли свободно блуждать, не сосредоточиваясь ни на чем, кроме убаюкивающего покачивания автомобиля.

Когда они приехали в отель, Рауль вошел вместе с ней, взял у портье ключ и проводил Лес до лифта. Она подумала, что следовало бы отказаться от его эскорта, однако ее тронула настойчивая забота Рауля о том, чтобы она благополучно добралась до своей комнаты. Боль, гнев и желание вести себя нарочито вызывающе пропали и сменились какой-то легкой неясной тоской и печалью.

Подойдя к ее номеру, Рауль отпер замок и распахнул перед Лес дверь. Она прошла прямо в гостиную и бросила сумочку на стул. Затем привычным, бессознательным жестом подняла руки и начала вынимать заколки, чтобы распустить волосы, уложенные во «французскую косу».

– Ключ на столе.

Обернувшись, Лес взглянула на дверь. Рауль все еще стоял на пороге ее номера. Он указывал в направлении темного полированного бюро возле стены, где оставил ключи от номера.

– Отлично.

Лес смотрела на него, не в силах оторвать глаз, зачарованная привлекательностью Рауля, которую при всем желании не могла отрицать. Она видела, как ладно сложено его стройное мускулистое тело, как ярко блестят его голубые со стальным отливом глаза. Он выглядел таким мощным и полным жизни.

– Если нет больше ничего…

– Нет.

Она резко отвернулась, опять поворотясь к нему спиной, и высыпала шпильки на сиденье стула рядом с сумочкой. Взгляд ее остановился на двери спальни. Нет ничего горше, чем одной тащиться к кровати, залезать в постель и лежать там в одиночестве. Лес было необходимо, чтобы кто-нибудь обнял ее, чтобы ее любили, чтобы она была кому-нибудь нужна. Обхватив себя руками, чтобы унять нахлынувшее на нее чувство пустоты, она сжала пальцами плечи.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь был рядом со мной в постели и любил меня.

Это заявление, казалось, отозвалось эхом в тишине гостиной.

– Вы всегда получаете то, что хотите? – резко, даже грубо спросил Рауль.

Лес обернулась к нему лицом.

– Я родом из Кинкейдов.

До сих пор она всегда добивалась всего, чего желала.

– Мне следовало бы догадаться. И вы ожидаете, что люди будут выполнять все, что вы им приказываете. Так ведь? – с вызовом спросил он, и болезненно обострившаяся чувствительность Лес различила в ледяном выражении его лица отказ.

Глубоко уязвленная, она сердито выкрикнула:

– Убирайтесь прочь! Уходите и оставьте меня в покое.

И метнулась через комнату к небольшому холодильнику, где хранились миниатюрные бутылочки со спиртным.

– Может, мне позвонить горничной, чтобы она помогла вам?

– Нет! – она хотела, чтобы в постель ее уложил он, а не горничная. Пальцы Лес крепко сжали бутылку с джином, другой рукой она ухватилась за верх холодильника, стараясь устоять на ногах. – Вы мне не нужны. Мне никто не нужен. Сейчас же убирайтесь прочь.

Какой-то миг в комнате не раздавалось ни единого звука, кроме ее собственного хриплого дыхания. Затем Лес услышала, как закрылась дверь, и затряслась от безмолвных рыданий. Взгляд ее упал на маленькую бутылочку со спиртным, которую она держала в руке. Она смела ее прочь вместе со стаканами и емкостью для льда. Все это посыпалось на застланный ковром пол и с приглушенным грохотом раскатилось в разные стороны. Лес опустилась на колени, цепляясь руками за верх холодильника.

– Боже милостивый! Что здесь происходит? – Эмма выбежала из своей комнаты, пытаясь на ходу запахнуть свой длинный хлопчатобумажный халат. Голова ее была обмотана атласным шарфом, чтобы не растрепать волосы во время сна. – Лес, с вами все в порядке?

– Да. – Она прижала ладони к щекам, чтобы вытереть слезы, затем с трудом встала.

Нога Эммы в ночной туфле случайно задела стакан, и тот покатился по ковру и остановился у ножки стула.

– Откуда этот разгром? – подозрительно сузив глаза, спросила секретарь.

– Совсем не то, что вы предполагаете, Эмма. Хотя, знает Бог, я дала вам достаточно поводов думать, что я превратилась в алкоголичку. Но сейчас я вдруг расхотела пить. Выпивка совсем не помогает. От нее становится только хуже. Я поняла это и… – Она небрежно и безразлично махнула рукой в сторону бутылки и бокалов, раскатившихся по полу. – Все, что видите, это результат моего открытия.

Она смотрела, как Эмма поднимает с пола разбросанные осколки и целые бокалы и ставит их на верх маленького холодильника.

– Где Триша?

– С Чандлерами. Я… уехала пораньше. – В душе у Лес все щемило от боли. – Трудно привыкать к одиночеству, Эмма. Не знаю, что я буду делать, если Роб и Триша тоже перестанут меня любить.

– Это невозможно. Вы же их мать. А вот что вам сейчас нужно – так это хорошенько выспаться. Утро вечера мудренее. Проснетесь, и все ваши печали покажутся вам не такими уж страшными.

Но Лес думала об Одре. Любила ли она сама свою мать? Или их связь держалась только на признательности и чувстве долга? Есть ли между ними настоящая близость? Триша и Роб – единственные, кто у нее остался. И мысль о том, что она может потерять их, была Лес невыносима. Они обязаны заботиться о ней так же сильно, как она заботилась о них. Она не хочет, чтобы они обижались на нее так, как она иногда обижалась на Одру. Это было бы ужасной иронией.

– Вы ложитесь спать? – Эмма закончила прибирать в гостиной и остановилась на пути к своей комнате.

– Да.

Одна. Она будет спать одна, как и всегда.


Лес, медленно просыпаясь, перекатилась на спину и несколько секунд лежала неподвижно. Она ожидала, что сейчас на голову обрушится и застучит невидимыми молоточками тупая боль похмелья, но боль не приходила. Сознание было слегка затуманено, но как после сна, а не от алкоголя. Она потянулась, раскинув руки и прогнув спину. Затем расслабилась и открыла глаза, оглядывая по-лутемную спальню с занавешенными шторами. Полежала еще немного неподвижно, потом спустила ноги на пол. Шурша простынями, потянулась к шелковому халату, лежавшему в ногах кровати.

Солнечные лучи пытались пробиться сквозь складки плотных штор и ослепительно сияли в щелях между занавесями. Лес набросила на себя халат. Как приятно ощутить всей кожей прохладу легкой гладкой ткани и мягкую податливость плюшевого ковра под босыми ногами. Лес подошла к окну, нащупала шнур, раздвигающий шторы, и в комнату хлынуло яркое утреннее солнце.

Внизу, на площади Согласия, приглушенно гудели, как пчелы в улье, рои автомобилей. Глядя на восьмиугольную площадь, которую с одного края огибала Сена, Лес завязала на талии внутренние завязки халата и принялась за шелковый поясок.

Оглядывая классические пропорции площади Согласия, Лес с трудом могла представить себе кровавый террор, который когда-то видела знаменитая площадь. Сооруженная как площадь Людовика XV, чтобы утвердить его славу, она была переименована затем в площадь Согласия, символизирующую согласие и мир между людьми, и в ее центре на месте, где прежде стояла статуя Людовика XV, был воздвигнут обелиск. Лес невольно подумала: а когда она сама сможет наконец достигнуть в своей жизни согласия и внутреннего покоя?

В дверь, соединявшую спальню с другими комнатами номера, постучали.

– Гостиничное обслуживание!

Лес узнала голос Триши и улыбнулась.

– Входите.

Она окончательно затянула поясок халата и повернулась к открывающейся двери. Дочь в домашнем халатике вкатила в комнату столик на колесах, застеленный белой льняной скатертью и уставленный едой: кофейником с чашками, кувшином с соком и корзиной с круассанами. Здесь же красовался миниатюрный набор джемов и мармеладов и небольшая ваза со свежими цветами.

– Я услышала, что ты зашевелилась, и подумала, что, возможно, захочешь выпить кофе, – сказала Триша и подкатила столик к креслу в стиле Людовика XV.

– Захочу. – Лес подошла к столику и наполнила чашку дымящимся кофе из серебряного кофейника.

Отставив чашку в сторону, чтобы кофе немного остыл, она принялась за сок.

– Как ты себя чувствуешь? – Триша взяла один из круассанов.

– У меня нет похмелья, если ты спрашиваешь именно об этом, – сухо ответила Лес, запустив пальцы, как гребень, в спутавшиеся после сна волосы и убирая их с лица.

Триша уселась на кровать, скрестив ноги, и впилась зубами в слоеный рогалик. Лес взяла чашку с блюдцем и отнесла их к дамасскому стулу.

– Что вчера ночью случилось с Раулем? Он ушел, чтобы проводить тебя, и больше не вернулся.

Лес охватило сладкое оцепенение. Опустив глаза, она изучала темную жидкость в своей чашке, так похожую по оттенку на цвет волос Рауля.

– Он приехал вместе со мной в отель. А куда он пошел после этого, я не знаю.

– Во всяком случае, в ресторане он так и не показался. Мы ждали его почти целый час, а потом решили, что он не вернется. – Триша собирала крошки, упавшие на колени. – Кажется, вчера вечером ты поладила с ним лучше, чем прежде. Он наконец начал тебе нравиться?

Лес резко подняла голову и посмотрела на дочь, пытаясь понять, догадалась ли Триша, что мать вчера вечером соперничала с ней из-за Рауля. Но вопрос, видимо, и в самом деле был задан столь же небрежно и ненамеренно, как и прозвучал.

– У меня нет к нему никакой неприязни, – сказала Лес и отхлебнула горячего кофе, надеясь, что Триша никогда не узнает о ее ревности.

– Ну, тебе надо признать, что он – сама мужественность, – заявила Триша, широко улыбаясь. Было видно, что ей приятно даже подшучивать над тягой, которую она к нему испытывает.

– Да, этого у него не отнимешь, – согласилась Лес. Она знала это слишком хорошо. – Но я по-прежнему считаю, что он для тебя не пара. И это материнская привилегия и обязанность – сказать тебе об этом, – добавила она, предупреждая возражения, которые готовы были уже сорваться с губ дочери. – Я не хочу видеть, как ты ставишь себя перед ним в дурацкое положение. Это слишком больно ранит. Уж мне-то, как ты знаешь, это известно.

Наступило молчание. Лес, не глядя на дочь, чувствовала, что Триша изучает ее, но так и не подняла глаз от чашки с блюдцем, которые держала в руках.

– Ты имела в виду Эндрю, когда это сказала, не правда ли? – спокойно спросила Триша. – Я понимаю, что ты должна скучать по нему.

И Лес в который уже раз попыталась проанализировать и понять, какие чувства испытывает сейчас к бывшему мужу. Нет, она не скучает. Слишком сильны горечь и боль от развода, чтобы она могла чувствовать что-либо, кроме них.

– Не думаю, – сказала она. – Больше всего мне не хватает уверенности в том, что принесет завтрашний день. Я всегда знала, что собираюсь делать, что должно случиться, чего ждать. Теперь я не ведаю даже приблизительно, каково будет мое будущее. Иногда это пугает меня, – призналась Лес.

– Если у него ничего не получится с Клодией, вы с папой сойдетесь опять вместе?

Лес тяжело вздохнула.

– Тяжелый вопрос, – ушла она от прямого ответа. Да и можно ли вообще прямо ответить? Может, пару месяцев назад она и могла бы без колебаний сказать «да», но теперь это маловероятно. – Слишком много здесь замешано гордости и болезненных чувств… Да и кроме того, он женат.

– Я знаю, что па любит тебя и всегда будет любить. Он сам мне это сказал. Разве ты все еще не любишь его? – нахмурилась Триша.

Хотя Лес совершенно ясно понимала мечту, которую лелеяла ее дочь, она не верила, что мечта эта когда-либо исполнится. Слишком многое было разрушено, и она сама не знала, много ли любви к Эндрю осталось в ее душе.

– Ты всегда очень трезво смотрела на вещи, Триша. И ты, конечно же, не можешь верить, что мы с Эндрю сможем начать все сначала, если у них с Клодией что-нибудь пойдет не так.

– Я считаю, что сможете. – Триша с отсутствующим видом оторвала кусочек от круассана.

Лес наблюдала за ней, боясь, что каким-то образом не оправдывает ожиданий Триши, что она не может вести себя с ней полностью так, как должна вести себя мать с дочерью, – возможно, потому, что слишком во многом похожа на свою мать. А о прошлой ночи лучше вообще не вспоминать – она на самом деле относилась к дочери как к сопернице.

– Я понимаю, Триша, что у нас с тобой в прошлом были свои трудности, – начала она нерешительно. – И я не всегда понимала тебя. Но я очень сильно тебя люблю. Ты ведь это знаешь, не так ли?

– Да.

Какой-то порыв, казалось, словно столкнул Тришу с кровати. Она вскочила на ноги и, шагнув к столику на колесах, смахнула на него крошки с ладоней.

– Иногда мне просто хочется, чтобы ты дала мне возможность стать взрослой, – проговорила она. – Позволь мне принимать самостоятельные решения хоть в чем-нибудь. Лес, пусть я порой и ошибаюсь, но я должна делать свои собственные ошибки.

– Такие ошибки, как Рауль, полагаю? – голос Лес сделался жестче.

– Если Рауль – это ошибка, то – да, такие, – упрямо заявила Триша, а затем решительно попыталась разрядить атмосферу. – Уже далеко за девять. В любую минуту может приехать из аэропорта Роб. Пойду, пожалуй, оденусь.

Она двинулась к двери.

– Спасибо за утренний кофе.

– Ладно.

Вряд ли это можно было назвать удовлетворительным завершением беседы. Лес поставила на столик чашку с блюдцем, спрашивая себя, почему ей никогда не удается в разговорах с дочерью найти верный тон. Иное дело – Роб. Они понимают друг друга. Но после любых объяснений с Тришей у Лес всегда остается чувство, что она опять не сумела ясно выразить то, что хотелось.


Выйдя из комнаты матери, девушка остановилась, задумавшись. Она была убеждена: что бы мать ни говорила, единственная причина, по которой Лес настроена против Рауля, – это то, что он старше Триши. Это несправедливо. Может быть, Лес сама того не замечает, но ее мнение окрашено горечью и обидой на Эндрю за то, что отец женился на более молодой. Все эти рассуждения о материнской привилегии – это просто ревность к любым взаимоотношениям между юной девушкой и зрелым мужчиной. В каком-то смысле Триша даже жалела мать, но она не собирается идти ей на уступки и будет добиваться Рауля так же решительно, как и прежде.

Щелкнул замок, и входная дверь в люкс открылась. В гостиную вошел Роб, а за ним – портье с чемоданами. Трише сразу же бросилось в глаза, какой у брата раздраженный и раздосадованный вид. Он нетерпеливо подошел к Трише и, не здороваясь, требовательно спросил:

– Какая из комнат моя?

– Вот эта, – указала она на дверь. – И здравствуй, наконец, дорогой братец.

– Извини. Здравствуй. – После этого более чем краткого приветствия Роб повернулся к носильщику и махнул в сторону двери, на которую указала Триша. – Отнесите чемоданы туда.

Затем отвернулся и с усталым видом пробежал рукой по волосам и крепко потер затылок.

– Тяжелая ночь? – спросила Триша.

Роб слегка кивнул, продолжая потирать шею. На лице его промелькнуло недовольное выражение, а рот юноши скривился жалобно и удрученно.

– Можно сказать и так, – пробормотал он.

– Не рассказывай. Дай-ка я угадаю сама. Минувшей ночью вы с леди Син устроили прощальную пирушку, и ты отведал грешных наслаждений сверх всякой меры.

Роб искоса, с подозрением посмотрел на сестру.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да брось ты, Роб, – насмешливо бросила Триша. – Ты ведь был с ней, не так ли?

– Да, с ней. Ну и что из того? – с вызовом спросил Роб.

– А то, что если хоть половина из того, что я слышала о ней, – правда, то ты вряд ли сидел сложа руки и вел с ней вежливые разговоры. Держу пари, она даже научила тебя кое-чему новенькому, – поддразнила она брата.

– Да, кое-чему научила, – признался Роб с таким видом, словно ему вспомнилось нечто такое, о чем лучше умолчать.

– Она действительно такая извращенка, как утверждают? – спросила Триша.

Роб посмотрел на сестру, замявшись в нерешительности.

– Если ты имеешь в виду хлыст, цепи и все такое, то она этого не употребляет. И я не нашел ничего особенно извращенного в том, как она трахается, – проговорил он, как бы оправдываясь.

– Роб, но ты ведь не относишься к ней серьезно, правда? – встревожено нахмурилась Триша.

– Вряд ли, – глумливо пожал плечами Роб. – Она показала мне, как можно хорошо поразвлечься, и научила меня кое-чему новому. Мы с ней немножко покайфовали и отлично провели время. Вот и все. – Он решительно прервал обсуждение темы. – Где Лес? Она уже проснулась?

– Да. Завтракает в своей комнате, – кивнула Триша на дверь позади себя.

– Пойду-ка скажу ей, что я уже здесь.

Триша посмотрела ему вслед, а затем пошла принимать душ.


В Сене отражались здания и зеленые деревья, стоящие на берегах. По воде весело бежали прогулочные суденышки, bateaux mouches, наполненные туристами. Лес шагала по мощенному камнем причалу. Триша шла рядом, а Роб обогнал их и держался впереди. Они только что вкусно и сытно перекусили в ресторане, стоящем рядом с причалом, и теперь решили прогуляться пешком до отеля.

Взгляд Лес скользнул с реки на массивные каменные блоки, прикрывающие берега и образующие нечто вроде мощных стен. По верху стен росли деревья и кустарники, делавшие набережную похожей на парк. То тут, то там по каменным откосам карабкались заросли плюща, прикрывая огромные плиты зеленой накидкой. В стены были вделаны громадные железные кольца, напоминавшие о прошлом веке, когда Сена была рекой, по которой в Париж доставляли торговые грузы.

– Который сейчас час? – Роб остановился и подождал, пока они догонят его. Он был весь натянут, как струна, от нетерпения.

– Почти два, – Лес посмотрела на ручные часики.

– Ты не думаешь, что нам пора возвращаться в отель? – спросил Роб, когда они подошли к ступенькам, ведущим наверх, к улице, возвышавшейся футов на тридцать над набережной.

– У нас еще много времени, – успокоила его Лес, неторопливо поднимаясь по ступенькам. – Рауль придет не раньше трех, так что нам нет нужды спешить. А отсюда до гостиницы не более, чем пятнадцать или двадцать минут ходу.

– Ты успела изучить все, что говорится в проспекте, который он нам оставил? Я сумел только взглянуть на эту книжицу, и тут же вы утащили меня на ленч, – пожаловался Роб.

– Да, я прочитала его от корки до корки.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Роб.

– Думаю, что все это очень интересно – Лес хотелось бы отложить разговор с Раулем на потом, хотя она и понимала, что оттянуть его надолго вряд ли удастся. Во всяком случае, она все равно полностью готова к деловым переговорам, и личное ее отношение к Раулю никак не будет влиять на решение, которое она примет.

Триша остановилась около одного из киосков, разглядывая книги и журналы.

– Взгляни-ка на эту, – сказала она, и Лес задержалась, чтобы посмотреть юмористическую книгу, которую взяла в руки дочь. Перелистав несколько страниц, Триша вернула книгу продавцу, заявив, что не собирается ее покупать, и перешла к следующему киоску, рассматривая на ходу названия выставленных напоказ изданий.

– Что же, мы так и будем останавливаться у каждого лотка? – запротестовал Роб.

– А почему бы и нет? – мягко укорила его за нетерпение Триша. – Смотри, какие забавные книжки. И все с картинками.

– Ты прожила в Париже целую неделю. Разве ты не могла раньше пересмотреть всю эту макулатуру? Почему это надо делать именно сегодня! И я не понимаю, зачем мы вообще вышли в город, – хмуро проворчал Роб. – Мы могли бы поесть и в отеле. Мне не показалось, что этот ресторан настолько уж хорош, что дальше некуда. И меню было на французском. Я даже не смог его прочитать.

– Ресторан-то был французским. Мы – в Париже, – напомнила ему Лес.

– Мой брат – великий путешественник, объехавший весь мир, – насмешливо протянула Триша.

– Ну и что из того, что в Париже? Мне до этого нет дела, – упрямо сказал Роб, с мятежным видом засунув руки в карманы. – И я по-прежнему не понимаю, зачем нам понадобилось выходить из гостиницы.

– Роб, ты приехал в отель в девять часов утра. А наша встреча с Раулем назначена на три. Ты же наверняка не ожидал, что мы проведем пять часов, не высовывая носа из своего номера, – попыталась убедить его Лес.

– Твоя ошибка, Лес, в том, что ты не предложила нам пойти на поле для поло в Булонском лесу. Тогда бы Роб сменил гнев на милость, – сказала Триша.

– Если бы мы остались в отеле, я смог бы изучить проспект, который оставил тебе Рауль. Может быть, для тебя это ничего и не значит, но для меня это очень важно. Вы поступайте, как хотите – мне до этого нет дела, а я возвращаюсь обратно в гостиницу. – И Роб, не дожидаясь ответа, решительно пошел прочь.

– Иной раз, когда на него находит дурное настроение, он становится таким дерганым, – проговорила Триша, глядя вслед удаляющейся фигуре брата. Ее раздражало его детское поведение.

– Для него очень важна встреча с Раулем, – вступилась за сына Лес. – Роб хочет доказать нам всем и себе самому слишком многое.

– А разве мы не хотим того же? – пробормотала Триша.

Лес с любопытством посмотрела на дочь, удивленная ее замечанием. Она прежде даже и представить себе не могла, что Триша когда-нибудь почувствует потребность кому-то что-то доказывать.


Ровно в три часа зазвенел дверной звонок.

– Я открою.

Триша быстро вскочила на ноги и побежала к двери люкса, выходящей в коридор.

Лес осталась сидеть на стуле с позолотой и парчовой обивкой, скрестив ноги. Ее платье-рубашка с пуговицами впереди было слегка распахнуто снизу, так, что виднелись колени и узкая полоска бедер. Она сложила руки на коленях и попыталась принять позу невозмутимого спокойствия.

Триша широко распахнула дверь и радостно приветствовала Рауля:

– Здравствуйте.

Когда Рауль вошел в номер, Лес невольно устремила на него глаза. Высокий и стройный аргентинец двигался с непринужденной грацией наездника. Его мягкие и вместе с тем густые волосы были гладко зачесаны назад, их темный цвет подчеркивал черноту бровей и ресниц Рауля и яркую голубизну глаз. Широкое угловатое лицо, покрытое темным загаром, оставалось совершенно невозмутимым и бесстрастным, когда он ответил на приветствие Триши.

Однако Лес заметила, что Рауль немедленно перевел взгляд прямо на нее, и пожалела, что не нашла времени уложить волосы во «французскую косу», вместо того чтобы просто связать их сзади черным шарфом. Тогда к намеренно свободной позе прибавился бы и более изысканный вид. Лес сейчас в этом очень нуждалась – сердце ее неистово билось, и она никак не могла его успокоить.

Между ними встал Роб.

– Как хорошо встретиться с вами снова, Рауль. – Он протянул Буканану руку, но тут же отдернул ее назад. – Я забыл о вашем запястье. Триша рассказала мне, что вы его повредили. Как ваша рука?

Рауль согнул и разогнул пальцы правой руки, показывая, как она работает. Сгибались они довольно свободно, но из-под манжета рукава виднелась белая повязка, туго обхватывающая запястье.

– Рука? Намного лучше, – сказал Рауль.

Триша закрыла дверь и, подойдя к Буканану, остановилась рядом.

– Что с вами произошло прошлой ночью? Мы ждали-ждали вас в ресторане, но вы так и не вернулись.

Женский интерес, который так явно читался на лице Триши, еще раз укрепил Лес в принятом решении. Она не собирается соревноваться с дочерью из-за мужчины. Кто бы он ни был. Их с Тришей связь слишком ценна для нее, чтобы можно было рисковать ею из-за простого физического влечения. Между ними никогда нe встанет ни один мужчина. Конечно, Лес сделает все, что в ее силах, чтобы отвадить Тришу от Рауля, но совсем не из-за того, что ревнует и хочет заполучить его для себя. Независимо ни от чего, она по-прежнему считала, что разница в возрасте и опыте между ними слишком велика. Если Лес сумеет удержать дочь от того, чтобы та не наставила себе синяков и шишек, то она непременно попытается это сделать.

Опустив взгляд, она слушала, как Рауль отвечает Трише низким голосом с едва различимым акцентом.

– После того как я проследил, чтобы ваша матушка благополучно добралась сюда, я счел, что нет никакого смысла возвращаться в ресторан, а потому поехал в свой отель. Сожалею, если заставил вас волноваться без нужды.

– Пожалуй, заставили, – дерзко сказала Триша.

– В таком случае примите мои извинения, – сказал Рауль и вновь посмотрел на Лес.

– Прошу вас, садитесь, – вежливо пригласила она, указав на кушетку в стиле Людовика XV под стать стулу, на котором сидела.

– Не уверена, что поблагодарила вас как следует за то, что вы вчера вечером проводили меня до отеля.

– В этом нет нужды. – Он подошел к софе на витых ножках и сел. Триша уселась на противоположном конце кушетки.

Лес поймала Рауля на слове: раз он считает, что нет нужды благодарить его, то и не надо. Она была только рада оставить эту тему.

– Могу я предложить вам кофе? – Лес глянула на полуседую женщину, скромно державшуюся на заднем плане. – Эмма, вы не нальете?

– Разумеется, – ответила секретарша и подошла к инкрустированному бюро, на котором стоял наготове поднос с чашками и серебряным кофей