Book: За десятью миллионами к рыжему опоссуму



Луи Буссенар

За десятью миллионами к рыжему опоссуму

Глава 1

После тридцати пяти дней плавания 10 января 1876 года мы приблизились к берегу настолько, что уже виднелся мыс Отуэй. Нам оставалось лишь пересечь на следующий день залив Порт-Филипп, высадиться в Сэндридже и сесть в поезд, который буквально за несколько минут доставит к цели нашего путешествия – Мельбурну.

Было одиннадцать часов вечера. Мы нетерпеливо шагали по полуюту, пытаясь хоть что-нибудь увидеть сквозь медленно опускавшуюся завесу мглы. На небосводе мерцало созвездие Южного Креста, ветер доносил с берега густой запах водорослей.

Наш пароход "Твид" стоял под парами, ожидая рассвета, чтобы сняться с якоря. Мы так жаждали высадиться на берег, что не сомкнули глаз всю ночь. Время тянулось мучительно.

– Друзья мои, – обратился к нам судовой врач доктор Стивенсон, – я знаю, как вам не терпится добраться до берега. Завтра вы попадете в страну чудес, и я не хочу предвосхищать тот восторг, который вы испытаете вскоре, поэтому не стану описывать то, что сможете увидеть сами. Но если позволите рассказать вам о своих первых шагах в этой удивительной стране двадцать лет тому назад, мне будет приятно рассеять, если удастся, законное нетерпение, которым вы охвачены. В нашем распоряжении четыре часа до снятия с якоря. Прошу вас терпеливо и благожелательно выслушать мой рассказ… Патрик, – обратился он к юнге, – дитя мое, сходи к стюарду и попроси, чтобы нам подали пунш и сигары. Господа, я начинаю.

Вам, вероятно, известен печальный исход предпринятой в 1853 году попытки Британской Королевской академии основать университет в Мельбурне, но вы, конечно, не знаете всех подробностей. Судно, на котором находились посланные в Мельбурн профессора, было разбито жестокой бурей и выброшено на коралловый риф. Это произошло в период равноденствия, когда грандиозные приливы наступают на берег волнами необычайной высоты. Судно, севшее на риф, стойко держалось, но когда начался отлив, мы увидели, что подводная часть его была рассечена от форштевня до ахтерштевня, и потому не было никакого смысла снимать его с рифа. Поскольку судно находилось менее чем в трехстах метрах от берега, а шлюпка каким-то чудом удержалась на шлюпбалке, удалось спасти часть груза.

В то время после окончания школы я работал препаратором на кафедре анатомии и попал в состав экспедиции потому, что мой дядя сэр Джеймс Стивенсон должен был стать деканом будущего факультета анатомии и читать лекции по этому предмету.

Я активно участвовал в спасении многочисленных ящиков с физическими приборами, химикалиями, различной аппаратурой и анатомическими экспонатами, необходимыми для практических занятий студентов.

Нам удалось перевезти на землю научные ценности, сложить их в палатке, сооруженной из паруса, после чего мы принялись за поиски чего-либо съедобного, так как наши запасы провизии были испорчены морской водой.

Вокруг стоянки вскоре начали собираться любопытные аборигены, для которых крушение судна – большая удача.

Видя наше бедственное положение, они с помощью жестов дали понять, что готовы снабдить нас продуктами, но, конечно, в порядке обмена. Мы неосторожно согласились.

Первая порция провианта состояла из рыбы, тут же выловленной сетями, искусно сплетенными из волокон формиума [1] . Однако последствия этого дара были для нас малоприятными. Поскольку мы не имели ни бус, ни других стекляшек, которые так привлекательны для всех туземцев земного шара, пришлось подчиниться прямо-таки ростовщическим условиям этих злодеев. Скудный обед был оплачен несколькими медными кранами, снятыми с физических приборов, двумя метрами каучуковой трубки, мензурками, морской подзорной трубой и большей частью пуговиц, которые мы спороли со своей формы.

Ночью вокруг стоянки вспыхнуло бесчисленное множество костров и неумолчно звучали дикие крики. На следующий день число аборигенов удвоилось, и продолжали прибывать все новые и новые. Через сорок восемь часов после крушения их было уже более ста пятидесяти человек. Аборигены были вооружены копьями, каменными топорами и ножами, а также бумерангами, действие которых мы узнали позднее.

Нас же было тридцать два человека, хоть и хорошо вооруженных, но не имевших самого необходимого для жизни. Кроме того, договориться с аборигенами было очень трудно, поскольку наши жесты порой ими истолковывались превратно. С нас драли три шкуры, и дело могло обернуться куда как плохо, если бы провидение не послало нам европейца, которого мы с удивлением увидели в окружении столь странных друзей.

Он был обнажен, как и все аборигены, и загорел настолько, что почти невозможно было определить цвет его кожи, к тому же покрытой пестрой татуировкой. Его выделяла огромная огненно-рыжая борода, которая, видимо, придавала ему большой вес в этом окружении.

Это был бывший каторжник [2] , бежавший восемь лет назад из заключения; ближайшее племя приняло его и, потрясенное силой, ловкостью и смелостью этого человека, избрало помощником вождя, о чем свидетельствовали перо сокола, прикрепленное к его левому уху волокнами тростника, и браслет из змеиных зубов – символ власти, – который он носил на левой руке.

Радость этого человека была безгранична. Поначалу он выражал ее в основном жестами, так как почти забыл родную речь, усвоив странный язык племени, которое приняло его в число своих членов. Он оказался шотландцем из графства Думбартон по имени Джо МакНайт и взялся довести нас до Мельбурна, на что требовалось более пятнадцати дней. "Но, – сказал он на почти разборчивом английском языке, – прошу вас, джентльмены, подчиняться всем требованиям аборигенов, в противном случае они вас бросят и вы умрете с голоду, или же они подавят вас своей численностью, и ни оружие, ни храбрость не спасут вас".

Совет был разумный, и забота о собственной безопасности заставила нас принять его.

На следующий день мы получили новый запас пищи, но поскольку мелочи у нас иссякли, пришлось идти на мучительную жертву – разборку приборов и распаковку остальных предметов, вынутых из ящиков, чтобы иметь возможно больший обменный фонд.

Затем мы провели переговоры при посредничестве Джо, который играл роль переводчика.

В итоге был составлен следующий протокол, условия которого были приняты без возражений: "Местные жители провожают нас до Балларата, откуда мы можем без труда добраться до Мельбурна, Они обеспечивают необходимый нам провиант и несут багаж на условии, что мы отдадим аборигенам аппаратуру и оборудование будущей лаборатории".

После того как стороны пришли к соглашению, оставалось поклясться в соблюдении протокола. Эта церемония, всегда устрашающая для аборигенов, потому что, дав слово, они никогда его не нарушают, – не представляла серьезного значения для нас. Я едва подавил желание расхохотаться при виде того, как после этой церемонии мой дядя сэр Стивенсон сидит на голой земле на скрещенных ногах, положив руки на бедра представителя племени, вероятно, знахаря, сидящего в таком же положении. Один – одетый с иголочки, гладко выбритый, несмотря на все бедствия, другой – со шкурой опоссума на плечах и странными украшениями в ушах и в носу, напоминающий лесную сову.

После того как сакраментальные формулировки были произнесены той и другой стороной, союз был скреплен несколькими бутылками рома, и мы поспешили приступить к выполнению пункта, который касался нас, Нелегкая это была задача – отобрать предметы, которые должны были стать товаром. Но меркантильность не является исключительным достоянием цивилизации. Поэтому мы не удивились, когда под эвкалиптами и камедными деревьями раскинулся настоящий базар.

Самым ходким товаром были, помимо предметов из меди и железа, химикалии в виде порошка или кристаллов: желтые, синие, красные, зеленые и т.д. – в том числе и токсичные. Аборигены раскрасились этими веществами, смешав их со своими снадобьями, и проявили чудеса изобретательности, чтобы приспособить на себе украшения из металлических изделий.

Несмотря на весь трагизм ситуации, мой дядя не смог удержаться от улыбки.

На следующий день мы тронулись в путь, и, благодаря строгому соблюдению договора, все шло прекрасно. Ни одного инцидента на протяжении восьми дней. Но, увы! Согласие, благодаря которому мы спокойно двигались к цели, было внезапно нарушено, и, к чести аборигенов, виноват в этом был один из наших – матрос по имени Бен Френч, никудышный как человек, но обладавший торсом Геркулеса, профессиональный боксер, напористый как носорог. Так вот, он в течение нескольких дней с вожделением поглядывал на одну молодую красивую аборигенку.

Платонические отношения его не устраивали, и он совершил несколько покушений на честь этой особы, хотя я утверждаю, что она не нарушила супружеской верности. Но ее здоровяк муж, весьма чувствительный в этом вопросе, как все его соплеменники, разозлился донельзя. Состоялось объяснение, и, несмотря на примирительные слова Джо, ссора закончилась тем, что Бен нанес мужу удар кулаком, равный по силе действию ядра 24-го калибра, и бедняга упал как дерево, подрубленное топором.

Внезапно поднялся дикий вой, который спугнул всех птиц с деревьев. Это был боевой клич!..

Мгновенно Бен, виновник конфликта, упал, сраженный ударом в грудь каменного топора. Тут же полетели еще пять или шесть топоров, которые вонзились в него.

Совершив этот акт возмездия, туземные поборники справедливости, не тронув никого из нас, разлетелись, как стая воробьев. Крики, призывы, просьбы все было бесполезно. Нас оставили безо всякого провианта в пустынной местности.

К счастью, остался Джо. Он выкрасил свое тело и лицо в желтый цвет – знак мира, необходимый каждому посланцу, некий флаг парламентера аборигенов Австралии, и отправился на поиски бежавших, пообещав нам использовать все свое влияние, чтобы вернуть их.

Прошло два дня… Два дня жажды, голода и волнений под палящими лучами солнца. Мы уже совсем отчаялись, как вдруг услышали знакомый возглас. Это был наш посланец, вернувшийся в сопровождении одного из бежавших, разрисованного белой краской, – цветом войны. Все туловище и конечности аборигена были покрыты рисунком, смутно напоминавшим жуткие очертания скелета.

Представитель аборигенов с гордым видом оперся на древко копья с каменным наконечником и прежде всего потребовал безоговорочной сдачи нами всего оружия и багажа. Нам ничего не оставалось, как повиноваться. Вскоре подошли и все остальные, успокоенные нашей капитуляцией. Кара завершилась. Вновь в изобилии появились съедобные коренья, и раскраска, означавшая войну, была стерта в знак примирения.

– Мне остается добавить, господа, – продолжал доктор Стивенсон, – нечто совершенно невероятное. Три огромных ящика, содержавших анатомические экспонаты – части тела человека, – были раскрыты аборигенами в одно мгновение, и содержимое предстало пораженным взорам мародеров, которые не ожидали увидеть ничего подобного. Они решили, что это запас, который мы держали для себя, и что, будучи, как и они, любителями человеческого мяса, от жадности спрятали это сокровище.

Вам известно, что анатомические экспонаты особым образом обрабатываются, о чем сейчас нет нужды говорить подробно. Напомню только, что в вены и артерии впрыскивается специальный состав, который делает части тела твердыми и сохраняет их первоначальный вид и размеры. Состав, впрыскиваемый в вены, – синего цвета, в артерии – красного. Сохраняются также с помощью подкрашивания все оттенки тела, что создает полную иллюзию живой плоти.

То, что произошло затем, было не просто грабежом, а оргией каннибалов. Аборигены, как безумные, раздирали высушенные части тела, похожие на изделия из папье-маше. Стремясь поскорее удовлетворить свой аппетит, они разожгли с полдесятка костров, где жарились наколотые на вертела куски. Аборигены поглядывали на них с нетерпением. Под воздействием жара необычное жаркое немного помягчало, и стекавшие с него капли падали в большие перламутровые раковины, которые предусмотрительные повара подставили вместо поддонов.

Можете вообразить, что это был за соус!

К нашему ужасу, аборигены извлекли из могилы труп несчастного Бена, которого мы похоронили у подножия мирты, разрубили на куски своими каменными топорами и тоже зажарили.

В нашем багаже находилось с полдюжины мозгов и довольно много больших банок с зародышами, хранившимися в спирте крепостью 75ш. Аборигены раскупорили сосуды, я бы сказал, с религиозным благоговением, и выпили спирт с необыкновенной жадностью. Эта адская жидкость, которая должна была обжечь внутренности, лишь одурманила их. Пьяные и объевшиеся, счастливые аборигены орали во всю глотку и блаженно похлопывали себя по животам.

В конце концов они заснули мертвецким сном [3] .

На следующий день радостное щебетанье попугаев ара и разноцветных маленьких попугайчиков разбудило аборигенов. Они потянулись, поднялись, свежие и бодрые, и принялись скакать я прыгать, как молодые кенгуру. Если бы не мрачный вид костей, никто не заподозрил бы, какой пир был здесь устроен накануне. Удивительный все же орган – желудок коренного австралийца.

Верные своему обязательству, аборигены довели нас до Балларата. куда мы прибыли буквально нищими.

Напоследок эти дети природы горячо пожелали нам всяческого благополучия. Три дня спустя мы были в Мельбурне.



Глава II

Затем доктор с увлечением рассказал нам о золотой лихорадке, охватившей Мельбурн двадцать лет назад, о том, как, баснословно разбогатев за короткий срок, золотоискатели, которым повезло найти слитки, за один вечер просаживали в казино целые состояния.

Его рассказ прервал свисток. Утреннее солнце поднималось на горизонте, и его золотисто-кровавый диск отбрасывал лучи, разгонявшие дымку, нависшую над рейдом. Машина нашего судна работала под сильным давлением, и пар вырывался из предохранительных клапанов. Якоря медленно поползли вверх, пароход несколько раз качнуло, и он величественно двинулся к берегу. Лоцман, поднявшийся на борт накануне вечером, вел его по фарватеру между коралловыми рифами. Еще несколько минут, и мы ступим на землю.

– А теперь, господа и дорогие друзья. – закончил доктор Стивенсон, благодарю за внимание. Страна, которую вы увидите, очень изменилась за двадцать лет, и вы сможете сравнить свои впечатления с тем, о чем я вам рассказал.

Позвольте проститься с вами. Через несколько минут я должен буду доложить представителям карантинной службы, что на борту нет больных: к нам приближается лодка с членами медицинской комиссии, судя по желтому флагу, который держит матрос.

Приглашаю всех завтра к себе на Коллин-стрит, "Скотс-отель". Я угощу вас жареной бараньей ножкой и ростбифом – отведаете свежайшего колониального мяса, по которому соскучились ваши желудки и которое, не сомневаюсь, вы оцените.

Глава III

Я отправился на борту "Твида" в Австралию не в качестве эмигранта, моряка или репортера, который не останавливается ни перед какими жертвами, чтобы поразить читателя сообщениями о событиях и фактах во всех концах планеты.

Не будучи ученым, я обладаю достаточными познаниями, чтобы живо интересоваться всем происходящим в природе. Я люблю эксперименты, и мое единственное желание – увидеть, чтобы узнать. Хотя я путешествую ради удовольствия, мои странствия никогда не бывают бесплодными. Я побывал в четырех частях света как натуралист-любитель и особенно как охотник, и мне уже приелись пампасы, джунгли и саванны. Австралия же, страна почти неизвестная в Старом Свете, притягивала меня. Поэтому-то я и сел на пароход в Глазго, желая увидеть собственными глазами чудеса, описанные английскими авторами. Плавание протекало исключительно благополучно. Никаких волнений в негостеприимных морях, которые повергали в ужас первых мореплавателей: всего лишь пустяковая непогода в тропиках, но ее наш пароход выдержал играючи.

Наконец я ступил на австралийскую землю. Не могу сказать ничего нового о Мельбурне; его описаний – истинных или с долей вымысла – великое множество. После безумия молодости Мельбурн с годами посерьезнел. Это уже "состоявшийся" город. Все было прекрасно, но я проплыл на пароходе 6 тысяч лье не для того, чтобы смотреть, как европейцы, особенно англичане и немцы, топают по асфальту, наводняют бары и позволяют себе невинные шалости. Я жаждал экзотики, а вовсе не пребывания в городе, скроенном по образцу своих европейских собратьев. если не считать ужасного китайского квартала.

Однако случай, эта Полярная звезда скучающего человека, осчастливил меня: я встретил трех джентльменов, которых знавал в Мадрасе, и встреча с ними сулила мне новые удовольствия.

Ярые спортсмены майор Харви, морской лейтенант МакКроули и лейтенант Робартс были всегда готовы оседлать чистокровного коня и гонять без удержу по самым фантастическим местам, есть что придется и спать под открытым небом.

Однажды вечером, когда мы ужинали в каком-то казино, зашел разговор об охоте на гигантских кенгуру. Тут же решив отправиться в экспедицию, мы быстро обо всем договорились, ибо, как истые путешественники, не терпели канители. Отъезд был назначен на следующий день – 22 января.

Я зашел попрощаться с доктором Стивенсоном, откровенно сказав ему, что здесь я задыхаюсь и потому предпочитаю экзотику пустынь, вольную жизнь и свежий воздух.

– Куда же вы намереваетесь отправиться? – осведомился он.

– На север, – ответил я. – Уезжаю завтра с восходом солнца в компании трех славных друзей, все верхом. Беру своих собак. Отправляемся за 120 лье отсюда к сэру Риду, охотнику на кенгуру. Как видите, предстоит отличная прогулка!

– По Австралии не прогуливаются, – нахмурился он. – По ней блуждают и часто умирают от голода среди благоухающих рощ, столь же опасных, как полярные льды или песчаные пустыни. Хочу дать вам несколько советов, которые вы оцените позднее. Повторяю, остерегайтесь обширных пустынь, которые будете пересекать, – они опаснее африканских, ибо здесь склонны пренебрегать предосторожностями, которые принимаются в других местах. Не бойтесь нагрузиться провиантом, особенно водой. Иногда можно проехать 100 лье и не найти ни капли влаги. И еще: благополучие путешественника часто зависит от ног его коня. Ну, ладно. Счастливого пути! – И он пожал мне руку.

На следующий день, только мы погрузили в специальные вагоны лошадей и собак, собираясь добраться по железной дороге от Мельбурна до Эчуки, как ко мне подошел какой-то человек и передал маленький упакованный ящичек, на котором было написано: "Г-ну Б. от его старого друга доктора Стивенсона (не открывать ранее чем через месяц после начала путешествия или в случае большой опасности)".

Адмирал предоставил моим друзьям отпуск. Вскоре мы прибыли в Эчуку, откуда в отличном настроении отправились к сэру Томасу Риду, владения которого находились в десяти днях пути в сторону от железной дороги.

Свора, заботу о которой я поручил Сирилю, моей правой руке, состояла из десяти превосходных вандейских собак. Багаж тащил мул. Каждый из нас запасся компасом – в Австралии это абсолютно необходимо.

В качестве проводника мы взяли старого аборигена Тома, питающего собачью преданность к майору, который некогда спас ему жизнь.

Скотоводческое хозяйство с обширными пастбищами, именуемое в Австралии «стоянка», принадлежавшее скваттеру [4] сэру Риду, носило название «Три фонтана». Вокруг дома постоянно царили шум и оживление. В первом дворе стояли шесть огромных повозок, крытых брезентом, почти все длиной 6 метров , на четырех колесах, с одним дышлом, в которое впрягаются 10 лошадей.

О нашем приезде сообщили хозяину, и он вышел нам навстречу. Это был на редкость симпатичный старик лет шестидесяти, с волосами белыми как снег, голубыми глазами и добрым, грустным лицом. Вместе с ним подошли два молодых человека, старший – лет двадцати пяти, другой на несколько лет моложе.

Увидев майора Харви, своего друга детства, сэр Рид расцвел в улыбке, и друзья обнялись.

– Генри!.. Том!.. Какая честь, дорогой друг!

Харви представил скваттеру МакКроули, Робартса и меня.

Два молодых человека оказались племянниками сэра Рида. Старшего, офицера британского военного флота, звали Эдвард, младшего, корнета конной гвардии, – Ричард.

Приведя себя в порядок, мы спустились на веранду, чтобы воздать должное обильному завтраку. Некоторое время спустя к нам присоединился майор, у которого был озабоченный вид.

– Майор, вы что-то невеселы, – сказал я, – Что случилось? Кенгуру сбежали на север?

– Вы недалеки от истины. Я рассчитывал, что наше путешествие продлится несколько дней, а придется странствовать несколько месяцев. Какое счастье, что мы приехали сегодня! Священный долг повелевает нам отправиться намного дальше… Нас ждут величайшие трудности и опасности… Но какое это имеет значение, если мы добьемся успеха!

– Мне нет надобности знать цель, побуждающую вас изменить планы. Она священна и для меня. Я отправляюсь с вами, раз счастливый случай, который привел нас сюда, требует изменения маршрута.

– Рад, что вы будете с нами. Время не терпит, все приготовления закончены, маршрут намечен, хотя возможны уточнения. Нам предстоит пересечь почти две тысячи километров Австралийского материка.

– В добрый час!

– Что касается цели такого путешествия, совершенного до сих пор очень немногими европейцами, то ее определило письмо, которое мне разрешено вам зачитать и которое позволит вам понять все лучше, чем длинные объяснения. Письмо было доставлено из Австралии в Англию. Его привезли восемь дней назад два племянника сэра Рида, приехавшие сюда со своей сестрой, чтобы заняться поисками отца, который исчез двадцать лет тому назад.

Вот что в нем говорится:

"Дорогие мои дети!

После, долгих лет разлуки со всем, что было мне дорого, я теперь на грани смерти, вызванной таинственной и страшной причиной.

Хотя я не имел счастья наблюдать, как вы росли, по крайней мере. время от времени через посредство одного друга, умеющего хранить тайну, я мог обеспечить самые необходимые расходы семьи и помочь вашей достойной матери вырастить вас и дать вам образование.

Эдвард, Ричард. Мэри! Восстановите доброе имя вашего отца, пострадавшего от судебной ошибки.

Могучие враги, которых я прощаю, поклялись погубить меня. Дважды чудом я спасся от них. В конце концов, тяжело раненный, я был подобран племенем аборигенов, которые бежали, подобно мне, от страшных белых людей. Они приняли меня по-братски…

Судьба, столь жестокая ко мне до тех пор, стала более милостивой. Вождь племени нга-ко-тко, которое меня приняло, бывший беглый каторжник. Его зовут Тта-Оийа, что означает Рыжий Опоссум. Прозвище это дано ему из-за длинной рыжей бороды, которая потрясла аборигенов. Его настоящее имя Джо МакНайт.

Вскоре между нами установилась крепкая дружба. Он стал моим благодетелем и помог мне установить хорошие отношения с людьми своего племени. Ведя кочевую жизнь с аборигенами, я открыл неслыханно богатые золотоносные участки. С помощью моих новых друзей, которых симпатия ко мне превратила в старателей, я сумел собрать большое количество золота, оцениваемое приблизительно в десять миллионов.

Это сокровище спрятано в четырех местах, точно известных только Джо и его сыновьям. Доблестный тид-на, что означает "голова", то есть "вождь", женился на аборигенке, родившей ему трех мальчиков, которых я воспитал как мог и чьи познания просто удивительны.

Итак, приезжайте в Австралию, мои дорогие дети. Но прежде заинтересуйте в вашем походе нескольких надежных и преданных людей. Посоветуйтесь с моим дорогим братом, превосходным человеком. Он вас любит и, уверен, поможет вам.

Племя нга-ко-тко, давно ведущее оседлый образ жизни, можно найти в районе площадью 100-150 лье, который пока, слава богу, еще не захвачен английскими властями. Эта территория находится под 135-137-м градусами восточной долготы и 19-21-м градусами южной широты.

Достигнув этих мест и увидя леса камедных деревьев, вы должны как можно чаще вырезать острием ножа на белой коре этих деревьев голову змеи. Поскольку аборигены вас ждут, голова змеи даст им знать о вашем появлении. Змея – это коббонг, то есть эмблема или нечто вроде тотема племени нга-ко-тко.

Увидев этот герб, мои добрые друзья будут вас искать. Благодаря этим знакам, моему письму, в конце которого изображен коббонг, а также знанию некоторых подробностей из вашего детства, в которые я их посвятил, Джо, равно как и его сыновья, поймут, что вы – мои дети…

Вам зададут вопросы, на которые только вы сможете ответить. После этого вам передадут мое состояние.

Прощайте".

– Какая удивительная история! – вскричал я после того, как письмо было прочитано. – Доктор Стивенсон был прав, когда сказал, что я не могу знать, сколько времени продлится наша "прогулка". Значит, мы выезжаем завтра?

– Завтра с восходом солнца наш караван тронется в путь. Я посылаю курьера в Мельбурн для передачи письма с просьбой о продлении отпуска нам троим. Как вы, Робартс? Вы, МакКроули?

– Конечно, дорогой майор, – ответили одновременно оба офицера.

– Каков наш маршрут?

– Пока не знаю, но сэр Рид скажет нам сейчас. Вон он на лужайке со своей племянницей мисс Мэри. Я попросил его подойти, и скоро он будет здесь.

Глава IV

На следующее утро в указанный час мы отправились на поиски грандиозного состояния брата сэра Рида, отца мисс Мэри и ее братьев Эдварда и Ричарда.

Английский флаг развевался во главе каравана, состоявшего из шести повозок, которые мы накануне видели во дворе. Десять лошадей были впряжены в каждую из них, следом за ними бежало шестьдесят превосходных чистокровных лошадей. Завтра они заменят тех, что впряжены сейчас. Таким образом, лошади будут тащить тяжелые повозки через день.

Сегодня мы должны пройти сорок километров в северном направлении. Пока мы движемся, позвольте рассказать кратко о караване, маршруте и заодно представить вам моего неизменного спутника Сириля, с которым в течение 12 лет я путешествовал по свету.

Наши повозки нагружены прежде всего съестными припасами. В Австралии никогда не знаешь, найдешь ли завтра какую-нибудь пищу! Двадцать человек, из которых состоит наша группа, запаслись провизией на шесть месяцев в количестве, достаточном для всех: сухарями, кофе, сахаром, спиртными напитками, соленой рыбой, сушеным мясом, рисом, мукой и овощными консервами. Голод нам не угрожал, если только повозки с припасами не будут потеряны. В каждой повозке помещались и по две бочки емкостью 800 литров , которые мы заполним в реках, обозначенных на карте последними на нашем маршруте. Это запас на тот случай, если заблудимся в бескрайних просторах.

Четверо из путешественников, составляющих авангард, выполняют и функции разведчиков. Двигаясь по пути, указанному накануне, двое из них, обследовав дорогу, ежедневно должны возвращаться к сэру Риду и сообщать о малейших трудностях на пути следования.

У нас есть непромокаемая ткань для палаток и спальные мешки.

Поскольку может случиться, что нам придется защищаться от многочисленных вооруженных аборигенов, каждый из нас имеет при себе превосходный карабин Ремингтона и по 50 патронов к нему в патронташе, топор, нож и револьвер. В одной из повозок находятся боеприпасы в непромокаемой упаковке. Сэр Рид в качестве меры предосторожности захватил даже легкий пулемет, который можно за несколько секунд установить на лафете.

Предусмотрено также, что в случае, если мы встретим на пути глубоководные реки и не найдем брода, одна из повозок длиной 12 метров может быть легко превращена в средство для переправы. Она покрыта листовым железом, и оси прикреплены чеками. В повозке есть мачта и парус, руль и свой запасной провиант. Для того чтобы она стала лодкой, надо с помощью тросов снять колеса с осями, предварительно вытащив чеки. Водоизмещение этого плавучего средства – десять тонн, и оно может взять на борт изрядное количество людей.

Что касается моего постоянного спутника Сириля, то он мне названый брат. Мы родились 32 года тому назад в один и тот же день в Эскренне, маленькой деревушке в департаменте Луаре. Нам было по 15 лет, когда Сириль в течение нескольких дней потерял обоих родителей. И тогда моя мать его усыновила. С тех пор он не покидал нашей семьи. Прошло много лет, и его привязанность ко мне еще больше возросла. У него доброе сердце, каких мало. Рост Сириля 5 футов 10 дюймов , торс атлета. У него небольшие серые глаза, его крепкие ноги не знают усталости. Сириль умен, хитер, отчаянно смел, но благоразумен, как крестьянин себе на уме, даже самые неожиданные события не нарушают его неизменно безмятежного спокойствия.

Он в восторге от участия в нашем путешествии хорошенькой ирландки по имени Келли, служанки мисс Мэри. которая пожелала сопровождать братьев и дядю в надежде застать отца в живых.

Если присутствие красотки и восхищает Сириля, то на помощника сэра Рида по организации каравана он бросает косые взгляды и ворчит по поводу его присутствия. Этот тип – немец. Их много в Австралии. Сириль, который носит ленточку военной медали, полученной за мужество, проявленное в битве при Шампиньи, ненавидит пруссаков, и не случайно. Его кожаная каскетка прикрывает рубец, пересекающий лоб, и хотя вюртембергский драгун, сабля которого нанесла рану, заплатил за это своей жизнью, Сириль питает сейчас столь же острую ненависть к немцам, как и во время памятного для него сражения [5] .

Герр Шэффер, высокий блондин с бесцветной внешностью, лет сорока, производит впечатление опытного человека. Он давно служит управляющим у сэра Рида, который всегда его хвалит за честность и сделал своим помощником в караване, потому что тот хорошо знает равнину Бюиссон. Среди путешественников еще четыре немца, остальные, кроме меня и Сириля, англичане и один канадец. Мне – а я очень верю первому впечатлению – герр Шэффер тоже весьма неприятен.

Что касается Эдварда и Ричарда, то редко встретишь людей с такими открытыми, добродушными, симпатичными лицами. Меня влечет к ним с первого часа. Их сестра Мэри – очаровательная золотоволосая девушка с черными глазами, и, несмотря на несколько болезненный вид, все в ней дышит энергией.

Цель нашего путешествия – место пересечения 135-го градуса восточной долготы и 20-го градуса южной широты. Именно там согласно странному письму-завещанию мы найдем племя нга-ко-тко, аборигенов – хранителей сокровища.



Овечье пастбище сэра Рида заканчивается примерно в 450 лье. или в 1800 километрах от цели нашего путешествия. Мы рассчитываем продвигаться каждый день не более чем на 35 километров и будем счастливы, если весь путь удастся пройти за два месяца, учитывая необходимые остановки, чтобы дать отдых лошадям, а также всевозможные препятствия, которые придется преодолевать.

Следуя по берегам мощной реки Муррей, вдоль которой пройдем вверх по течению 100 километров , мы должны достигнуть точки, где ее пересекает 140-й градус. Затем мы повернем налево и направимся к озеру Уайт. Мы не хотим удаляться от известных рек, ибо предпочитаем избегать ненужных встреч с аборигенами.

Ориентируемся мы не только по звездам, у нас имеется большой ассортимент компасов, секстантов и хронометров лучшего качества. Ежедневно пройденный путь отмечается на карте.

Возможно, мы дойдем до озера Эйр, этого внутреннего моря Австралии, восточная и северная часть которого только приблизительно отмечены на картах, затем последуем по каменистой и песчаной пустыням, где постараемся проявить крайнее благоразумие.

Пока же, свободные от забот, мы весело продвигаемся скорее как люди, отправившиеся на прогулку, нежели в трудное путешествие.

Поскольку "Три фонтана" простираются почти до границ цивилизованных зон, мы вскоре попадаем в дикую Австралию, такую, какую я мечтал увидеть. На каждом шагу нам встречаются камедные деревья, бесчисленные стада быков и овец пасутся на бескрайних лугах.

Я вовсе не был намерен отказываться от того, чтобы поохотиться. Моя свора следует за нами, и я рассчитываю, что вскоре она мне понадобится: хочу поохотиться на кенгуру. Сириль тоже полон надежд и все время что-то говорит Мирадору, моей ищейке. Терпение, Мирадор! Если не ошибаюсь, абориген, слуга майора, должен хоть что-нибудь обнаружить. Эта двуногая старая ищейка одарена необычайной интуицией.

– Эй, Том, что ты там увидел?

– Кенгуру, – отвечает он и, отчаянно коверкая английские слова, продолжает: – Там… Все господа на лошади – хоп!

– Тогда вперед! – вскричал я. – Если наш командир сэр Рид позволит.

– Пожалуйста, господа, – вежливо ответил старый джентльмен.

– Но где же кенгуру?

– Там! – Том схватил меня за руку и показал на странный силуэт, мелькающий среди деревьев.

– Майор! МакКроули! Робартс! Сириль! Вперед! Животное в наших руках! Вперед!

Собак моментально спустили с привязи, и каждый из нас, взяв охотничий рожок, стал трубить во всю силу своих легких. Мы приблизились к кенгуру, которого теперь видели отчетливо. До чего же удивительное животное! Высотой по меньшей мере два метра. А как мчится! Для этого он использует только задние конечности. Передвигается прыжками по 8– 10 метров , чем-то напоминая огромную лягушку. Время от времени животное останавливается и на несколько секунд опирается на хвост, такой же длинный, как туловище, посматривая на нас с озадаченным видом. Потом снова возобновляет бег, к большому удивлению собак, которые лают изо всех сил. Поистине увлекательная охота!

– Вперед! Вперед! – кричим мы и углубляемся в рощу, куда скрылось животное.

Мирадор, как истая ищейка, вместе с другими собаками вырвавшись вперед, оглушительно лает. Остальные подвывают ему. Собачий вой сливается со звуками наших рожков. Охота набирает темп. Мы преследуем животное, которое время от времени видим среди деревьев.


Описать миллионы птичек, которые с щебетаньем мелькают между ног наших коней, я не берусь.

Сейчас мы находимся на равнине Бюиссон и, хотя уже знакомы с великолепием австралийской флоры, не устаем любоваться ею. Наше внимание к охоте ослабевает при виде растений с ослепительной расцветкой. Мои товарищи азартные спортсмены-любители, но и они опьянены красотой природы.

Наши бравые гончие продолжают лаять вдалеке, и мы скачем в их сторону. Собаки бегут среди пахучих магнолий, мимоз, пеларгоний, напоминающих георгины, и тысяч других цветов необычайной формы. Мы пробираемся среди зарослей рододендронов, где то и дело виднеются камедные деревья с ослепительно белой корой. Тут и там поднимают ввысь свои кроны софоры. А над всей этой пышной растительностью возвышаются эвкалипты, высота которых достигает 350– 400 футов , и огромные араукарии. Встречаем на пути мирты и разного вида пальмы. Попадаются и деревья, не отбрасывающие тени: их листья обращены ребром к солнцу.

Описать миллионы птичек, которые с щебетаньем мелькают между ног наших коней, я не берусь. Это целые легионы микроскопических пташек, напоминающих бабочек, покрытых перьями, – настоящие живые жемчужины, что ищут нектар в венчиках цветов.

…Мы скачем уже два часа. Мучительно хочется пить, да и голод дает о себе знать, но роскошная растительность не может снабдить нас съедобными фруктами, ягод совсем нет. И никто из нас не решается отведать, несмотря на соблазн, незнакомые плоды. Инстинкт лошадей, которому мы вполне доверяем, привел нас к ручью, и мы отведали свежайшей воды. В это время до нас донесся, впервые почти за час, лай собак.

Преследуемый ими кенгуру, уставший сверх меры, выскочил на открытое пространство. Его уши повисли, язык вывалился наружу, шерсть слиплась от пота – все это говорило о том, что силы животного подошли к концу. Оно поспешило к воде и тщетно пыталось освежиться. Собаки бросились на него и начали кусать. Кенгуру выскочил на другой берег ручья, но и там собаки продолжали его атаковать. Обессиленное животное, ища защиты, прислонилось к стволу огромного дерева, потом опустилось на более короткие передние конечности и, повернувшись спиной к нашим упорным вандейцам, стало отчаянно лягаться сильными задними лапами. К счастью, Мирадор воспользовался тем, что кенгуру неудачно повернулся, подпрыгнул и впился ему в глотку…

Сириль разделал тушу этого странного животного, которое, казалось, состоит из двух совершенно различных частей. Сзади он напоминает жеребенка, но к его туловищу природа присоединила короткие передние конечности и грациозную головку стройной газели.

Самые лучшие куски мы тут же надели на вертела, остальное бросили оголодавшим собакам. После обильной еды, которую запили водой из ручья, мы поспешили вернуться к каравану и достигли его безо всяких приключений.

Глава V

По мере того как мы продвигались на север, жара становилась все нетерпимее. В Мельбурне, который находится недалеко от 38-го градуса южной широты, температура сравнительно умеренная и становится мучительной только в периоды особой жары. В отличие от Северного полушария тропическое солнце постоянно немилосердно жжет север Австралии, и только в сезон дождей появляется некоторая свежесть, но бывает, что дожди вообще не выпадают, и тогда вся эта растительность просто засыхает.

Мы проделали 75 лье без всяких происшествий, Физическое состояние просто превосходное. Поразительно здоровый климат Австралии сотворил чудеса с мисс Мэри, которая чувствует себя отлично, и на ее щеках появились яркие краски, ничем не уступающие по цвету лепесткам розы. Эта девушка являла бодрость духа на всем протяжении пути, находилась ли она в повозке, где для нее имелась постель, или скакала верхом на крупной резвой кобыле Фанни, с которой она умело управлялась.

Немцы, и прежде всего герр Шэффер, чрезвычайно предупредительны. Кажется, они не замечают нашего предубеждения. Шэффер весьма любезен. пожалуй, даже угодлив, по-французски говорит очень чисто, словом, человек весьма воспитанный. Однако, черт возьми, где я видел его физиономию? Впрочем, неважно! Все равно он не внушает мне доверия, и моя антипатия к нему усиливается. Почему? Никаких видимых причин для этого нет.

Двигаясь по течению реки Дарлинг, мы вернулись через три дня к речушке Олэри-Крик. Она привела нас прямо к подножию горы Виктор, где находится ее устье. Мы подошли к самой границе обитаемой зоны страны. Эта часть Нового Южного Уэльса почти пустынна. Перед нами простирается овечье пастбище, бесспорно, последнее. Европейцы, которых мы встречали позже, были такие же путешественники, как и мы, либо золотоискатели или колонисты, которые бродят по всему огромному материку. Если мы приблизимся к кабелю телеграфа, который пересекает Австралию с севера на юг, от Порт-Саута в бухте Палмерстон, то, может быть, встретим английские военные патрули, охраняющие безопасность этого молчаливого и быстрого средства связи.

В настоящий момент мы достигли "стоянки" Форстера, земли которого, покрытые ковром цветов, раскинулись у подножия горы Виктор. Его пастбища находятся на пересечении 140-го градуса долготы и 32-й параллели. Нас встречают радостными возгласами, не спрашивая, кто мы и куда направляемся. В любых поселениях австралийцев с удивительным гостеприимством принимают ниспосланных провидением путешественников. И здесь хозяева благословляют наше прибытие. Им так редко удается встретить европейцев! Единственные люди, которых они видят в этих отдаленных краях, владельцы передвижных лавок, приезжающие в Уэлком-Майн, поселок, расположенный на 100 километров выше. Эти торговцы доставляют все необходимое поселенцам и золотоискателям на рудниках. Кроме того, они получают жалованье от почты, развозя журналы, телеграммы и письма. Их безукоризненная честность вошла в поговорку, и случалось, что они отдавали жизни за вверенные им предметы, защищая их от бандитов с большой дороги, которые, правда, встречаются редко, особенно после того, как полностью исчезли ссыльные.

Вскоре на огромном столе нам был подан обед, сервированный с утонченностью. свойственной выходцу из Соединенного королевства. Мы рассаживаемся с нетерпением проголодавшихся путешественников. Нас обслуживают четыре здоровенных молодца атлетического сложения. Скорее всего это поселенцы или скваттеры, которые дважды в год ценой бесчисленных трудностей гонят на рынки Аделаиды огромные стада быков и овец.

Сэр Форстер, владелец этих пастбищ, посадив справа от себя мисс Мэри, а слева майора, выполняет свои обязанности хозяина дома как истый джентльмен. Лейтенант МакКроули, сидящий напротив него, известный гурман, наслаждается запахами туземных кушаний, которые подаются вперемежку с умело приготовленными блюдами англо-французской кухни.

– За здоровье сэра Форстера! – провозглашаю я тост, поднимая бокал.

– Вы правы, мой дорогой француз. За здоровье сэра Форстера и за успех нашего предприятия! – подхватывает майор.

Несмотря на все уговоры, мы не можем провести здесь больше одной ночи. И, желая пробыть с нами подольше. Форстер провожает нас верхом до северной оконечности своих владений, составляющих не менее четырехсот квадратных километров, где пасутся пять тысяч быков, более сорока тысяч овец и бог знает сколько лошадей.

– До свидания, желаю удачи, – говорит он на прощание, пожимая нам руки. Не забудьте завернуть ко мне на обратном пути.

– До свидания, до скорой встречи!

День проходит за днем безо всяких происшествий, мы почти не устаем. Только жара допекает все больше. Это единственная неприятность, которую мы испытываем среди местной флоры. А она с каждым шагом становится все более причудливой. Все яснее мы осознаем, что находимся в стране парадоксов, стране невероятного.

Наш караван пересек реки Сиккус и Пастмур и теперь следует вдоль восточных склонов горного хребта Флиндерс. Сорок километров отделяют нас от телеграфного кабеля на овечьем пастбище Белтона.

Но куда подевался Шэффер, этот скромный и услужливый помощник сэра Рида? Его нет на обычном месте..

– Он догонит нас, – говорит сэр Рид.

Не знаю почему, но я обеспокоен, и меня вновь одолевают сомнения.

Старый скваттер не ошибся: вечером немец присоединяется к каравану, расположившемуся на отдых. Шэффер, оказывается, гнался за стаей казуаров, этих нелетающих птиц. Удачливый охотник, он демонстрирует огромную птицу, привязанную к седлу.

Я смотрю немцу прямо в лицо, и мне кажется, что он слегка покраснел и опустил глаза. Его лошадь покрыта пеной, бока в кровавых царапинах, ноги разбиты. Какой же немыслимо трудный переход привел в такое бедственное состояние эту чистокровку! И тревожное подозрение пронзает мое сердце. Похоже, что история об охоте – только уловка, чтобы обмануть нас, а на самом деле он ездил куда-то совсем по другим делам. Ради дичи не загоняют лошадей! У сэра Рида их три тысячи, но это не может служить оправданием. У меня появляется безумное желание размозжить немцу голову выстрелом из револьвера… Нет! Я сошел с ума. Как бы ни был антипатичен мне этот тип, до сих пор его поведение было безупречным, и я не имею права чинить над ним расправу.

И почему только я не поддался тогда этому порыву души, как бы нелепо это ни выглядело? Каких бы несчастий мы избежали!

Мы проследовали без остановки до недавно выросшего в этих местах поселка Уэлком-Майн, где всего несколько домов возвышаются среди беспорядочного нагромождения деревянных бараков и палаток. Улицы поселка были в ямах, полных воды, в которые повозки погружаются до осей, а лошади по грудь. Паровые машины свистят, фырчат и выпускают клубы густого дыма, от которого деревья покрываются черной копотью; везде царит оглушающий шум.

Здешними приисками, расположенными неподалеку от города, владеют почти исключительно крупные компании, обладающие неисчерпаемыми ресурсами. Золотоискателей-одиночек – единицы. Они промывают золотоносный песок в ручьях, вьющихся вокруг поселка. Мы встречаем толпы китайцев, которых можно увидеть повсюду в золотоносных районах. Они шумно перекликаются и без конца перемывают песок, уже отработанный компаниями.

Наконец мы пересекли 30-ю параллель и реку Тейлор, объезжаем озеро Грегори по естественной наезженной дороге, которая пролегает с юга на север. Когда мы проедем еще 110 километров до Купер-Крик, будет закончена половина маршрута, правда, более легкая.

Однажды утром мы шли пешком в нескольких сотнях метров впереди каравана. Я взял на привязь своих собак после того, как накануне они разбежались и нам три часа пришлось их отлавливать. Мои дорогие вандейцы почему-то злятся. Из их глоток вырывается глухое ворчание. Одна из них вдруг сорвалась с привязи и поспешила к густым кустам, перед которыми останавливалась, подняв отчаянный лай.

Благоразумно избегая густых зарослей, я направился к собаке, и вообразите мое удивление, когда вдруг передо мной возник высокий мужчина, голый, черный. Увидев меня, он испугался и побежал, издавая непонятные звуки. Это был абориген. И могло оказаться, что этот представитель сильного пола своей расы не одинок, а я как-то не жаждал встретиться с его соплеменниками.

Я достал револьвер и сделал шесть выстрелов по макушкам камедных деревьев. Заслышав стрельбу, абориген повернулся, подпрыгнул и упал на траву, словно получил заряд дроби в мягкое место. Он лежал на траве с таким комичным видом, что я не мог удержаться от смеха.

Тут подбежал Том и сказал этому типу несколько слов на гортанном туземском наречии, одновременно пиная его ногой в бок.

Знакомство состоялось. Абориген поднялся и вытянулся передо мной с таким забавным выражением лица, что я едва сохранил серьезность, подобающую моей неожиданной роли божества.

У бедняги был весьма плачевный вид: худой, истощенный, он, казалось, умирал от голода. Ему дали кусок хлеба весом не менее двух килограммов, и он с дикой жадностью съел его, двигая сильными челюстями, словно голодный крокодил. Размеры его желудка были подобны бездонной пропасти. С пугающей быстротой он уничтожил также закуску и кусок мяса такой величины, что им можно было бы накормить целое отделение английских военных моряков, а вам наверняка известен их мясной рацион. Большой глоток рома окончательно привел аборигена в прекрасное расположение духа. Он выражал свою признательность невероятными телодвижениями, гримасами, делавшими его похожим на макаку, и оглушительными возгласами. Наконец, повернувшись к лесу, он приставил ладони ко рту и закричал во всю силу своих легких: кооо-мооо-хооо-эээ, повторяя этот призыв бесчисленное число раз.

Его голосовые связки, наверное, прочны, как сталь, если он мог так орать. Какая какофония, друзья мои, но и какая удивительная мощь!

Кооо-мооо-хооо-эээ – это клич, сзывающий аборигенов во всей Австралии от Сиднея до Перта, от оконечности материка у мыса Йорк до Мельбурна. Мы уже неоднократно его слышали и не сомневались, что наш знакомец, восхищенный приемом, что оказали ему белые, звал своих соплеменников на пир, который, по его мнению, им должны устроить, раз уж начался такой кутеж.

Предположение это вскоре подтвердилось, ибо нашим взорам предстала плотная толпа аборигенов, черных, как сажа, прикрытых, как мужчины, так и женщины, лишь солнечными лучами. Они приближались к нам с бесконечными знаками уважения.

Было их около сотни, не считая плодов Гименея, увы, весьма многочисленных, привязанных к спинам матерей волокнами какого-то растения, иногда даже по двое и по трое, Несомненно, аборигены – самые некрасивые существа, виденные нами до сих пор. Их отталкивающее уродство составляет резкий контраст с восхитительной растительностью, которая нас окружала. Эти человеческие существа, что так глупо смеялись, разевая рот до ушей, как мандрилы, не могут быть венцом творения.

Ободренные нашим приветливым видом, они подошли к нам вплотную. По всему видать, бедняги испытывали мучительный голод: они выразительно хлопали себя по животам, жалобно прося пищи, которую не смогли себе обеспечить, и набросились на нее с жадностью. Ободренные и осчастливленные неожиданной удачей, наши гости проявляли безумную радость. А несколько стаканов рома и коньяка окончательно ублажили их. Они благодарили нас всевозможными жестами и гримасами.

Том, казалось, испытывал к ним величайшее презрение. Ведь на нем были брюки из тика, правда, немного тесноватые, но как он ими гордился! Кроме того, его торс прикрывала фланелевая рубашка цвета бычьей крови. С его блестящего лакового пояса свисал длинный нож, а за поясом торчал револьвер. Безусловно, Том – самый видный абориген на всем континенте, к тому же еще говорящий на нашем языке. Все эти преимущества вскружили ему голову, ведь для других аборигенов он был подобен высшему существу. Какая прекрасная для него возможность совершить переворот и основать династию. Но честолюбие нашего старика аборигена, однако, не простиралось столь далеко.

Поскольку Том знал, что мы любим все неизведанное, он потребовал, чтобы в качестве платы за угощение аборигены станцевали для нас.


Когда абориген захочет запустить бумеранг, он берет его за закругленную часть, поднимает руку над головой и с силой бросает это оружие.

Невозможно описать, как величественно он произнес, обращаясь к сэру Риду:

– Господин, они для нас хочет танцевать корробори!

Удивительный все-таки человек Том!

Показанный нам танец представляет собой смесь элементов военной пляски, резких поворотов, опасных прыжков вперед, назад, в стороны, прямо-таки акробатических трюков, которым позавидовали бы любые клоуны. Аборигены бросали свои длинные копья в макушки деревьев так, что те исчезали из виду. Потом ловили их на лету, снова бросали и ловили. Танцоры смешивались, прыгали друг через друга, переплетались. без передышки сохраняя темп, поддерживаемый нечеловеческими криками – оглушительными, как пальба морской артиллерии. Австралийская Терпсихора одарила их мрачным неистовством.

…Полчаса спустя, когда у танцующих уже перехватывало дыхание, устали ноги и пересохло во рту, чернокожие кузнечики наконец остановились и повалились на траву.

Аборигенам роздали еще кое-какую пищу, которую они приняли с благодарностью и с довольным урчанием. Их вождь, чья царственная одежда состояла из пера, прикрепленного к уху, и браслета из змеиных зубов, произнес небольшую речь, благодаря нас за гостеприимство, и, прежде чем удалиться в благоухающие леса, попросил сэра Рида принять в качестве подарка его бумеранг.

Этот знак внимания всех очень тронул. Аборигены, чья дикость нас удручала, морально выросли в наших глазах. Все наперебой вручали свои подарки: кто копье, кто – каменный топор, кто – стрелу, украшенную красными перьями, оружие войны, очень ценимое ими.

Мисс Мэри подарила женщинам несколько метров ткани, которую они взяли с радостью, выразив ее забавным кудахтаньем.

На прощание один молодой абориген, объяснявший мне с помощью выразительной пантомимы, как обращаться с бумерангом, продемонстрировал поразительное искусство владения этим оружием. Я никогда прежде не видел, как бросают бумеранг, и мне показали нечто удивительное, можно сказать, даже неправдоподобное.

Бумеранг – оружие, известное только австралийским аборигенам. Это кусок коричневого дерева, твердого, но все-таки слегка гнущегося, длиной от 75 до 85 сантиметров . Он немного изогнут в середине. Изгиб имеет в ширину сантиметров пять и в толщину два – два с половиной сантиметра. Один из его концов закруглен и утолщен, другой – плоский.

Когда абориген хочет запустить бумеранг, он берет его за закругленную часть, поднимает руку над головой и с силой бросает это оружие.

Получается невероятный бросок, который бы потряс любителей баллистики. Бумеранг летит, вращаясь, рывками в десять, пятнадцать, двадцать метров и падает на землю. Это прикосновение к земле, кажется, придает ему новую страшную силу полета. Бумеранг вздымается, будто одухотворенный мыслью, поворачивается и приходит в движение, поражая свою цель с исключительной быстротой и точностью.

Это нечто вроде стрельбы с рикошетом; первый импульс бросающий дает бумерангу совершенно инстинктивно, поворотом руки, которому европейцу ни за что не научиться.

В 25 шагах от нас сел вяхирь и начал ворковать. Молодой воин, заметив его, пожелал дать мне практический урок после того, как объяснил теорию с помощью жестов. Он высоко подпрыгнул и сделал взмах рукой в сторону прелестной птицы, которая продолжала беззаботно ворковать, расправляя жемчужно-серые крылья. Лесной голубь едва успел заметить бумеранг, подлетевший к нему со скоростью молнии, как был тут же настигнут смертельным оружием, которое убило его, обломав заодно и ветку. На этом носитель смерти не завершил свое дело: он продолжил полет, чтобы упасть к ногам своего владельца. Мы были потрясены увиденным.

Возбужденное самолюбие этих примитивных людей приводит к настоящему состязанию, в ходе которого они совершают подлинные чудеса. Я приведу пример прежде, чем закончу эту главу.

Другой абориген отошел метров на тридцать и вонзил свое копье острием в покрытую травой землю. На конец древка двухметрового копья он насадил убитого вяхиря и вернулся на прежнее место. Затем повернулся спиной к своей цели, взял бумеранг и бросил его перед собой, то есть в направлении, противоположном цели, которую намеревался поразить. Его оружие упало менее чем в десяти шагах, коснулось земли, как в первом случае, затем взметнулось ввысь и, пролетев мимо своего хозяина, который стоял не шелохнувшись, устремилось дальше и ударило по птице с такой силой, что копье разлетелось на куски, словно стеклянное!..

Наши добрые друзья, с которыми мы познакомились только что, захватили подаренную им провизию, снова поблагодарили нас и скрылись под пологом леса.

Только обглоданные кости, остатки их пиршества, и поразительное оружие, подаренное ими, говорили о том, что нам все это не приснилось.

Глава VI

За двадцать дней мы прошли 800 километров без помех и закончили половину пути, несмотря на темп праздных вельмож. Река Купер-Крик, близ которой погиб исследователь Берк [6] , осталась позади в пятнадцати лье от нас. Уже два дня мы движемся по земле, где не ступала нога европейца. Перед нами еще не нанесенная на карту территория, простирающаяся примерно на 1000 километров . Мы – первопроходцы и потому тщательно отмечаем на карте каждую реку, измеряем глубину каждой впадины, и теперь те, кто будет путешествовать в этих местах после нас, будут знать, куда идти. Эта экспедиция аргонавтов XIX века принесет пользу не только тем, кто ее предпринял. Наше сотрудничество, сложившееся ради одной семьи, сочетается со значительным научным трудом: непроницаемая завеса, закрывавшая до сих пор тайны этого неисследованного континента, понемногу приподнимается. Мы – мирные завоеватели земли, которую цивилизация освоит заново.

Привыкшие к европейскому ландшафту, мы медленно осваиваемся с местной природой, которая снова и снова преподносит нам всяческие сюрпризы. Каждый день кажется, что перед нами – предел невероятного. Ничего подобного! Следующий день приносит еще более немыслимые чудеса, опрокидывающие все известные научные основы классификации, чудеса, происхождение которых наши усталые мозги усиленно стараются постигнуть…

Кажется, что эта земля, едва образовавшись, воплотила при своем возникновении все фантазии, которые свойственны капризным детям. Похоже, что этот уголок мироздания, где все разбросано в беспорядке, ожидает другого времени, некой геологической зрелости, одним словом, нового развития сотворенного.

Мы часто находим следы золота. Однако в этих местах почва бедная, не родит ничего, кроме травы, и совершенно непригодна для земледелия, хотя наипростейшая растительность приобретает сказочные размеры. Папоротник, например, достигает высоты в 150 футов . Человеку придется немало потрудиться на этих землях.

Родятся здесь почти исключительно односемядольные растения или же те, которые находятся на самой нижней ступени растительной лестницы. На всем этом огромном континенте хищников нет. Все животные травоядные. Но можно подумать, что добрая волшебница, создавая эти странные существа, исчерпала всю свою буйную фантазию и сотворила всех четвероногих почти на один манер. Начиная с гигантского кенгуру, рост которого достигает двух метров, и кончая мышью высотой в один дюйм, почти все австралийские четвероногие имеют сумку, в которой носят своих детенышей, – отличительная особенность млекопитающих только этой страны. У них по четыре конечности, но при беге они используют только две задние. Пожалуй, единственное животное, передвигающееся на всех четырех конечностях, самое странное – это утконос, наполовину утка, наполовину млекопитающее, которое откладывает яйца и кормит молоком детенышей.


Наипростейшая растительность приобретает сказочные размеры.

Птицы также имеют непривычный для нас вид, начиная с огромного попугая ара величиной с курицу и кончая пестрыми попугайчиками, своего рода птичками-мушками. Я имею в виду, разумеется, лесных птиц, которые живут на деревьях. Окраска их перьев по разнообразию напоминает палитру художника, но их оглушительный крик создает ужасную какофонию.

И наконец, казуар. Это тоже птица, но она не летает. По обе стороны плеч казуара имеются зачатки крыльев длиной шесть дюймов, но лишенные перьев. Самец охраняет дом, растит потомство, приносит пищу, в то время, как самка разгуливает.

Слово "зелень" здесь нельзя употребить в его общепринятом значении. потому что есть деревья с листьями голубоватых, розовых, серовато-белых тонов, мертвые листья и т. д. Их расцветка как бы бунт против зелени европейских деревьев.

Пишу я эти заметки у подножия дерева, не отбрасывающего тени, в адской жаре. Здесь мы устроили привал. Наша пища состоит из куска сушеного мяса и чашки чая.

Радостный крик птиц будит нас на заре. Приоткрыв глаза, мы видим, как они безумно веселятся среди позолоченных солнцем крон деревьев.

Мы складываем багаж, и караван возобновляет неизменное движение на север. Столь желанная свежесть ночи сменяется еще более удушливой жарой, чем накануне. Солнце лишь немного поднялось, а кажется, что мы находимся подле огнедышащего жерла вулкана. Ни малейшего ветерка, листья на деревьях неподвижны и выжжены до белизны, поэтому кажутся окаменевшими.

Проходит три часа, и надо подумать о передышке, в которой так нуждаются измученные жарой лошади.

Мы входим в лес, который кажется стерильно чистым и радующим глаз. Повсюду трава и цветы, и среди этого цветущего океана возвышаются гигантские деревья, чьи кроны поднялись так высоко, что их едва видно.

Ни на одном дереве нет плодов, нет нигде и ручейка, который питал бы их корни. И какое странное, необъяснимое явление, свойственное только некоторым деревьям Австралии – а именно они окружают нас, – все их листья опущены вертикально, ребром к солнцу. Вместо того чтобы развернуть поверхность своих листьев между жгучим солнцем и нашими пылающими головами, они пропускают жар его лучей, который, кажется нам, доходит до самих мозгов. Над нами нет никакого прикрытия! Только эти проклятые листья, как будто прикрепленные к деревьям рукой злого гения.

Наконец, поскольку ничто не вечно, даже страдания, идущие впереди увидели полянку, к которой тут же все устремились. Мы уже дымились, как кратеры вулканов. А посреди поляны гордо высилось единственное дерево, настоящий гигант в сравнении с другими, и какое счастье! – его большие листья, серо-зеленые сверху и серые, как олово, с обратной стороны, росли нормально и отбрасывали тень, сулящую нам дивную прохладу.

Еще минуты три пересекаем последнюю полосу жары и вот-вот устроимся на отдых, который так заслужили.

Но какой неожиданный сюрприз преподносит нам зловредное существо, фантазия которого творит все причудливые явления в Австралии!

Том, старый слуга майора, в страшном волнении. Ведя за собой измотанную лошадь – полукровку Блэк, которую он, между прочим, любит больше себя самого. Том кричит, пытаясь нас остановить. Он протягивает руки, потрясает туземным копьем с костяным наконечником. Том, который обычно говорит на достаточно понятном англо-франко-туземном жаргоне, сейчас пришел в такое волнение, что смысл выкрикиваемых им слов нам совершенно не ясен.

Что случилось? Может быть, у него солнечный удар?

Майор, который лучше его знает, считает, что Том не мог прийти в такое состояние без веской причины. Он просит всех остановиться и подходит к своему старому слуге. Отчаянная пантомима Тома, показывающего на объект нашей мечты, – дерево посреди поляны, – и несколько слов, обращенных к хозяину, производят на последнего сильное впечатление, – Что случилось, майор? – спрашиваю я. – Ради бога, пожалейте нас, пожалейте мисс Мэри! Ведь тень, майор, желанная тень!

– Мне очень жаль нашу дорогую мисс, но располагаться на отдых в этом месте нельзя. Бежим как можно скорее! Здесь нас поджидает смертельная опасность!

– Господи, почему?

– Вы знаете, что здешняя природа, нам совершенно неизвестная, не скрывает своих секретов от Тома.

– Конечно, без сомнения.

– Так вот, это дерево – вай-вайга. Теперь понимаете?

– Вай-вайга? А что это значит?

– Дерево птиц.

– Но, дорогой друг, здесь на всех деревьях полно птиц.

– Я никогда не видел такого дерева, но слышал о нем из наводящих ужас рассказов связных, вернувшихся с равнины Бюиссон. Они ничего не преувеличивают. Посмотрите лучше, что творится с Томом!

– По-моему, перед нами дерево, именуемое Уртика гигас, которое мне кажется совершенно безобидным.

– Символ смерти…

– Вы преувеличиваете.

– Ни в коем случае. Это дерево теперь известно некоторым натуралистам. Оно называется деревом птиц, потому что любая из них, прикоснувшись к его листьям, моментально погибает.

– Черт побери! Значит, это действительно серьезно?

Разве я похож на шутника? Взгляните на эти побелевшие скелетики, разбросанные по траве. Это – жертвы дерева!

– Тогда надо поскорее убираться отсюда.

С любопытством натуралиста я подошел к необычному дереву и с осторожностью осмотрел его.

– Подумаешь! – раздался голос позади меня. – Все это выдумки. Я лично хочу спать, и меня не удержит никакое дерево птиц. Вот растянусь под ним и посплю.

Это был Сириль. Известный скептик, он вознамерился подойти ближе к дереву.

– Берегись! – воскликнул я. – Может случиться несчастье!

– Да будет тебе! Боишься какого-то дерева. Вся эта паника из-за того, что черномазый хочет навредить нам. Какая там опасность? Смотри!.. – Сириль схватился за большой лист и тут же рухнул наземь.

Я вскрикнул, решив, что он погиб.

Том сделал предостерегающий жест, требуя, чтобы мы все отошли от дерева, что мы и сделали, вынеся из-под его тени несчастного молодого человека, недвижного, как труп.

Пальцы Сириля по-прежнему судорожно сжимали лист, и старый абориген обмотал руку тряпкой, чтобы избежать прикосновения кожи к смертоносному листу, а затем вытащил его с величайшей предосторожностью и отнес подальше.

Мы быстро раздели Сириля. Тщетно я пытался понять, что за чудовищное зло сразило такого здоровяка. Нигде не было видно ни следа внешних повреждений. Но мне сразу бросилось в глаза, что вся правая сторона его тела приобрела мертвенно-бледный синеватый оттенок. Она была обескровлена и нечувствительна, словно долгое время находилась под действием сильного анестезирующего средства. Однако сердце Сириля билось, правда, очень слабо. И у меня появилась ничтожная надежда. Я попробовал сделать искусственное дыхание, растер его водкой. Несмотря на тщетность всех своих усилий, я все же продолжал надеяться.


Сириль схватился за большой лист и тут же рухнул наземь..

Но куда подевался Том? Уже более двадцати минут как он умчался, подпрыгивая, словно кенгуру, и пока не возвращался.

Боже мой! Что делать? Наша наука бессильна, никакие средства, применяемые в цивилизованных странах, не помогли.

Гортанный возглас заставил меня обернуться: передо мной стоял Том, державший охапку травы, которую тут же бросил на землю. Затем, взяв небольшой пучок травы, он разжевал ее и из получившейся кашицы выдавил сок на один из участков пораженного тела Сириля, а затем стал растирать его с такой силой, что чуть не содрал кожу. Я присоединился к нему и тоже стал втирать сок с не меньшим усердием. Бедный старик жевал траву так долго, что у него устали челюсти и прекратилось выделение слюны. Зеленоватый сок разливался по телу Сириля, и его грудь стала заметно подниматься и опускаться. Я перевел дух – наконец-то наметилось явное улучшение.

Желая помочь старому аборигену, я взял горсть травы и, засунув ее в рот, стал энергично жевать. И едва сдержал крик!.. Каким же адским снадобьем Том собирается излечить моего друга! Мне казалось, что я жую кайенский перец, смешанный с раскаленным углем.

Если паралич не поддастся столь жгучему лекарству, придется отказаться от лечения.

Я решил освежить рот глотком водки, и она показалась мне настойкой просвирника по сравнению с соком травы, которая, как купорос, сожгла мне нёбо.

Наконец Сириль открыл один глаз, потом второй и слегка пошевелился. Можно было считать, что он спасен. Чтобы ускорить выздоровление, старый чернокожий лекарь растирает на дощечке рукояткой револьвера остаток травы и делает нечто вроде пластыря, которым покрывает затем всю пораженную часть тела пострадавшего. Том просит у меня сигарету, прикуривает, садится на корточки, как факир, и бормочет непонятные слова.

– Ну что, дружище, что скажешь? Ему лучше?

– Лучше будет, когда снимешь.

– Тогда давай снимем эту траву.

– Нет еще.

– Когда же?

– Скоро.

Я успокоил встревоженных людей, ожидавших хоть слово надежды. Через четверть часа я помог Тому снять пластырь, от которого вопил и метался, как безумный, наш паралитик.

Тело моего друга стало красным, как вареный рак. Но до чего же отрадно было видеть эту красноту! Сириль пытается встать, но приподнимается лишь наполовину.

– Друг, – ласково говорит Том и дает ему волшебное зелье. – Ты ешь…

– Слышишь? Том говорит, чтобы ты жевал. Давай-ка быстрее!

– Э-хе-хе…

– Ничего. Жуй, скорее поправишься.

– Я… хочу… одеться.

Подобное возвращение стыдливости, выраженное прерывающимся голосом, заставляет меня улыбнуться. Мы выполняем его просьбу и, взяв под руки с двух сторон, ведем к тому месту, где расположились наши друзья, которых все еще не покидало беспокойство.

– Ты себя лучше чувствуешь?

– Конечно. Только ноги еще слабые. Но что это за чертовщина, которую я жую? – спросил он более твердым голосом. – Похожа на щавель…

– Как? У тебя не горит во рту?

– Нет. А почему должно гореть?

– Ну тогда жуй.

Я рассматриваю это растение – оказывается, оно совсем другое и похоже на обыкновенную кислицу. Его листья шириной а четыре и длиной в сорок сантиметров покрыты красными, как кровь, прожилками. Сок, который они выделяют и который я тоже попробовал, чтобы устранить жжение во рту, очевидно, хорошее нейтрализующее средство от ужасной травы.

Благодаря старому лекарю Сириль уже на ногах. Он выражает признательность своему спасителю, сперва так крепко пожав руку, что у того хрустнули кости; а затем, поскольку Сириль ничего не делает наполовину, дарит ему свои серебряные часы, на которые Том давно поглядывал с восхищением. С этого момента часы-луковица моего босеронца висят на шее у австралийца рядом с амулетом из зеленых камней, подобно платиновому медальону на шее модницы.

Отныне эти двое стали друзьями на всю жизнь.

Мы проделали всего несколько километров от места этого злосчастного инцидента, как вид леса (если так можно назвать поистине неправдоподобное скопление странной растительности) вокруг изменился. Исчезли деревья с резными листьями, пронизанными словно медными или цинковыми прожилками: восхитительный ручеек журчал среди цветов. Нас манила прохладная тень.

– Ура, друзья! – вскричал майор, переводя лошадь в галоп. – Два дня отдыха в этом местечке не помешают, не правда ли?

Наш старый друг скакал метров на двадцать впереди, и все пришпорили коней, чтобы как можно скорей бежать из пекла.

Когда майор пересекал последние метры раскаленной местности, спеша укрыться в столь желанной тени, его лошадь слегка задела боком огромный эвкалипт. Нам показалось, что от дерева отвалился кусок коры и упал на круп лошади позади седла. Вдруг животное подпрыгнуло, словно обезумев, и менее опытный наездник, чем майор, несомненно, бы свалился. Потом лошадь встала на дыбы, начала лягаться и брыкаться, а затем помчалась как стрела. Грива ее развевалась, она жалобно ржала, словно от сильной боли.

– Вперед, господа! – закричал лейтенант Робартс. – Случилось что-то необычайное. Поспешим, не жалейте лошадей!

С десяток наездников вознамерились помчаться вдогонку за майором.

– Нет, господа, вы оставайтесь, не надо всем. Мсье Б., вы со мной, и вы тоже, Ричард! Том, ты тоже следуй за нами, хорошо? Вперед!

– Бедный мастер Блэк! – проворчал Том, поглаживая свою лошадь. Он не без основания опасался мчаться на ней с такой бешеной скоростью.

Мы летели, как ласточки, за лошадью, которая неслась, закусив удила. Ее всадник уже не мог ничего с ней поделать.

– Если бы я посмел, – сказал Робартс, человек редкого хладнокровия и необычайно меткий стрелок, – я бы всадил этой взбесившейся лошади пулю в круп. Тогда бы она сбавила скорость.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Конечно, я не боюсь, что вы раните майора, но при таком аллюре, если лошадь упадет, всадник погибнет.

Прошло четверть часа. Расстояние между нами и майором, которое составляло метров триста, значительно уменьшилось. Его лошадь, совершенно измученная, начала хрипеть; прерывистое дыхание вырывалось из раздутых ноздрей. Она была на пределе. Мы видели, как она вертит головой из стороны в сторону, два или три раза споткнулась, а затем тяжело повалилась на бок.

Старый офицер армии в Индии, безупречный наездник, был на ногах подле нее благодаря тому, что некогда занимался вольтижировкой и смог вовремя соскочить. Майор был цел и невредим.

– Слава богу, майор! У вас все в порядке?

– У меня – да. Но я не знаю, что творится с моей лошадью – она словно взбесилась!

Когда мы спешились, лошадь майора сделала невероятное усилие, чтобы подняться и снова попытаться бежать, но наездник сумел удержать повод в своей железной руке, заставив ее лежать на месте.

Тут мы увидели то, что вызвало этот сумасшедший бег. Растянувшись на крупе лошади и спустившись по ее бокам, на ней находилось страшное безымянное нечто. Шероховатое и дряблое одновременно, напоминающее грязно-коричневый вздутый нарост, оно сжимало несчастную лошадь и, казалось, составляло единое целое с ее окровавленной кожей.

– Какое жуткое животное! – воскликнул я с отвращением. – Никогда не видел ничего более мерзкого.

– Вай ненд, – спокойно сказал Том, выхватывая длинный нож из ножен. – А, ты ешь кровь мастера Али! Погоди!

Слова у Тома не расходились с делом. Славный старый абориген разрезал во всю длину безымянную "вещь", и ее плоть, вязкая и дряблая, заскрипела под стальным лезвием. Обнажилось нутро, полное крови, как у насосавшейся пиявки. Несколько секунд спустя это "нечто" комком грязного белья упало на землю.

Лошадь, вскоре успокоившись, повернула умную голову к своему спасителю, а потом попыталась зализать свои бока, по которым сочилась кровь из более чем сорока маленьких отверстий.

Пока Том обмывал свежей водой ранки своего друга "мастера Али", мы рассматривали с любопытством, которое легко можно понять, странное существо, бившееся в последних судорогах.

Существо это имело примерно 70 сантиметров в длину, 20 в ширину и 8 в толщину. У него не было ни головы, ни глаз, к концам оно сужалось; поверхность шероховатая, как кора эвкалипта.

Я перевернул его ногой, и мы увидели живот, вид которого был страшен и отвратителен.

Расположенные в три ряда 75 или 80 отверстий, напоминающих присоски осьминога, расширялись, образуя ряд карманов, как у пиявки. И действительно, это была живая кровососная банка.

Том, наш опытный профессор по местной фауне и флоре, объяснил, что это животное обычно обитает в углублениях стволов деревьев и там ожидает свою добычу, о появлении которой его предупреждают несколько высокочувствительных волосков, единственный орган осязания, которым оно обладает.

Занимается животное только тем, что сосет: сок молодых деревьев, кровь животных с редкой шерстью, лягушек, ужей и голых аборигенов, которых оно застигает врасплох. Оно присасывается с такой силой, что только смерть может заставить его покинуть свою жертву.

Получив исчерпывающие сведения об этой опасной твари, мы вернулись во временный лагерь, где остальные участники экспедиции уже волновались по поводу нашего долгого отсутствия. Два столь ужасных потрясения за одно утро, которое мы испытали, это уже чересчур, особенно для путешествующих в такой стране, как Австралия, которая, казалось, не таит в себе опасностей.

МакКроули курил сигару, растянувшись в тени гигантской софоры, опустившей ветви почти до земли и создававшей тень, которой он наслаждался как сибарит.

– У нас нет никакой свежей пищи, – сказал он жалобно, ибо моральные переживания никогда не отражались на его аппетите.

– Не беспокойтесь, дорогой МакКроули, – заметил я. – Вам же обещали зажарить на завтрак одного из красивых голубых ара, таких жирненьких и вкусно пахнущих…

– Пожалуйста, прекратите эти гастрономические описания, – взмолился с комичным отчаянием МакКроули.

– Кстати, Робартс, посмотрите, как Том отечески выхаживает "мистера коня". А вы хотели пустить пулю в круп бедного Али. Вот было бы обидно!

– Погодите, у меня идея!

– Говорите, дружище!

– Мне жаль МакКроули. Если у нас нет подходящего жаркого, то для него этот день будет потерян…

– А… я угадал: вы хотите раздобыть для него длиннохвостого попугая ара.

– Именно.

– Робартс, – воскликнул МакКроули, – ваша дружба для меня – величайшее благо. Благодарю вас, я согласен потерпеть, а пока посплю немного…

– Нет, нет, вы пойдете со мной. Я хочу подстрелить для вас одну из заманчивых птиц, разворковавшихся там, на высоте четырехсот футов.

– Ну так и стреляйте, дружище!

– Однако я хочу продемонстрировать вам свою меткость, и мне будет приятно видеть ваше восхищение.

Лейтенант нехотя поднялся, надел парусиновую каскетку с надзатыльником, чтобы не обжечь шею на солнцепеке, и присоединился к нам.

Робартс захватил свой карабин, стреляя из которого в тире он показывал нам чудеса.

– Не иначе как вы решили удивить нас чем-то из ряда вон выходящим, мой друг!

– Это уж точно, – сказал Сириль, который пошел за нами, волоча ногу. Чтобы сбить птицу, которая сидит так высоко, нужно быть воистину очень ловким и метким стрелком.

– Вы преувеличиваете, когда говорите об этой птице: через шесть секунд она упадет на землю.

– Вполне возможно, ведь вы так лихо стреляете из карабина, лейтенант! Сириль говорил с искренним восхищением.

Тем временем Робартс, выставив вперед левую ногу. медленно поднял карабин. Через две секунды из дула вылетел белый дымок и прозвучал резкий звук выстрела, сопровождавшийся свистом. Все птицы испуганно разлетелись, и только одна, вцепившись лапкой в ветку и отчаянно крича, продержалась мгновение на макушке дерева, а потом оторвалась от своей опоры и стала медленно падать, распластав крылья.

– Браво! – воскликнул я с энтузиазмом.

– Блестяще! – одобрил выстрел Сириль без тени зависти.

– Все-таки я поем мяса ары!..

Бедный МакКроули! Между выстрелом и поджариванием дичи на вертеле пролегла целая пропасть!

Птица не упала на землю. Летя вниз, она опустилась на большой лист приятного светло-зеленого цвета, шириной в два фута, толстый, мясистый, резной до половины длины. Вдруг при соприкосновении эти резные зубчики листа, сворачиваясь на наших глазах, стали сжимать птицу, словно щупальца, и, будто запрятанная в темницу, она исчезла из-под носа у разочарованного гурмана.

Все расхохотались.

– Придется вам все-таки есть сушеное мясо: во второй повозке его запасы еще не тронуты.

– Давайте подождем, может, она еще упадет.

– Если вам угодно, стерегите птицу. Что до нас, то мы пойдем завтракать. Пока!

– Прошу вас, подождите пять минут! Признайте, что мы наблюдали нечто весьма любопытное. А вы, мсье Б., как ученый-натуралист можете расширить свои познания.

– Да, это поистине удивительно. – признал я, польщенный, что меня назвали ученым. – Прямо-таки тайна какая-то…

– …к которой я сейчас подберу ключ, – подхватил МакКроули. – В конце концов, не съест же меня этот лист.

– Лейтенант, лейтенант, – воскликнул испуганно Сириль. – не трогайте его! Ведь только что меня сразил лист, словно удар грома. Боюсь, и вас может постигнуть несчастье.

– Дружище, я такой же упрямый, как вы. Я дотронусь рукой до этого листа, а там посмотрим.

МакКроули храбро положил сжатый кулак на самую середину сети прожилок листа, лучики которого, искрясь на солнце, были раскрыты как веер. Мы видели, что явление, которым сопровождалось поглощение ары, повторилось: зубчики листа обхватили кулак МакКроули и сжали его.

– Хм, любопытно… – произнес лейтенант, не моргнув глазом. – Такое впечатление, что на мне слишком тесная перчатка… Однако никакой боли… Вот жмет сильнее… Черт! Рука онемела!

– Ради бога, – я не на шутку забеспокоился. – Достаточно для эксперимента. прошу вас.

– Да будет вам, дружище. Еще немножко терпения: мы проделываем физиологический опыт. Когда настанет время, я попрошу вас срезать ножом этот проклятый лист, сжимающий мою руку словно клещами. Странно… У меня такое ощущение, будто руку жжет горчичник… Стало по-настоящему больно… Кажется, что миллион раскаленных иголок впился мне в руку… Хватит! Срезайте!..

Я моментально отсек лист. Полминуты спустя он отпал от руки МакКроули. Она необычайно распухла и приобрела мертвенно-бледный цвет, вены вздулись и стали похожи на веревки… Крошечные капельки крови или скорее сукровицы, медленно сочившиеся из руки. позволяли мне определить присутствие жидкости, расстраивающей функционирование организма, подобно соку дрозера ротундифолия, которую изучал знаменитый Дарвин и которая обладает свойствами, делающими это плотоядное растение похожим на животных.

Мы стали внимательно рассматривать это странное дерево. Оно гораздо ниже своих соседей, по высоте не превосходит шести-десяти футов. У него нет ствола в обычном понимании. Ветви дерева, на которых распускаются цветы, похожи на георгины, правда, не уступающие по размеру кочану капусты, образуют концентрические круги, отстающие друг от друга на равном расстоянии. На верхушке они соединяются конусом, увенчанным букетом. Листья резные, как у веерной пальмы, но толстые, как у алоэ, и имеют множество маленьких коротеньких трубочек, густо их покрывающих, словно волоски щетки. В отверстии каждой трубочки сверкает, подобно опалу, крошечная капелька.

– МакКроули, – сказал я после завтрака, – исследовав этот уникальный образец растительного мира. я делаю вывод, что дерево съест нашу птицу.

– Уверен, что так оно и произойдет, – согласился он. – В следующий раз Робартсу нужно будет лучше выбирать свою цель. Впрочем, и эксперимент, который мы проделали, тоже научит нас кое-чему.

Наши предположения подтвердились. На следующее утро лист принял свой первоначальный вид, а на земле мы обнаружили скелет ары, к которому еще прилипало несколько перьев.

– Ну и чудная страна! – пробормотал Сириль. – В ней можно найти пиявок метровой величины, что запросто высосут кровь из лошади, деревья, способные без труда убить человека, и листья, пожирающие птиц величиной с курицу.

Ей-богу, чудная у тебя страна, старина Том!

Глава VII

Внезапно, безо всякого перехода, без малейшего изменения характера местности, которое могло бы навести на эту мысль, мы очутились перед знаменитой каменистой пустыней. Последние деревья, едва достигающие десяти метров, словно монастырской стеной отгораживали колоссальное пространство, где были повсюду разбросаны валуны всевозможных форм и размеров. До самого горизонта тянулась покрытая камнями пустыня, лишенная всякой растительности. Ее почва – мелкий песок, сухой и белый, – отражала солнечные лучи с такой же интенсивностью, что и солончаковая корка бесплодной земли в Тунисе. Впрочем, еще накануне нас предупредили об этом явлении разведчики, которых мы постоянно высылали вперед. И хотя каждый из нас знал о геологическом феномене, представшем нашему взору, мы были не просто удивлены, а буквально потрясены увиденным.

Ничто не говорило о том, что эти камни были вулканического происхождения. Создавалось впечатление, что они просто свалились с неба, или, если рассуждать более рационально, были занесены сюда в ледниковый период перемещением масс снега и льда, наподобие морен Швейцарии. По последним опубликованным сведениям Географического общества Мельбурна, каменистая пустыня имеет не менее пятидесяти километров в ширину и около ста шестидесяти в длину.

Наши странствия через каменные нагромождения, словно воздвигнутые перед самым центром континента какой-то злобной волшебницей, растянулись на три дня. Емкости с водой еще полны, но все равно мы скупо распределяем ее между людьми и животными. Запас травы, заблаговременно сделанный на последних зеленых лугах, каждая лошадь несет на своей спине.

Нам приходится прилагать значительные усилия, чтобы расчистить путь. Вот кто-то воюет с помощью лома с глыбой весом в тонну, которую он тщетно пытается сдвинуть. Потом берется за домкрат – напрасные усилия. Приходится использовать полдюжины лошадей и канат. Чистокровки напрягают свои мощные мускулы так, что трещат кости! И наконец скала выползает из углубления, переворачивается два или три раза: путь свободен. А через сто метров все начинается сначала. И это при изнурительной жаре, когда камни настолько раскалены лучами солнца, что к ним невозможно притронуться.

Ночь такая же жаркая, как день, ибо каждая каменная глыба отдает накопившееся тепло, и всем нам приходится получать слишком большую часть этого дара.

О боже, когда же мы выберемся из этого ада!

…И все-таки мы продвигаемся вперед, и я надеюсь, что завтра, вероятно, доберемся до свежей воды, которая покажется нам божественным нектаром в сравнении с той, что мы пьем сейчас. Наша вода нагрелась до такой температуры, что еще чуть-чуть, и можно будет заваривать чай, не кипятя ее.

Сегодня утром герр Шэффер ускакал на разведку со своими соотечественниками. Они возвращаются в полдень с радостными лицами. Камни, которые разбросаны впереди на этом раскаленном песке, по размеру еще крупнее, но зато более редки, и наши разведчики обнаружили между ними нечто вроде дороги, по которой караван пройдет без особых усилий.

Можете себе представить, с каким восторгом восприняли мы эту новость!

Действительно, пора выходить из этого пекла, потому что запасов воды и фуража осталось всего на полдня. Совершенно необходимо накормить и напоить лошадей, иначе нам не выбраться…

Вдруг мрачная туча заволакивает солнце. Тотчас начинает темнеть чудовищные тучи покрывают все небо: черные, с синевой, окаймленные зловещими ободками цвета меди!.. Это буря. застигшая нас совершенно неожиданно, подобно внезапному катаклизму в атмосфере, стремительная, как мощный взрыв упавшего астероида.

Мы находимся в узком каменистом проходе, где повозки могут двигаться только гуськом; направо и налево – камни по три-четыре метра в диаметре, касающиеся один другого и образующие подобие стены…

Караван останавливается. Как раз вовремя! Раздается удар грома, и одновременно молния прочерчивает черное небо с востока на запад. Можно подумать, что это какой-то сигнал.

Две секунды спустя, словно некий титан сгреб в руку все грома двух полушарий и сбросил их в одной точке, удары грома достигают неимоверной силы. И уже не отдельные молнии рассекают тучи, а миллионы их вспыхивают в секунду, без малейшего перерыва. Одновременный залп множества артиллерийских орудий – просто невинный хлопок петарды по сравнению с оглушительным грохотом грома.

Лошади оцепенели от страха. Они дрожат, склонив головы, Наши лица стали смертельно бледны и как бы фосфоресцируют, освещенные этим дьявольским светом. Неужели мне почудилось? Кажется, что земля под ногами заколебалась. Трудно разобраться в наших ощущениях: мы ослеплены и оглушены.

Но вот все сомнения исчезли: эта атмосферная конвульсия невиданной силы передается земле. Нас сбивает с ног. Подняться удалось лишь через полминуты, ибо землетрясение длилось тридцать секунд.

Едва мы успели прийти в себя, как ураган вступает в новую фазу. Представьте себе ливень, мгновенно затопляющий местность, когда земля под вами буквально уходит из-под ног, и вы поймете, сколько воды одновременно обрушилось на наш лагерь. К счастью, мы находимся на возвышенном месте, в противном случае наверняка погибли бы под толщей воды.


Вдруг перед нами появляется высокий канадец, пролезший на четвереньках под повозками.

Ураган длится одну минуту. Это страшное проявление гнева капризного существа, именуемого природой Австралии, прекращается столь же внезапно, как началось. Смолкают раскаты грома, гаснут молнии, рассеиваются тучи, и снова светит солнце…

Мы с радостью встречаем появление дневного светила, поскольку промокли до нитки. Но температура достигает 45ш, и наша одежда быстро просыхает.

Караван вновь трогается в путь, проходит пятьсот-шестьсот метров, и тут в голове нашей колонны раздаются возгласы разочарования. Движение снова прекращается. Что еще случилось?

Робартс, которому не терпится узнать причину остановки, забирается на брезентовый верх последней повозки, за которой следуем мы.

– Ну что там?

– Беда! Дальше дороги нет!

– Как – нет дороги?

– Путь преграждает скала, огромная, как дом. Надо поворачивать назад.

– Назад? – переспрашивает сэр Харви. – Легко сказать. Как вы хотите повернуть здесь повозки? Наши повозки едва не касаются бортами скал слева и справа.

– Дьявол! Мы – в ловушке!

Вдруг перед нами появляется высокий канадец, пролезший на четвереньках под повозками. Он шел впереди как разведчик.

– Что там такое, Фрэнсис? – спросил сэр Рид.

– Ошибки здесь нет, метр. Именно по этой дороге мы прошли утром, но, несомненно, в результате землетрясения произошли сдвиги почвы. Какое несчастье! Лес находится менее чем в двух лье отсюда, и там есть чистый источник.

– Что вы предлагаете, Фрэнсис?

– Надо отойти назад.

– Но как это сделать?

– Мы действительно не можем развернуть повозки. Но дышло каждой из них прикреплено двумя чеками. Я вытащу их и прикреплю дышло сзади каждой повозки. Распряженные лошади смогут тогда развернуться. Мы вновь их запряжем и запросто вытащим повозки из тупика.

– Браво! – вскричали мы хором, услышав такой простой план, дающий реальный шанс выбраться из западни.

– Благодарю вас, Фрэнсис, – сказал скваттер. – Ступайте, мой друг, и быстро принимайтесь за работу.

После часа лихорадочного нетерпения мы трогаемся уже во главе каравана, не ускоряя аллюр лошадей, которые с таким же нетерпением, как и мы, стремятся поскорее выйти из каменистой пустыни. Пройдя менее километра, мы обнаруживаем место, где можно повернуть направо или налево, и, наконец, выбраться из ловушки, в которой оказались все 20 человек и 120 лошадей. Мы радостно обсуждаем перспективу достичь деревьев, пусть даже не отбрасывающих тени, свежей травы и водных источников.

Мисс Мэри идет пешком, опираясь на руку своего брата Эдварда, одаряя всех улыбкой. Сириль подошел к Келли, которая не в силах скрыть своей симпатии к моему товарищу. Они оживленно беседуют, и я улавливаю обрывки фраз.

– Ну, конечно, мсье… уверяю вас! Об этом знает у нас каждый в Англии…

– О, нет, мадемуазель, поверьте мне, что французы не едят это, а только лягушек. То, о чем вы говорите, не водится в наших реках. Не правда ли, мсье?

Я улыбаюсь, но не отвечаю, предоставив моему товарищу без помех читать лекцию об амфибиях насмешливой ирландке.

– Эдвард, – говорила мисс Мэри своему брату, – я надеюсь, что мы еще застанем его живым. Бедный отец, как он должен был страдать!

– Да, милая Мэри, мы его разыщем, я тоже на это надеюсь. Провидение не оставит его своей милостью!

Меня трогает эта привязанность детей, которая не ослабевает перед лицом трудностей. Их надежда порождена твердой верой, которая заслуживает благополучного исхода.

– Стоп! – раздается внезапно громкий возглас впереди. И волнение сразу охватывает всех путешественников, которые немедленно останавливаются.

– Мы не можем пройти дальше! – продолжает тот же голос, звучащий, как горн. – Дорога перерезана рвом глубиной более ста футов!

Услышав эту новость, дрогнули даже самые мужественные. Мне хочется увидеть, что же там, впереди.

Я подхожу к краю рва. Все верно – никаких преувеличений. Ров шириной 15 и глубиной 30 метров круто обрывается вниз. Перебраться через него совершенно невозможно. Некоторые скалы возле него рассыпались, разбитые бурей, несомненно, достигшей здесь максимальной силы. Если бы мы находились в этом месте во время урагана, то молнии превратили бы в прах всех нас, наших животных и багаж. Что же касается самого рва, то это, конечно, последствие землетрясения.

Положение становится ужасным. Запас воды исчерпан, несмотря на крайне экономное его распределение. Арабские чистокровки держались долго, но если мы останемся в этой раскаленной печи еще двадцать четыре часа, менее выносливые из них погибнут. И тогда мы пропали!

Что делать? Какое решение принять? К счастью, нас много, и перед лицом опасности энергия каждого не только не ослабевает, но, наоборот, возрастает. Это не первый опасный отрезок пути и, вероятно, далеко не последний.

Наш канадец, человек, кажется, весьма изобретательный, предлагает взобраться на повозку, перебраться с нее на одну из наименее отвесных скал и спуститься с другой стороны. Затем нужно будет прорыть под скалой яму в рыхлом песке, собрать все силы и опрокинуть ее в ров, чтобы перекрыть его, и проехать потом, как по мосту.

План принят, и мы приступаем к реализации его первой части. Однако не успел один из путешественников добраться до вершины скалы, как тут же прижался к ней животом и затем поспешно сполз вниз, крикнув:

– Аборигены!

Хорошо, что он ретировался так быстро! Более пятидесяти туземных копий одновременно ударили в то место, на котором он только что находился, отлетели от скалы и упали к нашим ногам, не причиня вреда.

Аборигены! Возможно, те самые, которых мы так приветливо угощали и у которых после нашего гостеприимства настолько разгорелся аппетит, что они хотят теперь превратить в пищу и нас самих. Подлые люди, лишенные всякой благодарности, они сейчас ожесточились и, несомненно, решили воспользоваться нашим бедственным положением. Вот к нам приблизились две отталкивающих физиономии, которые отвратительно гримасничают. Ну что ж. тем хуже для них! Бах! Бах! – раздаются два выстрела, и оба лица исчезают. Аборигены долго вопят, потом наступает тишина.

Что же будет дальше? Положение осложняется. Мы не хотим погибнуть от жажды, и никто из нас не имеет никакого желания быть наколотым на вертел. Надо действовать! Половина мужчин с оружием на изготовку будут нести охрану, остальные займутся подкопом.

План канадца – единственно реальный для нас. Однако присутствие каннибалов значительно его осложняет. Но наши мужчины – храбрые люди, они намерены взять в руки заступы и мотыги, держа одновременно рядом ружья и револьверы, чтобы мгновенно отправить к праотцам любителей белой плоти. Речь идет о том, чтобы рыть яму под носом у врага, и они ее, безусловно, выроют. Наши бесстрастные, но благоразумные англичане изготавливают подобие вил, наматывают на них брезент и ставят перед собой. Эта преграда достаточна для того, чтобы не пропустить стрелы с красными перьями, а также гудящие бумеранги.


С полдюжины аборигенов кубарем летят среди камней…

Мы все стоим на камнях, рядом с нашими "саперами", готовые их защищать. Враги находятся перед нами, вращают глазами и беспрестанно орут во всю глотку. Господи! До чего же они уродливы! Они более отталкивающи, чем страшны.

Ей-богу, это те самые дикари, с которыми мы встретились совсем недавно! У одного на голове красный колпак, который кто-то из поселенцев дал ему в обмен на бумеранг. У многих вокруг грязных тел повязаны платки и куски материи.

Нас разделяет тридцать метров, а аборигены собираются нас атаковать. Красный колпак, несомненно, на голове вождя: именно счастливый обладатель этого украшения командует всеми ими.

Внимание! Звучат шесть выстрелов. О! Ситуация меняется. С полдюжины аборигенов кубарем летят среди камней, и мы видим, как они корчатся в судорогах.

Тут же все остальные, а их более двухсот, рассыпаются во все стороны и благоразумно прячутся. Наши "саперы" хладнокровно спускаются с помощью веревок в вырытую яму и продолжают копать под основанием скалы. Их десять человек, почва рыхлая, и дело продвигается быстро.

Но вот мы, кажется, забыли о противнике, потому что он начинает шевелиться, правда, очень осторожно. И когда кто-то из дикарей высовывается, мы тут же посылаем пулю.

Проходят часы. "Саперы" удваивают усилия, пот струится по их телам. Однако ни один из них не жалуется, никто не думает об отдыхе. Что касается нас, то мы продолжаем следить за аборигенами. Стволы ружей жгут нам руки, камни, на которых мы стоим, поджаривают ноги. Но покинуть свой пост нельзя даже на минуту: аборигены неустанно следят за нами, и то и дело мы вынуждены убеждать их пулей, что им лучше оставаться на местах.

Три часа пополудни. Если мы не хотим умереть от жажды, то должны выбраться отсюда до наступления ночи. Все дышат порывисто. Кое-кто решил смочить рот капелькой коньяка, но от этого становится только хуже. Состояние наших бедных животных плачевное. Хватит ля у них сил вытащить нас отсюда?

Не сдавайтесь, храбрые "саперы"! Еще немного поработайте заступом, и подкоп будет закончен.

Аборигены, видя безуспешность своих атак и понимая, что мы одерживаем верх благодаря нашей бдительности, затихают.

Наконец-то! Подкоп вырыт. Работавшие выбираются из него один за другим. Теперь остается лишь, объединив усилия, сбросить скалу в ров.

Ободряющие возгласы, рычаги, ломы, деревянные колья – все, что может помочь усилиям людей, – пустой номер. Мы приходим в отчаяние.

Измученные, едва переводя дыхание, с расцарапанными руками, уставшие до предела, мы вынуждены признать свое бессилие: скала даже не шелохнулась.

Неужели такая огромная работа оказалась бесполезной и весь труд пропал задаром? Нет, мы не сдадимся. Если наши руки слишком слабы, чтобы исполнить задуманное, мы прибегнем к последнему средству.

Бочонок пороха, который мы подложим под скалу, за одну секунду совершит то, на что нам потребовался бы месяц мучительных усилий. Мина готова. Шнур от бочонка протянут: на то, чтобы огонь дошел до него, потребуется пять минут.

Робартс просит, чтобы ему оказали честь и позволили поджечь шнур.

Раздается оглушительный взрыв, и густой столб дыма вырывается из-под скалы. Все, как один, мы бросаемся вперед.

Ура! Скала перекрыла ров. Мы спасены! Да будет благословенна тень почтенного Роджера Бэкона! [7] Измученные путешественники покидают наконец это гибельное место, выстроившись в полном порядке, так сказать, повзводно, ибо теперь, когда аборигены следуют за нами по пятам, нельзя, чтобы хоть один человек отстал от плотно сомкнувшегося каравана.

Лошади почуяли близость травы. В воздухе потянуло влагой, и они ускоряют ход, так что мы едва поспеваем за ними. Бедные мои собаки, их пасти в пене, бессильно висят языки.

Вот наконец благословенный лес!

Каменистая пустыня пройдена. Мы ступаем на траву. Здесь тень, здесь вода! Аборигены исчезли. И все же надо смотреть в оба и удвоить бдительность.

Источник имеет в ширину около четырех метров. Он глубок, и вода в нем свежая и прозрачная. Его берега покрыты цветами. Травянистый покров тянется сколько видит глаз.

Все пьют воду с наслаждением, маленькими глотками, долго ее потягивая, как дегустаторы, пробующие волшебный ликер, от которого нельзя оторваться. Надо было испытать пытку жаждой, худшую, чем голод, когда язык не двигается и висит, как сухая пакля, чтобы оценить благо глотка воды!

Какое блаженство ощущать, как вода попадает в сжавшийся желудок и возрождает организм, усиливает циркуляцию крови, нарушенную испарением влаги, Однако такое опьянение водой может оказаться роковым, и надо сдержать исступленность, впрочем, вполне понятную, которую проявляют даже самые благоразумные. Лично я выпил лишь несколько глотков кофе, случайно оставшихся в моей фляге, потом пожевал лист эвкалипта. Некогда в Индии я чуть не умер, когда после длительной жажды выпил холодной воды в жуткую жару, и теперь это воспоминание побуждает меня сдержать нетерпение. Мой героизм объясняется страхом перед болями в желудке.

Том, настоящий туземец, кажется, не испытывает ни голода, ни жажды, Животных напоили и щедро обмыли водой, а я собираюсь, как гурман, медленно насладиться мелкими глотками воды. И в тот момент, когда я наклоняюсь над источником, чтобы попить в охотку, меня останавливает громкий крик.

Мисс Мэри, бледная, испуганная, с расширенными зрачками, падает на землю и издает сдавленные крики. Майора, МакКроули и Робартса тоже охватывает какое-то недомогание. Они бегут, не разбирая дороги, натыкаются на деревья и вопят как сумасшедшие. Страшные гримасы искажают их лица. Они закрывают руками глаза от света, который, видимо, причиняет им невыносимую боль.

– Мисс, что с вами? – спрашиваю я с тревогой.

– Мне больно, – шепчет бедная девушка прерывающимся голосом. – У меня горит в груди. Болят глаза. Дядя! Дик! Эдвард! На помощь!

Молодые люди и старик, находящиеся в странном оцепенении, разражаются нелепым смехом.

Часть путешественников, кажется, пала жертвой той же непонятной болезни. Не иначе, как я попал в сумасшедший дом. Или сам сошел с ума?

Верховые и тягловые лошади тоже вскоре начинают беситься, еще больше усиливая сумятицу.

Я подбегаю к друзьям. Робартс хватает руками воздух, как эпилептик, потом падает ничком, скребет землю руками и ногами, а затем теряет сознание.

Сириль, мой бедный Сириль, душераздирающим голосом взывает ко мне:

– Брат! Я сошел с ума. У меня горит в желудке. Я ничего не вижу. О, боже, я умираю!

– Не покидайте меня, мсье Б… – жалобно стонет мисс Мэри.

Я стараюсь не терять присутствия духа, хотя сердце мое сжимается от ужаса.

– Том, скорее к своему хозяину!

– Да, Друг, бедный мастер! Я идет.

Мисс Мэри теряет сознание, ее челюсти сжимаются, глаза закрыты. Я приподнимаю одно веко и отшатываюсь, потрясенный. Зрачок расширен, по меньшей мере, в три раза против обычного. Радужная оболочка настолько сократилась, что остался едва заметный круглый ободок.

Подхожу к Сирилю, к Робартсу, к другим больным: у всех тот же симптом, У всех одинаково расширены зрачки.

Меня осеняет: они отравились. Это безумие, наступившее чуть ли не моментально и сопровождающееся бредом, конвульсиями, болями в животе, светобоязнью, – все эти явления могут быть вызваны только одним растением – белладонной. Они пропали, если я не найду противоядия. Но почему только Том и я избежали отравления?

– Том, – говорю я аборигену, показывая ему на стебли белладонны, которая произрастает здесь в большом количестве, – ты видишь маленькие красные плоды на этом растении? Никто не ел их, эти ягоды?

– Нет! Нет! – Том вдруг спохватывается. – А… моя знает, – восклицает он в ярости, И тут же, словно сам обезумев, бросается в источник, тянется к его середине и опускает руки в воду, …Мне кажется, что сердце мое перестало биться, Ах! Я перевожу дыхание. Том поднимает голову, я протягиваю ему руку и помогаю подняться.

– Видишь, друг, – говорит он, весь промокший, бросая к моим ногам пребольшой пучок травянистого растения, из раздавленных листьев и маленьких плодов которого сочится зеленоватая жидкость, – Погоди! – Том вновь склоняется над источником и вытаскивает еще одну охапку этого растения. Он с успехом повторяет эту операцию и в третий, и в четвертый раз.


Том вновь склоняется над источником и вытаскивает еще одну охапку этого растения.

Теперь я все понимаю. Аборигены, не сумев одолеть нас силой, отравили источник, бросив в него огромное количество стеблей и листьев дурмана и белладонны, которые они придавили камнями, чтобы те остались под водой. Это один из обычных способов без всякой для себя опасности погубить белых, которые в этом случае не способны защищаться.

Нельзя терять времени! Уже семь часов вечера, через два часа стемнеет. Аборигены, без сомнения, нападут на нас, полагая, что все мы отравлены.

Бедные больные в отчаянном состоянии. Они просят воды, и мне приходится применять силу, чтобы помешать им пить из смертоносного источника.

Я не решаюсь послать Тома на поиски воды, но в это время ко мне, едва волоча ноги, подходит один из поселенцев.

– Мсье, – говорит он. – Мы поищем другой источник воды, но пока все же сможем напиться. Видите группу деревьев в двадцати шагах отсюда?

– Да, это эвкалипты.

– Надо подрезать корень дерева, и из него потечет струйкой свежий сок.

Я решил, что поселенец бредит. Он заметил мое удивление, – Не сомневайтесь, мсье, я уже чувствую себя лучше. Мне и раньше случалось пользоваться этим приемом. Сок эвкалипта много раз спасал мне жизнь, когда я умирал от жажды, и вылечивал, когда я пил из источника, отравленного аборигенами. Пойдемте со мной.

Он оказался прав: уже несколько его товарищей, лежа плашмя на траве, прижимались губами к корню дерева, ожидая, пока потечет, как из крана, его живительный сок.

Я, в свою очередь, надрезав охотничьим ножом корень одного из деревьев, пью сок и испытываю истинное наслаждение. Все с нетерпением устремляются к драгоценным деревьям и большими глотками утоляют мучительную жажду.

Через час, то ли от благотворного действия сока эвкалипта, который является универсальным средством от всех болезней на Австралийском континенте, то ли по какой другой причине, мне неизвестной, общее состояние путешественников улучшается. Однако на многих напала страшная сонливость. Никто из отравившихся не в состоянии избавиться от нее. Я полагаю, что они спасены, но пройдет еще много дней, пока все окончательно выздоровеют.

Лошади щиплют траву и тоже как будто чувствуют себя лучше.

Но это слабое утешение. Я чувствую близость аборигенов. Поэтому необходимо встряхнуть моих товарищей, ведь только я и старый абориген не были отравлены. И если все заснут, то проснутся ли они завтра? Я не верю, что сок эвкалипта может послужить лекарством от ядовитых пасленовых растений. Нужно найти еще что-то.

Я лихорадочно ищу выход. Машинально подбрасываю ногой охапку растений, вытащенных Томом из источника. Тонкая лиана стягивает ее как крепкий и прочный шнурок, и я вижу на ней на определенном расстоянии друг от друга плоды величиной с большой палец, напоминающие фасоль, бархатистые, коричневого цвета. Они кажутся мне знакомыми.

Неужели это возможно? Ну, конечно, я вижу калабарские бобы, противоядие от белладонны. Я вспоминаю эксперименты, проводившиеся в больницах Парижа и во французском коллеже. С помощью атропина, который является алкалоидом белладонны, расширяют зрачок пациента, закапав ему каплю раствора в глаз. Потом профессор, убедившись, что зрачок расширился, закапывает в глаз калабарин, алкалоид калабарских бобов. Тотчас зрачок принимает нормальный размер, и произведенное ранее действие нейтрализуется.

Мысль эта промелькнула в моем мозгу подобно лучу света. Теперь я знаю, как спасти своих друзей. Калабарские бобы – сильный яд, но организм наших путешественников, пропитанный белладонной, без труда перенесет его, и нет сомнения, что произойдет нейтрализация действия белладонны и дурмана.

Но по какой счастливой случайности, ниспосланной провидением, аборигены вздумали связать охапки белладонны единственным растением, которое может спасти несчастных? Причина очень простая: эти лианы прочны, а поскольку других растений такого рода здесь не произрастает, вполне естественно, что воспользовались ими, ибо шпагат или шнур – редкость на равнине Бюиссон.

И действительно, эти лианы обвивают деревья, которые нас окружают, но поначалу, охваченный волнением, я их не приметил.

Нескольких минут оказалось достаточно, чтобы собрать необходимое количество бобов, и Том, который сегодня служит у меня санитаром, кладет их в котелок, превращенный в ступку. Затем он идет к эвкалипту, чтобы добыть сок из его корня, не забывая потом залепить надрез горшечной глиной – иначе дерево может погибнуть, – и с торжествующим видом возвращается с драгоценным лекарством.

Не без опаски я даю первую ложку моего противоядия поселенцу, который объяснил мне свойства эвкалипта. Вообще это здоровенный детина, но все же надо и его подлечить. Он пьет и делает затем ужасную гримасу. Хоть у него и луженая глотка, поселенца буквально трясет, Я с нетерпением жду, когда подействует лекарство. Ей-богу, его действие чудотворное! Всего пять минут спустя больной успокаивается, лучше различает предметы, и свет уже не так раздражает его глаза.

Ободренный первым успехом, даю лекарство всем больным, и можете себе представить, как я обрадовался тому, что все мои пациенты почти сразу приходят в нормальное состояние.

Опасаясь, что это улучшение преходяще, я побуждаю их воспользоваться моментом и принять все меры предосторожности, чтобы отразить возможное нападение аборигенов, невежественных каннибалов, которые, конечно, незнакомы со свойствами калабарина и не подозревают о его воздействии на отравленных белладонной.

Теперь можно заняться животными, прибегнув к тому же средству. К сожалению, у нас нет воды, и приходится собирать сок из надрезанных корней эвкалиптов. И хотя лес состоит по большей части из этих деревьев, мы не решаемся далеко уходить от лагеря, страшась услышать свист летящего копья.

Мы расставляем повозки в конфигурации креста св. Андрея [8] , чтобы из этого укрытия можно было видеть противника со всех сторон, не боясь нападения с тыла. Оружие – под рукой. Каждый занимает свое место. Часовые, отобранные из наиболее крепких людей, располагаются в углах. Лошадям спутываем ноги, собак привязываем под повозками. Бедные животные еще больны, и я очень боюсь их потерять. Какое-то время они чувствовали себя лучше, но теперь у собак снова начались конвульсии.

Настала ночь. Все забылись в тревожном сне. Я же не могу заставить себя закрыть глаза, охваченный мрачными предчувствиями. Благотворное действие калабарских бобов очевидно, но отравление было настолько сильным, что вызванная им сонливость еще окончательно не прошла.

Только бы не проявились вновь все последствия отравления!

Мое лекарство оказало волшебное действие на нервный организм мисс Мэри. Она впечатлительна, как ребенок, и удивительно хорошо воспринимает лекарство, судя по той терпеливости, с которой пьет отвратительный по вкусу напиток. Состояние у нее улучшилось, восстановилось зрение, и мисс Мэри отчетливо воспринимает все окружающее.

Когда я сказал ей, что причина всеобщего недомогания – отравление источника аборигенами, первые слова, которые у нее вырвались, были мольбой простить их.

– Бедные люди, – сказала она. – Их поступки вызваны голодом. Они не имеют ни малейшего представления о гуманности – это несчастные жертвы невежества и нищеты.

– Весьма сожалею, мисс, что не могу разделить ваши иллюзии. А что, если бы вы все умерли? Простить дикарей, которые отравили вас именно для того, чтобы съесть? Достойны ли они вашего сожаления в большей степени, чем волк или тигр, которые вас растерзают?

– Но, мсье, эти несчастные тем не менее – человеческие существа. Надо попытаться их обучить, проповедовать им Евангелие. Я слышала, что некоторым миссионерам удавалось с помощью кротости добиться замечательных успехов.

– Возможно, мисс, но сегодня на это у нас нет времени.

– Ну, хорошо. Однако обещайте мне, что, если мы их встретим, вы не прибегнете к насилию. Если бы вы знали, как я страдаю, когда вижу, что проливается кровь!

– Если не удастся покончить дело миром, нам придется защищаться.

– Несомненно, но стреляйте только в крайнем случае.

Я подвожу мисс Мэри к ее повозке, которая находится в самом центре пересечения креста св. Андрея. Она укладывается рядом с верной Келли, пожелав мне спокойной ночи. У входа в повозку под одним покрывалом по-братски расположились два колосса – Робартс и Сириль. Теперь я спокоен: думаю, любовь восторжествует над недугом.

Десять часов! Под сенью огромных деревьев совсем темно, лишь на небосводе мерцают звезды. Их слабый свет не доходит до нас.

После всех дневных волнений и переживаний я, кажется, засну. Звезды танцуют… Деревья тянутся все выше…

Вдруг огненная вспышка, сопровождаемая звуком выстрела, заставила меня вскочить… "К оружию!"… "К оружию!"… Посветлело: это отблески выстрелов из револьверов. Тут же раздаются нечеловеческие вопли. Жалобно скулят собаки. Фыркают лошади. До нас доносится зловещее: "Кооо-мооо-хооо-эээ!" Аборигены!

С трудом различаю во тьме плотную группу бесноватых фигур. Несмотря на филантропические советы мисс Мэри, я стреляю в самую середину толпы.

Вопли аборигенов усиливаются. Но почему стрельба не оказывает должного действия? Наступающие, вначале захваченные врасплох, снова надвигаются всей толпой. Половина путешественников еще спит. Этого я и боялся. Усыпляющее действие наркотика не прошло.

На каждого боеспособного члена экспедиции приходится более чем по двадцати противников!

Какой бой! Десять раз за одну секунду я оказываюсь совсем близко к каннибалам, К счастью, наше ничтожное число компенсируется огнестрельным оружием. Кроме того, мы физически сильнее своих врагов. Это нас спасает. Наконец одурманенных людей пробуждает оглушительный шум, поднявшийся вокруг. Они тоже берутся за оружие.

Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я вижу, что те из нас, кто только что проснулся, не промахнулись ни разу. Можно сказать, что в темноте они видят так же ясно, как средь бела дня, настолько метко они стреляют.

Конечно, аборигены намного превосходят нас по численности, и желание завладеть караваном, который представляет для них неслыханное богатство, дает им новые силы.

Создается впечатление, что они вырастают буквально из-под земли! Мы уже расстреляли все патроны из револьверов и карабинов и вступаем в рукопашную схватку. Ну что ж! Каждый начинает действовать топором, ножом, прикладом, рукояткой револьвера.

Но так долго продолжаться не может, и нас теснят. А ведь к аборигенам подходят все новые подкрепления.

Битва во тьме, глухие удары по человеческим телам, крики ярости и хрипы умирающих – все это приобретает страшный, фантастический характер.

Несколько аборигенов проползли к повозкам, чтобы взобраться на них, Новая тревога охватывает нас: противник овладевает инициативой. Неужели все кончится тем, что нас съедят?

Но нет, об этом, видимо, еще рано думать. Именно в тот момент, когда на нас надвигается новая волна атакующих, звучный голос кого-то из наших, перекрывая шум, подобно голосу моряка, отдающего команды в бурю, кричит:

– Ложись! Все – на землю!

Команда выполняется мгновенно, и сразу же тьму прорезает серия вспышек. Нас оглушают выстрелы, следующие непрерывной чередой. Град свинца обрушивается на аборигенов, которые тут же разбегаются с дикими воплями.

Мне знакомы эти выстрелы – пулемет! Браво! Как раз вовремя!

Положение резко меняется. Призыв аборигенов к сбору звучит в последний раз: все они исчезают.

Трое из наших как будто тяжело ранены. Остальные перепачканы кровью… Но после первого же осмотра выясняется, что ранения поверхностные и неопасные.

Все окружают и поздравляют Эдварда и Ричарда, которые поставили пулемет на лафет и тем самым выиграли битву, поливая пулями атакующих.

Но я не вижу ни майора, ни сэра Рида. А где Робартс и Сириль? Поскольку все еще темно, прошу посветить мне. Я весь дрожу: вдруг найду их тела среди трупов, усеявших землю.

– Зачем свет? – спрашивает МакКроули. – Я прекрасно и так различаю все предметы.

– Что? Вы все видите?

– Конечно.

– И я тоже, – говорит Эдвард.

– И я, – подхватывает его брат.

Любопытное физиологическое явление. Сегодня днем никто ничего не видел, кроме меня, а сейчас все вдруг стали никталопами [9] .

– Робартс! Сириль! Где же они?

Глухой стон раздается в ответ на мои возгласы. Я бросаюсь вперед и натыкаюсь на распростертые тела, одно рядом с другим.

Это лейтенант и мой бедный босеронец. Они лежат возле повозки, где находятся мисс Мэри и Келли. Семь или восемь бездыханных аборигенов валяются вокруг них в позах, которые свидетельствуют, что здесь развернулась жестокая битва.


Они лежат возле повозки, где находятся мисс Мэри и Келли.

У обоих на головах раны, нанесенные, вероятно, чем-то тяжелым – топором или камнем. Напали на них, несомненно, сзади, судя по характеру ран.

Я боюсь, что повреждены черепные коробки, и раздвигаю волосы с чрезвычайной опаской. К счастью, страхи не оправдались. У обоих черепа невредимы, и содрана только кожа. Возможно, что сила удара была смягчена шлемами и вызвала лишь потерю сознания.

Глоток рома, который я вливаю каждому, с трудом разжав их зубы, возвращает обоих к жизни.

Робартс поднимается, блуждающим взором смотрит на окружающих и взволнованно спрашивает:

– А где мисс Мэри?

Услышав этот вопрос, Эдвард одним прыжком вскакивает на повозку, в которой должна находиться его сестра. Через несколько секунд он появляется вновь, и страшное предчувствие леденит нашу кровь, когда он восклицает душераздирающим голосом:

– Моя сестра! Мэри! Ее нет!

Нет нигде и майора, и его друга сэра Рида. Мы обыскиваем поле битвы и прилегающую к нему местность… Безуспешно!

Приходится признать неумолимый факт. Отсутствуют шесть человек, а именно сэр Харви, сэр Рид, герр Шэффер, канадец Фрэнсис, мисс Мэри и Келли. Они в плену у аборигенов!

Глава VIII

Это страшное открытие на какой-то миг приводит всех в растерянность. Все суетятся, взволнованно дают советы, которые никто не слушает, предлагают всякие несуразные планы. Только Эдвард, морской офицер, не потерял головы. Он мужественно старается не думать о свалившемся на него горе и пытается найти средство, чтобы спасти положение. Это человек неиссякаемой энергии, завоевавший доверие всех тем, что благодаря своему хладнокровию сумел обеспечить победу над аборигенами. Обращаясь к тем, кто еще возбужден недавней битвой и не избавился полностью от тяжелого воздействия пасленовых, которыми был отравлен источник, он призывает сохранять спокойствие.

– Господа, – говорит он, – ваши мнения в общем сводятся к тому, что нужно как можно скорее найти похитителей и вырвать у них жертвы. Для того чтобы успешно провести эту операцию, необходимо действовать с величайшей осторожностью. Сердце побуждает меня нестись вдогонку за похитителями, но долг повелевает остаться здесь. Мсье Б…, ваш Мирадор обладает удивительным нюхом, он любимец моей сестры, которая его часто ласкала и кормила всякими лакомствами. Считаете ли вы, что он сможет, не подавая голоса, чтобы не привлечь внимания врагов, повести вас по следам аборигенов?

– Я в этом убежден, Эдвард. Моя собака – ищейка, она не подает голоса, когда я иду с ней по следу. Дайте мне какой-нибудь предмет, принадлежащий мисс Мэри, Мирадор его понюхает и, уверен, приведет нас к нужному месту – Прекрасно! Робартс, дорогой друг, хватит ли у вас сил сопровождать мсье Б…?

– Конечно, – ответил лейтенант, асе еще бледный, с окровавленной повязкой на голове, но твердый как скала. Он подчеркнул свои слова решительным жестом.

– Ваш друг Сириль – храбрый человек. Я думаю, что он не откажется вас сопровождать.

– Прошу вас об этом, – сказал с достоинством мой босеронец, – и благодарю за лестное мнение обо мне, мсье Эдвард – Даю вам слово, что мы спасем вашу сестру, или я сложу там свои кости.

– Том тоже пойдет с вами, и выберите по своему усмотрению еще двух человек, наиболее надежных.

– Хорошо.

– Когда Мирадор найдет след и вы обнаружите, где находятся пленные, возвращайтесь. Тогда уж мы будем действовать сообща и вызволим их. Возьмите каждый по два револьвера и отвечайте огнем на первую же атаку. Ваши выстрелы подскажут нам, где вы находитесь, в случае, если завяжется бой. Мы примчимся вам на помощь.

Поразительное спокойствие и неизменное хладнокровие молодого офицера не могут не восхищать. Он действительно достоин командовать этой рискованной операцией. Эдвард подобен капитану, стоящему на мостике гибнущего корабля, который старается с редким бесстрашием найти способ все-таки спасти доверившихся ему людей. У него хватает мужества остаться здесь, обречь себя на временное бездействие, пока мы не выполним миссию разведчиков, которую он на нас возложил. Мы берем с собой лошадей и ведем их по уздцы, чтобы можно было быстро отступить в случае непредвиденной ситуации и вернуться к основной группе путешественников.

Молодой командир пожимает нам руки с нервной дрожью, которую он пытается скрыть за внешней невозмутимостью.

К нам присоединяются два наиболее физически сильных поселенца. Я отвязываю Мирадора, даю ему понюхать шарф мисс Мэри, и славная собака как будто понимает, что мы от нее ожидаем. Она жалобно скулит, делает несколько шагов по моей команде и увлекает нас за собой.

Как ни хотели МакКроули и молодой Ричард присоединиться к нам, они должны остаться, чтобы подготовиться к решающей битве, которая вскоре предстоит. К тому же наша роль заключается не в том, чтобы атаковать, а, напротив, действовать осторожно, не выдавая своего присутствия.

Мы идем быстро и бесшумно по траве и мху, которые заглушают шаги. Для меня и Тома тьма непроницаема, тогда как четверо моих спутников сохраняют с вечера удивительное свойство, весьма ценное в данный момент, – видеть в темноте. Я уверенно иду за своей ищейкой, которую взял на поводок, опасаясь, что, несмотря на все свое послушание, в какой-то момент она может рвануться к добыче.

Вскоре мы поворачиваем на восток, следуя безошибочному нюху умницы Мирадора. Поскольку аборигены могли разделиться на несколько групп, время от времени я даю понюхать ему шарф мисс Мэри.

Мы идем уже три четверти часа. Пройдено, по меньшей мере, четыре километра. Аборигены опередили нас не более чем на час, и мы вскоре настигнем их.

Сириль временами наклоняется к земле и рассматривает травяной покров, Он обладает удивительной способностью различать следы и действительно обнаруживает наряду со следами различных животных отпечатки копыт на примятой траве.

Каннибалы, несомненно, увели нескольких наших лошадей, а мы этого не заметили, потрясенные тем, что дорогие нам люди попали в плен.

Мы подошли к небольшому склону, по которому двигаемся с бесконечными предосторожностями. На траве следы крови, и, натягивая поводок, Мирадор издает глухое ворчание. Вероятно, мы приближаемся к цели, С возвышения, на котором мы находимся, видны вдали красноватые огоньки. Они освещают долину. Откос у наших ног невелик. Деревья стоят как будто более редко. По словам моих спутников, нас окружают не эвкалипты, а камедные деревья.

Свирепые жители австралийских лесов найдены!

Мы шепотом советуемся и уже склоняемся к решению возвратиться в лагерь, ибо поставленная перед нами задача выполнена. Однако случилось непредвиденное, и мы оказались втянуты в авантюру, развязку которой невозможно было предвидеть.

Мирадор делает сильный рывок, поводок остается у меня в руке, а он со всех ног несется вперед, в сторону огоньков, которые светятся в долине, при этом лает во весь голос, словно выгоняет зверя из логова.

Одновременно вспыхивают деревья. Похожие на огромные столбы искусственного огня, они образуют грандиозное зарево на пути к мигающим огонькам.

Моя собака, несомненно, подняла тревогу среди аборигенов. Нельзя терять ни минуты. Мы вскочили на лошадей и пришпорили их. Дорога освещена как в дневное время. Это пожарище, должно быть, видно даже в нашем лагере. А лес горит и горит. Пожар распространяется с невероятной быстротой: ветви и стволы камедных деревьев, пропитанные смолой, служат прекрасной пищей для огня. Эти деревья воспламеняются как бочонки со смолой и потрескивают подобно факелам. Воздух густо пропитан удушливым дымом.

Равнина Бюиссон превратилась в Храм огня!

Какая мизансцена для готовящейся драмы! И нам предстоит опасный выход среди этих декораций, где страшное так тесно переплелось с величественным.

– Вперед! – зовет приглушенным голосом Робартс, громадный англичанин с обнаженной головой, обмотанной окровавленной повязкой. С револьверами в обеих руках он немилосердно пришпоривает лошадь. Благородное животное, не привыкшее к такому обращению, жалобно ржет и как безумное буквально несется по воздуху.

Перед боем этот офицер словно утратил свою британскую флегматичность; его крик подобен львиному рыку. Таким я вижу его впервые, и моя симпатия к Робартсу удваивается, если только это возможно.

– Вперед! – кричит Сириль, припадая к шее своей лошади, которую какие-то узы заставляют держаться рядом с лошадью Робартса.

Эти два гиганта кажутся людьми иного века, случайно затесавшимися среди измельчавших соотечественников. Через несколько минут они причинят немало хлопот мрачному божеству, которое царит в этом южном аду.

Я несусь за ними, отставая на полкорпуса, рядом с Томом. Если не ошибаюсь, он будет жестоко драться со своими соплеменниками. Ведь Том не забыл до сих пор той ночи, когда майор спас его от страшной смерти.

Метрах в двух сзади от нас – оба поселенца, невозмутимые, как каменные изваяния, хотя глаза их блестят. В руках у них оружие, и сидят они в седле как на параде. Настоящие храбрецы.

Мы летим над травянистым покровом, как метеоры, оставляя под собой мертвые стволы, преграждающие нам путь, овраги, рытвины, ручьи, в которых отражается зарево пожара. Рушатся горящие деревья. Поистине скачка с препятствиями в преисподней.

Аборигены уже близко. Разноцветные отблески – синеватые, белые, фиолетовые – ослепляют нас, но крики каннибалов позволяют нам ориентироваться.

Все шестеро, мы появляемся как страшное фантастическое видение и врываемся в середину круга, образованного отвратительными существами, которые беснуются, воют и отчаянно жестикулируют, – сущий бедлам. Все они голые. Их лица разрисованы белым – это цвет войны. Белые линии покрывают также торс и конечности, как бы изображая человеческий скелет. Этот танец скелетов – мрачное вступление к пиршеству каннибалов. Лошади, украденные у нас, убиты и зажариваются на кострах. Многие людоеды украсили свои головы хвостами бедных животных. При свете костров мы наконец увидели наших двух девушек и четырех мужчин, связанных по рукам и ногам. Они находятся в сидячем положении, и над их головами уже занесены руки с каменными топорами и ножами.

Одной секунды было достаточно, чтобы оценить ситуацию.

Из наших глоток вырывается дикий крик. Аборигены с тревогой замирают, и на мгновение наступает тишина. Но ее прерывает зловещее рычание. Это Мирадор. Умный пес бросается на группу аборигенов, впивается в горло одного из туземцев, и вот они вместе катаются по земле. Со слепой и неумолимой силой метательного снаряда мы влетаем в кишащую массу вражеских тел. Первых аборигенов, с которыми сталкиваемся, наши лошади топчут ногами или разбрасывают грудью. Грохот наших револьверов приводит дикарей в необычайное замешательство, и под деревьями, недавно еще такими мирными, царят ужас и смерть.

Видит бог, нам хотелось избежать кровопролития.

…Бумеранг ударяется о землю, подскакивает, чтобы затем впиться чуть ниже колена в ногу лошади Робартса. Почти одновременно каменный топор одного из аборигенов со свистом обрушивается на голову лошади Сириля.

Приложив величайшие усилия, мы, то есть два поселенца, Том и я, прорываемся к нашим бедным пленникам. Том в мгновение ока спрыгивает с лошади и быстрее, чем я об этом рассказываю, перерезает веревки, которыми туго были стянуты их руки. Он отплачивает за добро, спасая своего хозяина. Майор встает во весь свой огромный рост: теперь, по крайней мере, он может умереть как солдат. Герр Шэффер, сэр Рид и канадец разминают онемевшие члены, подбирают с земли все, что можно использовать в бою, и встают рядом с нами. У них нет оружия, но они заберут его у убитых. Храбрая Келли не растерялась. Она хватает головешку и бросает в лицо аборигена, который с криком убегает. Мы прикрываем женщин своими телами.

Сириль и Робартс, спешившись, сражаются в нескольких шагах от нас. Геркулесова сила моего товарища удесятеряется от безумной ярости. Он размахивает как палицей своим тяжелым карабином и наносит глухие удары по головам и телам противников.

Сознание опасности вернуло Робартсу обычное хладнокровие. Он точен как на дуэли. Стреляя из револьвера, он каждый раз попадает в цель. Когда барабан опустел, он бросает револьвер в голову врага. Оставшись без оружия, Робартс хватает топор, подвешенный к ленчику седла своей лошади, и с новой силой продолжает бой.

Никто из нас не бездействует, каждый прилагает все силы, чтобы отбросить вопящую ораву, которая не дает нам передышки. Мы, четверо, все еще сидим верхом. Наши лошади прыгают, как крылатые кони, и стряхивают копья, впившиеся в их бока. Беспрерывно приходится подымать их на дыбы, чтобы расчистить пространство вокруг нас, куда все время лезут враги.

Я вскрикиваю, у Робартса сломалась рукоять топора, и храбрый лейтенант по инерции падает лицом вниз. Кучка негодяев устремляется к нему, но этот джентльмен тут же вскакивает и разбрасывает противника.

– Тысяча чертей! – возмущается Сириль. – Конца им нет, паразитам.

Два или три удара, нанесенных им с сокрушительной силой, заставляет самых назойливых нападающих отступить, но, к несчастью, оружие моего товарища тоже ломается. Таких гигантов, как Сириль и Робартс, надо было бы вооружить стволами деревьев, ибо их руки ломают все, к чему ни прикоснутся. Один из поселенцев, видя опасность, угрожающую Сирилю, заставляет свою лошадь брыкаться, отбрасывает аборигенов, очищает проход, и два атлета присоединяются к нашей группе.

На секунду можно перевести дух. Однако наша малочисленность придает смелости аборигенам. К тому же они наверняка еще не ели: куски лошадиного мяса – между прочим, наших чистопородных лошадей! – пригорают на тлеющих угольях. Пленных, по-видимому, они берегли на закуску. Но это мы еще посмотрим, как говаривал мой босеронец.

Перезаряжаем оружие. Все мы более или менее здравы и невредимы, не считая легких ранений, болезненных, но не опасных.

Наступившее затишье держится недолго. Массы нападавших снова пришли в движение. Трещат выстрелы, но они не останавливают аборигенов, которые бросаются на нас с яростными криками. В нас летят копья и бумеранги. Мы делаем все возможное, чтобы от них уклониться.

Догорают последние деревья. Пожар не распространяется дальше – Мы сражаемся при свете едва тлеющих углей. Мои товарищи видят лучше, несмотря на темноту, которая сгущается. К счастью, они еще остаются никталопами.

Удары противника становятся менее точными, тогда как наши обладают устрашающей меткостью.

Но, какова бы ни была наша храбрость, мы будем побеждены, если что-то не изменит ход битвы. Мы окружены, устали, пот льется градом. Мы теряем силы от ранений, правда, не тяжелых, но многочисленных. Нас не страшит смерть, но тошно от мысли, что нас зарежут как скот на бойне, а нашими могилами станут желудки этих негодяев. Если бы только среди нас не было женщин!.. Может, нам удалось бы сделать отчаянный рывок, оторваться от аборигенов, вскочив по двое на каждую из оставшихся лошадей. Хоть и раненные, животные, наверное, смогли бы вынести нас из этого осиного гнезда. Но нечего и думать о такой отчаянной авантюре с двумя несчастными девушками, которых мы намерены защищать до самой смерти. Но что будет потом? Когда мы все будем убиты, что станет с ними? Каждый из нас думает об этом с содроганием.

Мой бедный Сириль в отчаянии. Между двумя выстрелами он украдкой бросает на Келли выразительные взгляды. Келли видит в этом добром большом ребенке защитника и настоящего друга, единственное стремление которого любить и быть верным своему чувству, и одаривает его печальной улыбкой.

– Наверное, мне надо убить ее сейчас, чтобы избавить от мук, – шепчет он мне и прерывает фразу выстрелом в каннибала, – Послушай, брат, я хочу сказать тебе, что очень люблю ее… и она тоже… Я хотел бы поцеловать ее перед смертью… Уже недолго осталось… Мы пропали…

Робартс… Храбрый офицер бросает на мисс Мэри взгляд, полный любви, который побуждает ее, несмотря на весь ужас происходящего, спрятать зарумянившееся лицо на груди у подруги…

Услышав шорох, я поворачиваюсь. Рука аборигена тянется к девушкам. С быстротой молнии один из поселенцев отрубает руку сильным ударом тесака.

Мисс Мэри теряет сознание.

В этот момент противник теснит нас. Я падаю и чувствую на своей груди невероятную тяжесть. Вижу над собой занесенную руку с каменным топором сейчас она обрушится на мою голову.

Но прежде чем орудие смерти опустилось, я вдруг услышал приглушенный звук. Абориген скатывается с меня. Я вскакиваю, и в тот же момент раздаются выстрелы, которые заглушают вопли каннибалов. Пули летят справа и слева с интервалами в пять секунд, как будто их выпускает цепь отборных стрелков. Нет ни одного промаха. Четверо справа, четверо слева. Каннибалы дрогнули. Наш маленький отряд, истерзанный и окровавленный, снова сплачивается. Сгущающуюся тьму прорезают яркие вспышки. Противник ничего не может противопоставить этой атаке и постепенно отступает, оставляя убитых, число которых возрастает. Мы переводим дух.

Прекращается ливень стрел, копий и каменных топоров, который обрушивался на нас. Каннибалы объяты ужасом. Их страшит смерть, настигающая издалека, неизвестное число нападавших, множество выстрелов.

– Кооо-мооо-хооо-эээ!..

Призыв к сбору звучит под гигантскими деревьями. Теперь это жалобный вопль, лишенный недавних победных интонаций.

Это – сигнал к отступлению. В мгновение ока аборигены исчезают, подобно ночным птицам, вспугнутым утренней зарей.

И действительно, небо на востоке светлеет. Оно принимает светло-голубую окраску. Звезды блекнут.

За сигналом к отступлению следует радостный крик, но на чистом английском языке, который издают восемь мужчин. Они приближаются к нам верхом, в строгом порядке, тесным строем, с оружием на изготовку.

В тропиках, по сути дела, нет ни зари, ни сумерек. Солнце тут же выкатывается из золотого облака, и мы видим во главе отряда Эдварда, рядом с ним МакКроули, затем пять поселенцев, и замыкает отряд юный Ричард.

Галопом они подскакивают к нам. Их встречает тройное "ура". Мой храбрый Мирадор присоединяется к общему ликованию, виляет хвостом и радостно визжит.

– Боевая готовность! – командует Эдвард, который, оставаясь в седле, обнимает сестру и сажает ее перед собой. – Нельзя терять ни минуты, джентльмены! В седло! Те, у кого нет лошадей, садятся позади всадников. Соберите оружие. МакКроули, возьмите моего дядю. Сэр Харви, садитесь с Ричардом. Будьте внимательны, джентльмены! Здесь больше нельзя оставаться!

Молодой моряк просто великолепен. Какое хладнокровие! И все же он бледен. Что стало бы с нами, если бы он и его товарищи не подоспели вовремя?

Я отдаю свою лошадь Сирилю.

– Бери, мой храбрый друг, садись на мою лошадь и возьми с собой мисс Келли. Ты это заслужил.

Теперь – в лагерь! И благородные чистокровки, несмотря на двойной груз, несут нас, измученных, окровавленных, к оставленным повозкам.

Наступил день. Чудовищный ночной кошмар улетучился, изгнанный солнцем. Мы купаемся в солнце, Какое блаженство!

Один из англичан скоро возвращает меня к реальной действительности. Это МакКроули, который с тех пор, как отравился, мучительно ищет объяснения непостижимого для него физиологического явления:

– Мой дорогой ученый, объясните мне, пожалуйста, почему после того, как я выпил этой мерзкой воды из источника, отравленного аборигенами, я вижу в темноте почти так же хорошо, как средь бела дня?

– Очень просто. После того как белладонна расширила зрачок, сетчатка, поврежденная слишком большим количеством лучей, которые на нее воздействуют, не в состоянии их воспринять. Отсюда усталость, нарушение зрения, невозможность смотреть на дневной свет. Но то, что вызывает неприятное ощущение при солнечном свете, становится преимуществом ночью. Тот же самый зрачок, расширенный сверх меры ядовитым веществом, пропускает в глаз гораздо большее количество лучей…

– Понял. Действительно, любопытно. Белладонна случайно наделила нас свойством видеть ночью, как кошки.

– Совершенно верно, ваше сравнение вполне уместно.

– Какое счастье, что аборигены не знают этой особенности, иначе они напали бы на нас в дневное время.

– Несомненно. И именно это их незнание позволило нам уверенно действовать в темноте и сорвать их преступный замысел.

– Да, интересная история. Благодарю за разъяснение.

Наш отряд вскоре прибывает в лагерь.

Аборигены, к счастью, исчезли и даже не пытались вернуться, чтобы снова совершить нападение. Это великое благо, потому что они могли бы без труда овладеть нашим оставленным богатством, например лошадьми, которых охраняли всего трое раненых.

Мы застали стражей в напряженном ожидании: двое лежали, скрючившись, на траве, третий сидел прямо, готовый открыть стрельбу из пулемета. установленного на лафете. Невозможно, да и нет нужды описывать радость, которую они испытали при нашем возвращении.

Мирадор, гордый ролью, которую он сыграл в ночной драме, разыскал своих собратьев, сердечно поздоровался с ними… по-собачьи. Казалось, он рассказывает им о своих приключениях.

Глава IX

Доктор Стивенсон оказался прав. По Австралии не прогуливаются. Бесконечные неожиданности, с которыми мы сталкивались в путешествии, следовали одна за другой с головокружительной быстротой на протяжении нескольких дней. И, несмотря на все меры предосторожности, конечный результат экспедиции мог бы быть плачевным.

В настоящее время все живы, хотя несколько человек ранено. Однако у нас нет ни капли воды, чтобы облегчить жажду. Нам необходимо как можно скорее покинуть это злосчастное место и найти источник или ручей, которые аборигены еще не успели отравить.

Не знающий усталости Том отправляется в поиск на свежей лошади, сопровождаемый четырьмя поселенцами, вооруженными до зубов. Тем временем мы впрягаем в повозки несчастных лошадей, которые грустно поворачивают головы к отравленному источнику, вдыхая влажный воздух и не понимая, почему им не дают утолить жажду после таких героических усилий.

Снова приходится надрезать драгоценные корни эвкалиптов, и их благотворный сок, скупо распределяемый между всеми, дает некоторое облегчение.

Трогательная сценка разыгралась перед повозкой с нашими девушками.

Все еще бледная после страшной опасности, мисс Мэри со слезами на глазах от всего сердца благодарит тех храбрецов, которые спасли ей жизнь, рискуя своей собственной.

Сэр Рид, майор, Эдвард и Ричард крепко пожимают нам руки и велеречиво выражают горячую благодарность, что никак не вяжется с английской флегматичностью. Мало того. Все по очереди обнимают друг друга с чисто французской экспансивностью.

Но как случилось, что генеральный штаб не в полном составе? Где Робартс? И Сириль, который так отличился минувшей ночью? Почему он не идет получить заслуженную награду за свою храбрость?

Эта робость плохо вяжется с их недавней удалью. Создается впечатление, что для них проще сражаться со свирепыми каннибалами, нежели выдерживать взгляды прелестных глаз, к тому же если они выражают нечто большее, чем просто благодарность.

МакКроули показывает нам в сторону одной повозки, и мы видим бравого лейтенанта, сидящего в ее тени. Он поставил перед собой несессер из телячьей кожи, в котором поблескивают в лучах солнца хрустальные флаконы с серебряными пробками. Тщательно смыв кровь и пот, покрывавшие лицо, Робартс расчесал и надушил свою небольшую белокурую бородку и, забыв о ране на голове, надел новый пробковый шлем взамен потерянного.

Сириль же, наверное, уже в десятый раз расстегивает и застегивает кожаные гетры, пытаясь решить, идут ли они ему.

Они чувствуют на себе наши взгляды и от этого еще больше смущаются.

– Черт возьми, чем вы там заняты, мой дорогой Робартс? – кричит майор. Мы ждем вас обоих.

Лейтенант встает и подает знак Сирилю, который перестает наконец возиться с гетрами.

Оба медленно подходят, как будто у них вдруг отнялись ноги.


Сириль запечатлевает на обеих щечках Келли по смачному поцелую.

Каждый из нас выполнял свой долг, они же вели себя как герои. Они инстинктивно чувствуют, что сделали больше других, во всяком случае, стремились к этому, и им кажется, что истинная причина их подвига известна всем.

Юная мисс, несомненно, тоже испытывает тайное чувство. Она смотрела, леденея от страха, как героически сражался офицер, как он упал, и подумала, что он убит. Любовь вспыхнула в ней как молния во время бури. И каждый раз, когда Робартс приближается, она краснеет, бледнеет, протягивает ему руку, шепчет слова благодарности.

Что касается моего босеронца, то он буквально потерял голову. Все его поздравляют, и он не знает, кого слушать среди сердечных рукопожатий и выражений дружбы, которые раздаются со всех сторон. Он подходит к очаровательной ирландке, которая смотрит на него восторженными глазами. Пробормотав какие-то банальности, Сириль берет протянутую ручку и тут же на глазах у всех, без раздумий, простосердечно, как будто она его землячка, запечатлевает на обеих щечках Келли по смачному поцелую.

Он это заслужил, и никто его не порицает.

В этот момент раздается радостный лай. Это мой верный Мирадор, сопровождавший группу, с которой ушел Том. Инстинкт не подвел ищейку и на сей раз.

Том и поселенцы, посланные на поиски источника, прискакали во весь опор на лошадях, покрытых пеной.

– Ура! – кричит один из них, канадец Фрэнсис, размахивая кожаной каскеткой. – Вода, джентльмены, вода!

Полчаса туда и полчаса обратно потребовалось Тому и поселенцам, чтобы найти воду. Однако с тяжелыми повозками, у которых рассохлись колеса, скрипящие теперь так, что у нас болят барабанные перепонки, передвигаться гораздо труднее. На протяжении трех часов наши раненые, поддерживаемые только собственной силой воли, вновь испытывают тяжкие страдания. Их раны, не перевязанные вовремя, начинают воспаляться.

Наконец после длительных мучений мы подъезжаем к ручью. Как только путешественники утолили жажду, мне приходится спешно мобилизовать свои познания в хирургии и приступить к делу. У некоторых сильная лихорадка; другие, напротив, находятся в полной прострации. К счастью, я имею в своем распоряжении ценное терапевтическое средство, которое составители старой фармакопеи [10] , постоянно искавшие экстравагантное снадобье, никогда не думали прописывать. Я имею в виду воду, успешно заменяющую мази и припарки, что часто превращают безобидную болячку в неизлечимую рану.

Итак, я становлюсь главой "полевого госпиталя". Прежде всего, надо установить очередность. У меня пять раненых: трое поселенцев, которых оставили охранять лагерь, а также Робартс и Сириль. У остальных неопасные царапины. По моему указанию между четырьмя деревьями горизонтально натягивается брезент на высоте человеческого роста, чтобы защитить раненых от солнечных лучей. Под навесом кладем четыре толстых матраца из непромокаемой ткани, набитых листьями.

Уложив пациента, я приступаю к первой операции. У одного раненого сломаны обе кости левого предплечья. Принять решение насчет хода операции нетрудно: я могу, не причиняя особой боли пациенту, соединить кости с помощью МакКроули, который мне ассистирует, и наложить из имеющихся материалов такую повязку, которая привела бы в восторг моего учителя и друга профессора Берже. Второму раненому копье попало в бедро и сломалось, а его острие полностью осталось в мышцах. Попытаться вытащить его бессмысленно, так как острие зазубрено, как пила. Необходимо сделать надрез с противоположной от раны стороны, найти наконечник и вытащить его. Для меня это сложная задача, потому что я новичок в хирургии. Бедняга громко стонет. Наконец мне удалось ухватить пинцетом острие копья и вытащить его, разумеется, причинив немалую боль страдальцу. И это сделано как раз вовремя, поскольку кровотечение сильное. Я накладываю четыре слоя бинта – компресс, пропитанный водой, и кровотечение останавливается.

У третьего – чудовищное ранение лица, причиненное на знаю чем: то ли ножом, то ли ударом каменного топора. Обе челюстные кости с правой стороны лица обнажены. К счастью, наша походная аптечка хорошо укомплектована. Я нахожу в ней длинные тонкие булавки, наподобие тех, на которые энтомологи накалывают насекомых. Они помогут мне наложить крестовидный шов, Легко представить себе, какую боль терпел мой пациент, зная, что при такой процедуре понадобится не менее одиннадцати булавок, которые втыкаются в живую плоть на расстоянии примерно двух сантиметров одна от другой.

Что касается Сириля и Робартса, то тут оперировать гораздо проще, и для них не так болезненно. Кожа головы менее чувствительна, чем кожа лица и рук. Мне приходится выбрить волосы вокруг краев раны, которая сшивается таким же способом.

Самое трудное сделано. Остается дальнейшее лечение. Оно совсем простое. Это непрерывное поливание холодной водой, которая служит лучшим средством против воспаления, наиболее эффективным терапевтическим методом в серьезных случаях, который ныне применяется всеми хирургами. Холодная вода обладает тем преимуществом, что оставляет рану в полном покое и позволяет избежать преждевременного наложения повязки; это очень важно, потому что, как показывает опыт, контакт с воздухом в первые дни может быть пагубным.

Поэтому я беру четыре мешка из водонепроницаемой ткани, которые подвешиваю с помощью шнурка над четырьмя ранеными. Пятый может ходить с больной рукой на перевязи. Я проделываю в мешках маленькие отверстия, вставляю в них подобие трубочки из тонкой веточки эвкалипта, из которой удаляю шомполом сердцевину.

Наполнив мешки водой из ручья, я регулирую струю, затем, направив на раны тоненькую струйку, оставляю дежурного, который должен пополнить мешки, как только вода вытечет.

Надеюсь, что через четыре дня такого лечения, а может быть, и раньше, раненые начнут поправляться и мы сможем продолжить путешествие.

Этот вынужденный отдых, на который нас обрекло несчастье, приключившееся с нашими товарищами, небесполезен и для других участников экспедиции, а также для лошадей, как тягловых, так и верховых. В лагере царит оживление, которое приятно наблюдать. Тут поселенцы чистят карабины, почерневшие от пороха, там надраивают до блеска чистое оружие или чинят порванную одежду с ловкостью прилежной хозяйки. Я думал, что только французские солдаты способны так умело ставить заплаты или штопать мундиры. Теперь я с удовольствием отмечаю, что и англичане отлично усвоили эти навыки.

Двадцать четыре часа проходят спокойно, ухудшения здоровья среди больных тоже не наблюдается. Том отлично за ними ухаживает. Достаточно сказать, что они начали есть, даже тот, у кого я оперировал щеку. Я не сторонник диеты, особенно для таких молодцов. Они потеряли много крови, и я стараюсь поддержать их теми продуктами, которые они в состоянии съесть. Диета только затягивает лечение и, следовательно, увеличивает плату врачу. Лично я не хочу никакой другой платы, кроме крепкого рукопожатия, а его я уже получил, Но двоих моих пациентов тяготит такое бездействие. Как лучшие представители армии, они должны были бы подавать пример дисциплины. Ничего подобного. Они ропщут, хотят встать и готовы рыскать по кустам за дичью. Я использую весь свой авторитет, чтобы запретить им подниматься. Сириль ворчит, Робартс тоже выражает неудовольствие.

– Послушай, – говорит мой босеронец, – как можно вести такую жизнь?

– А я! – подхватывает Робартс, – Вы думаете, мне тут очень весело? Пусть мне дадут виски, джина, все равно что. И разрешат снова вести нормальную жизнь. Ради бога, Б…, позвольте мне проехаться верхом.

– Немного терпения, друзья. Вы уже делали, что хотели. Вы храбро сражались, а теперь надо умерить пыл.

– Как – умерить? – вскричали они одновременно. – Что значит – умерить пыл? Нам уже вот как хватило спокойствия!

– Потерпите, – настаиваю я, – Вы ранены. Еще три дня, и вы будете делать что хотите. Но пока вы подчиняетесь мне. Иначе, дорогие друзья, я пришлю санитаров, которые заставят вас успокоиться.

В двадцати шагах от "полевого госпиталя" я сталкиваюсь с двумя девушками, которые приветливо со мной здороваются.

Мисс Мэри пожимает мне руку, как принято у англичан.

– А вы, мисс Келли, – говорю я хорошенькой ирландке, – не хотите поздороваться со мной за руку?

– Но, мсье…

– Признайтесь, что вы на меня сердитесь.

– Я, мсье? Почему?

– Конечно, я ничего не знаю, но, может быть, вы считаете, что я не излечиваю достаточно быстро кое-кого, кто тоже полагает, что время тянется слишком долго, и отчаянно скучает.

– О мсье! Если бы я смела…

– Что бы вы тогда сделали, мисс?

– Я бы попросила у мисс Мэри разрешения пойти ненадолго к этим джентльменам.

– Я не только разрешаю тебе, дорогая Келли, но и хочу спросить мсье Б…, не можем ли мы обе, не утомляя раненых, побыть там немного.

– Пожалуйста, я разрешаю. Это единственный способ удержать их от безрассудства.

Будучи уверен, что мои предписания теперь будут выполняться, я иду к повозке, в которой находится мое оружие, беру ружье, охотничьи патроны и четыре боевых – кто знает, что может приключиться! Затем отвязываю Мирадора и зову Тома, который, увидев, что я снаряжен для охоты, делает то же самое.

Уже в течение нескольких дней происходит нечто странное, какая-то чехарда в отношениях. Сириль, продолжая любить меня по-братски, теперь всецело подчиняется Робартсу. Том по-прежнему питает к своему хозяину – майору фанатичную привязанность, а между тем постоянно ходит за мной по пятам.

Никто и не думает сетовать по этому поводу, ибо отношения наши стали более близкими после пережитых вместе опасностей. Но эта симпатия особенно сильна между теми, кем владеют одинаковые чувства, и поэтому Робартс и Сириль, два простодушных гиганта с любящими сердцами, стали неразлучны так же, как ваш покорный слуга и Том, старый туземный неграмотный врачеватель, прирожденный колдун Австралийского континента.

Я делаю знак МакКроули, который понимает меня с полуслова, и мы втроем отправляемся на охоту, вооруженные, однако, как для войны.

– Эй, господа! Куда это вы направились? – окликает нас сэр Рид.

– Собираемся одним выстрелом убить двух голубых журавлей, сэр.

– Выход из лагеря запрещен, господа.

– Но, сэр, мы же не в одиночку.

– Пожалуйста, не возражайте, господа дилетанты. Вы должны получить разрешение на выход и взять с собой четырех человек.

Мы опускаем головы как провинившиеся школьники. Том пытается спасти положение, приводя свои доводы,

– Мастер, они ушел, далеко, назад, еще солнце.

– Ты с ума сошел, старина. Аборигены, возможно, находятся в ста шагах. Так что компания не помешает, не так ли?

– Конечно, сэр.

– Фрэнсис, – позвал скваттер канадца, – сопровождайте этих господ и возьмите с собой еще трех человек.

– С удовольствием, метр! – ответил бесстрашный канадец.

– Мсье, – обратился он ко мне, – я счастлив получить возможность поговорить с вами по-французски. Я ведь из Квебека.

– Значит, вы любите Францию? – спросил я, протягивая ему руку, которая исчезла в его огромной ладони.

– Да, мсье, – отвечает он по-французски. – Мы там все в душе французы.

– Ну что ж, дорогой соотечественник, на охоту! Мы еще успеем наговориться, Менее чем через час мы очутились в земном раю для охотников. Куда ни глянь – мириады птиц со сверкающим оперением, яркие, как фейерверк, они улетают от нас, шумно взмахивая крыльями. Стада кенгуру, порой насчитывающие более трехсот особей, удаляются огромными скачками, унося малышей в сумках.

Мирадор бегает, вертится, носится, высунув язык, он радостно возбужден.

– Эй, пес, что ты там нашел? Отлично, Мирадор, отлично, умница!

Собака издает глухое рычание, шумно вдыхает воздух. Ее черный нос подрагивает, уши встают и опускаются, как будто она призывает слух на помощь обонянию. Значит, здесь прошел зверь. Мирадор рвется вперед, ускоряя бег…

– Молодец, Мирадор! Давай! Молодец, пес!

Под оглушительные крики попугаев я продвигаюсь шаг за шагом, заинтригованный, держа палец на курке. И вот до меня доходит волна воздуха, пропитанная характерным запахом зверя, который я прекрасно различаю. Это похоже на запах лисицы, только более резкий, ближе к запаху животных, именуемых вонючками [11] .

Вскоре Мирадор загоняет какое-то животное в заросли гелиотропов, где оно бьется и хрипит, чувствуя свой конец, бросается вперед, потом отступает назад. Мне это начинает надоедать.

– Пиль, Мирадор, пиль! – кричу я.

Собака делает рывок. Мы следуем за ней, но, к нашему удивлению, Мирадор вдруг останавливается и начинает с остервенением лаять на удивительное животное величиной с кошку, которое передвигается или прыжками, как жаба, или ползет, как летучая мышь.

Животное издает странный крик, похожий на воронье карканье, а затем тяжело взлетает более чем на пятьдесят метров, поддерживаемое крыльями без перьев, и усаживается на ветке камедного дерева.

Мы открываем огонь, но без особого успеха. Наши ружья заряжены мелкой дробью, может быть, в этом все дело. Перезаряжаем ружья на более крупную дробь и все вместе, держа пальцы на курках, крадемся к дереву, на котором сидит, свесив хвост и вцепившись когтями в ветку, летающее четвероногое. Однако хитрая бестия не ждет, пока мы приблизимся: она снова взлетает, расправив, сколько можно, свои неуклюжие крылья.

Шлепая перепончатыми крыльями, животное достигает высоты по меньшей мере 150 метров . Оно уже явно устало и тяжело опускается на ветку, вцепляется в нее и крепко держится, несмотря на то, что та прогнулась и сильно качается.

Теперь дело за нами.

Звучит выстрел, и животное падает с легким шумом.

– Вот чудеса! – восклицает МакКроули. – Как оно приспособлено к полету: ведь хвост служит ему рулем. Черт побери! Да у этого животного сумка на животе, а в ней два детеныша. Как, по-вашему, мсье ученый, именуется это животное?

– Увы! – говорю я растерянно. – Такое я вижу впервые. Однако некоторые авторы, если не ошибаюсь, называют его галеопитеком, что по-гречески означает примерно "летающая кошка".

– Давайте-ка попробуем это животное, – плотоядно смотрит на "кошку" голодный МакКроули.

– Браво! А где?

– Прямо здесь. Вот ручеек и попугаи, которых можно через несколько минут подстрелить и поджарить. А зеленый ковер послужит нам скатертью.

Сказано – сделано. Костер разожжен, дичь жарится, потрескивая, и немного времени спустя мы усиленно работаем челюстями.

Несмотря на полную безвредность жидкости, добытую из ручья, нас охватывает приятная истома, и мы следим сонными глазами за спиралью дымка от сигары.

Канадец Фрэнсис складывает охотничий нож, лезвие которого убирается со щелчком. Прежде чем кто-либо из нас отдает себе отчет в том, что он собирается сделать, мы видим, как он вдруг вскакивает и, расставив длинные ноги, посылает пулю из карабина в сторону ручья.

– Попал! Теперь не уйдешь! Ах, разбойник, на этот раз ты не уйдешь от меня! – закричал Фрэнсис, сияя.

– Кого вы подстрелили?

– Мсье Б…, – восклицает канадец, – я убил его для вас.

– Но кого?

– Орниторинхуса [12] !

– Вы убили Орниторинхуса?

– Уверен в этом. Посмотрите на кровавый след, который тянется за ним.

Действительно, мы видим широкую красную полосу, ведущую к ручью, на поверхности которого булькают пузырьки.

– Подождите, сейчас он сам всплывет. Тогда его и возьмем. Ручаюсь.


Кроме канадца и старого аборигена, никто из нас никогда не видел ничего подобного.

Канадец оказался прав. Проходит с полминуты, и мы видим, как животом вверх всплывает самое удивительное животное из всех существующих.

Хотя теоретически я знаю строение и необычную анатомию этого животного, все равно не спеша рассматриваю его. Остальные охотники разделяют мое любопытство, ибо, кроме канадца и старого австралийца, никто из нас никогда не видел ничего подобного.

Мы поворачиваем его из стороны в сторону и все более громко выражаем свое удивление.

Первое сообщение, полученное в Европе об этом необычном четвероногом животном, вызвало всеобщее негодование ученых всех стран. По какому праву это животное, не имеющее никакого "гражданского статуса", пытается опровергнуть все классификации? Слишком поздно оно появилось, и тем хуже для него! Все места уже заняты.

И вообще, к какому виду его отнести, как назвать? К птицам его не причислишь, ибо оно не летает. У него есть четыре лапы для того, чтобы бегать и плавать, есть и сосцы, чтобы кормить детенышей, значит, его можно отнести к четвероногим? Но как тогда быть с перепончатыми лапами и утиным носом? И в довершение всего его самка откладывает яйца!..

Отчаявшись найти решение этой трудной проблемы, ученые единственный раз дружно расписались в своем неведении и единогласно решили, что такого австралийского животного попросту не существует.

Однако то, что происходило в другом полушарии, не имело никакого значения для самого животного. Самки продолжали откладывать яйца и заботливо питать молоком свое потомство.

Если решение ученых не тревожило покой животного, то австралийские колонисты, не желая слыть обманщиками и справедливо возмутившись оскорблением, нанесенным одному из обитателей их новой родины, решили проучить скептиков. В один прекрасный день зоологи Европы остолбенели, узнав, что два скваттера, приехавшие в Глазго, привезли с собой шесть прекрасно законсервированных экземпляров этого животного, существование которого не признавал ученый мир.

Оживленно беседуя на эту тему, мы вернулись в лагерь с превосходной добычей, которая, можете мне поверить, была весьма желанной, поскольку уже три дня члены экспедиции питались исключительно консервами.

Я боялся, что мой бедный Сириль, оставшийся в "полевом госпитале", узнав о наших подвигах, пошлет к черту свою рану. Вовсе нет, он сияет, нисколько не сожалея о том, что не сделал ни одного выстрела. По-моему, он даже благословляет свое ранение, ибо оно обеспечило ему свидание с милой Келли. Ну что ж, мой герой, все прекрасно, подождем завершения экспедиции, и все это может закончиться, как в романе.

Я же тщательно почистил свое ружье, а потом принялся свежевать добытого утконоса. Благодаря захваченному с собой запасу мыла, содержащего мышьяк, мне удается сохранить шкуру животного в прекрасном состоянии. Хочется привезти ее домой, где она хорошо будет смотреться в большом стеклянном шкафу с трофеями охотника-натуралиста.

Глава Х

– Двадцать три с половиной градуса южной широты и сто тридцать пять градусов восточной долготы. – объявил майор, определявший наше местонахождение. – Господа, мы пересекаем тропик Козерога.

– Спасибо, майор, – сказал МакКроули, растянувшись под квадратным куском парусины, прикрепленным к четырем большим деревьям, не отбрасывающим тени. – Хронометр так же, как и солнце, сообщает нам, что сейчас полдень, не так ли? Мы шли с трех часов ночи и проделали примерно семь-восемь французских лье.

– Превосходно, – ответил старый офицер. – Мы пробудем здесь до завтра. Слава богу, со времени схватки с аборигенами мы значительно сократили расстояние, отделяющее нас от цели.

– И, к счастью, без помех.

– Если бы, мой лейтенант, – сказал Сириль, обращаясь к МакКроули, как всегда, официально, – мы каждый раз сталкивались с аборигенами, которые хотят насадить нас на вертела или рассечь нам головы своим каменным оружием, то это было бы пренеприятно.

– Я вполне разделяю ваше мнение, дорогой охотник, и до сих пор с содроганием вспоминаю о встрече с аборигенами. Да, горячая была схватка!

– Бедняги! И почему только они ведут себя подобным образом по отношению к таким людям, как мы, которые и мухи-то не обидят.

– Да, вы, французы, – филантропы. Но, дорогой друг, когда делают омлет, разбивают яйца. Если хочешь колонизировать страну, нельзя останавливаться ни перед чем. Лучше убить каннибалов, которые хотят помешать другим попасть в этот рай, чем быть убитыми ими.

– Минуточку, мой лейтенант! Я бы предпочел, чтобы меня мучила боль, чем пролить кровь ближнего.

– Благодаря заботам нашего друга мы уже на ногах, наши раны зажили, мы прошли триста километров после того злополучного дня, который мог быть нашим последним днем, – вмешался Робартс. – Еще одна неделя, и мы завершим путешествие. Так забудем же этот кошмар и простим несчастных, которые увы! – более невежественны, чем виновны.

Сам МакКроули был олицетворением тех английских филантропов, которые препятствуют торговле чернокожими и поддерживают эмиграцию китайских кули, а будучи членами Общества против злоупотребления спиртными напитками и табаком, экспортируют колоссальное количество крепких ликеров и опиума. В Европе они возражают против смертной казни и требуют лучших условий содержания для заключенных, но преследуют без сожаления коренных жителей своих колоний.

Сириль бесконечно великодушен и храбр от природы. Он добр по натуре и делает добро без раздумья, как ньюфаундленд, главная функция которого спасать. Это характерный тип необразованного, но истого француза с примесью свойств потомственного босеронца.

МакКроули – английский патриот, фанатически любящий свою страну, но эта любовь кончается там, где не развевается британский флаг.

Сириль же безотчетно и без всяких различий распространяет свою любовь на все существа, обитающие на земле.

Разговор оборвался, и каждый постепенно впал в дремотное состояние. Под деревьями с пыльно-серыми листьями было жарко, как в домне. Часовые, опершись на ружья, отчаянно боролись со сном.

Прошел едва лишь час, как вдруг собаки начали то унывно завывать, то отрывисто и приглушенно лаять – они почуяли приближающуюся неведомую опасность. Неужели снова придется отбиваться от аборигенов?

Но что это творится с собаками? Они словно взбесились! Какие адские завывания! Эй, Брико, Мирадор, молчать! Перестань, Равод! Тихо! Но собаки срываются с поводков, и вся воющая свора устремляется вперед, держа нос по ветру и хвост трубой, как во время охоты на зверя. Если это аборигены, то бедные собаки пропали.

Мы мгновенно окружаем повозки, как всегда, стратегически поставленные в форме креста св. Андрея. Внимательно смотрим во все стороны и держим пальцы на курках, готовые отразить атаку таинственного врага.

Проходит десять минут. Лай, который постепенно отдалялся и стихал, вдруг переходит в стенание, и наши собаки возвращаются гораздо быстрее, чем убегали. Окровавленные, с разодранными ушами, они скулят так, будто их отхлестали кнутом. Собаки буквально ползают у наших ног, как бы прося прощения за опрометчивость и умоляя, чтобы их поскорее и понадежнее защитили. У нас нет времени осматривать их раны. Враг уже здесь! Трава исчезает под массой маленьких четвероногих, надвигающихся плотным потоком, который тянется сколько видит глаз. Они повсюду: карабкаются на деревья, скользят по ветвям, сгибают ветки кустов. Они непрестанно движутся, сталкиваются, перелезают друг через друга, падают, снова поднимаются, производя шум, словно при нашествии саранчи.

Это – крысы!

И откуда они взялись? Какая таинственная причина привела к столь грандиозной миграции этих грызунов? В силу каких фатальных обстоятельств мы оказались на пути этой живой лавины?

Пока мы не можем ответить на эти вопросы. Наши продукты, лошади, тягловые и верховые, мы сами, наконец, перед лицом реальной опасности. Жутко подумать, что нас сожрут эти мерзкие свирепые животные. Вы можете сказать, что, поскольку нас много и все мы хорошо вооружены, нечего бояться крыс. Это так, если бы их были сотни. Но когда полчище крыс растянулось в ширину метров на 500-600 и насчитывает сотни тысяч особей, только поспешное бегство может спасти от их острых зубов.

Бывали случаи, когда стада овец и даже отдельные быки, настигнутые нашествием крыс, пожирались ими за несколько минут, и оставались лишь чисто обглоданные скелеты, которые сделали бы честь любому анатому.

Девушки быстро задвинули полог и спрятались в своей подвижной крепости, Мы открываем частый огонь по первым рядам грызунов. Бесполезно! Наши пули попадают в немногих. Живые крысы тут же пожирают мертвых. У нас нет времени, чтобы перезарядить оружие. Крысы лезут на нас со всех сторон, карабкаются по ногам, забираются на повозки, грызут брезентовые верха и ремни. Нас буквально тошнит от их гнусного прикосновения. Мы давим их сапогами, тогда как собаки, оправившись от первого испуга, мечутся во все стороны, уничтожая крыс своими крепкими зубами. То, чего мы боялись с самого начала, происходит очень скоро. Лошади, напуганные этим нашествием, отчаянно брыкаются и затем, порвав путы, разбегаются.

Мы прыгаем поочередно то на одной ноге, то на другой, давя подкованными железом каблуками эту нечисть и обрушивая на крыс тяжелые приклады наших ружей. Но мы не можем до бесконечности давить крыс, ибо число их возрастает, а все мы начинаем уставать. От жгучих укусов болят ноги. Надо срочно придумать что-нибудь, иначе мы пропали.

А-а! Наш канадец Фрэнсис, кажется, нашел выход. Но что он собирается делать? Вот Фрэнсис несет на своем могучем плече 40-литровую бочку и врезается в самую гущу крыс.

– Смелее, джентльмены! Бейте их! Расчистите немного места, остальное я сделаю сам!

Мы удваиваем усилия, а Фрэнсис, вытащив затычку, льет из отверстия во все стороны наше лучшее виски.

– Браво Фрэнсис, мы поняли!

Канадец разливает виски в радиусе двадцати метров. Воздух пропитывается запахом алкоголя.

– Метр! – кричит он сэру Риду. – Зажгите вы этот пунш, потому что я так пропитан виски, что боюсь загореться, как пакля.

Идея эта пришла на ум Фрэнсису как нельзя вовремя: подходят все новые полчища грызунов. Сэр Рид поджигает кусок просмоленной ткани и бросает ее на политую виски землю. Вот это да! Какое отрадное для нас зрелище.


Мы открываем частый огонь по первым рядам грызунов.

П-ш-ш… Трава мигом загорается. Травинки коробятся. Застигнутые врасплох крысы хотят повернуть обратно, но это невозможно. Ближайшие к нам отшатываются назад и попадают в огонь, который не видят из-за жгучих лучей полуденного солнца. Их серые шкурки горят, наполняя воздух отвратительным запахом.

Но этой передышки явно недостаточно.

Виски выгорает, и огонь начинает гаснуть, отчасти и потому, что его заваливают трупы сгоревших крыс.

– Назад, джентльмены! Ко мне! – снова раздается громкий голос Фрэнсиса.

Полагаясь на его опыт, мы быстро отходим назад, к повозкам – нашему последнему укрытию.

Пока разбрызганное виски довершало свое дело, мы открываем два небольших бочонка в кожаных чехлах. Каждый из поселенцев всыпает в свою кожаную каскетку две или три горстки отличного английского пороха и, повторяя маневр, только что примененный канадцем, с опасностью для жизни разбрасывает порох на расстоянии нескольких шагов от себя, туда, где еще тлеет огонь. К счастью, им удается завершить операцию за несколько секунд.

– Да пусть нам сопутствует удача! – восклицает Сириль.

Все мы сбились в кучу, ожидая, когда вспыхнет огонь. Порох, попавший в разные места различными порциями, загорается от одной искры, но не одновременно. Взрывы происходят то тут, то там, огонь бежит маленькими ручейками, соединяя загоревшиеся места и охватывая все большую площадь. Горит земля, повсюду поднимаются белые облачка, и наши враги, растерянные, сбитые с толку, не знают, куда податься… Вся масса крыс растерянно копошится и, поняв наконец, что им не пройти через огненный барьер, сворачивают влево от нас.

И на этот раз мы спасены.

Нашествие крыс на лагерь прекращается. Некоторые искалеченные грызуны выползают из горящей травы и пытаются догнать остальных, но собаки, разъяренные полученными ранами, загрызают жалкий арьергард.

Теперь мы можем рассмотреть этих пакостных животных, которые чуть не съели нас. Австралийские крысы примерно тех же размеров, что и их собратья в захолустьях Парижа, но отличаются от них во всех отношениях. Усищи у них, как у старого служаки. Передвигаясь на задних лапах, они напоминают кенгуру, как по манере бегать, так и по строению. Подобно кенгуру, они носят детенышей в сумках на животе.

Но новая забота отвлекает нас от научных наблюдений, какими бы интересными они ни были.

Слова, произнесенные Сирилем, возвращают нас к действительности:

– Лошади! Где теперь их искать?

Сириль прав. Если паника, охватившая лошадей, не улеглась, они могут убежать далеко. Необходимо как можно скорее отправиться на поиски и привести беглецов. Шесть человек остаются охранять повозки, остальные расходятся группами по трое в разных направлениях.

Вдруг до нас доносится радостное ржание, и мы видим менее чем в двухстах метрах вышедшего на полянку Али, превосходного мустанга майора. Благородное животное, привыкшее к людям, как собака, медленно приближается к лагерю. Али вытягивает свою красивую голову, делает несколько шагов вперед, топчется на месте, отступает, ходит вокруг людей, не желая, однако, быть пойманным. Но мы не можем терять время. Надо изловить эту лошадь возможно быстрее, и тогда станет легче заманить остальных.

– Мсье, – говорит Том, направляясь к повозкам, – моя ловить мастера Али.

– Давай, – отвечает хозяин, – только поторапливайся.

– Моя хочет взять что-то в повозке.

Пошарив в повозке с продуктами, Том через минуту возвращается и затем идет к лошади, которая сразу замирает. Том, облаченный в свою неизменную красную рубаху, медленно идет навстречу животному, вытянув вперед руку, на черной ладони лежит что-то белое. Али, узнав старого товарища, тянет к нему свою умную морду и, в свою очередь, не спеша приближается шаг за шагом, потом слегка приоткрывает пасть, берет то, что лежит на ладони, и начинает похрустывать.


В течение получаса мы слышим вибрирующие звуки его рожка.

Не говоря ни слова, Том опять достает что-то белое, ломает его на две части, съедает половину, дает вторую Али, а затем, пятясь, повторяет маневр. Так, шаг за шагом, кусочек за кусочком, человек и лошадь уже почти среди нас. Слышно, как Том приговаривает:

– Это мастеру Али, это Тому, для вас, красивый мастер Али, для тебя, добрый Том…

Секрет Тома прост. Он любит сахар, и чистокровка не меньше. Каждое утро, чистя лошадь, Том делится с Али любимым лакомством, которое припрятывает весьма ловко. Теперь он ласкает и даже обнимает Али, а тот благосклонно позволяет оседлать себя и взнуздать.

Сириль, которому лавры канадца не дают покоя, просит разрешения отправиться на поиски лошадей.

– Ну что ж, отправляйтесь, – разрешает майор, – желаю успеха.

Сириль вешает через плечо охотничий рожок, треплет шею лошади, свистом сзывает собак, и вот он уже сидит как влитой на чистокровке, которая галопом устремляется в лес. Вскоре мы слышим настойчивые призывы рожка, которые звучат под листвой деревьев, возбуждая собак, и до нас доносится их ответный лай.

Однако пока нам не ясен план Сириля.

Охотник делает большой круг, центром которого является наш лагерь, и в течение получаса мы слышим вибрирующие звуки его рожка. Вдруг справа от нас раздается несколько выстрелов, а затем – тишина. Нас охватывает беспокойство: неужели поселенцы вступили в схватку с аборигенами?

Через пять минут снова слышатся звуки рожка, доносится улюлюканье охотников. Сириль теперь сзади нас, не более чем в километре. И вновь раздаются выстрелы, на этот раз впереди. Рожок по-прежнему звучит, и кажется, что его звуки приближаются к лагерю. Опять тишина… Снова рожок… Мы совершенно сбиты с толку.

…Примерно через час слышатся радостные возгласы "ура", перемежающиеся со ржанием лошадей. Двенадцать человек, посланные на поиски лошадей, возвращаются верхом медленной рысью, и каждый ведет за собой вторую лошадь. Герр Шэффер, Фрэнсис, Сириль скачут впереди. Это возвращение похоже на чудо.

– Вот вам двадцать пять лошадей, – кричит мой лихой наездник, как только приблизился к лагерю.

– Но как вы их поймала? – спрашивает сияющий Робартс.

– Очень просто. Однако без Фрэнсиса ничего бы не получилось, поверьте.

– Вы мне льстите, – возражает гигант-канадец. – Идея-то ваша.

– О какой идее вы говорите? – поинтересовался я.

– Вот о какой. Я подумал, что наши верховые лошади привыкли к охоте, а потому должны узнать звуки рожка и прискакать, как полковые кони на звук трубы. Так и получилось. Как только они услышали звуки рожка, сразу же явились – сначала лошадь Робартса, потом Ричарда, затем три или четыре других…

– Умные лошади! – говорит Том, улыбаясь и растягивая рот до ушей. Сириль опускает свою мощную руку на плечо старого аборигена в знак дружбы.

– Одно меня беспокоило, – продолжает Сириль. – Я не знал, куда вести лошадей, и потому находился в растерянности. И вдруг – паф, паф, паф! три выстрела отвечают на призыв моего рожка. Я направляюсь в сторону, откуда прозвучали выстрелы, и что вижу? Наш друг Фрэнсис с Беном и Диком, у всех троих в руках лассо. "Ясненько", – говорю себе. Замедляю бег своей лошади, и три лассо летят и падают на шеи трех лошадей, а наши молодцы в мгновение ока вскакивают им на спины, показывая высокий класс вольтижировки. С тех пор как нас стало четверо верховых, другие лошади следовали за нами. Вот и все.

– А как же остальные? – спрашивает МакКроули, поглаживая свою лошадь.

– Остальные, – отвечает Фрэнсис, – были пойманы таким же манером. Герр Шэффер, который понял наш сигнал, тоже начал стрелять, и мы направились к нему. Так мы собрали все четыре группы, в то время как Сириль продолжал дудеть в свой рожок, создавая видимость охоты.

– Дети мои, – говорит сэр Рид, – прекрасно, что вы привели двадцать пять лошадей, но как вы намереваетесь поймать тех, что еще не вернулись?

– Не беспокойтесь, метр, они сами вернутся сегодня ночью, раз их товарищи находятся в лагере.

Канадец не ошибся. Прошло всего два часа после захода солнца, как из леса раздалось ржание в ответ на призывы вернувшихся лошадей. И когда на следующее утро караван выступил в путь, все до единого животного были на месте.

Прибытие в страну нга-ко-тко – это уже вопрос дней, и если, как мы надеемся не без основания, наше предприятие увенчается успехом, каждый из нас сможет похвалиться, что он действительно решил сложную задачу.

Пока же в ожидании этого торжественного момента мы испытываем смутную тревогу, которая возникает бессознательно и которую не удается подавить.

Мы нервничаем, горим нетерпением, и хотя никто еще не пресытился все новыми чудесами, с которыми сталкиваемся ежедневно, надежды и опасения, сжимающие сердца, мешают нам наслаждаться, как в начале путешествия, теми странными и разнообразными феноменами, которые мы не перестаем открывать.

Преодолев необитаемые луга, каменистую пустыню, леса, полные цветов и необычайных деревьев, в полдень мы вступаем на огромную равнину, голую, как ладонь, и выжженную беспощадным солнцем.

Зрелище этой пустынной местности никак нас не радовало. Веселые возгласы, которыми раньше встречался каждый привал, сменились угрюмым молчанием, а тоскливый лай собак и печальное ржание лошадей отнюдь не вызывают радости у людей.

Осматривая в подзорные трубы расстилающееся перед нами пространство, мы видим только песок… И если на горизонте возникают какие-то холмики, то и они такие же безжизненные, как эта бесконечная пыльная равнина.

Но наши поселенцы не дети, они не нуждаются в банальных словах ободрения, чтобы исполнить свой долг. Это сильные и преданные люди.

– Дети мои, – говорит сэр Рид, – наши бедствия скоро кончатся. Вы храбро выполнили свой долг как лояльные англичане и верные слуги. Еще несколько дней самоотверженных усилий, и наши мучения окупятся с лихвой. Так же, как и вы, я не знаю, как далеко простирается эта пустыня, которую мы должны пересечь. Мне неведомо, какие опасности могут нам угрожать, но вера в вас дает мне твердую надежду на победу. Вперед, во славу нашей страны!

– Хип-хип-хип, у-р-р-а-а! Англия во веки веков! – кричат взволнованные колонисты.

Все идет хорошо, дурное настроение развеялось. Вторая половина дня используется для пополнения запасов воды. Смазываем колеса повозок, наводим порядок в одежде, готовясь к предстоящему переходу, который, по всей вероятности, будет коротким, но трудным.

Наступает ночь, но мы по-прежнему как в жерле печи, и ни малейшего дуновения ветерка, который освежил бы перегретый, душный воздух. Почва рыхлая, ноги погружаются в раскаленный песок. Лошади тянут повозки с огромным напряжением. Наш молчаливый караван движется при свете звезд. Поднятая нами неосязаемая пыль проникает в глаза, нос и легкие и делает передвижение мучительным; потребность в воздухе все больше и больше усиливается, но каждый вздох становится настоящей пыткой. До самого восхода солнца от головы каравана до его хвоста слышится непрерывное чиханье и покашливание.

Горизонт загорается внезапно, диск солнца появляется в окружении палящих лучей. Измученные, разбитые, обливающиеся потом, с руками, бородами и лицами, покрытыми пылью кирпичного цвета, все останавливаются. как только звучит команда: "Стоп!" Несмотря на то, что мы много раз прикладывались к флягам, в горле пересохло, словно оно покрыто жестью. Несколько глотков горячего чая дают удивительное облегчение и на какое-то время утоляют жажду, а впереди еще несколько часов утомительного перехода.

Насколько видит глаз, равнина сохраняет безнадежное и мрачное однообразие.

Пошли! Надо продолжать путь! Мы не остановимся, пока продвижение не станет физически невозможным. Любой ценой надо двигаться вперед. И каждый, без жалоб, занимает свое место и следует отважно вперед, натягивая узду измученной лошади, заставляя ее идти.

В этой пустынной местности лишь время от времени встречаем казуаров. Вспугнутые нами, они вскакивают с гнезд, полных огромных яиц, и удирают, вытянув шеи. Казуары так быстро передвигают свои огромные лапы, что в скорости не уступят скаковой лошади.

Песок цвета охры раскален. Такое впечатление, что мы ступаем по плитам горячей меди. Странные миражи встают перед глазами, ослепленными, слезящимися, полными пыли, с покрасневшими и распухшими веками. Мы все время мигаем. Это неприятные симптомы офтальмии. Однако надо идти, чего бы это ни стоило, потому что остановки так же невыносимы, как и движение при жаре.

Лошадям недостает свежей пищи, и воды им выдается самая малость, Животные буквально на пределе. Оси повозок скрипят, и рассохшиеся ободья колес грозят развалиться.

К довершению несчастий заболевание глаз тревожно прогрессирует. И хотя в порядке предосторожности каждый прикрыл лицо зеленой сеткой, по крайней мере, половина мужчин почти ослеплена. Видеть, как этих храбрых людей с повязками на глазах ведут товарищи, которые и сами видят ненамного лучше, – удручающее зрелище.

И вот пять тягловых лошадей падают замертво. Красные орлы, которых первым заметил Том, теперь кружат целой стаей над трупами лошадей, ожидая, пока мы уйдем, чтобы наброситься на них. Не ожидает ли и нас такая же судьба?.. Даже самые мужественные страшатся этой мысли. и каждый потухшим взором всматривается в горизонт, мечтая увидеть купы деревьев, которые положили бы конец этой проклятой равнине.

Но им нечем утешить себя! Все время один песок с кровавым оттенком, краснеющий под вертикальными лучами солнца, что кажется шаром из раскаленного металла!

Этот мучительный переход продолжается уже три дня и три ночи. Две трети лошадей пало. А те, что еще плетутся, немногого стоят. Сначала мы облегчили повозки, выбросив часть провианта, боеприпасов и все принадлежности дли обустройства лагеря, но потом нам пришлось бросить три повозки. Запас воды почти исчерпан. Остался один деревянный бак с теплой тошнотворной жидкостью. Верховые лошади, силы которых мы всячески берегли, теперь наша последняя надежда. Но если случится беда и не удастся скоро выйти из этого ада, мы будем доведены до крайности.

Эта пустыня – смертельна! Офтальмия, свирепствующая в экспедиции, началась через двадцать четыре часа труднейшего перехода. Ничто не могло в большей степени повредить нашему передвижению, чем эта ужасная болезнь. Неужели пострадавшие больше никогда не увидят света?

Наши героические девушки мужественно поспевают повсюду, не думая о себе. Они прикладывают влажные платки к горячим лбам, сменяют компрессы на потухших глазах мужчин, находящихся в бреду, смачивают их растрескавшиеся губы, подбодряют каждого добрым словом, пробуждают в сердцах надежду на спасение.

Мисс Мэри и Келли, к счастью, избежали этой болезни благодаря тому, что их не выпускали из повозки, чтобы избавить, насколько возможно, от изнурительной усталости, которую они не в состоянии были бы перенести.

Видели ли вы когда-нибудь отправляющийся на битву хорошо экипированный полк, со сверкающим оружием, бойцы которого маршируют в строгом порядке, полные энтузиазма, силы и надежды? Но порой достаточно нескольких часов, чтобы превратить эту образцовую часть в неорганизованную толпу растерявшихся дезертиров, оборванных, с почерневшими лицами, едва волочащих ноги, стонущих от боли и представляющих картину полного разброда.

Так и наша экспедиция, еще недавно выглядевшая столь процветающей, ныне стала неузнаваемой из-за неумолимо суровой стихии.

Нам казалось, что мы прошли намного больше, чем на самом деле. Между тем экспедиция не отклонилась от маршрута благодаря компасу, с которым сверялись майор и сэр Рид, менее серьезно пострадавшие, а также благодаря инстинкту Тома – такого же бодрого, как и в начале пути.

Среди животных продолжался падеж, и сейчас у нас осталось только две повозки, каждую из которых с величайшим трудом тащат по шесть лошадей. Одна из повозок – это та, которая обита листовым железом и может быть превращена в лодку. В ней сложены продукты, боеприпасы, оружие, измерительные приборы; вторая повозка предназначена для больных.

Нетрудно предвидеть катастрофу, если такое ужасное положение не изменится.

Наступает ночь. Тревога усиливается, в ушах гудит, никто не в состоянии сделать и шага, хотя жалоб ни от кого не слышно. Смертельное оцепенение охватывает больных. Все ли они увидят наступление дня?

Мои бедные собаки на последнем издыхании, а те, которые, быть может, близки к бешенству, заунывно воют. Четыре из них уже погибли от истощения.

Мне кажется, что слышу легкие шаги. Приоткрываю покрасневшие веки. Ночь темна. Я ничего не вижу.

– Том, это ты?

Никакого ответа. Может быть, мне почудились шаги? Но нет, мой ослабленный слух улавливает нечто похожее на топот лошадиных копыт, приглушенный песком.

Проходят долгие часы, и тот же шорох снова выводит меня из оцепенения. Кто-то ездил на поиски. Вероятно, Том. И я не ошибаюсь; старый абориген обращается ко мне шепотом на своем жаргоне:

– Держи, друг, это для твои глаза.

Его холодная рука кладет мне на веки легкий пластырь, довольно приятно пахнущий. Вначале я ощущаю болезненное покалывание от прикосновения вяжущего вещества к набухшей слизистой оболочке глаз.

– Том, – шепчу я, – мне ужасно больно.

– Ты спокойся. Лечишься быстро. Это дерево от лихорадки.

– Как-дерево от лихорадки?.. Эвкалипт!.. Ты нашел свежие листья?..

– Да, там, много,

– Значит, пустыня кончилась? Там-лес, и мы спасены!..

– Да.

Мое восклицание разбудило часть спящих. На меня сыплются вопросы, произносимые взволнованными, прерывающимися голосами. После того как Том положил мне на глаза пластырь, боли утихли как по волшебству. Мне кажется, что я заново родился.

– Джентльмены! – вскричал я, – Том снова спас нас. Он обнаружил лес и принес лекарство, которое нас вылечит. Джентльмены, еще несколько минут терпения!

В ответ раздается взрыв радостных возгласов. Улетучившаяся было надежда вновь оживает.

Старый абориген не бездействует. Я слышу его быстрые шаги то в одной стороне, то в другой: он ищет во тьме бедных спутников, растянувшихся на песке, дает каждому горсть драгоценных листьев, рекомендует разжевать их и приложить кашицу к глазам. Предписание тут же выполняется, и быстрый результат приносит страдальцам такое же облегчение, какое испытываю я.

Известие о том, что рядом находятся лес и ручей, придает силу даже самым слабым. Все стремятся к лесу. Темнокожий доктор не возражает, но рекомендует не снимать с глаз пластырь, а заменить его свежим, когда мы войдем в лес. Он становится во главе путников и идет на север, а мы следуем за ним гуськом.

Майор, сэр Рид, Эдвард, Ричард и Фрэнсис, не столь ослабленные болезнью, как прочие, направляют повозки, в которых спят те, кто не может идти. Девушки, решившие пройти необходимое расстояние пешком, подбодряют своим присутствием и ласковыми словами тех, кого покидают последние силы.

В этот момент я чувствую прикосновение чего-то холодного к моей руке. Это лижет ее Мирадор, у которого бока ходят ходуном от долгого бега. Он последовал за Томом и после освежающего купания примчался поприветствовать меня. Мой четвероногий друг выражает свою привязанность. Его влажный нос убеждает меня в том, что он ожил.

Лошади, безошибочно почувствовавшие близость воды, напрягают свои последние силы.

– Вперед! Мы уже у цели! – раздается нежный голосок мисс Мэри. – А! Вот и солнце! Я вижу деревья, совсем близко!

Никогда еще появление дневного светила не вызывало такого восторга. Англичане, обычно холодные и невозмутимые, жаждут увидеть эту обетованную землю, на которую уже не смели рассчитывать, и лично убедиться, что это не мираж. Несмотря на просьбы Тома, они срывают повязки и, преодолевая боль, смутно видят густую полосу зелени, пронизанную багряными лучами. Какое для них имеет значение, что вспышки света отзываются в мозгу прикосновением раскаленного железа? Какое значение имеет кровавая завеса, как будто возникающая перед ними и закрывающая горизонт? Они все же узрели, что в нескольких шагах впереди кончается проклятый песок.

Крики радости и боли вырываются у измученных путников и, сделав последнее невероятное усилие, обезумевшие поселенцы, только что с трудом сдвинувшиеся с места, бросаются как одержимые в ручей.

Такое погружение в воду крайне неблагоразумно, но никто не в состоянии перебороть в себе муки жажды, и никакая человеческая сила не могла бы помешать страждущим осуществить свое страстное желание. Их усталые и ноющие члены приобретают былую гибкость, воспаление глаз и опухоль век излечиваются свежей водой, лучшим противовоспалительным средством; организм вновь получил необходимое количество жидкости, при отсутствии которой прекращается циркуляция крови.

Это не купание, а оргия в воде. Она продолжается более часа, после чего пожар, сжигающий все тело, окончательно потух. Больные растягиваются на нежном густом травянистом ковре, и освежающий сон вскоре смыкает им глаза, на которые предварительно были наложены новые компрессы из растертых листьев эвкалипта. Вечером общее состояние путешественников заметно улучшилось, и когда яркий дневной свет потускнел с приближением ночи, мы были уже в состоянии различать предметы, не слишком удаленные от нас.

Какое поразительное все же это дерево эвкалипт! Душистый сок его листьев не только вернул зрение нашим потухшим глазам. Он обладает к тому же свойством, аналогичным хинину, излечившему нас от лихорадки.

Теперь страна нга-ко-тко уже близка. Поскольку мы уверены в хорошем приеме, единодушное мнение – завтра же двинуться в путь. В лесу мы нашли тень, некоторую свежесть и листья, чтобы завершить лечение.

Благословенный ручей, протекающий на границе между лесом и песчаной равниной, не превышает десяти метров в ширину и полутора метров в глубину. Множество рыб снует в его спокойных водах, не стиснутых отчетливыми берегами. Вероятно, в период дождей ручей превращается в широкую реку, так как по обе его стороны местность представляет собой углубленную размытую долину шириной более 500 метров , которую, несомненно, часто и внезапно затопляют потоки воды.

Наш лагерь разбит в этой низине, где и трава имеется в изобилии, и тень более густая.

– Если ручей выйдет из берегов от проливного дождя, нас здесь непременно зальет, – сказал сэр Рид, обращаясь к майору.

– Вы шутите! Да в этот сезон, когда вся земля растрескалась от засухи, она впитает сколько угодно воды, даже если разверзнутся хляби небесные.

– Как сказать! Вы еще не знаете наших ураганных ливней.

– Ну, что вы! Я прекрасно помню ливень в каменистой пустыне…

– …Который длился всего лишь минуту. Кроме того, мы находились на возвышенности, а здесь – самая низина, являющаяся, по-видимому, естественным водосливом для потока, что устремляется из леса.

– Но ведь завтра мы продолжим поход.

– Только это меня и утешает. Иначе мы передвинули бы лагерь в самую глубь леса.

– Вы правы. Но пусть наши больные спокойно отдохнут до завтрашнего вечера.

– Мой дорогой Харви, – продолжал скваттер, пожимая руку друга, – вы, наверное, знаете, что наша цель уже близка?

– Осталось пройти самое большее двадцать пять лье.

– Возможно, этот ручей представляет собой южную границу территории, принадлежащей нашим чернокожим друзьям. Не считаете ли вы, что уже пора подавать знаки о нашем присутствии?

– Вы правы. С сегодняшнего дня надо начать вырезать на коре деревьев коббонг, о котором говорилось в письме… вашего…

– В письме того, кого я жажду застать в живых, Бедный брат! Я надеюсь, что скоро он сможет обнять своих детей!

– Уверен, что так и будет, дружище, Надеюсь, что время испытаний прошло. Дня через три самое позднее ваша миссия будет окончена.

– Пойдемте разведаем местность. Возьмем с собой Фрэнсиса, Ричарда и Шэффера. Определим свое местонахождение и вырежем на коре как можно больше эмблем нга-ко-тко.

– На лошадей и в путь!

– А я, сэр Рид? – спросил я у скваттера. – Вы оставляете меня в "полевом госпитале"?

– Вы еще слишком слабы. Длительная поездка вас утомит.

– Уверяю вас, что никогда еще я не был так бодр. Бездействие, поверьте, утомляет больше, чем движение. Возьмите меня с собой, прогулка завершит мое исцеление. – Потом я добавил, обращаясь к Харви: – Майор, поддержите меня. МакКроули мечтает поесть маленького кенгуру, поджаренного на вертеле. И я обещал ему подстрелить дичь. Вы же знаете, что наш друг – раб своего желудка. Если я обману его надежды, он просто заболеет от огорчения.

– Пусть будет по-вашему, – улыбнулся старый офицер. – Вы всегда потакаете нашим фантазиям.

Ноги у меня были еще немного одеревенелые, но как только я сел в седло, то почувствовал себя молодцом. Мы медленно поднялись на небольшой пригорок, отделявший лагерь от леса, и очутились под высокими деревьями. Мирадор бежал перед нами, радостно ныряя в кусты.

Может быть, я ошибаюсь или мои больные глаза все еще плохо различают контуры, но мне кажется, что трава, которая совсем рядом была густой и зеленой, здесь бледнее и приобрела желтоватый оттенок. Да и деревья как будто порыжели, их листья свернулись и слегка сморщились, мелкие ветки высохли и повисли.

Я приближаюсь к сэру Риду, молчаливому и нахмуренному. Он погружен в свои мысли и не видит меня.

– Послушайте, Фрэнсис, – говорю я канадцу, – вы знаете эту страну, скажите мне, что это значит: у этих деревьев такой вид, будто их побило морозом.

– Ах, мсье, – ответил он тихо, – я боюсь большого несчастья.

– О боже! Что еще может с нами приключиться?

– Надеюсь, что ничего особенного. Но если и дальше лес имеет такой вид, наше положение станет очень серьезным.

Я не стал уточнять. Но если такой закаленный человек, как мой собеседник, настолько обеспокоен, значит, действительно происходит что-то ненормальное.

Далее лес становится все более унылым. Трава жесткая и сухая. Листья, которые еще остались на ветках, приобрели такой же рыжеватый цвет, что и наши леса после первых заморозков. Большая часть листьев опала и образует на земле сплошную подстилку, которую с шуршанием разбрасывают копыта наших лошадей. Почки на деревьях черные и затвердевшие. Макушки деревьев лишены листьев и напоминают гигантские щетки. Всюду, насколько видит глаз, царит такая же картина запустения. Нет ни шепота свежей листвы, ни многокрасочных цветов, ни веселого щебетанья птиц. Только зеленые ящерицы карабкаются по стволам деревьев, да, шурша, среди травы ползают отвратительные змеи.

Я начинаю понимать. Лес, как выразился Фрэнсис, получил "солнечный удар". Дождей, несомненно, не было, и все деревья, лишенные возможности черпать в земле живительную влагу, зачахли под лучами тропического солнца.

Только растительность по берегам ручья избежала этого бедствия. К сожалению, есть основание полагать, что опустошению подверглось огромное пространство.

– Все против нас, – тихо бормочет сэр Рид. – Вернемся обратно, нечего и думать о путешествии по этим унылым местам. Там, в долине, и решим, что делать. Но рекомендую вам, господа, сохранять крайнюю сдержанность. Нет смысла увеличивать страдания наших спутников, сообщая им об этом новом несчастье.

Молчаливые жесты согласия были нашим единственным ответом, и мы вернулись к месту, где стартовали.

– Где мой кенгуру? – спросил МакКроули, как только увидел меня.

– Нет кенгуру.

– Так я и думал. Ваше зрение не восстановилось полностью. К счастью, Том раздобыл прекрасное жаркое. Майор, у вас бесценный слуга.

Глава XI

Позади нас песчаная пустыня, впереди – мертвый лес; невозможно ни продвигаться вперед, ни отступать назад. Положение удручающее, ибо запасы продовольствия почти исчерпаны, и нет никаких возможностей их пополнить. Единственный выход состоит в том, чтобы, как только больные окончательно поправятся, следовать по течению ручья, ведущего, к сожалению, на запад и, следовательно, уводящего нас от нужного направления. Необходимо быстро принять решение, ибо нельзя терять драгоценные минуты.

За ночью следует жаркий гнетущий день. Большие черные тучи, между которыми виднеются бледные просветы, быстро бегут с запада на восток, гонимые знойным ветром, несущим облака пыли, – нечто вроде австралийского самума. Спящие мечутся в лихорадочном сне, я же не могу сомкнуть глаз. Я испытываю, как говорят в просторечье, ломоту в ногах; надо пройтись, размяться, и за неимением лучшего я брожу по берегу ручья, в котором отражаются мерцающие звезды. Но вскоре почти все они скрываются за тучами.

Мой тонкий слух, различающий малейший шум. улавливает слабый рокот. который то усиливается, то затихает в зависимости от силы ветра. Я с тревогой прислушиваюсь. Шум усиливается. Он чем-то напоминает шум града, барабанящего по листве. Я прикладываю ухо к земле и слышу непрерывный гул, похожий на шум идущего поезда. Взволнованный, я встаю и иду будить Тома, чей безошибочный инстинкт поможет разобраться в характере этого явления. Мне кажется, что воды ручья, которые я с трудом различаю при слабом свете звезд, бурлят и текут сильнее.

Услышав мой окрик, Том вскакивает. Он таращит глаза, прислушивается и, насколько это возможно, раздувает ноздри своего приплюснутого носа. В течение нескольких минут он неподвижен. Вдруг на его черном лице появляется выражение неописуемого ужаса. Он поднимает свои длинные, худые руки в жесте отчаяния и издает гортанный возглас, который заставляет вздрогнуть и вскочить больных.

– Ооак!..

– Что случилось? – спрашивает майор кратко, без видимых эмоций.

– Вода!..

– Что ты этим хочешь сказать?

Абориген с растерянным видом невнятно произносит длинную фразу, которую я не понимаю, но смысл которой тотчас уловил его хозяин, привыкший к грамматике Тома.

– Ладно.

Несколько больших шагов, и майор уже возле сэра Рида, устремившегося ему навстречу,

– Что такое, Харви? – спрашивает сэр Рид.

– Наводнение. Вода движется на нас со скоростью кавалерийского эскадрона.

– Что теперь делать?

– Выбираться как можно скорее из низины.

– У нас есть время?

– Нам много надо успеть сделать.

– Харви, возьмите на себя командование. Я займусь детьми.

И, обретя вновь юношескую энергию, скваттер спешит к девушкам.

– Все ко мне! – кричит старый офицер голосом, привыкшим командовать во время грохота битвы, и этот голос проникает в сердце каждого.

Все на ногах и слушают приказы. Ветер усиливается. Ослепительные молнии пронзают сплошные тучи. Лишь немного отдохнув от усталости, с опухшими, воспаленными глазами поселенцы вновь готовы к бою, хотя и не знают, какая опасность им угрожает.

– Запрягайте лошадей!

Двенадцать человек без сутолоки и паники впрягают лошадей в две повозки.

Справа от повозок два фонаря освещают сцену поспешных сборов, хотя для этого было достаточно и вспышек молний.

– Каждому взять запас еды на два дня и по пять пачек патронов.

Крышка большого ящика отлетает, поддетая топором, и все разбирают консервы. Запасаются также и боеприпасами.

Если людям удается сохранять спокойствие, то стихия, напротив, неистово разбушевалась. Гремит гром, сверкают молнии, гул водного потока, который катит свои бурные воды в узкой лощине, сливается с раскатами грома.

Голос командира подобен звуку горна:

– Все готово?

– Да, – отвечает МакКроули, на которого возложены обязанности помощника командира и который спокоен, как на параде.

– Отлично! Эдвард, возьмите большую карту, поручаю ее вам.

– Есть, командир!

– Фрэнсис, вам даю компас и секстант. Помните, они для нас важнее продуктов.

– Я их буду беречь, сэр, – невозмутимо отвечает гигант.

Эта краткая фраза говорит о том, что он скорее умрет, чем выпустит их из рук.

В момент, когда караван трогается, перед нами вспыхивает громадный язык пламени. Высохшие деревья загораются, как спички. Возникшие от молний пожары возникают в десятках мест и тут же охватывают площадь в квадратное лье. Ветер с безумной яростью раздувает огонь, распространяющийся с невероятной быстротой.

Лошади отпрянули от этой огненной стихии.

Менее чем в пятистах метрах справа от нас при свете пожара мы видим затопленную долину, исчезнувшую под водой, которая наступает беспощадной, грозной стеной высотой в два метра, увенчанной шапкой белой пены. Куда бежать? Что нас ожидает? Не будем ли мы поглощены этим водным потоком?

Нам угрожает смерть от двух грозных стихий, объединившихся против нас. Даже у самых хладнокровных на лбу выступает пот.

Однако, перекрывая треск горящих деревьев, шум катящихся волн и раскаты грома, звучит человеческий голос, отдающий команду сухо и резко:

– Спустить на воду повозку, обитую железом!

Один из путников бросается к головной лошади, хватает ее под уздцы и поворачивает всю упряжку к ручью. Испуганные лошади фыркают и отказываются идти. Приходится подталкивать их острием ножа.

– Режьте постромки лошадей второй повозки. Пять добровольцев – верхом на этих лошадях. Поднимитесь на косогор. Следуйте по течению. В галоп! Остальные – в лодку!


Вскоре они исчезают, скача бешеным галопом…

Команды тотчас выполняются. Пять поселенцев вскакивают на перепуганных чистокровок и устремляются из тьмы в зону, освещенную пожаром. Вскоре они исчезают, скача бешеным галопом и издавая победные клики.

В повозке, обитой листовым железом, нас пятнадцать человек. С колоссальными усилиями мы вводим повозку в маленький залив, где она стоит неподвижно, повернутая носом к надвигающейся волне, что пенится от нас метрах в тридцати.

Раздаются крики отчаяния. И тогда один из поселенцев, стоящий на дышле, одной рукой цепляется за обшивку борта, а другой пытается вытащить чеку, которой прикреплена упряжь. Нос лодки поднимается, корма опускается… Лодка опасно раскачивается, готовая вот-вот зачерпнуть воду. Шесть лошадей, скованные сбруей, унесены водой. Они пытаются добраться до берега, но – тщетно! Вся долина покрыта желтоватой бурлящей водой. Ручей разбух и превратился в неукротимый поток шириной более полукилометра. Агония бедных животных длится недолго.

Килевая качка прекращается, однако две оси с колесами утяжеляют лодку, которая становится игрушкой бурного потока. Она неуправляема, кружится в водоворотах и вот-вот перевернется. У нас не было времени установить руль, но, к счастью, имеются все снасти благодаря предусмотрительности и опыту сэра Рида, снабдившего лодку всем необходимым. Четыре весла опускаются на воду, и поселенцы, теперь матросы, гребут на редкость слаженно. Когда удается установить руль, управление лодкой поручается Эдварду, который вновь становится нашим командиром.


Он снова погружается в воду и находится там так долго, что мы боимся худшего.

Остается выполнить последнее – вытащить чеки, которыми прикреплены оси. Теперь, когда повозка так чудесно превратилась в лодку, оси с колесами не только не нужны, но просто опасны. Они, как я уже упоминал, утяжеляют лодку и препятствуют ее управлению. Потому двое решают рискнуть. Им пропускают под мышками цепь, закрепляют ее, и они храбро ныряют в поток, в котором отражаются блики пожара.

Наглотавшись воды, задыхаясь, они всплывают, так и не сумев вытащить чеки,

– Поднимайтесь на борт, поднимайтесь!

– На этот раз, хозяин, – говорит один из них, – я вас ослушаюсь. Я знаю, где чеки, и теперь все будет в порядке.

Он снова погружается в воду и находится там так долго, что мы боимся худшего.

Лодка несколько раз сотрясается и неожиданно поднимается на десять сантиметров, а оси с колесами уходят на дно. Мужественных ныряльщиков осторожно вытягивают на борт. Они почти без сознания. Облегченная лодка теперь подчиняется рулю, и несколько умелых взмахов весел заставляют ее принять почти идеальное положение. Поборов разбушевавшуюся стихию, она величественно плывет по волнам, легко одолевая водовороты.

Теперь главное – использовать течение, чтобы найти плодородный участок местности, где мы могли бы высадиться и продолжить путь пешком в страну нга-ко-тко, от которой мы не особенно удалились.

Мы не слишком беспокоимся о судьбе пяти наших спутников, ускакавших верхом на лошадях. Они, безусловно, объехали пожарище, следуя по небольшому косогору, отделяющему долину от горящего леса. Надеемся, что скоро наши товарищи объявятся.

Мы плывем всю ночь и теперь идем близко к берегу, движимые течением, Судя по всему, наводнение не будет длительным, и поток недалеко унесет нас. Конечно, хотелось бы остановиться возможно раньше: нам кажется, что водный поток удаляет нас от намеченного маршрута.

Хотя лодка очень удобна и хорошо оснащена, она несколько маловата для пятнадцати человек. Оружие, боеприпасы, провизия – увы, ее слишком мало все же занимают много места. Мне грустно. Мои бедные собаки, несомненно, погибли. Я так любил этих славных животных, особенно моего старого товарища Мирадора, но никак не мог позаботиться о них в момент катастрофы.

Отдельные реплики на лодке постепенно сменяются всеобщим разговором. Все ломают головы над причиной, вызвавшей этот катаклизм, но никто так и не может прийти к определенному выводу. Хотя подобные явления довольно часты в Австралии, в данном случае его невозможно объяснить только ливнем, учитывая колоссальные размеры наводнения. Майор объясняет это землетрясением, которое изменило течение реки или направило в долину воды какого-нибудь озера. Фрэнсис разделяет это мнение, приводя многочисленные примеры.

Однако беспокойство о нашем положении возвращает всех к реальной действительности. Какое значение имеет причина, если остаются ее последствия? Консервов у нас осталось дня на полтора, максимум – два. Из нашего великолепного каравана скорее всего выжило пять лошадей. Но где они и их наездники? Из шести повозок осталось единственное средство передвижения – лодка, на которой мы плывем. Из пятнадцати ее пассажиров двенадцать еще больны. Так что будущее далеко не утешительное.

Меж тем голод дает себя чувствовать. Хорошо бы пристать к берегу и там приготовить еду, потому что на лодке огонь не разведешь. Несколько взмахов весел подводят лодку к берегу, и мы привязываем ее к стволу великолепной софоры. Наш ответственный за питание вскрывает охотничьим ножом оловянные пакеты, в которых хранятся продукты. Вдруг он замирает, бледнеет, бросает нож и кричит:

– Тысяча чертей! Консервы испортились!

Новый удар судьбы не только не сгибает нас, но, напротив, вызывает прилив энергии.

– Ну конечно, мой лейтенант, мне это представляется совсем простым делом, и если командир разрешит…

– С радостью! Но поскольку вам одному было бы опасно пускаться в неведомые пустынные места, пусть половина мужчин сопровождает вас.

К нам присоединяется и МакКроули. Мы с Робартсом едва удерживаемся от улыбки при виде того, как наш друг, побуждаемый неумолимым голодом, жертвует беззаботным ничегонеделанием, которое он предпочитает всему другому.

Когда мы уже собрались уходить, он с чарующей простотой совершает бескорыстный поступок: изящным жестом щеголя сняв каскетку с надзатыльником, МакКроули достает из полотняной котомки две съедобного вида галеты и галантно преподносит их мисс Мэри.

– Бедняжки хотя бы сегодня не умрут с голоду, – говорит обрадованный сэр Рид. – До скорой встречи, господа! Я не выражаю пожелания удачной охоты, потому что, быть может, это пожелание так и не сбудется.

День обещает быть трудным. Солнце печет по-прежнему, а мы ведь не верхом на послушных и выносливых лошадях. Приходится идти пешком, и мы почтем себя счастливыми, если немного дичи вознаградит нас за труды. Где ты, мой верный Мирадор? Как бы нам сейчас пригодился твой безошибочный нюх! Что делать, Том тебя заменит. Все надежды мы возлагаем на его инстинкт человека, выросшего среди этой природы.

Мы шагаем быстро, несмотря на муки голода или скорее подстегиваемые ими. В течение некоторого времени мы идем по ущелью, похожему на высохшее русло ручья. Справа и слева высятся деревья, корни которых нашли достаточно влаги, чтобы выдержать тропическое пекло. Однако нас удивляет отсутствие птиц. Возможно, что огонь вчерашнего пожарища спугнул их, Песок приобретает все более красноватый оттенок, и в некоторых местах он напоминает огромные скопища ржавчины. Ущелье сначала сужается, потом вдруг расширяется, и мы входим в круглую долину шириной более двух километров. Здесь нас ожидает новый сюрприз. На этом красновато-коричневом гравии, окрашенном окисью железа, посреди которого тянутся полосы известковой глины, произрастают какие-то чахлые кустики. С подобным пейзажем мы знакомы давно: эта земля, пыльная, пустынная, блеклая и бесплодная, золотое поле. Природа, которая не дала себе труда украситься богатым одеянием из зелени и цветов, подобна миллионеру в рубище, уверенному в том, что он всюду желанный гость. Наносная почва, по которой мы ступаем, вполне пригодна как хранилище металлических руд.

Представшее перед нами золотоносное поле полно неслыханных богатств. Но увы! – мы можем уделить этим миллионам лишь мимолетное внимание. Мне невольно приходят на ум слова из басни о петухе, который нашел жемчужное зерно:

А я бы, право, был гораздо боле рад Зерну ячменному: оно не столь хоть видно, Да сытно.

Эти строки Лафонтена как нельзя лучше подходят к нашей ситуации. Нас мучит голод, а находим мы только золото.

Подкованный железом ботинок Сириля отбрасывает нечто желтое величиной с куриное яйцо и весом, вероятно, в 700– 800 граммов . Это изумительный самородок в форме груши, хорошо отшлифованный, без блеска, как бы слегка задымленный.

– Сколько же их тут! – говорит Сириль со смехом. – Ведь это надо: золото растет здесь как у нас картошка!

– А ты предпочел бы картошку этому самородку? Ну что ж, жалуйся, гурман, ничего тут не поделаешь.

– И все-таки я положу этот слиток в карман, мало ли что может с нами случиться.

– Не стесняйся, тебе только достаточно наклониться. Но ты, кажется, надеешься найти ресторан?

– Ну если бы мы натолкнулись на таверну, я заплатил бы за завтрак для всей компании и не взял бы ни с кого ни полушки.

С Сирилем вдруг что-то произошло… Глядя по сторонам, перебегая с места на место, он возбуждается и начинает собирать слитки, обладание которыми, видимо, заставляет его забыть о голоде. Его пример заражает поселенцев. Они присоединяются к Сирилю и, в свою очередь, начинают жадно разгребать драгоценный песок. МакКроули, Робартс и я, удерживаемые самолюбием, остаемся холодными к этому богатству, столь же бесполезному, сколь и неожиданному. Однако любопытство постепенно делает свое дело. На несколько минут мы превращаемся в золотоискателей-любителей и ковыряем ножами верхний слой песка, затвердевшего от смены солнца и дождей. На какой-то момент мы забываем о цели нашего похода, подчиняясь неодолимому опьянению, что овладевает всеми европейцами, когда они первый раз начинают копать золотоносную почву.

Но скоро пустой желудок напоминает о себе: золотая лихорадка лишь ненадолго победила усталость и голод. Покрытые потом и задыхаясь на солнце, мы трое смотрим друг на друга и не можем удержаться от смеха.

– Что скажете, МакКроули?

– Стыжусь своей выходки. А вы?

– Какая нелепость. Том созерцает нас уже полчаса, и, верно, у него сложилось о нас неважное мнение.

– О! Если бы я был в Мельбурне, – говорит Том, – собирать бы песок – пить виски. Здесь виски у майора в повозке, зачем мне работать?

Та же мысль, по всей вероятности, приходит в голову поселенцам. Голод возвращает их к действительности, и они прекращают поиски золота.

– Пошли, ребята, – зовет их Робартс. – Урожай-то хоть приличный?

– Да, сэр Робартс. Как жаль, что нельзя набрать побольше.

– Несомненно. Однако не забывайте, что дома вы получите компенсацию за все перенесенные страдания, потому что сэр Рид намерен обеспечить вам всем хорошее будущее. Найденное золото вам еще пригодится, пока же надо искать пищу. Здесь, к сожалению, мы ее не найдем.

Золотая лихорадка отняла у нас немало драгоценного времени. Уже почти четыре часа пополудни, в мы ничего не ели со вчерашнего дня.

Покинув золотоносную долину, мы попадаем в эвкалиптовый лес. Деревья здесь несколько порыжели, но в общем все еще полны живительных соков. Надрезав корни, мы утоляем жажду.

Том, который рыскает повсюду, время от времени отыскивает среди листьев, покрывающих землю, каких-то червей и личинок и тут же с удовольствием их поедает. Славный старик, нетребовательный, как и все его соплеменники, переживает, что нам нечего пожевать, и усердно ищет добычу, которой пока нет.

Наконец он останавливается перед высоким эвкалиптом, внимательно рассматривает кору, отходит, измеряет на глазок высоту ствола и вдруг начинает пританцовывать, отчаянно жестикулируя.

– Опоссум, – кричит он своим гортанным голосом.

– Где ты видишь опоссума? – заинтересованно спрашивает Сириль.

– Там, – отвечает старик, ударяя по стволу дерева топором.

– Откуда ты знаешь, что он еще там?

Том пожимает плечами и показывает Сирилю царапину на коре.

– Я тоже ее видел, но, может быть, след давний или опоссум мог поцарапать кору, когда спускался…

Молча абориген показывает на несколько песчинок, прилипших к царапине; они могли остаться только тогда, когда животное поднималось, и это для него, как и для нас, неоспоримое доказательство, что животное все еще находится в дупле этого дерева.

– Но как он забрался туда? – спрашивает Сириль, все еще недоверчиво.

Том тянет свои черный и сухой палец, напоминающий солодковый корень, и показывает скептику круглую дыру диаметром в шапку примерно в сорока футах от земли.

– Да, ты прав. Но как ты собираешься его оттуда извлечь? И потом опоссум весит всего пять или шесть фунтов. И на восьмерых-то недостаточно такого рагу. Что уж говорить тогда о тех, кто ждет в лагере…

Том считает на пальцах, но а арифметике он явно не силен. Он сбивается и снова пересчитывает пальцы на обеих руках, потом на ногах и, наконец, говорит:

– Три, четыре, пять, еще, еще, много!

Впрочем, Том привык не говорить, а действовать, руководствуясь правилом: «Acta, non verba» [13] . Поэтому он берет топор и делает глубокую зарубку на стволе в метре от земли. Четырьмя ударами он вырубает ступеньку, забирается на нее и столь же быстро метром выше делает новую. Такой способ взбираться на высоченные деревья очень хорош, но не всякий может воспользоваться этим приемом.

Поднявшись до отверстия, которое служит входом в нору сумчатых, Том останавливается, наклоняется к дыре и обращается к животному с длинной речью, предупреждая, что ему будет оказана честь – поджариваться в ямке, набитой раскаленными камнями, и потом своим вкусным мясом насытить сжавшиеся от голода желудки белых людей.

Речь его, однако, не увенчалась успехом, и будущее жаркое упорно прячется в глубинах эвкалипта. Старый охотник спускается на землю еще быстрее, чем поднимался, и размышляет, запустив пальцы в свои взлохмаченные седые волосы.

Вдруг Том подпрыгивает, и мы понимаем, что он решил проблему. Он ищет камень, но не находит ни одного. Потеряв терпение, он обращается к Сирилю и просит у него золотой слиток. Сириль, не желая выпускать золото из рук, сопротивляется, но Том настаивает, ничего не объясняя.

– Смотри, только не потеряй, – сдается Сириль. – Знаешь, старина, я ведь тебе ссужаю деньги. Этот камушек стоит три тысячи франков.

– Давай побыстрее, раз это нужно! – нетерпеливо говорю я.

– Хорошо, – произносит Том, беря самородок, – приложи ухо там. Слушай, когда он падает, мой надо знать, как высоко опоссум.

– Понял? – спрашиваю я босеронца. – Том просит тебя приложить ухо к стволу и прислушаться, когда упадет слиток, чтобы узнать глубину дупла, чтобы срубить дерево на нужной высоте, – Так, так, – подтверждает старый абориген, снова забираясь вверх по "лестнице".

– Теперь что?

– Мой бросает туда, в дыра. Вот!

Дерево оказалось полым до самой земли. Том отрубает ветви справа и слева, отбивает куски коры и закрывает ими отверстие, из которого может выскочить зверек, пока мы будем валить дерево, Эвкалипт имеет почти восемь метров в обхвате, и свалить его чрезвычайно трудно. Правда, дерево полое, но толщина коры, по словам Тома, более сорока сантиметров. У нас всего три топора, и понадобится более часа, чтобы проделать отверстие, в которое мог бы проникнуть человек. Поскольку нет другого выхода, работа начинается. Дерево старое, и кора его твердая. Топор отскакивает от его тугих волокон.

Вдруг у меня возникает дерзкая идея. Я запускаю руку в ягдташ и нащупываю пачку патронов с разрывными пулями. Испробовав некоторое время назад страшный эффект этих пуль, я был поражен разрушением, которое они производили, А почему бы и нет? Стоит попробовать. Я прошу лесорубов прекратить работу и раздаю патроны.

Робартс понимает мою идею, но сомневается в успехе. Сириль подсекает в трех футах от земли полоску коры, по которой мы должны стрелять. И вот, встав в десяти метрах от цели, поселенцы ждут сигнала.

– Огонь!

Еще не смолк грохот взрыва, как мы уже мчимся к дереву. Сколько же разрушений может сделать этот маленький кусочек металла, что не весит и сорока граммов! Древесина разбита, выворочена, размельчена на высоте в шестьдесят сантиметров и в ширину на полтора метра. Если дать залп с другой стороны, дерево наверняка упадет. Но в этом уже нет необходимости: Том пролез в дыру.

Из отверстия доносятся пронзительные крики: Том хватает опоссумов, не давая им удрать, и возвещает об этом. Вскоре он выбрасывает наружу одного из них, потом второго, третьего. Вот уже фунтов двадцать свежего мяса для завтрака. Но возня внутри дерева усиливается, и один из поселенцев присоединяется к Тому, которому одному, видно, не справиться. Вскоре мы с невыразимым блаженством насчитываем десять сумчатых, предназначенных для наших желудков.

– Вот вам, МакКроули, молочные опоссумы, – я вытаскиваю из огромной сумки особи женского пола несколько детенышей величиной с крысу.

– Ах, дружище, старый или молодой – мне безразлично. Сейчас я могу стать и каннибалом, – это гастрономическое богохульство наш гурман, конечно, произносит в шутку.

– Ну как, Том, закончил свои дела? – спрашиваю старого аборигена.

– Ищу камень Сириль. Держи, – говорит он, вылезая с самородком в руках. Видишь, мой не потерял.

И вот горит костер, на вертеле поджаривается дичь. Подкрепившись, мы подумываем о возвращении.

– Что ты там делаешь, Том? – вдруг спрашивает МакКроули, поглощая последний кусок мяса.

– Я рисовать коббонг для нга-ко-тко, – отвечает австралиец, который вырезал своим ножом грубые очертания головы змеи на белой коре камедного дерева.

– Он прав, мсье, – одобряет действия Тома МакКроули. – Я думаю, что надо срочно вырезать эти знаки, ибо мы находимся в самом бедственном положении, и только показав свое присутствие на земле нга-ко-тко, можем избежать новых несчастий.

Нагруженные добычей, мы направляемся к лагерю, который так далеко от нас. Нет смысла вновь пересекать раскаленное солнцем золотое поле, и мы его огибаем. Дорога стала длиннее, но идти по траве менее мучительно.

Все мы спешим вернуться.

– Оак! – вдруг вскрикивает перепуганный Том, идущий впереди.

– Стой! – останавливают нас двое поселенцев, следующие за ним.

– Что случилось?

– Аборигены!

– Откуда здесь аборигены?

– Что б они провалились, эти проклятые аборигены!

– Где вы их видите? – спрашивает МакКроули у одного из поселенцев.

– Вот, смотрите.

– Но я ничего не вижу.

– Ах, сэр МакКроули, они прошли здесь совсем недавно, и нам, местным жителям, известны признаки их присутствия. И, право слово, их очень много. Трудная будет битва, – заканчивает поселенец, ударяя прикладом ружья о дерево.

– Объясните подробнее, друг мой.

– Видите, сэр Робартс, и вы, господа, эти полосы коры, только что срезанные с деревьев?

– Да, вы правы, это сделано недавно, потому что сок еще капает.

– А знаете ли вы, о чем говорят эти метательные копья с красными перьями, кремниевый наконечник которых вбит в ствол дерева или воткнут в землю?

– Признаюсь, не имею ни малейшего понятия об этом.

– "Деревья с татуировкой, означающей войну" предупреждают белых, что территория, по которой они идут, запретна для них, а копья с перьями цвета крови призывают всех чернокожих не пускать белых на эту землю любыми средствами… Они объявили нам войну на истребление, войну без перемирия и пощады. О, боже! Этих дьяволов должно быть великое множество, если они ведут себя так дерзко.

– Однако нам надо пройти!

– Я того же мнения, сэр Робартс. Именно поэтому я и сказал, что нам предстоит потрудиться.

– Вперед, господа! В лагерь!

Тревога подстегивает нас. Бедняги, оставшиеся в лагере, наверное, умирают с голода. Надо, не мешкая, доставить им провизию, а затем держать совет о том, что делать дальше.

Сириль, у которого такой же обостренный слух, как и у аборигенов, время от времени прислушивается к шуму, несомненно, воображаемому.

– Что там, дорогой? – спрашиваю у него.

– Наверное, в ушах шумит.

К счастью, это никакая не иллюзия: мой добрый пес лает так, что у него срывается голос. Вскоре он и прибегает, не отрывая носа от травы.

Позади него – какая приятная неожиданность! – скачут верхом на лошадях наши пять товарищей, которых мы едва уже надеялись увидеть. У одного из них на крупе лошади огромная туша кенгуру – ценное пополнение наших съестных припасов.

– Аборигены, господа, по меньшей мере в пятистах метрах от нас! – кричат они в один голос, едва мы успеваем им пожать руки и поздравить с благополучным возвращением.

Несмотря на удушающую жару, мы едва не бежим к ручью и через полчаса, измученные, оказываемся в лагере, где все были обеспокоены нашим долгим отсутствием.

Пока жарится дичь, мы в двух словах вводим своих товарищей в курс дела. Решено, что пойдем на крайние меры только в том случае, если никак не удастся договориться с аборигенами. Пока же речь идет о том, чтобы собрать все силы и прикрыть подступы к лагерю. Водный поток, который мчится позади нас, мог бы послужить преградой для противника, если тот захочет предпринять обходной маневр. Но, к несчастью, вода спала так быстро, что ручей уже принял свои первоначальные размеры – от силы четыре метра в ширину.

Мы спешно спускаем на воду лодку и используем валежник в качестве своеобразных фашин, как защиту от стрел и копий аборигенов. Едва только работа по укреплению этой нашей последней цитадели завершена, как часовые сигнализируют о появлении вражеского авангарда. Сэр Рид вновь категорически запрещает стрелять до тех пор, пока мы не исчерпаем все средства для примирения.

Аборигены разрисованы краской войны. Их более трехсот, и они продвигаются вперед с криками, потрясая копьями, Хотя нам и запрещено открывать огонь по людям, тем не менее надо продемонстрировать атакующим, что, несмотря на малую численность, мы достаточно грозный противник.

Им, вероятно, неизвестен радиус действия огнестрельного оружия, а тем паче эффект разрывных пуль. Что ж, аборигенов ожидает сюрприз. Робартс, увидевший аборигенов на расстоянии 400 метров , прижал к плечу карабин и прицелился в молодое деревце, которое возвышается среди толпы. И вот страшная пуля перебивает белый ствол на высоте человеческого роста. При виде этого чуда удивление аборигенов быстро переходит в смятение, заставляя проявлять большую осмотрительность. Они бросаются на землю и втыкают рядом с собой копья, украшенные разноцветными тряпочками. Разумная тактика, применяемая всеми народами мира, когда под удары врага подставляется лишь незначительная часть тела.

– Ага, храбрецы! – гордо восклицает меткий стрелок, перезаряжая карабин. Пока вы удивлены. Теперь мы вам покажем еще несколько образчиков нашей сноровки. Если у вас хватит духу продолжить начатое, можно будет избрать и другую цель.

– У меня есть идея, – заявляет, в свою очередь, майор. – А что, если нам дать залп по группе молодых деревьев?

– Прекрасно! – одобрили это предложение хором братья и их дядя.

– Тогда к делу! Присмотреться и каждому выбрать себе цель, – говорит Сириль. – Стреляйте как на деревенском празднике, когда каждый мечтает попасть в фаянсовую тарелочку, Раздается дюжина выстрелов, и деревья валятся в разные стороны, словно подкошенные. В мгновение ока чернокожее войско подскакивает, как на пружинах, и скрывается из виду.

– Должен признаться, что у них занятная манера убегать, а, Френсис? обращаюсь я к канадцу. – Хотелось бы знать, что у них сейчас на уме?

– Хм! Их сейчас довольно много, – озабоченно отвечает канадец. – Боюсь, как бы они вскоре опять не перешли в наступление.

Проходит полчаса.

– А что я вам говорил! – восклицает Фрэнсис. – Поглядите! Видите, они ползут по траве, словно пиявки? Бог мой! Да они, кажется, хитрее, чем я полагал. Вот-вот, мсье, видите там, справа, возле огромного папоротника, кучка малорослых пальм? Их только что не было. Этот прием аборигенов нам известен давно.

Мы направляем в эту сторону бинокли, и они позволяют нам наблюдать довольно любопытные маневры, которые аборигены выполняют нарочито медленно. Да, Фрэнсис не ошибся, В лесу, состоящем лишь из больших деревьев, как по волшебству появляются многочисленные кусты, которые двигаются почти незаметно, образуя полукруг, в центре которого находимся мы. Конечно, для нас это новый источник опасностей, но при всем том это поразительное зрелище нас живо волнует.

– Не думаете ли вы, дорогой друг, – говорит майор сэру Риду с озабоченным видом, – что следовало бы немедленно пустить пули в каждый из этих странствующих кустов и изгнать из прикрытия негодяев, которые там спрятались?

– Я полагаю, что надо попробовать послать парламентеров,

– А вы не думаете, что это рискованно?

– Пока нет. Пусть три человека пойдут им навстречу, медленно, благоразумно, Том будет их сопровождать, и он попробует обратиться к аборигенам, когда будет в пределах слышимости. Здешние диалекты не так уж сильно отличаются один от другого, и я надеюсь, что его поймут.

– Но если все-таки аборигены нападут на парламентеров?

– А на что мы здесь? Мы прикроем их. У нас есть пулемет. Не сбрасывайте со счета и револьверы, которые будут у них в руках.

– У вас на все есть ответ, дорогой друг.

Без промедления трое мужчин в кожаных жилетах рыжеватого цвета направляются в сторону аборигенов вместе с Томом, на котором, как всегда, красная рубашка.

Около тридцати аборигенов спокойно садятся на землю, втыкая рядом копья, и наша четверка направляется к ним, не упуская из виду кусты, медленное движение которых внезапно прекращается. Проходит пять долгих минут, и поразительное дело! – расстояние, отделяющее парламентеров от аборигенов, не уменьшилось ни на фут. Кажется, что аборигены не обращают никакого внимания на белых: одни сидят к ним спиной, другие лицом или боком. И в нашем лагере это вызывает не меньшее удивление, чем то, которое испытали аборигены при виде падающих деревьев.

Дикость какая-то! Поселенцы продолжают идти, однако расстояние между ними и врагами остается абсолютно неизменным. И наконец до нас доходит, что аборигены располагаются не на прежних местах: сейчас они позади покалеченных деревьев, тогда как только что были шагах в шестидесяти впереди. Мы не суеверны и не верим в колдовство, а потому наводим на них свои бинокли. И сразу видна тактика аборигенов. Она необычайна, и для того, чтобы осуществить ее, нужны обезьянья сила и ловкость.

Опираясь на кулаки, аборигены незаметно приподнимаются и медленно, плавно, чуть-чуть передвигаются, сохраняя без изменения первоначальное положение тела.

Иллюзия неподвижности усиливается еще и тем, что копья, которые мы считали воткнутыми в землю, передвигались вместе с аборигенами. Эта поразительная хитрость, которая состоит в том, что каждый из них предельно напрягает мускулы и держит древко копья между пальцами ног, сохраняя его вертикальное положение.

– Они заманивают наших парламентеров в ловушку; всех нужно немедленно вернуть! – кричит скваттер и пронзительно свистит в свисток.

Как только привыкшие к этому сигналу охотники останавливаются, мы, замирая от удивления, видим, что позади них поднимается, наверное, двадцать огромных листьев, и под каждым из них согнулся каннибал, раскрашенный в цвет войны.

Поселенцы ошеломлены, словно наступили на клубок змей. Их удивление настолько велико, что им и в голову не приходит стрелять в аборигенов, удирающих с быстротой оленей.

Еще немного, и нашим поселенцам пришел бы конец.

Какая же ловкость требовалась аборигенам, чтобы так замаскироваться листьями, что, даже глядя в превосходные бинокли, мы их не видели! Они обманули и зоркий глаз поселенцев, отлично ориентирующихся в лесах.

Легион черных демонов исчез. Наши поселенцы возвращаются, обескураженные всем этим, но все же счастливые, что избежали страшной опасности.

Итак, поскольку примириться не удалось, будем применять силу.

Наступает ночь, усиливающая неведомые опасности, которые нас окружают, Никто не может предугадать, что скрывается за плотной завесой тьмы. За каждым деревом, каждым кустом может таиться засада. Все словно сговорилось против нас… Прежде всего нам надо разжечь костры, чтобы хоть что-то видеть, дабы отразить возможную атаку. Вскоре зажигается костер, и его пламя словно становится сигналом: со всех сторон вспыхивают огни. Их более двухсот, и они освещают огромное пространство. Раздается так хорошо нам знакомый клич, которым аборигены сзывают своих соплеменников.

В нашем лагере, мрачном и молчаливом, каждый удваивает бдительность. Мы пытаемся разглядеть аборигенов, расположившихся перед нами. Немеют руки, сжимающие оружие. Каждый из нас обратился в слух, но ни один крик не нарушает тишины. И эта тишина еще более тревожна, чем галдеж, поднимаемый аборигенами, когда они готовятся к нападению.

Мой пес заунывно воет уже несколько минут. Как видно, его охватил страх, и он льнет к моим ногам.

И вот жалобное завывание пса внезапно перекрывают оглушительные вопли, поднимающиеся со всех сторон. Целая армия каннибалов врывается в лагерь, как поток, и, прежде чем мы успеваем что-либо предпринять, нас хватают безжалостные руки и связывают. Неожиданность нападения и огромное число врагов лишили нас возможности оказать сопротивление.

Прежнее молчание и неподвижность аборигенов сменяются шумными возгласами и бесконечными прыжками.

Кооо-мооо-хооо-эээ! Сигнал к сбору звучит непрерывно, призывая соплеменников прибыть, чтобы отпраздновать поражение белых. Некоторые аборигены бросаются во тьму и приносят охапки смолистых веток, которые вспыхивают, освещая сцену скорби: мы стали печальными жертвами. Скрутив путами из волокон формиума, нас положили, как дрова, вокруг лодки. По крайней мере две сотни аборигенов пляшут и поют, едят продукты, что нам так дорого достались. Число аборигенов растет непрерывно. Прибывают все новые и новые люди. Они выглядят гораздо менее свирепыми, чем те, с которыми нам приходилось иметь дело раньше, и слабая надежда зарождается в наших сердцах. Мы пришли сюда не как враги, и, быть может, удастся объяснить, что наше путешествие носит сугубо мирный характер и преследует единственную цель – найти племя нга-ко-тко.

Рассматривание предметов, находящихся в лодке, сопровождается радостными возгласами этих неискушенных детей природы при каждой новой находке.

Один из аборигенов, видимо, главный, держит в руках приоткрытый чемодан, Он перебирает его содержимое, напоминая любопытную обезьяну, и разбрасывает вещи, которые там обнаруживает, во все стороны. Вот он вытаскивает маленький серый бумажный пакет, и, кажется, этот пакет его заинтересовал. Абориген медленно раскрывает его, вынимает предмет, который я не могу издалека рассмотреть и вид которого производит на аборигена необычайное впечатление.

Я вдруг вспоминаю о подарке доктора Стивенсона.

Из груди аборигена вырывается гортанный звук, и он простирается на земле в позе величайшего смирения.

Пляски и пение прекращаются как по мановению волшебной палочки, и все аборигены собираются у лодки. На их лицах выражение, близкое к страху.

– Коббонг! Коббонг! – шепчут они тихо.

В это время появляется новая группа аборигенов, во главе которой идет атлетически сложенный молодой человек лет двадцати пяти; нагота его прикрыта несколько больше, чем у соплеменников. Он носит эмблемы помощника вождя. Кожа его более светлая, у него длинная борода. Приблизившись к таинственному талисману, заставившему всех склонить головы, он, в свою очередь, издает радостный крик, напоминающий рычание, и произносит несколько слов на местном наречии.

Путы с нас снимают гораздо скорее, чем завязали. Нам дружески пожимают руки. Тем временем помощник вождя говорит на ломаном английском языке:

– Великая эмблема нга-ко-тко спасла вас, джентльмены. Я – сын Рыжего Опоссума.

Глава XII

Финал наших странствий напоминает триумфальное шествие. Аборигены так неистово проявляют свою благосклонность к нам, что она становится просто утомительной. Поминутно нас угощают то ягодами, то вкусными кореньями, то изысканной дичью, причем в таком количестве, которое, хотя и свидетельствует о наилучших намерениях, но явно превышает вместимость наших желудков.

После того как вода в ручье спала, удалось найти колеса нашей повозки-лодки и снова поставить их на место. Пять лошадей, единственные, что уцелели от всего эскадрона, впряжены в повозку.

Все аборигены беспрекословно подчиняются авторитету Джо-второго. Сын Рыжего Опоссума – очень красивый метис. Его кожа цвета кофе с молоком, рыжеватая борода, правильные черты лица и ум, светящийся в глазах, выдают его европейское происхождение. Он сносно говорит по-английски, и это унижает нашего старого аборигена. Том чувствует, что здесь его отодвинули на второй план, несмотря на его манеру покровительственно смотреть на туземцев, восхищенных его рубашкой цвета бычьей крови и каталанским ножом стоимостью 6 франков 75 сантимов.

– Пожалуйста, дитя мое, – ласково обратился сэр Рид к молодому помощнику вождя, – объясни мне, из-за какого рокового недоразумения ваши люди приняли нас за врагов и могли перерезать нам глотки.

– Они бы вас не убили, – ответил наш новый Друг. – Всему племени и нашим союзникам уже давно отдан приказ уважать белых людей.

– Но чем тогда объяснить это внезапное нападение?

Молодой человек, смутившись, ответил после колебания, как бы испытывая стыд за наивность своих соплеменников:

– Дело в том, что белый цвет у нас – цвет войны; когда племя нга-ко-тко увидело, что большинство из вас одето в белое, то решило, что вы пришли с враждебными намерениями.

Пусть и необычное, это объяснение было вполне правдоподобным.

– А почему маленькая деревянная скульптурка, найденная одним из ваших людей, вызвала такое благоговейное к ней отношение?

– Это великая эмблема нашего племени. Она вырезана из корня вай ненд, дерева смерти, и представляет собой голову змеи, глаза которой сделаны из двух маленьких кусочков золота. Мой отец подарил эту голову двадцать лет тому назад одному белому ученому, который был его другом, – Он вручил ее доктору Стивенсону, который отдал ее мне в момент отъезда! – воскликнул я, потрясенный.

– Да, именно так звали друга Рыжего Опоссума.

Поскольку сэр Рид захотел побыть наедине с молодым человеком, мы тактично оставили их вдвоем, обсуждая по дороге цепь событий, столь невероятных.

После длительного разговора с Джо скваттер, бледный, расстроенный, разыскал своих племянников и их сестру.

Увы! Их отец умер. Вскоре после того, как написал письмо, которое один возница привез в залив Карпентария. Старик тихо угас на руках друзей, прошептав в последний раз дорогие имена своих детей. Теперь он покоится в лесу камедных деревьев, его могила священна для аборигенов, часто совершающих туда благочестивые паломничества.


Рыжий Опоссум вышел нам навстречу.

Вот в основном то, что мы узнали, пока проделали последний отрезок пути.

Быстроногие гонцы заранее возвестили о нашем предстоящем прибытии в деревню нга-ко-тко, и здесь нас ожидал восторженный прием, Рыжий Опоссум вышел нам навстречу. Он сердечно пожимал нам руки, бросал нежные взгляды на детей своего дорогого друга, и на его глаза набегали слезы.

Джо МакНайт замечательный старик с белыми как снег волосами, прямой, как дуб, со все еще живыми черными глазами. Кажется, что годы нисколько не ослабили его мощную мускулатуру. Человек доброй души, он с искренним интересом расспрашивал меня о докторе Стивенсоне, о котором сохранил самые теплые воспоминания. Любопытно, что, хотя он давно порвал с цивилизованной жизнью, МакНайт прежде всего поинтересовался, как восприняли соотечественники описание его приключений, давно опубликованных в книгах и журналах. Его радость была поистине безграничной, когда он узнал, что ему посвящен целый доклад, хранящийся в библиотеках Мельбурна и Сиднея.

– В последний раз, Герман, заявляю вам, что мы не имеем права быть судьями, а тем более палачами.

– Ну, что ж, коли так, я не могу нести груз ваших благодеяний, стыд замучит меня, и я сам совершу суд, потому что не достоин жить среди вас.

Молниеносным движением руки он всадил себе в грудь охотничий нож по самую рукоятку и упал замертво вниз лицом.

– Бедняга… – произнес грустно майор среди всеобщего оцепенения.

Это было единственное прощальное слово над телом ганноверца.

Глава XIII

Никогда еще наши люди не переносили столь мужественно новые огромные беды. Ведь это было полное крушение всех надежд, уже почти реализованных, равносильное потере всего у порога дома. Тем временем братья и юная мисс, кажется, забыли о собственном несчастье и были заняты лишь тем, чтобы ободрить смельчаков, которые проделали вместе с ними весь этот трудный путь и которым теперь предстоят новые тяготы.

– Дети мои, – говорит скваттер, – мне нравится ваша стойкость духа, которую ничто не может сломить и которая помогает вам сопротивляться ударам судьбы. Обладание огромным состоянием оставило вас равнодушными, а его потеря – спокойными. Это хорошо. Надеюсь, мы скоро будем дома. И мы больше не будем расставаться. Вы мои приемные дети, вы будете моими единственными наследниками. Вы молоды, полны сил и энергии и станете скваттерами. Жилой дом в Трех фонтанах обширен. Предлагаю вам поселиться там вместе со мной.

В то время, как Ричард и мисс Мэри, растроганные, бросаются в объятия этого благородного человека, Эдвард не отрывает глаз от моря и, кажется, не слышит, что говорит его дядя. Все его чувства сконцентрированы на какой-то полоске, сливающейся с горизонтом. Нахмуренные брови и наморщенный лоб выдают его величайшее волнение.

– Дядя, господа, – говорит молодой моряк, – может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что там, в открытом море, я вижу дымок. Небо совершенно чистое, и это не может быть облаком.

– Ей-богу, – восклицает Робартс, вытащив маленькую подзорную трубу из футляра и наводя ее на бесконечное пространство, – я думаю, дорогой Эдвард, что вы правы. Взгляните сами.

– Теперь я в этом уверен. На горизонте виден корабль. Скорее сигналы! Разожгите костер! Том, заберись на это дерево и прикрепи там наш флаг. Быстрее, господа. Речь идет о нашем спасении, быть может, и о мести.

– Месть – это мне по душе, – пробормотал Сириль, совершенно не признававший заветы Евангелия.

– Но зачем поднимать наш флаг?

– Для того, чтобы находящиеся на борту корабля люди не подумали, что огонь разожгли каннибалы. Увидев английский флаг рядом со столбом дыма, капитан корабля поймет, что мы – англичане, потерпевшие кораблекрушение.

– Тогда за работу!

Нас не надо было понукать. Уже через несколько минут начинает потрескивать огромная куча веток, от костра медленно вздымается к небу густой столб дыма. В огонь все время подбрасывается влажная трава.

Эдвард, снова взяв подзорную трубу, рассматривает детали корабля, который поворачивает в нашу сторону.

На лице обычно невозмутимого Эдварда отражается сильное волнение. Он узнает фрегат по его форме, оснастке, по различным неуловимым для непосвященного признакам, которые в совокупности создают особый облик каждого судна и которые способен уловить только моряк,

– Майор, – говорит он дрогнувшим голосом, – это "Королева Виктория".

– "Виктория"? – переспрашивает потрясенный старый офицер.

– Она самая. И командует ею капитан Харви – ваш брат!

– Вот это да! На этот раз мы, кажется, посмеемся последними! – восклицает грозно майор. – Ну, теперь держитесь, господа пираты! В трюме "Виктории" есть и порох, и уголь, а храбрый офицер, который командует фрегатом, не питает нежных чувств к вашему брату, Второй раз за последние двадцать четыре часа в этом пустынном месте происходит необычное событие: к берегу пристает шлюпка.

Капитан лично встречает нас, как только мы вступаем на палубу его корабля. И он тотчас узнает брата.

– Господи! Это ты, Генри? Какого черта ты здесь делаешь?

Братья обнимаются, после чего майор, официально представив брату всех участников экспедиции, быстро знакомит капитана боевого корабля со сложившейся обстановкой.

– Так ты говоришь, Генри, что пираты на "Уильяме"?.. Это одно из самых быстроходных судов, какие мне известны…

– Досадно.

– Более того. Негодяй, который является капитаном судна, некий Боб Дэвидсон, очень опытный моряк.

– Только этого еще не хватало.

– Не волнуйся, брат. Мы обязательно захватим "Уильям" и вздернем весь его экипаж на реях моего фрегата, а сокровище отдадим тому, кому оно принадлежало.

– Как хочется на это надеяться.

– Я лично в этом уверен. Я уже давно слежу за этим пиратом. И скорая наша встреча будет для Боба Дэвидсона последней. Праведный суд не за горами.

Фрегат оказался в проливе Карпентария совсем не случайно. Капитан Харви, которому было поручено пополнить запасы станции Норман-Маут, должен был, кроме того, сделать съемку местности той части побережья, где нас оставили пираты. (Строго следуя по маршруту, он и заметил наш сигнал.) После выполнения этих двух заданий он был должен доставить на мыс Йорк двадцать пять военных моряков на замену гарнизона, который уже два года охраняет проход через Торресов пролив.

А теперь в погоню! Время не ждет!

Теперь нужно подождать хотя бы до завтра, чтобы принять окончательное решение, что делать дальше. Когда мы избежали тех страшных невзгод, что были нам уготованы, нами владеет лишь одно чувство: настичь пиратов и наказать их за чудовищное предательство. И все складывается так, что можно надеяться на исполнение этих надежд. Помимо четырех пушек калибра 16 сантиметров , на борту корабля имеются еще два орудия калибра 24 сантиметра , которые помещаются в бронированных башнях на палубе. Эти мощные орудия поворачиваются во все стороны и способны выпускать своих посланцев смерти в радиусе 10 тысяч метров. Экипаж "Виктории" состоит из лучших моряков, каких только можно найти в английском флоте, а капитан принадлежит к числу людей, обладающих несгибаемой волей, направляемой недюжинным умом. Такие люди, приняв решение, идут к цели. не оглядываясь.

…Топки котла паровой машины набиты углем. Скорость фрегата все больше возрастает, его острый нос рассекает волну, и сотрясение, вызываемое работой поршней, чувствуется даже на палубе. Мы держим курс на Торресов пролив, находящийся от нас почти в семи градусах. Мы должны достичь пролива менее чем через тридцать часов. И пусть трепещут негодяи, которых мы надеемся увидеть завтра!

Первая половина ночи проходит быстро в приятных разговорах, которые почти полностью посвящены нашим приключениям; потом далеко за полночь, растянувшись на настоящих кроватях или, точнее, койках, с простынями и одеялами, мы испытываем неизъяснимое блаженство. Те, кому приходилось спать на голой земле, поймут это.

На рассвете наш слух, привыкший к оглушительному крику птиц, населяющих австралийские леса, с удивлением улавливает воинственные звуки приготовления к бою.

Быстро ополоснув лицо, выскакиваем на палубу, жадно всматриваемся в море. Но пока ничего нового. Несмотря на ранний час, капитан с сосредоточенным видом шагает по полуюту и тепло здоровается с нами.

Один из молодых офицеров в сопровождении матроса, несущего морскую подзорную трубу, ловко взбирается по вантам правого борта на грот-мачту и пристраивается на стеньге. В то же время марсовый, уцепившись за реи брамселя, уже ведет наблюдение, тоже рассматривая в подзорную трубу бесконечный горизонт. Видим мы и несколько матросов, находящихся на разных вантах рангоута, которые пристально всматриваются в морские дали, чтобы немедленно сигнализировать о появлении морских разбойников: рвение экипажа стимулируется большой наградой, обещанной тому, кто первым увидит пиратов.

Текут часы, долгие и изматывающие. Ни у кого нет аппетита. На палубе фрегата царит полная тишина, нарушаемая лишь шумом, доносящимся из машинного отделения. Наше волнение настолько велико, что все молчат. Полдень… Ничего нового!

Если капитан не ошибся в своих расчетах, если избранный маршрут правилен, значит, пираты идут с огромной скоростью. Погоня продолжается уже почти двадцать часов, пройдено более ста лье, но ни единой точки не появляется на неподвижной линии, где сходятся небо и море…

Но вот громкий крик сиплого, словно простуженного голоса заставляет нас поднять головы.

– Впереди – судно! – кричит матрос, уцепившись за реи брамселя. – Это пароход! – И, слетев вниз с проворством настоящего виртуоза, матрос уверяет, что ясно видел в направлении курса фрегата высокие мачты судна, из трубы которого тянулся легкий дымок.

Нет сомнения, это они! Быстро снимаются чехлы с орудий, все матросы и офицеры занимают свои места по боевому расписанию. Однако пароход виден только тем, кто забрался высоко на мачты. Сигнальщики на вантах марса пока ничего не сообщают.

Снова звучат хриплые крики, и их уже много. Около двадцати матросов видят пиратов и, в свою очередь, подают сигналы. Капитан вызывает механика.

– Дайте на клапаны максимальную нагрузку!

– Да, капитан!

Вряд ли капитан американского парохода на Миссисипи или на Амазонке мог бы придумать что-нибудь лучше, чтобы "сжечь" судно, принадлежащее соперничающей компании.

Уголь буквально пожирается топками, колосники которых, раскаленные добела, начинают деформироваться. Корабельный винт яростно вращается, а из слишком узких труб вырываются клубы черного дыма.

Нет сомнения в том, что пираты нас заметили. Их судно ускоряет ход, и, хотя ему не удается сохранить дистанцию, которая разделяет два парохода в данный момент, оно прилагает энергичные усилия, чтобы удрать.

Через два часа судно, наконец, видно всем. Оно несется как морская птица, но наш фрегат устремляется вперед с несокрушимой мощью кита.

В пять часов пополудни расстояние между нами не более десяти километров; но это колоссальный разрыв, если учесть скорость пиратов. Какая адская машина находится в чреве их судна, позволяющая ему соперничать с одним из самых быстроходных кораблей британского флота?

Если бы на его борту не находилось сокровище наших друзей, с каким бы удовольствием канониры "Королевы Виктории" выпустили по нему несколько снарядов, которые находятся наготове возле орудий.

О! У капитана возникает какая-то идея!

Зашевелился экипаж парового катера. Приготовлены к работе тали, по которым его будут спускать на воду; кочегар катера разжигает огонь в его топке. Через полчаса он будет готов к действиям.

Неужели капитан собирается на этом утлом суденышке гнаться за пиратским судном, которое одерживает верх над фрегатом? Что ж, посмотрим, что задумал наш капитан.

Громкий выстрел раздается с нашего борта. Это выпалила одна из пушек, приказывая пароходу поднять свой флаг.

Однако пираты не обращают никакого внимания на наше предупреждение. Звучит второй выстрел, сопровождаемый хриплым ревом снаряда, разрезающего воздух. Снаряд вдребезги разбивает рею фок-мачты и уходит дальше в море.

Над бортом пиратского парохода, в свою очередь, вздымается белое облачко. Прежде, чем мы услышали звук выстрела, снаряд ударяет в броню на носу фрегата. И тут же зловещий черный флаг поднимается на гафель бизань-мачты.

– Вот наглецы! – восклицает майор, покраснев. – Они что, считают себя недосягаемыми? Ах, если бы на их борту не находилось состояние детей, то с четырьмя снарядами в корпусе они стали бы прекрасным угощением для акул в этом заливе.

– Не беспокойся, брат! – флегматично отвечает капитан. – Через час – да что я? – через полчаса все будет закончено.

Через несколько минут "Уильям" как будто замедляет ход. Он находится от нас самое большее в тысяче метров, но огня не открывает. Это естественно, ведь наш корабль, к счастью, неуязвим для его снарядов.

"Королева Виктория" тоже сбавляет ход. Четыре матроса с носовой части корабля непрерывно измеряют глубину. Теперь следует двигаться с бесконечными предосторожностями, потому что глубина значительно уменьшается. Мы приближаемся к коралловым рифам.

Машина катера под давлением, его экипаж находится на своих местах и только ждет сигнала, На невозмутимом лице капитана появляется легкая улыбка.

– Наши дела идут неплохо, – оборачивается ко мне старый матрос с обветренным лицом. – Наш капитан не часто смеется. Наверняка он намерен им здорово всыпать, Рифы совсем близко от "Уильяма", по крайней мере, всего в тысяче метров от правого борта. Пароход останавливается на несколько секунд, а потом вдруг чуть ли не разворачивается на месте и под полными парами вдруг пускается с безумной храбростью в узкий фарватер, куда фрегат не может пройти.

Из наших уст вырываются возгласы гнева и разочарования.

Их рулевой, вероятно, блестяще знает проход между рифами, потому что судно лавирует в извилинах фарватера с полной уверенностью.

"Королева Виктория" подошла ко входу в фарватер, по которому пытается ускользнуть пиратское судно.

Здесь нам приходится остановиться: пройдя еще сто метров, фрегат неминуемо бы сел на мель.

Фрегат останавливается в то время, как пираты, находящиеся от нас в восьмистах метрах, продолжают двигаться среди рифов, верхушки которых видны над поверхностью воды, Капитан внимательно рассматривает карту, отмечает ногтем какое-то место и говорит словно с самим собой,

– Вот здесь, – слышится его тихий голос.

Он поднимает голову и снова улыбается.

Пораженный столь редкостным событием, экипаж словно забыл о своих обязанностях, застыв в полной растерянности.

– А теперь, дети мои. – вдруг кричит капитан громовым голосом, – не стесняйтесь! Перебейте ему ноги, сломайте крылья, продырявьте брюхо! Судно наше! Бортовой залп! Топить его!

Фрегат повернут бортом к фарватеру. Поэтому движение "Уильяма" перпендикулярно линии стрельбы. Несмотря на рифы, затрудняющие движение, он поддает пару. Однако в момент, когда капитан Харви отдает команду "огонь", изгиб фарватера заставляет "Уильям" повернуться параллельно нашему кораблю. Две 16-сантиметровые пушки, которые высунули свои железные пасти в портики правого борта, начинают представление. Два выстрела звучат одновременно. Снаряды разносят в щепы часть левого борта пиратского судна, сбивают трубу, которая, покрутившись как кегля, со скрежетом падает на палубу. Тяги в топках больше нет, и дым выбивается из всех щелей.

Однако пираты не сдаются. Их машина работает плохо, но словно по волшебству опустившиеся было фок, фок-марсель, грот, грот-марсель и бизань надуваются ветром.

Тогда наступает очередь двух 24-сантиметровых орудий, которые и заговорили своим громким голосом. Грот-мачта, переломленная в двух метрах от палубы, качнулась вперед-назад и, ломая ванты и штаги, с грохотом рушится на палубу, накрывая ее парусом. Неописуемое смятение царит на "Уильяме". Потеряв управление, он останавливается.

Тем временем наши канониры вводят поправку в прицел на два градуса ниже. Теперь уже четыре орудия грохнули одновременно. Страшный квартет сотрясает воздух. В борту пиратского парохода пробито рваное отверстие величиной с ворота на уровне ватерлинии. В нее тут же врывается вода. Пароход тяжелеет, останавливается, шатается, как пьяный, и начинает медленно погружаться.

– Брат, что ты делаешь? – восклицает майор, придя в себя после неожиданных результатов канонады, которая длилась всего несколько минут.

– Я его топлю.

– Черт подери! Я это вижу! А как же сокровище?

– Оно попадет в то место, где может не бояться грабителей.

– Но оно же потеряно! Оно погружается на дно моря!

– Несомненно. Я этого и хотел. Зато теперь оно в безопасности. Морское дно надежнее любого сейфа.

– Ничего не понимаю.

– Сейчас поймешь.

"Уильям" идет ко дну посреди обломков, качающихся на волнах. И вскоре мы видим на поверхности, словно мертвые деревья, верхушки его фок – и бизань-мачты.

– Что же дальше? – спрашивает майор, видя, что разрушительная операция закончена.

– Подожди, брат. Нам надо сделать еще три вещи. Прежде всего – потопить ялик, который, я надеялся, захлебнется в бурунах от тонущего корабля.

Сказано – сделано. Расстрелянный картечью маленький ялик с пиратского судна завертелся, как подбитый заяц, и погрузился в воду.

– Так, с этим все в порядке, – как всегда, невозмутимо говорит капитан, которого это все, по-видимому, забавляет. – Ну, а что касается бандитов, которые спаслись вплавь, то мы их и оставим на рифах, где они закончат свою жизнь, как того заслуживают, если не захотят сдаться на милость победителя.

– О, помилуйте их! – восклицает мисс Мэри, охваченная волнением при мысли об их страшной участи.

– Мы попытаемся сделать все возможное, мисс. Ваше желание для меня приказ.

– Вы так добры!

– Нет, мисс, это не я добр, это вы – совершенство.

– Вторая задача, мой дорогой Генри, – продолжает капитан, обращаясь к майору, – пустить на воду паровой катер. Он пойдет туда, куда нам не проникнуть. Спустить катер на воду!

Катер со своим экипажем скользит по внушительным талям. На борту он казался неуклюжим, как тюлень на песке, но в море он становится легким и изящным, как морская птица.

– Лейтенант, захватите спасшихся негодяев.

– Есть, капитан, – отвечает бодро лейтенант, который, вероятно, получил от своего начальника соответствующие инструкции.

Катер возвращается через полчаса после того, как сделал промеры глубин во всех направлениях вокруг того места, где затонуло пиратское судно. Матросы катера много раз производили замеры, а тем временем лейтенант набросал рельеф морского дна и обозначил контуры затопленного судна, а также промерил глубину в том месте, где оно находилось.

– Прекрасно, благодарю вас, – сказал капитан. – Это все?

– Есть один пленный, капитан. Остальные… погибли.

– А-а-а… Ну, введите его сюда.

Четверо матросов подняли пленного на борт. Судовой врач осмотрел его, оказал помощь, и тот скоро пришел в себя.

О, неожиданная месть судьбы! Это – герр Шэффер.

Он приходит в себя и приходит в неистовство, видя всех нас, столпившихся вокруг него.

– Ваша жизнь сейчас вне опасности. Благодарите эту девушку, которая замолвила за вас словечко, – холодно сказал ему капитан Харви. – Вы будете находиться под домашним арестом до нашего возвращения в Мельбурн. Было бы хорошо, если бы вы раскаялись.

– Мне не нужно ваше прощение, – прорычал бандит, – Я ненавижу всех вас. Слышите? Я вас ненавижу и отомщу.

Он выхватывает из кармана револьвер и наводит его на сэра Рида, который стоит от него в двух шагах.

– Получайте, мой благодетель! – вскричал Шэффер, скрипнув зубами.

Прозвучал выстрел. Однако быстрый, как молния, Фрэнсис рванул вверх руку Шэффера, и пуля ушла мимо. Одновременно второй рукой он повергает противника на палубу…

Девушек уводят вниз, а к фок-рее в это время привязывают веревку с петлей.

Пятнадцать минут спустя труп предателя болтается на высоте десяти метров.

– Одно слово – пруссак, – изрекает Сириль. Остальные молчат.

Так закончил свой жизненный путь герр Шэффер.

МакКроули проводит какие-то расчеты.

– Чем вы заняты? – спросил его майор.

– Снаряд 16-сантиметровой пушки стоит 200 франков. Было произведено шесть выстрелов. Итого – 1200 франков. Зарядный картуз для 24-сантиметрового орудия стоит 320 франков. Четыре выстрела, таким образом, обошлись в 1280 франков. Всего затрачено 2480 франков, чтобы вернуть сокровище стоимостью в 10 миллионов. Я считаю, что эти деньги вложены очень выгодно.

– Вы говорите, что деньги были вложены для того, чтобы вернуть 10 миллионов?

– Да, дорогой мой. Я, кажется, понял план капитана. Впрочем, сейчас вы все сами увидите.

На борту фрегата имеется несколько превосходных скафандров. И вскоре команда водолазов поднимает ценный груз, который она нашла в полной сохранности в трюме "Уильяма".

Теперь и мы разгадали план капитана Харви, когда он приказал открыть огонь в точно обозначенной им точке.

Итак, после всех необыкновенных приключений тючки с золотом водворяются в каюту капитана. Там они теперь в полной безопасности…

Два часа спустя "Королева Виктория" взяла курс на Мельбурн в западном направлении. Она обогнет всю эту огромную часть Австралийского континента, которая простирается от 140 до 111 градусов западной долготы. Фрегат пересечет Тиморское море, проследует по Индийскому океану, чтобы через три недели бросить якорь в заливе Порт-Филлип, доставив туда всех, кто принимал участие в экспедиции, а также сокровища ценностью в десять миллионов, хранившиеся у Рыжего Опоссума.

ЭПИЛОГ

Два месяца спустя после окончания нашего путешествия в церкви Сент-Элизабет состоялись две свадьбы. Наш друг Робартс женился на мисс Мэри, а Сириль на очаровательной ирландке Келли, Все участники экспедиции присутствуют при венчании. Поселенцы, разбогатевшие благодаря щедрости братьев Эдварда и Ричарда, не хотят, однако, покидать своего хозяина. Все они собираются вернуться туда, где жили до сих пор.

Фрэнсис назначен управляющим "Трех фонтанов" вместо Шэффера. Том красуется в новой яркой одежде. Что касается Сириля, то он просто счастлив. Мисс Мэри, ныне миссис Робартс, дала в приданое Келли двести тысяч франков. Теперь мой добрый друг обладает не только прелестной, но и богатой женой, что его, однако, ни в малейшей степени не испортило. Он во всех отношениях достоин такой двойной удачи.

Мы все собрались, чтобы приветствовать новобрачных. Тут и майор, который уже поговаривает о намерении вновь повидать племя нга-ко-тко, и его брат капитан, который завтра уходит в море, и МакКроули, желающий продать свою лейтенантскую должность и мечтающий остаться в Австралии, где едят такие вкусные вещи, и, наконец, почтенный доктор Стивенсон, который был счастлив вновь увидеть нас всех.

Я выступаю в качестве свидетеля на свадьбе моего славного друга и ставлю свою подпись в присутствии французского консула. Церемония завершена.

– Ну, как, – спрашиваю я Сириля, пожимая ему руку, – теперь, когда ты остепенился, небось не захочешь больше бродить со мной по белу свету?

– Женись тоже – это не так уж трудно. Потом, начав с Боса, поедем охотиться в Англию. А сейчас мне надо познакомиться со своей новой семьей. И если сердце нам подскажет, мы, быть может, совершим новое путешествие сюда, в Австралию. Не так ли, женушка?


Я вернулся к суетной жизни Парижа, и прошло уже два года с тех времен, полных тревог и счастья. Когда же я вновь увижу добрых друзей, о которых постоянно вспоминаю, но от которых меня отделяет несколько тысяч лье водных просторов океана?..

Примечания

1

Формиум – весьма ценный новозеландский лен, цветы, стебли и листья которого используются в различных целях. (Здесь и далее прим. перев.)

2

До середины xix века Великобритания использовала Австралию как место ссылки

3

Вышеописанная сцена каннибализма всецело на совести автора романа, поскольку авторитетные британские источники никак не подтверждали массового людоедства среди аборигенов

4

Скваттер – богатый скотовод.

5

Речь идет об участии Сириля во франко-прусской войне 1870-1871 гг.

6

Роберт О'Хмара Берк – бывший ирландский офицер, возглавил экспедицию Мельбурнского географического общества, направленную на северное побережье страны в 1860 году. После долгих странствий, сопряженных с большими трудностями, Берк умер от истощения.

7

Роджер Бэкон (ок. 1214-1292) – английский философ и естествоиспытатель, придававшей большое значение опыту, как научному эксперименту.

8

Крест святого Андрея имеет форму буквы "икс".

9

Никталоп – человек, видящий ночью.

10

Фармакопея – книга рецептов.

11

Речь идет о скунсах .

12

Орниторинхус – утконос.

13

Дела, а не слова (лат.)


home | my bookshelf | | За десятью миллионами к рыжему опоссуму |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу