Book: Десять миллионов Красного Опоссума



Десять миллионов Красного Опоссума
Десять миллионов Красного Опоссума

Луи Буссенар

Десять миллионов Красного Опоссума

Купить книгу "Десять миллионов Красного Опоссума" Буссенар Луи

Возвращение Буссенара

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны —

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.

Н. Гумилев. Капитаны
Десять миллионов Красного Опоссума

Луи Буссенар (4 октября 1847 г. – 9 сентября 1910 г.).


К читателю возвращается Луи Буссенар…

Писатель, хорошо известный современному читателю в основном по романам «Похитители бриллиантов» и «Капитан Сорви-голова», между тем является автором 25 романов и ряда рассказов.

В начале века в России Луи Буссенар был одним из самых читаемых авторов приключенческих книг. И этой популярностью в нашей стране он обязан выдающемуся русскому издателю Петру Петровичу Сойкину, человеку неутомимому, полному энергии и веры в задуманное дело.

К. И. Чуковский писал: «Имя П. П. Сойкина было на моем любимом журнале «Природа и люди». Он отличался от других издателей тем, что не издавал дряни».

За свою долгую жизнь Сойкин выпустил более 80 миллионов книг, 32 журнала. Венец же его деятельности, серия «Библиотека романов. Приключения на суше и на море», издаваемая как приложение к журналу «Природа и люди» с 1890 но 1915 год, впервые в России широко открывала читателю мир приключенческой литературы.

В 1911 году в качестве приложения к журналу «Природа и люди» выходит «Полное собрание романов» Луи Буссенара в 40 книгах общим объемом в 6800 страниц с иллюстрациями французских художников.


Десять миллионов Красного Опоссума

Факсимиле письма Луи Буссенара в редакцию журнала «Природа и люди» по поводу русского издания его романов.


XIX век — век великих путешествий. И в литературе прочно утверждается такой жанр как роман о путешествиях в далекие страны, полный приключений и романтики.

Во второй половине XIX века в приключенческой литературе появляются имена Майн Рида, Жюль Верна, Жаколио, Густава Эмара и, наконец, Луи Буссенара.

Писатель родился в местечке Экрон во Франции в 1874 году. В юности увлекся естественными науками, интерес к этой области знаний получил в то время широкое распространение в странах Западной Европы. Сразу по окончании медицинского факультета в Париже, был мобилизован в армию: начиналась франко-прусская война. Служил полковым лекарем, был ранен в бою под Шампиньи. Война быстро и бесславно закончилась. Вместе со своими соотечественниками Буссенар пережил позор разгрома и навсегда сохранил ненависть к войне.

После войны он забросил медицину и занялся литературной деятельностью. Впечатления от путешествия по Австралии легли в основу романа «Десять миллионов Красного Опоссума» (1877). В 1880 году выходит второе произведение Луи Буссенара — «Путешествие парижанина вокруг света» — и приносит писателю большую популярность. Это первый роман, рассказывающий о приключениях отважного парижского гамена Фрикэ. В том же году Буссенар командирован во Французскую Гвиану.

Тогда с борта судна он и увидел впервые берег Южной Америки… Темно-зеленый лес, разбегаясь рощицами, низко сползал к берегу, придавая ему неповторимый вид. Блестящие голубые валы разбивались вдребезги, рассыпаясь хлопьями белой пены, и, уже обессиленные, скользили к берегу под пальмы. Вместо прежнего запаха морской соли и распаренной палубы, мягкий пассат нес живой, теплый аромат редкостных растений. Настоящий рай на земле! Но безмятежность была кажущейся: множество опасностей и злых сюрпризов готовила природа здесь для неопытного цивилизованного человека. Эти земли Буссенар исходил вдоль и поперек, углубляясь в таинственные леса, пробираясь но зараженным лихорадкой берегам рек. В результате этого путешествия появился один из лучших его романов — «Беглецы в Гвиане», повествующий о жизни беглого каторжника, один на один столкнувшегося с дикой природой.

После 1882 года Буссенар покидает Французскую Гвиану и, продолжая путешествие, посещает Марокко, Сьерра-Леоне, Флориду. Эти странствия дают ему материал для написания целого ряда новых произведений. Вскоре выходит роман «Под Южным Крестом», продолжающий повесть о приключениях отважного Фрикэ. В 1885 году издается роман «Из Парижа в Бразилию», рассказывающий о двух незадачливых путешественниках, решивших во что бы то ни стало добраться из Парижа в Бразилию «сухим» путем. Преодолев по железной дороге просторы Центральной России, в экипаже — леса и горы Урала, проехав по Сибири на собачьей упряжке и переправившись по льду через Берингов пролив, они наконец оказались в Америке! Два года потребовалось на это путешествие. На протяжении всего пути, на каждом шагу, героев подстерегали неожиданные и опасные приключения, описанные ярко и, конечно, с долей романтического вымысла.

Романы Луи Буссенара являлись итогом не только личных впечатлений и наблюдений, но и кропотливой работы со специальной литературой. Разнообразна география действия романов писателя: это не только Южная Америка, Африка, Австралия, но и джунгли Индии и Бенгалии, просторы Канады и Сибири.

В романе «Среди факиров» писатель со знанием дела повествует о религиозной жизни Индии, о таинственных преступлениях секты тугов-душителей, поклонников богини смерти Кали.

В 1886–1887 годах Буссенар пишет три новых романа — «Приключения в стране львов», «Приключения в стране тигров», «Приключения в стране бизонов», где опять действуют уже знакомые нам лица: Фрикэ, Андрэ и Барбантон — герои романов «Путешествие парижанина вокруг света» и «Под Южным Крестом».

В Африке отважные путешественники охотятся на львов, сражаются с крокодилами и едва не погибают в схватке с бегемотами. Покинув берега Африки, пересекают Индийский океан и оказываются в джунглях Бенгалии в поисках свирепого бенгальского тигра-людоеда и, наконец, встречаются с бизонами в североамериканских прериях. Динамичность в развитии сюжета, богатство сведений о флоре, фауне и этнографии этих стран делает чтение романов увлекательным.

Буссенар любил своих героев и сопереживал им, так как сам был «болен» страстью к путешествиям, которую называл «таинственной» и «мучительной».

«Люди этого склада не могут прозябать среди нашей будничной европейской жизни. Им нужно пространство, не знающее границ, но которому носится дыхание свободы. Им нужно созерцать великолепные и все новые зрелища, которые поминутно раскрывает перед ними природа. Им нужны еще нетронутые, подчас страшные, но всегда величественные новые земли. Им нужна опасная борьба, захватывающие победы, незабываемые воспоминания», — так характеризует своих героев писатель в романе «Похитители бриллиантов».

Та же вечная жажда романтических открытий и странствий, приключений и неизбежно сопутствующих им опасностей присуща и нам, читателям. Вот почему вновь и вновь мы обращаемся к такому притягательному для нас миру приключенческой литературы.

Мы с радостью откроем досель неизвестного нам Луи Буссенара. Двадцать пять его увлекательных романов, изъятых после революции 1917 года из всех общественных библиотек с ярлыком «Литература с колониальной идеологией», обретаются нами вновь.

Настоящее издание романов Луи Буссенара воспроизводит «Полное собрание романов» 1911 года — издание, которое готовилось еще при жизни автора с гравюрами французских художников, его современников.

Итак, к читателю возвращается Луи Буссенар…


Юрий Аксенцев

Десять миллионов Красного Опоссума

Десять миллионов Красного Опоссума

Глава I

У мыса Отвэй. — Рассказ доктора. — Ученые и людоеды. — Кораблекрушение медицинского факультета. — Туземное гостеприимство. — Каторжник, ставший вождем. — Английский профессор и австралийский колдун. — Туземные франты. — Месть дикарей. — Ученые остались одинокими в пустыне. — Возвращение диких. — Необыкновенное жаркое. — Крепкая выпивка.


После 35-дневного плавания мы оказались 10-го января 1876 года[1] в виду мыса Отвэй. Отсюда нам оставалось только переправиться утром следующего дня через бухту Порт-Филипп, высадиться в Сандридже, а там железная дорога в несколько минут доставила бы нас в Мельбурн, бывший целью нашего путешествия.

Ночь задержала нас на корабле. Ругая на чем свет стоит капитана за эту задержку, мы принялись нетерпеливо шагать по юту, пристально вглядываясь в густой туман, дымною пеленою окутывавший море. Порою легкий ветерок разрывал эту пелену, и тогда сквозь нее во всей красе проглядывал ярко горевший в нёбе Южный Крест.

Наш фрегат «Твид» разводил пары, чтобы к первому часу ночи сняться с якоря. Поэтому на нем началась та бестолковая, шумная суета, какая часто бывает на кораблях пред входом в гавань или выходом из нее. Всеми матросами и пассажирами овладело лихорадочное возбуждение, сообщившееся и нам. О сне нечего было и думать.

— Друзья мои, — сказал нам доктор Стефенсон, первый корабельный хирург, — я вполне понимаю ваше нетерпение, так как вы готовитесь вступить в страну чудес. Не хочу предварять впечатлений, которыми будет богат завтрашний день, описывая заранее то, что вас там встретит. Но если вы позволите австралийскому старожилу рассказать вам об его первых шагах на этой старинной земле, то я надеюсь, что значительно успокою ваше законное нетерпение.

Конечно, мы с благодарностью приняли предложение почтенного эскулапа.

В это время рулевой на шканцах отбил 8 часов.

— Началась вторая половина ночи, — продолжал доктор, — теперь у нас до отплытия остается четыре часа свободного времени. Прошу вашего терпения… Да, извините, господа, еще два, так сказать, предварительных слова. Патрик, — обратился он к юнге, — принесите, мой милый, пуншу и сигар.

Когда все это было принесено, доктор, усевшись поудобнее, начал свой рассказ.

— Вы знаете, господа, несчастный исход попытки, сделанной в 1853 году Лондонскою Королевской Академиею, попытки основания университета в Мельбурне, но вам, конечно, неизвестны подробности этого довольно темного дела. Считаю нужным поэтому раскрыть их пред вами.

Корабль, на котором плыли профессора, был застигнут страшною бурею недалеко от мыса Вернул. Буря оборвала на нем паруса и бросила на коралловый риф. Это было во время прилива.


Десять миллионов Красного Опоссума

Берег находился всего в 150 саженях, и легко было спасти часть груза…


Зацепившись килем за рифы, судно плотно село на них, так что решительно не было никакой возможности сняться с мели, тем более что море, отхлынув назад, оставило корабль почти на суше. Но так как берег находился всего в 150 саженях, то легко было спасти часть поклажи на одной лодке, каким-то чудом уцелевшей от набегов волн.

Я к этому времени только что сошел со школьной скамьи и принял участие в экспедиции в качестве препаратора по анатомии, лекции по которой должен был читать мой дядя, сэр Джемс Стефенсон, декан и профессор будущего университета.

Завидев берег, каждый из нас прежде всего позаботился спасти многочисленные ящики с научными пособиями: физическими инструментами, химическими продуктами, всевозможными аппаратами и, наконец, с анатомическими препаратами.

Все эти научные богатства были осторожно выгружены на землю, тщательно сложены там и прикрыты куском паруса. Только после этого принялись за поиски пищи, запасы которой у нас на корабле все были промочены соленою водою.

Между тем наше появление на берегу привлекло сюда множество туземцев, с любопытством смотревших на странных белолицых гостей. Наш багаж, по-видимому, сильно возбуждал их алчный аппетит, но они и не подумали о нападении, а жестами мирно предложили нам пищу в обмен на товары.

Ввиду нашего стесненного положения их услуги были приняты, хотя и обошлись нам недешево. Так как мы не имели с собою никаких бус и прочих безделушек, до которых так падки дикие, то пришлось подчиниться всем чудовищным условиям жадных дикарей, наглость и требовательность которых не знала границ. Так, за скудный обед из рыбы нам пришлось поплатиться несколькими медными кранами, оторванными от физических инструментов, тремя аршинами каучуковой трубки, несколькими вульфовыми склянками да большею частию наших фирменных пуговиц. Это было бы еще ничего, но мы хорошо знали, что наши грабители не остановятся до тех пор, пока не оберут до нитки, а то схватят и самих нас.

Наши опасения на этот счет стали оправдываться при виде бесчисленных огней, зажженных туземцами ночью. В то же время без перерыва раздавались их странные дикие крики. Очевидно, они подзывали своих. Эти господа, незнакомые с электрическим телеграфом, как видно, устроили свой, воздушный, очень хорошо служивший им. Действительно, на другой день число наших приятелей удвоилось. Через день подошли еще, и наконец, спустя два дня, их набралось более 150 человек. Все они были вооружены копьями, топорами и ножами, кроме того, своеобразным оружием, которое они звали довук, или бумеранг, и законы владения которыми мы узнали лишь мотом.

Нас было только 32 человека, правда хорошо вооруженных, но зато не имевших самого необходимого — пищи.

Между тем сношения с туземцами делались подчас очень затруднительными, так как дикари, не отличавшиеся вообще большим умом, очевидно, иногда превратно понимали наши знаки. Сознаюсь, грешили в этом и мы. Не знаю, к чему бы привело такое положение, если бы Провидение не сжалилось над нами и не послало нам покровительство одного европейца, которого мы с немалым удивлением встретили среди черномазых дикарей.

С виду он ничем не отличался от своих диких товарищей: ни одеждой, ни цветом лица, так как его кожа была настолько обожжена солнцем, что нельзя было найти и следа первоначального ее цвета. Только длинная рыжая борода выделяла его из среды туземцев, обыкновенно лишенных всякой растительности на подбородке и щеках. Это был старый каторжник, восемь лет тому назад убежавший из мест своего заключения и усыновленный одним туземным племенем. Своею силою и храбростью беглец скоро выделился из низших слоев и сделался вторым вождем дикарей, о чем свидетельствовало соколиное перо, продетое сквозь левое ухо, и браслет из змеиных зубов, обвивавший его правую руку.

Несмотря на то, что сам он принадлежал к числу отверженных обществом каторжников, его радость при виде европейцев была необычайна, но выражал он ее на каком-то варварском языке: очевидно, долгое пребывание у дикарей совершенно изменило его речь. Из неясных слов, произнесенных им на ломаном английском языке, мы едва поняли, что он шотландец, родом из графства Думбартон, по имени Джоэ Мак-Нэй. Он с удовольствием предложил довести нас до Мельбурна, от которого нас отделяло расстояние в 15 дней пути.

— Только прошу вас, джентльмены, — говорил он, — уступать всем требованиям туземцев. Иначе, если они оставят вас, вы погибнете с голоду, а если будете принуждать их к чему-нибудь силою — всегда одержат верх, ибо численное превосходство на их стороне, и тогда вас не спасет ни оружие, ни храбрость.

Совет, правду сказать, не слишком понравился нам, но нужда заставила принять его.

На следующий день желание пообедать возобновило меновую торговлю, причем мы с сожалением должны были разламывать на куски свои дорогие инструменты, чтобы иметь больше разменной монеты. При посредничестве Джоэ, служившего нашим переводчиком и толкователем, у нас был заключен следующий договор с дикими.

За известное вознаграждение они обязались проводить нас до Боллара, откуда мы сами легко смогли бы добраться до Мельбурна. Кроме того, всю дорогу они должны были нести наш багаж и снабжать нас пищею.

Договор, как следует, был скреплен обоюдною клятвою, которую австралиец считает очень важною. Когда мы давали ее, то, несмотря на всю торжественность этой церемонии, я едва мог удержаться от смеха при виде дипломатов, скреплявших условия договора.

Судите сами. С одной стороны — мой дядя, сэр Джемс Стефенсон, с белыми, длинными до плеч волосами, безукоризненно одетый и сидевший, скрестив ноги, на голой земле. С другой стороны, против него, в той же позе сидел колдун племени, прикрытый только кожею опоссума, небрежно наброшенною на плечи. Его уши и нос были украшены причудливыми узорами, а вокруг глаз были обведены желтые круги, что придавало ему вид совы.

После заключения договора снова начался торг. Здесь, к удивлению, дикари выказали себя замечательными коммерсантами и торговались до упаду. Наконец, все уладилось, к общему удовольствию, и каждый туземец получил на свою долю порядочную кучу «чудесных предметов белокожих». Тут были, кроме металлических изделий, всевозможные химические продукты всех цветов, например, сернокислое железо, сернистая ртуть, углекислый свинец.

Дикари казались очень довольны своими покупками и сейчас же поспешили употребить их в дело, именно на свою татуировку, причем они творили просто чудеса по части изобретения новых узоров. Жалею, что не могу припомнить, как все размалевали себя, но приведу один пример, особенно врезавшийся мне в память. Одному молодцу досталась при разделе банка сернистого олова, которое у нас служило для натирания кожаных подушек электрической машины. Черномазый франт не нашел ничего лучшего, как с ног до головы вымазаться этим продуктом. Вышло что-то фантастическое — как будто сейчас из печи вынули медную статую, но статую одушевленную, — так изменилась физиономия дикаря, он между тем был вне себя от восхищения.



Другой важно выступал, надевши на голову колпак от пневматической машины. Третий привязал себе на голову стеклянный круг от электрической машины. Наконец, четвертый носился с газовою трубочкою, продетою сквозь носовую перегородку. Глядя на эти курьезы, мы просто надрывались от смеха, несмотря на сожаление по поводу испорченных инструментов. Даже мой серьезный дядя не мог удержаться от улыбки.

На другой день мы тронулись в путь. Благодаря строгому соблюдению договора все шло хорошо и ни малейшая ссора не замутила наших добрых отношений к туземцам в продолжение целых восьми дней.

На девятый день — увы! — это доброе согласие пропало; и виною этому, нужно сознаться, был один из наших.

Среди нас был один матрос, по имени Бен Фенч, человек вообще очень дурной, но страшный силач и боец. Заметив между туземцами одну молодую, красивую женщину, этот грубый исполин стал кидать на нее чересчур выразительные взоры. Грубой натуре его это было мало… Супруг женщины, подобно всем своим соплеменникам чрезвычайно щекотливый на этот счет, не стерпел оскорбления и с кулаками бросился на обидчика. Но силач только поднял свою страшную руку, как туземец с окровавленным лицом растянулся по земле. Все думали: этим дело и кончится. Вдруг раздался ужасный крик, похожий на крик попугая…

Это был военный клич.

В одно мгновение Вен уже лежал навзничь на земле, пораженный в грудь тяжелым ударом топора. Пять или шесть копий вонзились в него, а ужасный бумеранг, брошенный меткою рукою, перешиб его колени. В итоге вместо матроса лежал растерзанный труп.

Совершив это, черные мстители, не тронув более никого из нас, бросились врассыпную, как стадо баранов.

Крики, просьбы, проклятия — все было напрасно. Вскоре последний дикарь исчез из виду.

А мы, без крошки нищи, остались одни в дикой пустыне! Каково было наше положение! К счастью, Джоэ не покинул нас и решился употребить все свое влияние, чтобы возвратить беглецов. Он разрисовал себя желтою краскою, в знак мира, и немедленно отправился на поиски.

Прошло два дня… два дня жажды, голода и утомления, — а наш посланец не возвращался. Мы уже начали отчаиваться, как вдруг он показался в сопровождении одного беглеца, окрашенного в военный, то есть белый, цвет, что придавало ему ужасный вид скелета.

Важно опершись на свое копье, черный делегат потребовал от имени товарищей, чтобы мы без всяких условий выдали им все свое оружие и весь багаж.

Делать было нечего: как ни тяжелы были условия, а мы вынуждены были согласиться, чтобы не умереть с голода в пустыне.

Наше решение было передано черномазым. И скоро вся шайка возвратилась, с улыбками натащив нам разной провизии. Негодяи знали, что мы были полностью в их руках. Зато, в награду за нашу покорность, белая краска, символ войны, была смыта и дикари приняли свой обыкновенный вид.

— Теперь остается прибавить, господа, — продолжал д-р Стефенсон, — нечто, из ряда вон выходящее.


Десять миллионов Красного Опоссума

Увидев препараты, дикари, недолго думая, решились утилизировать их…


В числе прочих наших вещей были раскрыты три больших ящика с анатомическими препаратами, и глазам удивленных дикарей представилось их содержимое. Увидев там разные части человеческого тела, они подумали, что мы разделяем их вкус к человеческому мясу и нарочно прятали это сокровище для себя.

Вам, конечно, известно, как приготовляются анатомические препараты. Обыкновенно вены и артерии наполняются твердеющею на воздухе смесью воска с разными красками, которая придает им натуральный вид. Для вен смесь берется синяя, для артерий — алая.

Увидев препараты, дикари, недолго думая, решились утилизировать их, и вот началась безобразная оргия. Они все набросились, подобно фуриям, на сухие органы и с наслаждением грызли их.

Желая еще более возбудить свой чудовищный аппетит, некоторые из них развели огонь и стали поджаривать препараты. Но под действием жара это невкусное жаркое не на много стало мягче, зато впрыснутый в сосуды воск растаял. Дикари собрали его в раковины и с удовольствием до капли выпили.

Предоставляю вам самим судить о том, каков вышел этот необыкновенный соус.

К довершению ужаса, труп несчастного Вена, который мы быстро предали земле, был вырыт, разрублен на куски, поджарен на вертелах и тоже съеден. Это было ужасное, но, по крайней мере, хоть настоящее жаркое!

Кроме сухих анатомических препаратов, у нас было еще с полдюжины мозгов и коллекция зародышей, сохраняемая в 85° спирте. Дикари открыли и это. Вкус водки, должно быть, им был уже знаком, так как они сразу бросились на нее. Адская жидкость, конечно, сразу опьянила людоедов и привела их в веселое состояние. Громко крича и шатаясь, они с блаженными улыбками валились на землю где попало и тотчас же засыпали.

…На другой день пение попугаев разбудило пьяниц. Они зевнули, потянулись раз-другой и живо вскочили, прыгая подобно кенгуру. Хмель совсем вышел из их голов, и только одни валявшиеся кости напоминали об ужасной пирушке. Удивительный желудок у этих дикарей!

Верные своему обещанию, они благополучно проводили нас до Воллара, не воспользовавшись нашей полной беззащитностью. Оттуда через три дня мы прибыли в Мельбурн.

Глава II

Мельбурн тридцать лет тому назад. — Золотая горячка. — В игорном доме. — Крупье и его помощники. — Посетители игорного дома. — Как развлекались диггеры. — Яванские баядерки.


— Мельбурн! — проговорил доктор Стефенсон, остановившись немного, чтобы закурить сигару и выпить стакан пуншу. — Мельбурн! Одно имя его вызывает вихрь воспоминаний о золотой горячке!


Десять миллионов Красного Опоссума

Вид города Мельбурна в 60-х гг. XIX века


Город, вчера только появившийся, а сегодня уже имеющий сотни тысяч жителей, с десятками улиц, где наряду с роскошными дворцами миллионеров стоят жалкие хижины рабочих! Чудовищная грязная клоака, кишащая подонками общества! Невозможная смесь безобразного разгула, безумной щедрости и поразительной нищеты! Страна золота, крови и труда!

Мельбурн! Любимец всего мира и счастливый победитель своего соперника — Сан-Франциско.

Доктор на минуту замолчал, выпил еще пуншу и затем снова продолжал, уже гораздо спокойнее.

— В то время, к которому относится мой рассказ, то есть почти 30 лет тому назад, золотая лихорадка, теперь значительно стихшая, была в полном разгаре. Искатели приключений со всех пяти частей света хлынули на земли Виктории. Россыпи, одна другой богаче, открывались непрерывно.

Так, 3 апреля 1851 года найдено было золото в бухте Сидней. В августе того же года простой извозчик, вытаскивая свою телегу из грязи, нашел самородок весом в полтора фунта в бухте Мельбурн. Подобные открытия еще более усиливали всеобщую лихорадку, и уже более 400 000 эмигрантов трудились с заступами, разрабатывая золотоносные жилы, или без устали промывали песок рек Муррэя, Моррум-биджа или Лондона.

В то время легкой наживы были брошены все ремесла и занятия: поселяне, горожане, ремесленники — все превратились в диггеров, то есть золотоискателей; зато любой оставшийся ремесленник или торговец мог нажить в короткий срок целое состояние. Тогда сапожник зарабатывал до 100 рублей золотом в день, повар 300 рублей в неделю, портному каждый день приносил до 75 рублей. Лопата стоила тогда 35 рублей, пара сапог — 125.

Расплата всегда производилась чистым золотом с весу, причем драгоценный металл шел в порошке, самородках или в слитках. Другой монеты никто не признавал, да так было и гораздо удобнее.

Всякий, вступивший на эту землю, начинал дышать другим воздухом. Атмосфера была насыщена удушливыми парами кузниц и плавильных печей. До слуха доносился только звон драгоценного металла, лившегося целыми реками. Добытое легким трудом, золото разбрасывалось диггерами горстями направо и налево.

Под опьяняющим действием золотой волны даже умнейшие из золотоискателей толпами бежали в единственный игорный дом, расположенный на берегу Ярра-Ярра. Эта река тогда не была еще одета набережной, как теперь, и протекала по пустырям. Поэтому бандитам и мошенникам здесь было полное раздолье, и тихие воды реки постоянно носили на своих волнах трупы убитых игроков, чье счастье в игре возбудило алчность разбойников, сотнями кишевших там.

Желая познакомиться с этим фантастическим миром и посмотреть на сказочные богатства, переходившие в игорном доме из рук в руки, я вошел в этот вертеп. Он никогда не запирался. Днем и ночью, в праздник и будни его наполняли толпы авантюристов, явившихся сюда с обоих полушарий.

Мельбурнский игорный дом являл собой картину, не имевшую себе равной по той разнузданности страстей, которая царила в нем. Два раза сгорев дотла, он постоянно отстраивался лучше прежнего и оставался, вплоть до окончательного запрещения азартных игр в Австралии, первым по безумной роскоши, грубости и всевозможным порокам его посетителей.

Теперь это здание обращено в лазарет и имеет самый мирный вид. Не то было в 1853 году. Европеец, вступивший в первый раз сюда, испытывал нечто вроде смятения при виде сказочной роскоши убранства, обличавшего однако дурной вкус необразованного хозяина, — и невообразимого беспорядка, в котором находились диваны, кушетки, кресла и ковры, где, рассевшись, как попало, курили, пили, ели счастливые и несчастливые игроки.

Тяжелый, пропитанный всевозможными ядовитыми газами, воздух, которым дышали здесь, лишил бы чувств любого немецкого гренадера. Несмотря на множество газовых рожков, здесь царил такой туман, что едва можно было различать фигуры крупье (помощников банкометов), сидевших в центре огромного круга, собравшегося вокруг них. Они походили на обыкновенных крупье, одетые в черное платье, выбритые, напомаженные и бесстрастные, как палачи, которым недоступно никакое волнение.

Подле груд золота, в слитках и порошке, у каждого из них висели небольшие весы, где они вешали драгоценный металл. Кроме того, с обеих сторон лежало по заряженному револьверу, нередко пускавшемуся в ход, и длинному ножу, с одного раза пригвождавшему к столу дерзкую руку вора.

Какой Вавилон окружал крупье! Казалось, тут смешались все известные языки, и как смешались!

Рядом с изящным джентльменом, одетым по последней моде, с розой в петличке, сидел какой-нибудь мужиковатый кентуккиец в грубой кожаной куртке и таких же брюках. Большею частью это был мужчина огромного роста с редкой, всклокоченной бородой. За игрой он постоянно развлекался здоровой пачкою табака, который он жевал с наслаждением. Такой молодец, с виду полукрокодил, полулошадь, из породы янки, обыкновенно всегда держит наготове острый нож внушительного вида, пырнуть которым человека он готов с тою же беспечностью, с какой вы отстраняете кого-нибудь рукою.

За ним осторожно крадется желтолицый, грязный китаец, тщетно старающийся придать своей лисьей физиономии вид придурковатый. Вот он пробует выворотить карманы гиганта. Но «крокодил», как видно, обладает тонким чутьем, ибо его огромный тяжелый кулак с быстротою опускается на бритую голову, и бедный сын Неба, весь окровавленный, летит под стол.

С другой стороны сидят мексиканцы, бразильцы, чилийцы, колумбийцы, которые покинули родные места, привлеченные обилием золотых приисков Австралии.

На краю — несколько офицеров английского флота, грубо расталкивающих локтями соседей, мулатов и негров.

Наконец, европейцы, одни коричневые, как оливы, другие красные, как медная посуда, третьи бледно-желтые, как китайцы…

Все это разноплеменное и разношерстное общество сошлось в игорный дом, чтобы после тяжелых лишений вознаградить себя всеми удовольствиями, которые только можно купить за золото. Цель их — прожигание жизни, и они служат этому со всем пылом их необузданных страстей, так как не только пьют, играют и едят в этом вертепе, но и занимаются волокитством, а иногда пускают в ход ножи к отчаянию полицейских шерифов и констеблей.

Грязные диггеры, составлявшие все-таки большинство, одетые в лохмотья, в дырявых сапогах, но с поясом, полным золота, наслаждаются здесь, что называется, «вовсю» и сорят деньгами направо и налево.

Одни заказывают изысканные блюда и, бесцеремонно рассевшись где-нибудь, прямо пальцами отправляют их в рот. Другие отдыхают, беспечно растянувшись с ногами на шелковых диванах, и грубовато любезничают с яванскими танцовщицами, этими вампирами, которые до последней капли высасывают кровь и золото попавшего к ним в руки диггера.

Но зато как прекрасны эти баядерки Индийского океана со своими черными до синевы волосами, рассыпанными по плечам!.. Какой трепет охватывает европейца, когда их черные, бархатные глаза, опушенные шелковистыми ресницами, пронзают его душу своим горящим взглядом или когда он любуется их несравненным танцем!

Тут доктор снова остановился и отпил пуншу.

Глава III

Баядерка и великан. — Дон Андрес Кухарес-и-Малинхе-и-Мирамонтес. — Два противника. — Достопочтенный сэр Артур Моррис держит пари с сэром Джимом Сондерсом. — Страшный поединок. — Смерть испанца. — Недолгое торжество великана. — Пари приходится разыгрывать. — Близкая высадка на землю. — Конец рассказа доктора Стефенсона.


Воспоминание о баядерках привело доктора в некоторое волнение. Легкая краска покрыла его лицо. Но стакан пуншу возвратил ему прежнее самообладание, и он спокойно продолжал:

— Мне вспомнилось одно ужасное событие, имевшее место тою ночью. Оно показало мне, до чего может дойти человек, не владеющий собой, подобно посетителям игорного притона в Бук-Стрите. Причиною была одна из баядерок.

По окончании танцев, о которых я только что сказал, одна из самых красивых танцовщиц проворно выхватила у ближайшего к ней диггера оловянную кружку и пошла с нею по рядам зрителей, собирая плату за танец. Обходя диггеров, она остановилась пред одним исполином, кентуккийцем, рассеянно строгавшим себе зубочистку из куска эвкалипта.

— Ну что, господин, — прощебетала она с обворожительной улыбкой, — доволен ли ты? Дочери больших озер так ли утешали себя? Ты никогда не любил? — и прелестная сирена, вполне заслужившая имя Райской птички, лукаво посматривала на гиганта своими пленительными глазами.

А «господин» стоял как истукан и в замешательстве вертел своим ножом. Его длинная, мускулистая фигура выражала ребяческую беспомощность. Перестав жевать свой табак, он смущенно-восторженным взглядом смотрел на стоявшую перед ним красавицу. В восторге раскрылся его огромный с желтыми зубами рот, но мог произнести только односложное «О!!.», выражавшее смесь восхищения и удивления. Наконец оцепенение прошло. Колосс порывисто сунул свою широкую руку в туго набитый золотом пояс и, выхватив оттуда полную горсть золотых слитков, стремительно кинул ее в подставленную кружку.

Сирена полуоборотилась, бросила своей подруге добычу, а сама, живописным жестом, откинув назад свои волосы, стремительно бросилась на шею колосса…

— Карамба! — вдруг раздался гневный голос. — Нет, черт возьми, ты не уедешь отсюда!.. Теперь у меня карманы пусты, зато сердце полно любви!.. Райская птичка, брось этого верзилу, иди лучше ко мне! Не то я перережу тебе горло! Это так же верно, как то, что я тебя обожаю и что зовут меня Андрес Кухарес-и-Малинхе-и-Мирамонтес.

Взрыв саркастического смеха, серебристо лившегося из розовых уст красавицы, был единственным ответом горячему ухажеру.

Та, которую так живописно прозвали Райскою птичкою, полураспахнула плащ, в который было укуталась, и, отойдя к горке подушек, небрежно оперлась на них, в ожидании, когда соперники перегрызут друг другу горло.

Предвкушая захватывающее зрелище, все присутствовавшие игроки бросили свои столы и, образовав широкий круг, приготовились, по своему обыкновению, держать пари на того или другого дуэлянта. Другие, рассевшись по диванам, нетерпеливо ждали начала кровавой драмы.

Два человека, готовые биться насмерть, представляли поразительную противоположность друг другу. Высокий, плечистый, мускулистый американский диггер являл живое воплощение грубой несокрушимой силы. Его же противник, имевший не более пяти футов росту, был одним из тех чистокровных испанцев, которые завтракают сигареткой, обедают луком и ужинают серенадой. Желтое, пергаментное лицо и черные глаза, горевшие подобно раскаленным угольям, сразу привлекали к нему внимание, присовокупите к этому еще сухую, жилистую фигуру, облаченную в поношенное платье, и перед вами — полный портрет этого сына дальней Испании.

Он стремительно обнажил свою наваху[2] и быстро сорвал с окна один из бархатных занавесов; свернув затем бархат вчетверо и обернув им левую руку, испанец принял небрежную позу своих соотечественников: левая нога и рука выдвинуты вперед, голова и плечи слегка откинуты, в правой руке — нож.



— Хотите ли, — кричал он посверкивая зубами, — уступить мне синьору?

Гигант, при виде пигмея, едва доходившего ему до груди, только свистнул в ответ и сжал в огромном кулаке рукоятку ножа.

Между тем зрители, внимательно следившие за всеми движениями противников, стали заключать пари.

— Я полагаю, — сказал сэру Артуру Моррису почтенный Джим Сондерс, — что кентуккиец сотрет в порошок этого гидальго.

— Держу 100 долларов, что нет, — отвечал сэр Моррис.

— Возможно, джентльмен.

— 150 луидоров за кулак янки!.. — кричал какой-то француз.

— 100 долларов за наваху испанца! — отвечал другой голос.

— Идет.

Не обращая внимания на публику, дон Андрес-и-Мирамонтес первый начал поединок. Согнувшись почти до земли, он вдруг выпрямился и направил страшный удар в живот противника; но тот с проворством, удивительным для такого мастодонта, увернулся от удара.

В свою очередь, янки отвечал сильным взмахом ножа, который бы снес голову гренадца, если бы его не предупредил скачок в сторону, свойственный тореадорам.

В немом изумлении эти два человека с минуту глядели друг на друга и стали более осмотрительны.

Испанец сбросил свой мягкий щит и остался без прикрытия. Быстрее молнии голубая сталь кентуккийца обрушилась на незащищенное место. Тот думал было снова повторить свой прежний маневр. Слишком поздно! Хотя нож зацепился за брошенный бархат, но длинная и жилистая рука, сжимавшая роговую ручку оружия, с силой выброшен пая вперед, достигла лица дона Андреса, разбила ему зубы и опрокинула навзничь.

Громким «браво» присутствующие встретили этот ловкий удар. Однако раненый испанец, с окровавленным ртом, с быстротой вскочил на ноги и был готов к нападению, так что, когда гигант попытался нанести последний, ужасный удар, его нож рассек только воздух. Великан был обескуражен. Испанец же, воспользовавшись смущением противника, с кошачьею ловкостью бросился вперед. Его обезображенная фигура, окровавленное лицо с разбитой челюстью, висевшей, как тряпка, придавали ему ужасающий вид.

Но никто из зрителей не счел нужным вмешаться в кровавый бой, напротив, каждый подзадоривал бойцов.

Между тем кровавая развязка приближалась. Тщетно испанец пускал в ход все тонкости фехтовального искусства; ловкие выпады, удачные отражения, быстрые отступления — все тщетно — и вскоре он был прижат к стене. Счастие совершенно оставило его. Не успел он увернуться от одного удара, как нож противника снова опустился на его спину и провел по ней широкую борозду. Страшный кулак разбил его плечо, и левая рука, державшая бархат, упала как парализованная.

Несмотря на такую рану, испанец не утерял своего хладнокровия и продолжал кровавую игру. Он ловко подставил противнику левую ногу. Запнувшись, кентуккиец пошатнулся. Поднятый им нож опустился, руки тяжело упали на тело…

Не дав ему опомниться, дон Андрес по самую ручку всадил ему в его живот свою наваху. Крупные капли пота покрыли широкий лоб янки, кровь ручьем полилась из раны, но он не упал и, собрав последние силы, поднял руку…

Словно молот пал его гигантский кулак на голову несчастного испанца. Тот лишь вскрикнул и грузно ударился об пол.

Победитель, облегченно вздохнув, бросил торжествующий взгляд на Райскую птичку, которая тем временем равнодушно грызла своими перламутровыми зубками гранатовые зерна. Но в ту же минуту он весь обмяк и упал.

— Я полагаю, — сказал почтенный Джим Сондерс сэру Артуру Моррису, — мы оба правы. Думаю поэтому, что нам лучше разыграть свое пари… впрочем, с вашего позволения, джентльмен…

— Господа, — раздался голос крупье, — игра начинается…

* * *

Резкий свисток боцмана прервал рассказчика. Мы оглянулись. Утреннее солнце всходило на горизонте, и его золотой диск медленно выплывал из-за облаков, обливая красными лучами поверхность моря. Задвигались тяжелые якоря. Зашумел пар в машине. Несколько поворотов винта — и корабль величественно двинулся к берегу.

— Теперь, дорогие друзья, — сказал доктор Стефенсон на прощание, — позвольте поблагодарить вас за внимание ко мне. Край, который вы сейчас увидите, много изменился со времени моего первого путешествия; вы потом сами сравните свои впечатления с теми, которые я только что описал. Пока же позвольте проститься с вами: мне нужно сейчас делать доклад о санитарном состоянии судна. Я вижу, к нам едет лодка с членами врачебной комиссии, насколько можно судить по желтому флагу. До свиданья же! Завтра жду вас к себе в Шотландский отель, на Коллинс-Стрит. Я вам предложу такой ростбиф, что пальчики оближете.

Глава IV

Зачем я отправился в Австралию? — Мельбурн. — Китайцы и их квартал в столице Виктории. — Австралийские туземцы. — Кто такие были майор Гарвэй, лейтенант Робертс и прапорщик Мак-Кроули. — Внезапное решение. — Советы доктора Стефенсона. — Моя свита. — Проводник. — Что такое австралийская «станция». — Станция «Трех фонтанов». — Австралийские фургоны. — Сэр Рид и его племянники. — Таинственное письмо.


Я отправился в Австралию не как эмигрант или чиновник, не как моряк или, наконец, репортер тех богатых газет, которые не останавливаются ни пред какими издержками, лишь бы дать своим читателям побольше сенсаций. Однако я и не турист, как те господа, которые сломя голову носятся бесцельно по всему свету, сами не зная зачем.

Я просто путешествую, ибо люблю страстно природу во всех ее проявлениях, ибо испытываю время от времени настойчивую потребность скрыться от угрюмой действительности Старого света и пожить свободной жизнью.

С другой стороны, не претендуя на имя ученого, я, однако, достаточно сведущ в науке, чтобы интересоваться произведениями природы и путешествовать ради пополнения своих знаний. Таким образом, мои странствия, всегда совершенно свободные и добровольные, никогда не бывают бесплодными.

Таковые доводы, заставившие меня ехать к австралийским дикарям. Объездивши четыре части света в качестве охотника и натуралиста, я побывал и в пампасах, и в джунглях, и в саваннах. Оставалось посетить только Австралию, эту почти вовсе неизвестную в Европе страну, которая уже давно привлекала меня. Желая поскорее увидеть чудеса ее, описанные английскими авторами, я поспешил в Глазго сесть на корабль. Багаж меня не обременял: я взял лишь необходимое, а для удовлетворения всех прочих нужд запасся драгоценными чеками французских и английских банков с переводами на главнейшие банкирские дома Мельбурна, Перта, Аделаиды, Сиднея и Брисбана[3]. С этими бумагами в портфеле мое путешествие и весело, и приятно.

Скоро я увидел австралийское солнце.

Успешная торговля в несколько лет создала здесь множество удивительных городов, которые приняли вполне европейский вид. Особенно роскошен Мельбурн, но о нем не стоит много распространяться: имеется достаточно хороших описаний этого города. Кроме того, каждый слыхал о его банкирских домах, ресторанах, игорных домах, его театрах. Нет нужды упоминать и о мельбурнских клубах, библиотеках, школах, музеях. Все это вполне традиционно. Даже бульвары здесь такие же, какие мы видим у себя в Европе, только эвкалиптовые аллеи придают им своеобразный вид. Кафе-шантаны — те совсем устроены на европейский лад, разве только поют там хуже, чем в наших. Но зато в них содержат баядерок, которые не уступают ни в чем тем баядеркам, о которых рассказал выше доктор Стефенсон. Они само воплощение кипучей страсти и самой увлекательной живости. Наконец, 150 журналов и газет, издаваемых в столице Виктории, окончательно ставят ее вровень с лучшими городами Европы.

В общем Мельбурн, бывший в своей юности безумным, с летами принял вполне респектабельный деловой вид.

Все это, конечно, интересно и заслуживает похвал, но не для того я преодолел тысячи верст, чтобы увидеть здешних англичан и немцев с их дражайшими половинами и чадами включительно. Вид их наскучил мне и в Европе. Мне захотелось поглядеть на настоящих австралийских дикарей. А пока, в ожидании встречи с ними, я посещал иногда китайский квартал, зловонное место, откуда с раннего утра до поздней ночи доносились визгливые крики «сынов Неба», от которых за сажень разило козлом и прочими невыносимыми прелестями. Эти «небесные жители» всегда возбуждали во мне чувство необоримого отвращения.


Десять миллионов Красного Опоссума

Нет ничего печальнее этих несчастных…


Напротив, редкие представители туземцев, попадавшиеся мне на улицах или в скверах, всегда смущали мое сердце видом своей жалкой, собачьей жизни. Чего бы не дал я, чтобы видеть их на воле, в лоне родных лесов и пустынь?!

Ничего нет печальнее и жалче этих несчастных, одетых в грязных лохмотья и ютящихся где-нибудь под заборами. В большинстве своем это были забитые существа. Некоторые, впрочем, думали о щегольстве и важно выступали, натянув на голову распоротую шляпу или накинув на плечи ветошь старьевщика.

Проводя целых восемь лет в праздности, отдав дань, как это водится в провинции, гастрономическим утехам, посетив дважды золотые россыпи Гилонга и Боллара, я вполне удовлетворил свое любопытство и уже почувствовал пресыщение от тех радостей, которыми одаривает своих посетителей «царица южных морей».

Но случай — эта путеводная звезда праздношатаев, помог мне: я имел невыразимое счастие встретить трех господ, с которыми познакомился в Мадрасе и общество которых обещало немало новых развлечений.

Записные спортсмены, майор Гарвэй, прапорщик Мак-Кроули и лейтенант Робертс готовы были с утра до позднего вечера шататься по трактирам или бродить всюду, куда заведет их фантазия.

Раз ночью мы ужинали не помню в каком казино и разговор зашел об охоте. Предмет беседы был крайне интересный и неисчерпаемый, и мои собеседники были просто неистощимы в рассказах. Майор поведал нам об ужасных способах охоты в Индии, где на тигров охотятся, восседая на спине слона. Лейтенант познакомил нас со своими блужданиями по лесам Южной Африки и битвами с африканскими львами и гиппопотамами. Улыбками сожаления и легкого презрения сопровождали мы свои рассказы о жалкой европейской охоте на какого-нибудь волка или лисицу.

Воспоминания о былых днях, вместе с несколькими бутылками вдовы Клико, разожгли наш охотничий пыл, и недолго думая мы в трактире же составили план охоты на австралийского кенгуру.

Правду сказать, нужно было иметь порядочную долю безумия с нашей стороны, чтобы решиться на подобное предприятие. Однако решение об экспедиции было принято, и мы упаковали свой багаж, который был довольно легок, так как, будучи завзятыми охотниками, мы ненавидели все громоздкое. Отъезд был назначен на другой день, 22 января.

Пред отправлением в путь я зашел проститься с доктором Стефенсоном, старым другом по двухмесячному пребыванию на корабле.

— Доктор, — обратился я к нему без обиняков, — я пришел сказать вам «прости».

— Уже? — удивленно протянул он.

— Да, я задыхаюсь в вашем Мельбурне! Ваша цивилизация раздражает меня… и я предпочитаю городской роскоши пустыню, вольный воздух и свободную жизнь!

— Куда же вы намерены направиться?

— К северу. Я хочу посмотреть на страны, где еще не проходили локомотивы… Хочу видеть другие деревья, а не мельбурнские эвкалипты, выросшие в дыму ваших заводов… Довольно лживых речей, черных фраков и церемонных обедов… Я сказал — еду!..

— О, о! Парижанин затосковал по деревне! И вам не жалко вашей улицы Друо?

— Я предпочитаю всему Парижу пустыню, море или девственный лес.

— Ну, будет, будет… Верю, и сам поехал бы с вами, будь я на четверть века моложе.

— И вы, доктор, отказываетесь? Разве вы не имели всегда твердой руки, верного глаза и хорошего аппетита? Впрочем, ни слова больше… Я отправлюсь завтра на восходе солнца с тремя милейшими товарищами, своими собаками и лошадями. Мы отправимся сначала за 24 версты отсюда к сэру Риду, охотнику на кенгуру… Хорошая прогулка, как видите. Ну так едемте!

— По Австралии, дорогой друг мой, не гуляют. Здесь легко заблудиться и умереть с голоду среди лесов, хотя и роскошных, но таких же страшных, как полюс с его вечными льдами или пустыня с ее знойными песками. Кто знает, сколько времени продолжится ваша прогулка!

— Но ведь «Твид» раньше чем через шесть месяцев не уйдет?

— Нет, я все-таки отказываюсь, и мое решение зрело обдуманно. А вам дам несколько советов, пользу которых вы, может быть, оцените позже. Повторяю, остерегайтесь великолепных пустынь, которые вам придется пересекать… Они опаснее африканской Сахары, потому что здесь забывают о предосторожностях, о которых помнят в других местах. Будьте осмотрительны! Вспомните смерть несчастного Бурке. Не ленитесь запасти побольше провизии, особенно воды: дорогою, может, придется на протяжении 100 верст не встретить ни капли. В заключение, берегите лошадей: спасение путешественника часто зависит от быстроты его коня.

— Тысячу раз благодарю вас, дорогой доктор. Но я бывал в самых опасных положениях и всегда счастливо выходил из них. Надеюсь, и теперь не потеряюсь. Сами увидите, что скоро мы возвратимся назад.

— Ну хорошо, до свидания в таком случае! — заключил доктор, крепко пожимая мне руку.

В то время как я прощался с доктором Стефенсоном, мои друзья выхлопотали себе отпуск в адмиралтействе.

Пять часов спустя мы уже прибыли в Эшуку, откуда весело направились, с ружьями на плечах, к жилищу сэра Т. Рида, расположенному в 24 верстах от Мельбурна, внутри страны. Нас сопровождали десять великолепных больших собак, бывших для меня неоценимыми помощниками в охоте и неразлучными спутниками во всех моих странствиях. Они одни остались в живых из своеобразного экипажа в 25 особей, которых я постоянно возил с собою. Каждое из этих благородных животных подвергалось со мною всевозможным опасностям. Если бы кто вздумал описать их жизнь, то вышла бы целая одиссея: Люмино побывал в пасти боа и только мое ружье избавило его от опасности попасть в желудок ужасного чудовища. Я убил боа и имел печальное утешение построить храброму товарищу приличный памятник. Это было в голландской Гвиане. Стентор, ужаленный в морду коброю-капеллою, умер за пять минут в двухстах верстах от Гуаймаса. Маргана погиб в Луизиане, увлеченный на дно реки аллигатором около Найу-Лафурша. С полдюжины погибло в Кордильерах, защищая меня от диких быков. Оставшиеся, хотя были все покрыты рубцами, являли пример безупречных помощников, с которыми можно было охотиться на любого зверя.

Вьючный мул тащил наш багаж; при себе у нас было только необходимое оружие, да компас у каждого (вещь незаменимая в Австралии).

Проводником у нас служил один старик-туземец, которому майор однажды спас жизнь и который за это платил своему благодетелю рабскою привязанностью. Беднягу ни много ни мало собирались изжарить и съесть. Майор упал лакомкам как снег на голову с револьвером в руках и едва успел снять старика с противня. В благодарность за это спасенный взялся указывать нам дорогу; знание местности и ловкость на охоте делали его для нас вдвойне ценным.

После путешествия, приятность которого омрачалась лишь жестоким зноем, буквально растапливавшим наши мозги, мы достигли «станции».

Может быть, читателям неизвестно, что такое «станция» в австралийской пустыне? Я постараюсь объяснить это в нескольких словах.

Английское правительство уступило огромное количество земель внутри материка богатым скваттерам[4], которые понастроили на них своих ферм, в виде укреплений для защиты от нападений туземцев. Под страхом уплаты значительного штрафа скваттеры обязаны иметь в них склады со всеми необходимыми вещами: съестными припасами, оружием, платьем и прочим товаром, который они обязались продавать по мельбурнским ценам. Кроме того, они должны принимать у себя, хотя бы на три дня, всякого путешественника, который нуждается в их гостеприимстве.

Станция «Трех фонтанов», — таково было название жилища сэра Рида, — когда мы достигли ее, была полна жизни и шума. Во дворе в определенном порядке были расставлены шесть огромных экипажей. Это громоздкие колымаги, сажени в три длиною; в каждую из них впрягалось по крайней мере десять лошадей. Эти дилижансы австралийских колонистов, похожие на фуры[5] южноамериканских буров, обыкновенно кроются крепким полотном. Вместимость их необычайно велика: в фуре помещается оружие, съестные припасы, инструменты, бочонки для воды, принадлежности лагеря и т. д., — короче, в них кладется все, что обыкновенно берут на корабль, собираясь в дальнее плавание. Таким образом, австралийский путешественник никогда не должен забывать, что изречение философа: «Omnia mea mecum porto»[6] — здесь непреложно.

Толпа слуг трудилась над фурами. Одни обивали гвоздями навес, другие натягивали железные шины на тяжелые колеса, третьи пробовали крепость упряжи. Работа так и кипела в их умелых руках.

Наш приход был тотчас замечен, и хозяин вышел встретить гостей. Это был старик лет 60, с гордым, величавым видом. Несмотря на годы и седые волосы, его высокая мускулистая фигура поражала крепостью. Казалось, он не знал усталости.

Близ него стояли два молодых человека, из которых старшему на вид было около 25 лет, а младшему лет 20. Оба юноши были одеты по последней парижской моде, только на головах у них были надеты не шляпы, а белые пробковые шлемы, столь обычные у английских путешественников.

При виде майора Гарвэя, друга детства, вся британская чопорность сэра Рида исчезла в широкой улыбке. Он раскрыл объятия, и два друга крепко, по-товарищески обнялись.

— Генри!.. — Том!.. Какое счастье! — вырвались одновременные восклицания.

Когда первый восторг прошел, майор превратился в светского человека и церемонно представил нас скваттеру, который встретил обоих офицеров, Мак-Кроули и Робертса, как соотечественников.

Что касается вашего покорнейшего слуги, то достойный джентльмен принял меня так, что только скромность заставляет умолчать об этом. Как выяснилось, моя репутация путешественника и рассказчика преодолела моря, и сэр Рид долго не переставал осыпать меня своими похвалами.

Молодые люди оказались племянниками нашего хозяина. Старшего, офицера королевского флота, звали Эдуардом, младшего, корнета гвардии, — Ричардом.

По окончании взаимных приветствий и представлений мы удалились в отведенные нам комнаты. Там ожидали нас большие удобства. Роскошные покои, меблированные с изяществом и вкусом, ванны и дорогие ковры заставили нас позабыть о том, что мы находимся в австралийской пустыне.

Приведя свой туалет в порядок, мы отправились на веранду, где был накрыт ужин.

К моему удивлению, майор, которого мы, час тому назад, оставили улыбающимся, встретил нас с озабоченным видом. Видимо, он был чем-то серьезно встревожен.

— Майор, — воскликнул я, — что с вами? Не случилось ли чего с кенгуру? Не ушли ли они к северу? Черт возьми! Все же я решился поохотиться на них, хотя бы для этого пришлось идти до самого залива Карпентарии.

— Может быть, вы сказали правду.

— Разве? Тем лучше! Я и то был опечален перспективою возвратиться в Мельбурн через несколько дней.

— Браво, мой милый путешественник! Вы утешили меня! Мы будем охотиться на кенгуру, только гораздо дальше. Я мог рассчитывать на Робертса, моего родственника, и на Кроули, помолвленного с моей дочерью. Что касается вас, я не имею никакого права стеснять вашу свободу. Мы едем завтра; я предполагал, что наше путешествие продолжится всего несколько дней, а придется, видно, продлить его до нескольких месяцев. Благословен случай, приведший вас сюда сегодня… Исполнение одной священной обязанности отзывает нас далеко отсюда… Опасности и лишения ожидают нас… Впрочем, эка важность, лишь бы был успех!

— И вы могли думать, майор, что я, ваш друг, дозволю вам уехать без меня, особенно когда дело идет, как теперь, о помощи вам? Ах, любезный сэр Гарвэй, это очень нехорошо! Я не хочу знать причины, заставившей вас ехать в глубь пустыни, — пусть она останется для меня неизвестной, но я буду сопровождать вас во что бы то ни стало.

— Тогда позвольте рассчитывать на вас. Однако нечего попусту терять драгоценное время. К путешествию все готово. С нами поедут 20 человек, 60 лошадей и 10 фургонов, которые загружают на ваших глазах. Путь предстоит неблизкий: нам придется проехать по Австралии до 2000 верст.

— В добрый час!

— Что касается причин этого путешествия, очень странного и необыкновенного, то содержание настоящего письма лучше всяких длинных фраз объяснит вам дело. Письмо это было отправлено из Австралии в Англию, откуда его привезли, восемь дней тому назад, племянники сэра Рида, приехавшие сюда с сестрою отыскивать своего отца, пропавшего без вести уже около 20 лет тому назад. — С этими словами майор Гарвэй подал мне несколько листков исписанной бумаги.

Глава V

Таинственное письмо. — Несчастный отец. — Жертва судебной ошибки. — Белый среди дикарей. — Опять Джоэ Мак-Ней. — Скрытое богатство. — Конец письма. — Беседа с майором.


Поданное мне майором Гарвэем письмо заключало следующие строки:

«Дорогие мои дети!

В продолжение многих лет разлученный со всем, что я любил, я стою теперь на краю гибели. Из сострадания к моей памяти, во имя любви к той, которая была вашей матерью и которая меня простила, не старайтесь проникнуть в ужасную тайну, что со временем откроет вам будущее. Пусть она умрет со мною.

Знайте только, милые дети, что для вас одних я целых 20 лет сносил бремя тяжелого существования.

Если мне не дано было счастия видеть вас подле себя, то я все-таки мог при посредстве одного друга помогать вам и облегчить вашей благородной матери тяжкий труд воспитания. Это все, что я мог сделать.

Вчера вы были бедны, сегодня — богаты. Пусть принесет пользу вам мое состояние, честно приобретенное мною неустанным трудом; да поможет оно устроить вам счастие жизни!

Эдуард, Ричард и Мэри, восстановите честное имя вашего отца, запятнанное приговором суда. Мои миллионы, оставленные вам, окажут в этом деле существенную пользу!

Но прежде чем раскроете всю мою жизнь, знайте, что я, виновный в глазах закона, совершенно чист пред своею совестью и честью.

Сильные враги, которых я теперь простил, — вот где причина моей гибели. Два раза я почти чудом избегал их козней. Наконец, тяжело раненный и ограбленный дочиста в австралийской пустыне, где умираю теперь, я нашел убежище у дикарей, которые оказались лучше белых: они братски приютили меня…

С тех пор я не покидал этих бедных, несчастных созданий, у которых отнято право называться людьми и которых сделало жестокими лишь беззаконие английской колониальной системы. Они стали моими друзьями.

Не ведая смысла нашей цивилизованной жизни, они сначала никак не могли объяснить себе моей страсти к золоту. Когда же я дал им понять, что эти желтые камни, не имеющие цены в их глазах, могут обеспечить моим детям все блага жизни, они сделались самыми ревностными моими помощниками.

Судьба, бывшая столь жестокой, наконец улыбнулась мне. Племя Нга-Ко-Тко, которое приютило меня, имело своим вождем одного беглого каторжника. Его звали Тта-Ойа, то есть Красным Опоссумом. Запомните, дети, эти имена: от них зависит ваше счастие. Такое прозвище дикие дали ему за длинную рыжую бороду, удивлявшую их, настоящее же имя его Джоэ Мак-Ней…»


— Из графства Думбартон в Шотландии, — вскричал я в невыразимом волнении. — Господа, вот так чудеса! Послушайте! Доктор Стефенсон перед высадкою в Сандридже рассказал нам о происшествии, одним из героев которого он был, а главным действующим лицом — тот же Джоэ Мак-Ней, или Красный Опоссум… Да, это несомненно одно и то же лицо… Странно… однако, прочтем дальше…


«Это был шотландец железного сложения, грубый, необразованный, но, в сущности, очень добрый малый.

Скоро крепкая и нерушимая дружба связала нас! Он был моим благодетелем и облегчил мне первые сношения с туземцами.

Во время постоянных скитаний с дикими мне посчастливилось открыть неистощимые золотоносные россыпи. С помощью новых друзей, преобразившихся в диггеров, я добыл драгоценного металла приблизительно миллионов на десять.

Это сокровище скрыто в трех местах, известных только Джоэ и его трем сыновьям. Храбрый «тид-на» (глава, начальник) женился на одной туземной девушке, и та подарила ему трех здоровых мальчиков, которых он постарался воспитать и выучить, как только мог.

Отыщите это золото, по праву принадлежащее вам. Знаю, дорогие мои, как труден будет путь, который придется проделать вам. Но не в моих силах хоть как-то облегчить его: транспорта у меня нет, а мои бедные друзья не могут пройти 500 верст под тяжестью багажа, обременительного и для лошади. Кроме того, вы знаете их натуру. Их жизнь идет спокойно только до тех пор, пока они не приблизятся к цивилизованным людям.

Отправляйтесь же в Австралию, дорогие дети! Если можете, заинтересуйте предприятием нескольких верных друзей: лишний преданный человек никогда не помешает. За советом обращайтесь к моему доброму брату. Знаю, он очень любит вас и поможет в трудную минуту. С Богом, в дорогу! Ваше предприятие, хотя и трудное, — под силу человеку, кроме того, в лице черных друзей вы всегда обретете надежных помощников.

…Нга-Ко-Тко давно уже сменили кочевую жизнь на оседлую. Их земли лежат между 135° и 137° восточной долготы и от 19° до 21° южной широты.

Когда вам удастся достичь этих мест, вы встретите целые леса из камедных деревьев. Вам нужно будет вырезать на белой коре этих растений изображение головы змея с ножом. Делайте это почаще. Тогда туземцы, от глаз которых ничто не сокроется, по этим знакам, известным им одним, поймут, что ожидаемые иностранцы (я сообщил им о вас) вступили на их землю.

Змея — коббонг, эмблема племени Нга-Ко-Тко. Увидя свой племенной символ, изображенный неизвестною рукою, мои добрые друзья отправятся на ваши поиски, и я убежден, скоро найдут вас, так как они обладают особенною способностью открывать присутствие белых. Вы узнаете моих посланцев, Джоэ с сыновьями, по тому же «коббонгу», а также на основании и некоторых подробностей вашего детства, которые я рассказал ему. Он введет вас во владение наследством вашего отца.

Теперь я могу умереть спокойно. Мое здоровье надломлено бессонными ночами и перенесенными трудами. Я, вероятно, уже не буду иметь величайшего счастия видеть вас подле себя, и Красный Опоссум закроет мои глаза.

Прощайте!»


— Какая удивительная история! — невольно вырвалось у меня после чтения письма. — Доктор Стефенсон был прав, предсказывая, что наша прогулка может затянуться на неопределенное время. Когда же мы отправляемся, майор?

— Завтра с восходом солнца. Сейчас я хочу послать курьера в Мельбурн с просьбою об отсрочке отпуска. Не правда ли, Робертс? Не правда ли, Кроули?

— Да, конечно, дорогой майор, — в один голос отвечали молодые офицеры.

— Вам, дорогой друг, — обратился ко мне Гарвэй с улыбкой, — нет в этом надобности: вы служите добровольно. Еще раз благословляю случай, который привел нас сюда сегодня. Благодаря ему сэр Рид увеличил свой экспедиционный отряд четырьмя молодцами, которыми не следует пренебрегать. Так ли я говорю, милый мой француз? Вы видите, что не одни ваши соотечественники способны на опасные приключения. Ваши соседи по другую сторону Ла-Манша тоже могут бросаться навстречу опасности, не опасаясь последствий.

— А какой путь выберем мы?

— Сам еще не знаю. Вот сэр Рид сейчас скажет. Да вон он сам на лужке со своею племянницей, мисс Мэри. Я попрошу его подойти сюда. Минуту, господа, — сейчас он будет здесь.

Глава VI

Отъезд. — Наш караван. — Фургоны. — Мой оруженосец Кирилл и его история. — Герр Шаффер. — Состав экспедиции. — Маршрут. — Начало путешествия. — Том выследил кенгуру. — Охота. — Девственный лес. — Победа Мирадора.


На другой день по приезде на станцию «Трех фонтанов», в назначенный час мы отправились на поиски богатого наследства брата сэра Рида, отца мисс Мэри и ее братьев, Эдуарда и Ричарда. Наш караван состоял из шести фургонов, которые мы видели во дворе накануне. В каждую из этих тяжелых колымаг впрягли по десятку сильных лошадей. За ними, в строгом порядке, следовали еще шестьдесят, — которые должны были сменить их завтра. В первый день мы проехали 40 верст к северу. Вечером разбили лагерь.

Теперь позвольте мне, прежде чем перейти к дальнейшему рассказу, описать в кратких чертах наш караван, очертить наш путь и представить вам моего незаменимого Кирилла, довольно грубоватого, но верного спутника, который в течение уже двенадцати лет неразлучно странствует вместе со мною.

Фургоны были доверху наполнены съестными припасами: в пустынях Австралии никогда нельзя наперед сказать, найдется ли чем пообедать завтра. Таким образом, здесь был сложен провиант на шесть месяцев для двадцати человек нашей экспедиции: бисквиты, кофе, сахар, спирт, соленая и сушеная говядина, рис, мука и сухие овощи. Голод, как убедились читатели, нам не грозил, если не случится непредвиденных обстоятельств. Кроме того, в каждой телеге находилось по пятидесятипудовой бочке воды, что составляло драгоценный запас, расходовать который следовало с величайшею осторожностью. Для защиты от ночного холода и дождей были припасены непромокаемые палатки, а предохранять от жгучих солнечных лучей нас должны были пробковые шлемы с сетками.

На случай нападения туземцев у каждого из нас имелись: отличный карабин Ремингтона с полусотнею патронов в кармане, топор, нож и револьвер. К тому же одна из телег везла обильные припасы этого оружия. Сэр Рид из предосторожности погрузил сюда же легкую митральезу[7] системы Сартель и Монтиньи, которая могла производить до 16 выстрелов в несколько секунд.

Наконец, на случай, если придется преодолевать расстояния вплавь, одна шестисаженная фура была обита железом и скреплена гвоздями, так что могла служить при нужде хорошею лодкой. Для этого достаточно спустить ее на воду, снять колеса, установить припасенную мачту, взять весла — и выходила настоящая шлюпка, годная для любого плавания.

Описав наш караван, позволю себе сделать маленькое отступление, очертив вкратце биографию моего товарища, Кирилла, чего он заслуживает по той роли, которую ему пришлось играть как в экспедиции, так и в моей судьбе.

Кирилл — мой молочный брат, родившийся в один день со мною, ровно 32 года тому назад, в Экренне, небольшой деревеньке департамента Луары. Беспечно и весело, как все дети, росли мы в Экренне; малейшая тень не омрачала нашей дружбы вплоть до поступления моего в Орлеанский лицей. Тут в первый раз товарищ моего детства затосковал по другу. Простодушный мальчуган никак не мог понять, почему нужно сидеть в душной комнате и корпеть над непонятной латынью, вместо того чтобы свободно лазить по деревьям или ловить рыбу… Сознаюсь, и я разделял это мнение. Зато во время моих вакаций наша радость не знала границ. Чего только не придумывали мы, чтобы провести как можно веселее время! Каких игр и шалостей мы не проделывали! Приходится только удивляться, как не сломали себе шею с нашими забавами!

Когда я немного подрос, муж моей кормилицы, Делафой, всегда баловавший меня, подарил мне ружье. Представьте себе мое волнение, мою радость, когда в первый раз в своей жизни я спустил курок.

С этого знаменательного дня я сделался страстным охотником.

Шло время, нам было уже около пятнадцати лет, когда непоправимое несчастие обрушилось на бедного Кирилла: в несколько дней он потерял обоих своих родителей. Сироту взяла к себе моя добрая мать, и с этого времени он сделался членом нашей семьи, чего вполне был достоин благодаря несравненному сердцу.

С летами из него вышел рослый молодец саженного роста и атлетического сложения. На широких плечах покоилась огромная голова с маленькими умными глазами. Крепкие ноги не знали усталости. Если прибавить к этому то, что Кирилл был отличный рубака и стрелок, то вы хорошо представите облик моего богатыря. Но при безумной храбрости он всегда хранил благоразумие и ясность мыслей. Самообладание никогда не оставляло его, даже в самые трудные минуты. Нужно, например, отправляться в какое-нибудь дальнее путешествие.

— Кирилл, — скажешь ему, — мы едем.

— Хорошо, — ответит он просто. — Куда же?

— Да хоть в Мексику, Индию или Африку.

— А наши собаки? Им, беднягам, очень тяжело будет в трюме!

— Мы снимем им отдельные каюты.

— Слишком дорого! Не лучше ли будет везти их как-нибудь иначе?

— Делай как знаешь; я полагаюсь на тебя. Итак, решено, мы едем завтра и будем свободно охотиться где захотим, не встречая постылых надписей: «Охота воспрещается».

— А, вот это славно! — говорит Кирилл, потирая руки, и глаза его радостно сверкают.

В каждом путешествии его радовала только охота. Всего остального не существовало для моего спутника. Где бы он ни находился, красоты природы не производили на него никакого впечатления. Просторы моря для него были только обилием воды. Вихрь и завывание бури — сильным ветром. Величие австралийских прерий из его груди вырывало только вздохи сожаления:

— Как бы хорошо было здесь пройтись с плугом!

Словом, сантименты были моему Кириллу совершенно чужды. Однако отсюда вовсе не следует, что душа его не предавалась никакому волнению. Нет, богатырь был способен на самое нежное чувство. Все в этом убедились, когда стали свидетелями его смущения в присутствии одной красивой девушки — Кэлли, горничной мисс Мэри, которая пожелала сопровождать дядю и братьев в поисках пропавшего отца. Влюбленный богатырь адресовал предмету своей страсти целую серию отборнейших стихов, в которых, правда, хромала грамматика, но тем не менее благосклонно принятых. Добрая девушка вполне извиняла недостаток образования моего друга.

Если облик прекрасной ирландки восхищал Кирилла, то, напротив, вид первого лейтенанта каравана вызывал его косые взгляды. Начать с того, что это был немец! Эта вездесущая нация, как паразиты, везде лезет с особой настырностью. Кирилл, носивший в своей петличке ленту доенной медали, полученной за храбрость в битве при Шампиньи, ненавидел пруссаков, и было за что: кожаный картуз Кирилла едва прикрывал громадный шрам от сабельного удара, чуть не стоившего жизни моему другу. И хотя удар был нанесен одним вюртембергцем, мой товарищ не вдавался в тонкости и сохранил ненависть ко всему, что исходило со стороны Рейна.

Предмет ненависти Кирилла, герр Шаффер, представлял собой вежливого до приторности немца лет 40. Он уже давно состоял управляющим у сэра Рида, который не мог нахвалиться его честностью. Надеясь на его опытность и честность, последний уже во второй раз поручал ему управление караваном.

Кроме Шаффера, с нами было еще четыре немца; все прочие — англичане; французы — только я да Кирилл. Был, впрочем, еще один канадец, говоривший, подобно всем своим соплеменникам, на французском языке прошлого столетия[8].

Герр Шаффер (опять возвращаюсь к нему), по первому впечатлению, мне очень не понравился. К личному чувству присоединилась еще национальная вражда, в результате я не мог смотреть на него спокойно. Не зная за ним ничего худого, я тем не менее решил до тонкостей разобраться в этой личности, черты которой мне казались как будто знакомыми.

Что касается Эдуарда и Ричарда, то редко можно встретить людей более открытых и симпатичных. Я привязался к ним с первого дня. Их сестра, мисс Мэри, была милая девушка с золотистыми волосами, черными глазами и энергичным личиком.

Цель нашего путешествия лежала в точке пересечения 135° восточной долготы и 20° южной широты. Там, согласно странному документу, мы должны были найти племя Нга-Ко-Тко, черных стражей сокровища. Станцию «Трех фонтанов» отделяло от этого пункта 450 лье. Делать более 35–40 верст в день было немыслимо, так что при самых благоприятных обстоятельствах раньше двух месяцев нельзя было и надеяться достичь нашей цели, принимая во внимание разные задержки в пути, вызванные необходимостью отдыха, либо охоты.

Наша дорога сначала шла по реке Муррею, при слиянии которого с Моррумбиджем находилось жилище скваттера. Следуя роскошными берегами этой величайшей из австралийских рек, мы намеревались достичь Дарлинга, другого значительного притока реки Муррея, и передвигаться по нему верст 100 до 140° восточной долготы. Отсюда мы должны были некоторое время идти дорогою Буркэ, но так как она слишком длинна, то мы намеревались скоро свернуть с нее влево по направлению к озеру Бланш.

Наш путь, утомительный и долгий, независимо от звезд, определялся по вычислениям самых лучших буссолей, секстантов и хронометров. Каждый день на карте тщательно отмечался пройденный маршрут. Поэтому нечего было опасаться, что мы заблудимся. У озера Грегора снова предполагалось повернуть налево и ехать до самого озера Эйр, этого внутреннего австралийского моря, еще мало исследованного. За ним простираются песчаные и каменистые пустыни, где потребуется нам все присутствие духа.

Пока же путешествие проходит весело, нечто вроде прогулки, хотя дороги уже давно никакой не видно. Так как станция «Трех фонтанов» лежит на самой границе цивилизации, то вскоре же после отъезда мы попали в настоящую дикую Австралию, какую именно я и желал видеть.

Каждый шаг пути открывает нашим взорам удивительные картины. Глаз всюду видит множество странных деревьев с красным клейким соком. Бесчисленные стада овец и быков пасутся в бесконечной прерии, спокойно оглядывая нас любопытным взглядом. Дикие лошади целыми табунами носятся по степи, приветствуя веселым ржанием наших лошадей. Раздутые ноздри, развевающиеся хвосты и блестящие глаза благородных животных заставляют невольно любоваться ими. Порою изъеденные червями стволы упавших деревьев преграждают нам путь. Эти гиганты, которых пощадил топор скваттера, пали под ударами бурь и времени.

Но до сих пор я не встречаю дичи, и мною овладевает наконец охотничье нетерпение. Моя свора давно без дела. А мне страстно хочется поохотиться на кенгуру. Кирилл, любуясь своею возлюбленною, полон веселости и ведет с Мирадором, моею лучшею ищейкою, постоянные разговоры, которые умное животное как будто и понимает.

— Терпение, Мирадор! Если я не обманываюсь, туземец — слуга майора должен встретить кое-что. Эта старая двуногая ищейка обладает удивительным чутьем. Вынюхивая направо и налево, копошась в огромных зарослях, он, может быть, и нашел что-нибудь.

— Эй, Том?

— Ну?

— Что нового?

— Кенгуру!.. — отвечал старый дикарь.

— Вот как! Где же?

— Там! Только живо все садись на господина лошадь! Гоп!

— Господа, живо на господ лошадей! Гоп! — повторил я со взрывом смеха. — Вперед! Если только позволит нам командир, мистер Рид!

— Сделайте одолжение, господа, — вежливо отвечал старый джентльмен.

— Да где же твой кенгуру?

— Там! — отвечал дикарь, показывая мне на одну странную фигуру, мелькавшую вдали между деревьями.

— Майор! Кроули! Робертс! Кирилл! Вперед! Животное наше!

С этими словами я распускаю свою свору, раздаю товарищам по рогу, и мы начинаем во все легкие приветствовать кенгуру. Почувствовав себя свободными, наши собаки огласили прерию радостным лаем и помчались во весь дух.

Вид у кенгуру действительно необыкновенный: саженное туловище с длинными задними и очень короткими передними ногами, маленькая голова и толстый, мускулистый хвост.

Благодаря такому строению тела животное делает прыжки в 4–5 сажен. Черт возьми! Это ужасный бег! Наши собаки и лошади едва поспевают за ним. Прыгая подобно громадной лягушке, кенгуру время от времени останавливается, садится на свой длинный хвост и окидывает нас смущенным взглядом. Через несколько секунд он снова поднимается и снова несется, к большому изумлению собак, лающих во все горло. Ей-богу, охота интересная! Я напрочь забываю, что перед нами интереснейший экземпляр своеобразного вида macropus fuliginosus! К черту классификацию и естественную историю! Я теперь охотник! Вперед, друзья!

— Вперед! — повторяют мои товарищи, и мы бешено скачем по леску, куда скрылся зверь.

Мирадор, совмещающий с обязанностями ищейки и звание первой собаки своры, несется впереди всех, испуская оглушительный лай. Другие собаки вторят ему в унисон. Святой Губерт! Что за невообразимая музыка! Собачий лай, крики, вой рогов, топот лошадей! Следуя за зверем, время от времени маячащим сквозь кустарники, мы въехали в настоящий девственный австралийский лес. Боже мой! Какое великолепие встретило нас! Как мы ни были знакомы с чудесами австралийской флоры, но увиденное просто привело нас в остолбенение.

Соберите все, что есть экзотического и красивого во всем мире, вообразите чудеса «Тысячи и одной ночи», но и тогда вы не получите представления о всей несравненной красоте растительного убранства. Австралийские цветы не имеют, себе равных.

В немом очаровании мы забыли об охоте. Даже такие страстные любители спорта, как мои компаньоны, опьянели от восторга. Между тем наши собаки, равнодушные к красотам природы, давно умчались вперед. Наконец и мы отрываемся от прелестных картин и галопом следуем за ними. Наши лошади по самую грудь увязают в ароматной чаще магнолий, мимоз, пеларгоний (растений, похожих на георгины в цвету), фикусов, формиумов и тысячи других цветов, формы которых еще не описаны и названия не определены. Мимо нас мелькают группы рододендронов, амарантов и белые стволы камедных деревьев.

Все эти растения, которые в Европе почти не известны или цветут только в ботанических садах, здесь достигают необыкновенных размеров. Нам попадался дурман от семи до десяти сажен высоты; около него густо обвивались ломоносы и кирказоны. Когда же порою встречался источник, то мы видели в его водах пышную царскую лилию (Victoria regia), которая на 25 футов вытягивала свой бархатистый полуторааршинный белый, подобно снежным вершинам Гималаев, цветок. Это была настоящая курильница, испускавшая далеко вокруг себя ароматные испарения.

Над всей этой великолепной растительностью возвышаются чуть не до облаков громадные эвкалипты, высотою футов в 400, огромные араукарии, благовонные мирты, гигантские папоротники и всевозможные пальмы. Наконец, странные деревья, имеющие вместо листьев длинные, тонкие прутья, вроде побегов травы, вытягивают кверху свою лишенную тени крону. Между ними прячется исполинская крапива, одно прикосновение которой парализует всякое живое существо.

Около цветов веселыми роями мелькают мириады птиц; на земле, под ногами наших лошадей, их еще больше: тут цесарки, куропатки, голубые и розовые ара, словом, такой же разнообразный цветник, только крылатый…

Мы скакали уже в течение двух часов. Голод и жажда начинали томить нас. Однако роскошная растительность не могла дать нам ни одного плода, ни одной капли жидкости. Австралийская природа, как я сказал, не вписывается ни в какие классификации животного и растительного царства, известные нам. Не зная ее законов, никто из нас, несмотря на мучения жажды, не осмелился сорвать какой-нибудь плод: все боялись наткнуться на яд. Наконец инстинкт лошадей, которому мы доверились, открыл источник сладкой воды, которая утолила нашу жажду. Отдохнув немного у источника, люди и животные уже приготовились было скакать далее, как вдруг вблизи послышалось чье-то тяжелое, учащенное дыхание…


Десять миллионов Красного Опоссума

Бросившись ловко на спину кенгуру, Мирадор сразу задушил его


Преследуемый нашими неустрашимыми собаками, на прогалину выбежал кенгуру в сильном изнеможении. Взмыленная шерсть, высунутый язык и повисшие уши свидетельствовали о том, что ему пришел конец. Измученное животное стремглав кинулось в воду и, припав к ней, стало жадно утолять жажду. Не отстававшие собаки бросились на него, кусая за поджилки. Тогда зверь перескочил на другой берег. Этот прыжок мы приветствовали громким «ура!», так как видели, что ему не скрыться. Зверь для защиты занял позицию у ствола огромного дерева с морщинистою корой в извилинах которой легко мог поместиться человек. Владеющий силою только в задних ногах, кенгуру оперся передними ногами о дерево и принялся с ожесточением лягаться задними. От страшных ударов мощных лап наши собаки взлетали на воздух, как мячики. Уже молодой Руфло с воем катался по земле с разбитою челюстью, а другая собака — с переломанными ребрами. Зверь был очень опасен. К счастью, Мирадор поправил все дело: бросившись ловким движением на спину кенгуру, он разом задушил его. Мы приветствовали этот ловкий маневр радостными криками, а Кирилл немедленно отделил порядочный кусок мяса для благородных победителей. Затем он принялся медленно свежевать странное животное, о котором говорят, что капризная австралийская природа соединила в нем голову и передние ноги грациозной газели с задом жеребенка. Самые лакомые части туши были тут же изжарены и съедены нами.

Отдохнув у источника, мы двинулись в обратный путь к своему каравану и достигли его безо всяких приключений.

Глава VII

Дальнейший путь. — Мисс Мэри, — Герр Шаффер является вполне благовоспитанным господином. — Последняя станция. — На границах пустыни. — Два слова о дрэйманах. Обед у сэра Форстера. — Туземные блюда. — Прощание с гостеприимным хозяином. — Пропажа и возвращение немца, — Мои подозрения, — Счастливые рудники. — Встреча с туземцем.


Так как вышеприведенный рассказ достоверен во всех подробностях, а не выдуман моей фантазией, то и события в нем изложены в своем хронологическом порядке без всяких прикрас или преувеличений, столь свойственных романам.

Не желая утомлять читателя описанием всех перипетий нашего путешествия, я буду упоминать только об особо важных эпизодах. Поэтому нам придется весьма часто оставлять без внимания продолжительные отрезки пути, не ознаменованные ничем примечательным.

Но возвращаюсь к рассказу.

После охоты на кенгуру прошло несколько дней. По мере нашего приближения к северу жара делалась все тяжелее. Мельбурн, лежащий почти под 38° южной широты, имеет относительно приятный климат, исключением является лишь жаркое время года. Напротив, чем ближе мы продвигались к северу континента, тем становилось жарче, и роскошная растительность этого края давно бы сгорела под лучами солнца как в печи, если бы не дожди, периодически освежающие ее.

Двадцать верст прошли мы без всяких помех. Общее состояние путешественников было превосходным. Несравненный по своему влиянию на здоровье, австралийский климат подействовал благоприятно даже на нежный организм мисс Мэри, цветущие щечки которой своим румянцем поспорили бы с любой розой. Прелестная, храбрая девушка весело проводила время то в фуре, где у нее была постель, то на спине Фанни, прекрасной чистокровной лошадки, с которой племянница сэра Рида управлялась, как настоящая амазонка.

Что касается немцев, то они, в особенности герр Шаффер, были сама предусмотрительность. Казалось, он даже не вспоминал о нашей с Кириллом национальности и не замечал нашей неприязни. Выглядел он впрочем довольно милым человеком, лишь немного приторно-вежливым! Как было уже замечено мною, по-французски говорил он очень чисто, и вообще его можно было смело назвать вполне благовоспитанным господином. И все-таки я чувствовал к нему какое-то инстинктивное недоверие, на что, сознаюсь, в то время не имел никаких оснований. Меня преследовала мысль о том, что я раньше где-то видел эту фигуру. Но где — я не мог припомнить.

Пройдя два дня по берегам Дарлинга, мы поднялись по течению Оларий-Крика, красивой реки, которая привела нас к горе Победителя, ее истокам.

Тут мы достигли крайней границы обитаемых мест. Эта часть Нового Южного Валлиса соприкасается уже с пустыней. Явившаяся нашему взору станция была последней. Европейцы по ту сторону ее границ — это или диггеры, или бродячие торговцы, рассеянные по всему огромному континенту. Да еще если бы мы пошли вдоль телеграфа, протянувшегося через Австралию с севера на юг, от Южного Порта в бухте Пальмерстон до Порта Августа в заливе Спенсера, то, может быть, наткнулись бы на несколько английских конных патрулей, которые стерегут линию.

Станция Форстер, красиво расположенная у подножия горы Победителя, под 140° восточной долготы и 32° южной широты была последней на нашем пути. Радостный крик ее обитателей встретил наше прибытие. Нас не спрашивали, кто мы и откуда. Широкое австралийское гостеприимство растворяет двери дома пред всяким, кого только пошлет Провидение. Радушные хозяева благословляли наш приезд; случаи встреч с европейцами так редки в их пустынном краю! Единственные белокожие, которых видят жители этих отдаленных стран, — это дрэйманы, бродячие торговцы, доходящие до Счастливых Рудников, расположенных на 160 верст выше. Прежде они ходили из Аделаиды, но после того, как железнодорожный путь связал этот город с Кунингой, они отправляются из последнего пункта. Эти дрэйманы, исполняющие и роль почтальонов, одни только поддерживают правильное сообщение между пустынными окраинами и более цивилизованными областями. В их объемистых фургонах помещается целый склад разных вещей, необходимых для колонистов и рудокопов. Когда их фуры опорожняются, они возвращаются домой, обремененные кожами, шерстью и разными туземными продуктами, приобретенными по низкой цене. В соединении с доставкой казенной почты, подобная торговля дает им возможность быстро наживать большие состояния. Зато их честность вошла даже в пословицу: дрэйман с опасностью для жизни будет защищать все вверенное его заботам, от всевозможных воров с большой дороги, впрочем довольно редких здесь, особенно с тех пор, как ссыльные совершенно исчезли из Австралии.

Роскошный обед, отличавшийся тою особою респектабельностью, которая никогда не покидает гражданина Соединенного Королевства, был предложен нам вскоре по прибытии на станцию. Мы принялись за него с усердием путешественников, у которых долгий путь возбудил сильный аппетит. За столом прислуживали четыре рослых молодца с загорелыми лицами, рыжими бородами и широкими плечами, заставлявшими трещать надетое на них черное платье. Эти люди — настоящие скваттеры, два раза в году гоняющие свои стада на Аделаидские рынки. Несмотря на всю грубость и дикость, они прислуживали с ловкостью слуг из лучших домов.

Сэр Форстер, владелец станции, имея по правую руку мисс Мэри, а по левую майора, исполнял обязанности хозяина с любезностью истого джентльмена. Прямо против него сидел мичман Мак-Кроули, большой любитель выпить и поесть, которому теперь предоставился огромный выбор самых разнообразных произведений туземной и англо-французской кухни.

После отличного ракового супа майор, приверженец туземной кухни, — его старый слуга в этом отношении был артист первой руки, — обратил наше внимание на одно странное кушанье, совершенно неизвестное нам.

— Только, Кроули и вы, Буссенар, прошу не судить о блюде по одному его виду, а сначала попробуйте, — проговорил он и показал нам фарфоровую тарелку, полную желтоватых трубок, вроде макарон.

— Однако вид-то у вашего блюда непрезентабельный, — заметил я, брезгливо посматривая на кушанье.

— Попробуйте!

— А что это?

— Ах, какой вы недоверчивый человек! Да это личинки насекомых, вытащенные из зеленых стволов капустной пальмы.

— Личинки?!

— Да… За их появлением тщательно следили, потом их вымочили в ягодном соке каркаса. Это превкусное блюдо!

— Но это навозные черви! — не сдавался я.

— А устрицы разве лучше? А лягушки, одно из любимых французских блюд? Впрочем, увидите сами.

Соединяя слово с делом, он взял одну трубку большим и указательным пальцем и с наслаждением проглотил ее.

Я был побежден, если не убежден… попробовал, — сначала робко: оказалось очень вкусно.

— Что я вам говорил? — вскричал торжествующим тоном майор. — А попробуйте-ка теперь тех насекомых, которых вы видите по левую руку.

— Какие насекомые? Разве это не каштаны?

— Ваши каштаны — большие насекомые, до сих пор еще не определенные энтомологами, что, впрочем, нисколько не умаляет их вкусовых качеств. Они представляют нечто среднее между пауками и жуками. Их собирают при восходе солнца и некоторое время держат на легком огне. Это поджаривание очищает их от ножек и крыльев, придавая в то же время им аромат и вкус, схожий с орехами. Туземцы их очень любят. Европейцы, как видите, не отстают от дикарей.

Я сомневался, хотя результат первой попытки несколько ободрил меня. Э, да что тут! После личинок отчего не съесть и насекомое?! Я решился. Одно из самых крупных насекомых захрустело под моими зубами… Сердце мое до сих пор волнуется при этом воспоминании. Мне казалось, что я жую горсть клопов. Я заподозрил обман, если бы не видел майора, который с наслаждением грыз ужасных животных.

— Не беспокойтесь, — произнес мой руководитель по части гастрономии, заметив мое смущение, — сосочки вашего языка скоро привыкнут), и вам это блюдо будет нравиться еще больше, чем мне.

— Сомневаюсь.

— А теперь отведайте филе вон из той прекрасной пресноводной трески: это такое чудо. Да только поторопитесь, а то Кроули все скушает один.

— Дорогой майор, — сказал со своей стороны лейтенант Робертс, — обращаюсь и я к вам, как к известному знатоку туземной кухни, будьте добры, объяснить мне, что там за блюдо?

— Какое блюдо, милый Робертс?

— Напротив вас. Я вижу тут в желтом соусе с фасолью какие-то куски мяса, похожие на ободранных мышей.

— Ободранных мышей! — вскричал в негодовании майор. — Ах, Робертс! Как вы неуважительно отзываетесь о колониальном поваренном искусстве!

— Но, дорогой майор… вид-то у них…

— Ваши ободранные мыши, — продолжал с комической важностью Гарвэй, — маленькие опоссумы.

— Майор, — вскричали мы в один голос, — простите европейским дикарям их невежество!

Эта комическая просьба рассмешила майора, который продолжал свои объяснения.

— Опоссум, — говорил он, — родит дюжину маленьких, плохо развитых и похожих больше на куски мягкого желатина, детенышей. Маленькие, величиною с вишню, зверьки подобно рожкам пристают к груди матери и в таком положении остаются день и ночь в продолжение месяца, по истечении этого срока вскармливание молоком матери кончается. Но при малейшем шуме они все-таки бегут к груди в обширную материнскую сумку. Те, которых вы видите пред собою, взяты как раз в последний момент их кормления: это опоссумы-сосунцы. Мой Том очень искусен в приготовлении этого блюда. В интересах ваших добрых отношений с ним, попробуйте: я уверен, оно покажется вам превосходным.

— Рискуя навлечь неблаговоление Тома, — возразил я со своей стороны, — я предпочту ростбиф и жаркое и, не медля более, сейчас наверстаю упущенное.

— Я далек от мысли порицать вас за это, однако вы можете без опаски, по крайней мере, отдать дань этим маленьким птичкам.

— О да! — откликнулся Кроули с набитым ртом, — это ведь австралийские овсянки?!

— Кой черт, овсянки! Мы говорим совсем не о них, а о полевых жаворонках Франции. Смотрите, милый Буссенар, здесь видна и этикетка. Я знаю ее хорошо.

— Вот это правда, — отвечал я, любуясь надписью на родном языке. — Однако какая необыкновенная встреча: произведение Франции и… в австралийской пустыне!

— Мне присылают их из Франции четыре или пять раз в году, — скромно заметил сэр Форстер, — это великолепное блюдо.

— Майор, — вскричал я в волнении, — не взирая на ярость Тома во всеуслышание провозглашаю превосходство родных жаворонков над сосунцами опоссума и обжаренными тараканами! За здоровье сэра Форстера! За здоровье нашего хозяина!

— Вы правы, мой милый француз, за здоровье сэра Форстера! За счастливый исход нашего предприятия! — проговорил майор, чокаясь со мною. — Несмотря на горячие просьбы нашего хозяина, — тут Гарвэй красноречивым жестом поблагодарил сэра Форстера, — мы не можем провести у него более одной ночи. Тем не менее этот достойный человек, желая подольше побыть с нами, решился верхом проводить нас до границы своих владений, в которых, на пространстве 400 квадратных верст, пасется 5000 быков, 40 000 овец и не известно сколько тысяч лошадей.

* * *

— До свидания, счастливого пути! — проговорил сэр Форстер, пожимая нам руки. — Не забудьте меня по возвращении!

— До свидания! Счастливо оставаться! — отвечали мы, прощаясь на другой день с гостеприимным хозяином на рубеже его владений.

Снова потянулся наш долгий путь. Дни проходили за днями, спокойно, неутомительно для нас. Одна только жара становилась все чувствительнее. Это было единственное неудобство, встреченное нами среди роскошной тропической растительности. В общем же путешествие проходило очень приятно; на каждом шагу нас ожидали впечатляющие картины дикой, но щедрой природы юга; словом, мы все более углублялись в страну неожиданностей и контрастов.

Перейдя реки Сиккус и Пасмур, наш караван двинулся мимо холмов Флиндерса. Тут 40 верст отделяли нас от телеграфных столбов станции Бельтона. При подобной близости почты у меня явилось сильное желание послать телеграмму в родной Париж с добрым пожеланием своим литературным товарищам, однако усилием воли я преодолел, хотя не без сожаления, это искушение.

Вдруг я хватился герра Шаффера. Куда же скрылся наш скромный и усердный начальник каравана? Никто не мог ответить мне на это: он словно в воду канул.

— Догонит нас на дороге, — заметил сэр Рид. Однако я обеспокоился, и прежние подозрения стали закрадываться в мою душу.

Старый скваттер не обманулся: вечером немец присоединился к каравану. На удивленные наши взгляды он хладнокровно отвечал, что увлекся стаею казуаров[9]. В качестве результатов счастливой охоты он представил нам даже одну из этих огромных птиц, висевшую у него на луке седла.

Однако я почему-то не верил его словам и быстро взглянул ему в глаза. Мне показалось при этом, что он немного смутился и слегка покраснел. Я перевел глаза на лошадь. Бедное животное было все в мыле и крови. Какую бешеную скачку должно было оно вынести, чтобы дойти до подобного состояния? Не знаю почему, острое подозрение снова защемило мне сердце. Что, если эта охота только для отвода наших глаз, и его отсутствие имело другую цель? Из-за казуаров не мучают так лошадей, как бы последних ни много было. А если немец замышлял недоброе?.. При этой мысли у меня появилось неодолимое желание всадить пулю в лоб почтенного герра, несмотря на все доводы рассудка о том, что поведение его пока безупречно. Ах! Как я сожалею теперь, что не последовал этому первому движению, безумному, глупому, — называйте как хотите, — но инстинктивному! Сколько страшных бедствий мы избегли бы! Но тогда никто не предполагал никаких злых замыслов в тевтонце.

Мы проехали, не останавливаясь, мимо Вильком-Майна (Счастливые Рудники), едва возникшего города, где только несколько домов возвышаются среди невообразимой смеси палаток и дощатых бараков. На улицах целые болота, в которых телеги увязают до осей, а лошади по самую грудь. На каждом шагу, подобно Балларату и Бендиго, свистят и дымят паровые машины. Их серный дым застилает свет, шум заглушает речь. Здесь разработка копей ведется почти исключительно крупными обществами с солидными капиталами. Диггеров почти не видно, разве только изредка попадаются небольшие горстки их, промывающих песок. Зато всюду глаз наталкивается на группы «желтолицых жителей Неба», с необыкновенным терпением и усердием промывающих и перемывающих песок, уже разработанный обществами.

Наконец, переступив 30-ю параллель и реку Тайлор, мы миновали озеро Грегори. Еще сотня верст, и можно было достичь Купер-Крика. Половина пути тогда пройдена, — конечно, половина самая легкая.

Раз утром мы с Кириллом опередили караван на несколько сотен сажен. Своих собак я благоразумно держал на своре[10], во избежание каких-нибудь непредвиденных выходок с их стороны. Вдруг они стали выказывать признаки беспокойства и с глухим рычанием рваться с привязи. Одна из них оборвалась и с яростным лаем бросилась к густому кустарнику.

Я поспешил за ней, осторожно раздвинул широкие листья и — судите о моем удивлении — увидел пред собою нагого молодца, черного, как солодковый корень. Туземец, изумленный не менее моего, в остолбенении уставился на меня, вращая своими белками. Но через минуту страх перед белым заставил его бежать.


Десять миллионов Красного Опоссума

Я увидел перед собою нагого молодца, черного как солодковый корень


Это совсем не входило в мои расчеты: черномазый мой мог призвать своих, и кто знает, что может случиться. Зная об ужасном действии, какое производит на этих детей природы огнестрельное оружие, я мгновенно поднял свой револьвер и один за другим выпустил шесть зарядов над самою головою молодца.

Глава VIII

Черный объедало. — «Кооо-мооо-гооо-ееее!!» — Черномазая банда. — Наш Том загордился. — Корробори. — Благодарность дикарей. — Что такое бумеранг. — Чудесное оружие. — Ловкость наших черных приятелей. — Прощание.


Опешив от неожиданности, грохота, дыма и огня моих выстрелов, дикарь уморительно подпрыгнул, как заяц, точно свинец уже попал ему в икры, и растянулся на земле с таким комически-жалким выражением покорности, что я расхохотался до слез.

Между тем к месту происшествия прибежал Том. При виде своего соотечественника он обратился к нему с несколькими фразами на каком-то гортанном наречии, сопровождая свои слова, для большей, верно, выразительности, чувствительными толчками в бока. Подобное энергичное обращение сразу возымело действие: туземец робко поднял на меня глаза, но затем тотчас же снова распростерся на земле с глупою миною дикаря, выражающего свое почтение пред высшим существом.

Вид бедняги был очень жалок: загорелый, истощенный до крайности, поджарый, подобно голодному волку, он, казалось, умирал от голода. Из жалости ему дали кусок хлеба. Несчастный бросился на него с волчьею жадностью. Слышно было только, как хрустели его челюсти. Через минуту от пятифунтового хлеба осталось одно воспоминание. Я смотрел и удивлялся: каких чудовищных размеров, должно быть, был желудок у этого дикаря: вслед за хлебом он отправил в свою утробу добрый кусок мяса, равный порции по крайней мере взвода солдат (а вы знаете, какова мясная порция английского солдата). Здоровый ковш рома, жалобно выпрошенного у нас, завершил завтрак нашего объедалы и привел его в блаженно-веселое состояние, выразившееся в кувырканьях, обезьяньих гримасах и бессвязном бормотанье.

Обратившись потом к лесу, он сложил у рта обе руки в виде воронки и во всю глотку заорал: «Кооо-мооо-гооо-ееее!!!»

Этот крик, одинаковый у всех австралийских дикарей от Сиднея до Перта, от мыса Горн до Мельбурна, несомненно служил призывным сигналом: очевидно, наш молодец, восхитившись радушием белых, приглашал и собратьев своих попировать за чужой счет.

Наше предположение оправдалось при виде целой толпы черномазых, робко приближавшихся к нам со знаками глубочайшего уважения. Всех их было, мужчин и женщин, человек до ста, не считая многочисленных детей, сидевших но двое, по трое почти у каждой женщины в плетеной корзине за спиною. Тошнотворный запах, бросившийся щам в нос при их приближении, заставил нас невольно отшатнуться. Решительно, австралийский дикарь — самое нечистоплотное животное! Какая вонь, какая грязь! И эти жалкие двуногие, смеющиеся идиотским смехом мандрила[11], называются царями природы! Не верится даже!

* * *

Между тем, ободренные нашими добродушными взглядами, дикари подошли поближе и жалобно стали стучать кулаками по животу, намекая на свой сильный голод. Мы дали им остатки обеда, на которые они накинулись с той же жадностью, как и их собрат.

Утоливши свой голод, черная банда живо развеселилась. Несколько стаканов рома и коньяку окончательно привели их в благодушное настроение. Как ни в чем не бывало дикари принялись наперебой развлекать нас своими обезьяньими кувырканьями. Не знаю почему, но при взгляде на них, мне вдруг представилось, что они сейчас встанут на четвереньки: до того все их ухватки напоминали животных.

Наш Том, естественно, смотрел на этот сброд с глубоким презрением. Судите сами. Те ходили нагишом, а он одет в настоящие панталоны, правда немного стеснявшие его, но зато как он был в них величествен! Далее, ярко-красная фланелевая рубашка облегала его торс, широкий кожаный лакированный пояс, за которым висели нож и револьвер, стягивал его стан: прибавьте к этому и то, что он говорил по-французски! Столько важных преимуществ могли хоть кому вскружить голову. Неудивительно поэтому, что он обращался с соплеменниками как их начальник, а те почитали его как бога.

Виды старого дикаря, однако, не простирались так далеко: ему просто хотелось угодить нам. Заметив, что его сородичи очень забавны для нас, он приказал им, в отплату за наше угощение, протанцевать «корробори».

Невозможно описать той важности, с какою он обратился при этом к сэру Риду:

— Господин, черные хотят танцевать «корробори».

Слышите? Черные!.. Каково? Мы все искренне расхохотались. По знаку чудака начался «корробори». Он состоял в разнообразных прыжках вперед, назад, в стороны, в кривляньях и ломаньях, удививших бы любого клоуна, наконец, в воинских упражнениях. Черномазые удальцы ловко метали свои копья, на лету подхватывали их, опять метали, прыгали друг через друга, боролись, шумели, орали во все горло… Через полчаса, запыхавшись от усталости, плясуны в изнеможении повалились на землю. Наградою за танец было новое количество провизии, которую они приняли с гримасами живейшей благодарности. Вождь племени, отличавшийся от своих подчиненных только пером, продетым сквозь ухо, да ожерельем из змеиных зубов, захотел со своей стороны отблагодарить нас.

— Прежде чем возвратиться в родные леса, прошу белого господина принять от меня на память этот бумеранг, — так обратился он к сэру Риду через Тома.

Такое деликатное внимание тронуло нас до глубины души. Черные, казавшиеся нам почти животными, поднялись в наших глазах. Еще более тронуло нас, когда все они, словно по данному знаку, поднялись с мест и стали предлагать нам свое оружие: кто копье, кто дротик, кто каменный топор. Подобное дружелюбие помогло даже мисс Мэри побороть свое отвращение и брезгливость. Она ласково подала женщинам несколько кусков материи, что привело тех в невыразимый восторг.

Благодарные дикари превозносили нас до небес. А один из них пошел еще дальше и, подойдя ко мне, пантомимою объяснил мне употребление бумеранга.

Бумеранг — оружие, известное только среди австралийских дикарей. Это кусок твердого черного дерева, немного изогнутый, длиною вершков 17, шириною в два вершка и толщиною в один. Посередине он выгнут в дугу, а на одном конце утолщен и закруглен; другой конец плоский.

При пользовании им туземец хватает обеими руками за утолщенный конец, некоторое время быстро кружит над головою и потом с силою бросает его.

Тут происходит очень странное явление. Бумеранг, кружась и со свистом разрезая воздух, отлетает сажен на 7–10 и падает на землю, но в ту же минуту отскакивает и быстро возвращается назад, ломая и разбивая все встречное.

Искусство сообщить ему это движение зависит от умения надлежащим образом держать руку при бросании, чего не удавалось еще ни одному европейцу; о том, как им владеют туземцы, свидетельствовал следующий случай.

В 25 шагах от нас, на низкой ветви мимозы, сидел вяхирь. Не чуя близкой беды, бедный голубок с тихим воркованьем занимался своим туалетом. Черномазый артист захотел на нем продемонстрировать свое искусство. Отскочив аршина на три, он ловко метнул свое оружие в птицу.


Десять миллионов Красного Опоссума

Не успела птица взмахнуть крыльями, как смертоносный удар поразил ее, разбив и ту ветку, на которой она сидела


Та не успела взмахнуть крыльями, как смертоносный удар поразил ее, разбив и ту ветку, на которой она сидела. Тотчас после того бумеранг послушно возвратился к ногам владельца, а пораженный насмерть вяхирь без звука стремительно упал на землю. Мы невольно вскрикнули от изумления.

Для большего эффекта чернокожие показали нам еще следующий опыт. Один из них, отойдя сажен на 15, воткнул свое копье в землю, на конец древка поместил убитую птицу и возвратился к нам. Потом, встав спиною к своей цели, дикарь бросил бумеранг в направлении, прямо противоположном тому, которого следовало держаться. Оружие упало шагах в десяти от него, коснулось земли, как и в первый раз, затем снова отскочило, прожужжало мимо самой головы охотника и подобно молнии опустилось на птицу. Удар был так силен, что не только птица, а и самое копье разбилось вдребезги.

После этого наши минутные друзья собрали свои снаряды, снова засвидетельствовали нам свою глубокую благодарность и исчезли с наших глаз. Свежий ветер развеял их запах, и только обглоданные кости, остатки пиршества, напоминали о пришельцах.

Глава IX

Среди австралийской пустыни. — Природа пятой части света. — Растения и животные. — Птицы. — Каменистая пустыня. — Ночлег. — Лес без тени. — Адская жара. — Волнение Тома. — «Ваи-ванга», или птичье дерево. — Безрассудная отвага Кирилла.


Странное путешествие! Удивительный край! Мы ехали уже 25 дней, и огромное расстояние в 800 верст отделяло нас от Мельбурна. Купер-Крик, могила славного Бурке, осталась позади нас в 60 верстах. Мы вторглись в такую страну, где не ступала еще нога ни одного европейца. И тут, и далее, на 1000 верст пред нами, лежала девственная австралийская пустыня…

Непроницаемый покров, застилающий таинственный материк, стал наконец мало-помалу подниматься передо мною. Наши европейские взгляды понемногу стали свыкаться с австралийскою природою и ее странностями. Мы уже освоились с тою мыслию, что здесь каждый шаг может сбить с толку любого натуралиста-классификатора, и бросили все попытки точно определить здешнюю фауну или флору. Казалось, здешняя страна капризна, как дитя. Нельзя установить никакого правила, никакого порядка, — это обширный хаотический пандемониум, где природа всеми силами как будто сопротивляется совершенствованию. Оттого и животное и растительное царство здесь как бы остановилось в своем развитии, сохранив допотопный вид.

Растения здесь почти исключительно однодольные или тайнобрачные, то есть самые простые в растительном царстве; но зато они достигают огромных размеров, например, встречаются папоротники в 150 футов!

Животные — только травоядные и принадлежат к разряду сумчатых, то есть имеющих прибрюшную сумку, куда они прячут своих детенышей. Все они отличаются причудливыми формами тела, как, например, кенгуру или утконос, наполовину зверь, наполовину утка.

Большая часть птиц имеет такой же странный вид. Окраска, величина, голос — все сразу отличает их от европейских собратьев, все поражает натуралиста. Здесь ара — величиною с курицу, лебеди — черные, казуары — хотя птицы, но не летают. У этих странных птиц самки кладут только яйца, а самцы высиживают и выкармливают детенышей.

Эти заметки я делал у подножия огромного дерева, удивительные листья которого не могли дать нам здесь ни малейшей тени. Мы уже два дня как вступили в знаменитую каменистую пустыню, где только и попадаются подобные деревья. Однако усталость заставила нас довольствоваться этим местом для лагеря. Заморив голод сухою говядиною, мы поудобнее завернулись в свои плащи и улеглись спать.


Десять миллионов Красного Опоссума

Усталость заставила нас довольствоваться этим местом для лагеря


Веселое щебетанье птиц разбудило нас на рассвете. Минуты через четыре все было собрано, и наш караван отправился в путь. Жгучий жар скоро сменил довольно ощутимую свежесть прошедшей ночи. Едва солнце появилось на горизонте, как мы уже почувствовали себя словно у пылавшего костра. Три часа продолжалась мучительная пытка: мы просто горели от жары, наши животные чуть не падали от усталости, а нам все не встречалось ни листка зелени, ни малейшей тени. Ни одно дуновение ветра не шевелило листья странных деревьев, словно это были окаменевшие отростки. Листья у всех них были прикреплены к ветвям острием вниз и обращены к солнцу ребром, так что все солнечные лучи, нисколько не задерживаясь, падали на наши бедные головы. Адская жара доводила нас до полного изнеможения.

Наконец мы вышли на одну прогалину. Огромное дерево, гигант между прочими, гордо возвышалось здесь посредине и, — благодарение Небу! — имея обыкновенные листья, обещало нам отрадную тень. Мы готовились тут расположиться.

Но что сделалось с Томом? Он кричит, машет руками, волнуется. Не поражен ли он солнечным ударом?

Это было бы крайне печально. Все с сожалением смотрят на беднягу. Один майор, зная хорошо своего слугу, не разделяет общего мнения. В голову его приходит мысль о том, что, верно, случилось что-нибудь неладное. Он командует «стоп!» и подъезжает к Тому. Тот отчаянно жестикулируя указывает на дерево, предмет наших мечтаний, и произносит несколько малопонятных для нас слов, что производит, по-видимому, сильное впечатление на майора.

— Что за причина остановки, майор? — спрашиваю я, уставши ждать. — Скорей к тени, к тени: мы умираем от жары, особенно мисс!..

— Очень жаль нашу милую девушку, но здесь невозможно сделать привала, а нужно как можно скорее бежать.

— Бежать!.. Зачем?

— Вы знаете, как называется это дерево? Ваи-ванга. Понимаете, ли, ваи-ванга?

— Ничего не понимаю, — откровенно сознался я.

— Да это «птичье дерево»!

Я расхохотался.

— Милый друг, здесь все деревья птичьи.

— Я никогда раньше не видел этого растения, но хорошо знаю его репутацию по рассказам охотников. Они не преувеличивают. Видите сами, в каком возбужденном состоянии мой Том!

— Э! Я вижу пред собою только одну большую крапиву (Urtiga gigas), по-моему совершенно безвредную, хотя ожог ее и не особенно приятен…

— Скажите — смертелен.

— Ну, это вы преувеличиваете.

— К сожалению, нет. Это дерево хорошо известно австралийским натуралистам. Его называют «птичьим деревом» потому, что всякая птица, которая коснется его смертоносных листьев, в одно мгновение падает мертвою.

— Черт возьми! Да вы шутите?

— Время ли шутить? Посмотрите, сколько маленьких скелетов валяется кругом дерева: это все его жертвы!

— Нужно, значит, отказаться от тени и опять возвратиться в пекло? — проговорил я с неудовольствием.

— Нужно поскорее ехать.


Десять миллионов Красного Опоссума

Дерево-людоед


Я подошел к удивительному дереву и с любопытством натуралиста, нашедшего диковинку, принялся рассматривать это дитя австралийской природы.

— Глупости! — раздался голос за мною. — Это все бабьи сказки. Ну видано ли, чтобы дерево сожрало целого человека? Еще какую-нибудь пичугу — можно поверить. А то… Нет, я пойду, лягу там!

Это говорил Кирилл, мой Фома неверующий. Он приближался твердыми, уверенными шагами.

— Берегись! Если случится с тобою беда, я буду безутешен.

— Что вы?! Бояться пустой травы! Э, как вас напугал черномазый! По мне — это все выдумки. Смотрите!

И, соединяя слово с делом, мой Кирилл храбро схватился за один из широких листьев, висевших в 5 футах от земли. Но не успел он докончить своих слов, как всею массою тела тяжело упал на землю.

Глава X

Смертоносное растение. — Черный эскулап. — Удивительное лекарство. — Спасение. — Мы въезжаем в лес. — Загадочное происшествие. — Вайненд. — Странное существо. — Меткий выстрел. — Обманутый лакомка. — Плотоядное растение. — Рискованный опыт. — «Ой, ой! Больно!» — Съеденный ара. — Глупый край.


При виде безжизненного тела друга у меня вырвался отчаянный крик: я думал, что все кончено… Все потеряли голову, только Тому не изменила его самоуверенность. По его энергичному знаку мы вынесли бедного малого из зловредной тени. Смертоносный лист остался в его конвульсивно сжатых пальцах. Тогда старик, обернув материей свою руку, предохраняясь от ядовитых прикосновений, осторожно вынул этот лист и далеко отбросил его. После этого мы раздели больного донага. Странно: на теле не было никакой раны.

Это любопытное явление сильно поразило меня. Тщетно я искал объяснения ему, — ни прочитанные книги, ни прежняя моя практика не могли дать его. Раны не было, однако матовая бледность покрывала всю левую сторону тела. Вся она была холодна, бескровна и бесчувственна, будто подверглась действию анестезирующего вещества.

Схватив бывший при нас спирт, я принялся энергично растирать пораженные участки, но без видимого результата. Однако биение, хотя и слабое, сердца не лишало меня надежды. Растирание продолжалось, но холодный пот начал уже прошибать меня при виде безуспешности всех стараний. Куда же это девался Том? Вот уже двадцать минут, как он пропал. Что делать! Все мои знания оказывались бессильными!..

Вдруг короткий горловой звук заставил меня поднять голову: предо мною стоял старый Том с пучком трав в руках. Взяв горсть травы, он разжевал ее и выплюнул сок на пораженные места, которые затем принялся сильно растирать. Я помогал ему но мере сил. Бедный старик жевал до изнеможения, пока не истощились у него слюнные железы. Зеленоватый сок тонкими ручейками тек по членам Кирилла, грудь которого слегка заколыхалась. Со своей стороны я производил искусственное дыхание. Потом, желая помочь более ощутимо, я тоже схватил горсть принесенной травы и доверчиво положил ее в рот, но сейчас же с криком выплюнул. Из каких адских веществ Том составлял свое лекарство? Мне казалось, что это был самый крепкий кайенский перец. Я поспешил выполоскать поскорее свой обожженный рот. Между тем на Тома жгучее вещество, по-видимому, не производило никакого действия. Он хладнокровно продолжал жевать и выплевывать слюну.

Наконец, благодаря нашим усилиям, больной открыл сначала один глаз, затем другой и сделал несколько слабых движений. Чтобы ускорить его выздоровление, мой черный эскулап растер на ладони остаток своих растений и, приготовив что-то вроде пластыря, облепил им всю больную часть тела. Потом он попросил у меня сигаретку, закурил ее и уселся на корточки пред больным, бормоча какие-то непонятные слова.

— Что это ты говоришь?

— Хорошо будет, если твой будет растирать.

— Да? Так давай же!

С этими словами я поднял пластырь, под которым наш больной кричал, как бесноватый.

Следствием своеобразного пластыря и наших вторичных растираний было то, что больные места на теле Кирилла покраснели, точно у вареного рака. Но, о Гиппократ! Зато какой результат! Больной делает движение, старается приподняться…

— Друг, — нежно обратился к нему тогда Том, подавая свою чудесную траву, — скушай ее!

— Слышишь ли, Кирилл? Он просит тебя пожевать травы. Возьми же!..

— Ох! Ох!

— Ну же, бери скорей!

— Хорошо… давайте… но… оденьте меня!..

Эта просьба, произнесенная слабым голосом, невольно заставила меня улыбнуться. Мы удовлетворили его желание и потом отнесли под деревья, неподалеку от наших беспокоившихся друзей.

— Лучше ли тебе? — обратился я, наклонившись к больному.

— Немного. Я все еще чувствую слабость в ногах, но это пройдет. Да что за черта я жую? — продолжал он более твердым голосом, — как будто похоже на щавель.

— Как? Тебе не жжет рот?

— Нет.

— Так жуй больше.

Я посмотрел повнимательнее на растение. Его красная нервация и длинные листья сразу открыли, что оно из рода кислицы (Oxalis). Его удивительный сок, очевидно, служил противоядием ужасному растению.

Благодаря искусству Тома Кирилл наконец встал на ноги. Его благодарности избавителю от смерти не было конца. С чувством пожимая руку черного врача, он тут же снял с себя свои серебряные часы и отдал их удивленному Тому. С тех пор луковица Кирилла болталась на шее австралийца между его амулетами и ожерельями. С этих же пор дружба до гроба соединила старика туземца и моего верного товарища.

Прошло с час времени после этого случая, который мог иметь столь печальные последствия. Жгучий жар расслаблял до невозможности наши члены. Дыхание в груди стеснялось. Еще верста — и мы свалились бы в полном упадке сил. К счастию для нас, лес (если, впрочем, можно так назвать невероятную смесь необыкновенных австралийских растений) внезапно изменился.

Странные деревья с тонкими, проволочными листьями цвета меди или цинка исчезли. Красивые ручейки, покрытые великолепными цветами, зажурчали в высоких берегах.

— Ура! Друзья мои! — вскричал майор, давая шпоры своей лошади. — Двух дней отдыха здесь не будет много!

Наш друг был всего саженей на десять впереди нас. Желая, со своей стороны, поскорее избежать палящих лучей солнца, каждый из нас также пришпорил свою лошадь.

Но тут произошло нечто удивительное. Едва майор въехал под прохладную тень, как его лошадь задела ствол одного огромного эвкалипта; почти в тот же момент на ее круп свалился длинный кусок коры. Испуганное животное сделало ужасный скачок, так что, будь на месте майора менее искусный наездник, он был бы непременно выбит из седла. Потом скакун вдруг поднялся на дыбы, закружился, зафыркал и стрелою пустился вскачь с жалобным ржанием, закусив удила.

— Вперед, господа! — вскричал лейтенант Робертс.

— Случилось что-то странное! Вперед, не жалейте своих коней!

Мы помчались, как бешеные, за испуганной лошадью, которая уже совсем не слушалась голоса хозяина.

— Знаете что, господа? — сказал Робертс, человек необыкновенно хладнокровный и быстро реагирующий, — не пустить ли пулю в круп лошади? Это задержит ее бег.

— Берегитесь! — отвечал я. — Я не боюсь, что вы раните майора, но, если раненое животное упадет, всадник погиб.

Прошло четверть часа бешеного галопа. Расстояние между нами и майором стало заметно сокращаться. Вот уже можно было слышать его голос. Между тем его измученная лошадь начала как будто замедлять свой бег. Ее горячее дыхание, со свистом вылетавшее из ноздрей, сделалось прерывисто. Она стала поворачивать свою голову направо и налево, раза два-три споткнулась, потом вдруг тяжело повалилась набок, едва не придавив всадн’ика. К счастию, тот не потерялся и ловко выпрыгнул из стремени.

— Ах, черт возьми, майор! А вы ловко скачете!

— Право, я не знаю, что сделалось с моею лошадью: она совсем обезумела.

В то время как мы соскочили на землю, животное сделало новый прыжок и попыталось было бежать, но повод в сильной руке майора заставил ее отказаться от этой попытки.

Мы поспешили осмотреть круп животного, чтобы уяснить причину ее бешенства.

Там впилось в тело лошади какое-то мягкое, морщинистое, бесформенное, коричневато-грязное существо, которое и мучило несчастного коня.

— Ужасный зверь! — воскликнул я с отвращением.

— Вайненд, — сказал спокойно Том, вытаскивая из ножен свой длинный нож. — А, ты пила кровь господина Али. Так вот тебе!

С этими словами добрый старик разрезал странное существо по всей длине его тела. Внутренность его была вся наполнена кровью. Пять секунд спустя оно упало, как пласт, на землю.

Освободившись от своего врага, благородное животное сразу успокоилось, повернуло свою умную голову к избавителю и попыталось зализать рану на боку, откуда кровь лилась интенсивнее, чем из сорока ран.

Том и тут поспешил лошади на помощь. В то время как он смачивал ей укусы свежею водою, мы с любопытством рассматривали странное существо, трепетавшее на земле в последней агонии.

Оно имело в длину около шестнадцати вершков, четыре в ширину посредине и около двух в толщину. Эта масса, где не было ни головы, ни глаз, ни членов, представляла бесформенную мякоть, которую издали легко было принять за кору эвкалипта. Я ногою поворотил удивительное животное, и мы увидели его брюхо, вид которого вызывал смесь ужаса и отвращения.

Семьдесят пять или восемьдесят присосков, аналогичных щупальцам спрута, расположенные в три линии, открывались в желудке, как у пиявки, и представляли собой огромные рожки.

Том, наш старый учитель по австралийской естественной истории, объяснил нам, что это животное обыкновенно держится в извилинах древесной коры и там поджидает свою добычу, о приближении которой узнает посредством длинных чувствительных волосков, служащих его единственным органом чувств. Питается оно сладким соком молодых деревьев, кровью животных с гладкою кожею, лягушками, иногда нападает даже на туземцев, к коже которых пристает с такою силою, что только одна смерть может заставить его отпустить добычу.

Достаточно наглядевшись на отвратительное животное, мы возвратились в лагерь, где уже начали беспокоиться о нашем отсутствии. Двух подобных происшествий в одно утро было слишком много даже для таких страстных искателей приключений, как мы.

Мак-Кроули закурил свою неизменную сигару и сибаритом разлегся в тени огромной софоры с длинными толстыми ветвями.

— Жаль, нет свежей провизии, — печально произнес он с видом человека, у которого никакие нравственные потрясения не могли заглушить требований желудка.

— Нет, мой милый Кроули, неправда: ведь вам обещали на завтрак одного прелестного ара, с сочным мясом, с…

— Ах, оставьте перечислять! — воскликнул он с комическим отчаянием, — только разжигаете аппетит!.. Однако, — продолжал он, переменив тон, — какая ужасная участь ожидала, было, вашего Кирилла — быть убитым страшными иглами гигантской крапивы Urtiga gigas!

— Кстати, Робертс, посмотрите, как нежно ухаживает Том за «господином» Али! А вы хотели пустить пулю в бедное животное. Это принесло бы большой убыток.

— Стойте! Мне пришла в голову одна мысль!

— Говорите, говорите, друг!.. Какая?

— Нужно утешить Кроули; для него ведь день без жаркого равносилен потерянному.

— Ага, понимаю! Вы идете промышлять для него ара?

— Конечно.

— Робертс, — сказал Кроули, — ваша дружба отныне для меня превыше всего на земле. Благодарю и принимаю.

— Не стоит благодарности, — с улыбкою отвечал лейтенант, — поблагодарите после, когда я застрелю вам одну из тех чудных птиц, которые кудахчут на высоте 400 футов над нами!

— Идите, идите, мой друг, и да благословит вас Небо.

Мичман лениво поднялся, поправил свой головной убор и подсел к нам. Робертс ушел вперед с маленьким карабином Флетчера, с помощью которого он производил чудеса по части стрельбы.

— Если выстрел будет удачен, Робертса по праву можно назвать удивительным стрелком, — заметил Кроули.

— Дело, — хладнокровно заметил со своей стороны Кирилл, волоча левую ногу, еще не оправившуюся от прикосновения крапивы.

— Через десять секунд, господа, одна из этих птиц упадет на землю, — заявил Робертс.

— Посмотрим, — отвечал мой скептик.

Робертс, вы‘ставив левую ногу вперед, голову отклонив несколько вправо, медленно прицелился. Прошло секунды две. Вдруг легкий дымок вырвался из ружейного дула, послышался треск и шум… Испуганные птицы моментально разлетелись во все стороны. Только одна мгновение держалась еще лапками за вершину дерева, на котором сидела, затем отчаянно вскрикнула, потеряла точку опоры и стала медленно падать на землю с распростертыми крыльями.

Громкое «браво» приветствовало искусного стрелка.

— Я съем ара! — возликовал мичман.

Бедный Кроули! Между блюдом и его ртом или, скорее, между жарким и вертелом была еще целая бездна. Дичь не упала на землю: она встретила при падении широкий лист прекрасного нежно-зеленого цвета, толстый и разрезанный до половины в длину. Едва она прикоснулась к нему, как лист вдруг сомкнулся и скрыл добычу с глаз изумленного лакомки.

Мы единодушно расхохотались при виде смущенной физиономии нашего мичмана.

— Кроули, вам, пожалуй-таки, придется есть сушеную говядину из фуры № 2.

— Подождите! Птица еще упадет.

— Если вам доставит это удовольствие, стойте тут, а мы пойдем завтракать. Прощайте! — и мы со смехом направились к своим фурам.

— Я вас прошу, подождите пять минут, — умолял раздосадованный Кроули. — Буссенар, вы наблюдаете удивительный случай, и ваши познания в естественной истории обогатятся новыми сведениями.

— Это, господа, действительно необыкновенно, — обратился я к остальной компании, польщенный в своем самолюбии званием ученого in partitus[12].— Здесь странная тайна…

— К которой я найду ключ, — заявил твердо Кроули. — Вы увидите, этот лист не съест меня.

— Не трогайте, не трогайте, сударь! — остановил его испуганный Кирилл. — Разве вам мало случая со мною? Я уверен, что если вы прикоснетесь к проклятому листу, то случится несчастие и с вами.

— Мой храбрый друг, не тратьте попусту слов; я так же упрям, как и вы. Я хочу непременно вложить руку в лист, а что из этого выйдет, увидим.

С этими словами мичман храбро опустил свой сжатый кулак на средину огромного листа, поднимавшегося на высоту человеческого роста. Явление, случившееся с ара, повторилось снова. Края листа быстро сомкнулись и сжали руку.

— Ах, это любопытно! — проговорил, не поморщившись, Кроули. — Я чувствую, словно тесная перчатка сжимает мне руку… Однако немного больно… Сильнее… Дьвольщина, моя рука немеет!..

— Ради Бога, довольно, прошу вас, — заметил я, беспокоясь.

— Постойте, друг мой, — еще немного терпения; докончим свой физиологический опыт. Когда будет время, я попрошу вас ударом сабли перерубить этот проклятый лист… Однако странно: меня жжет как бы горчичник… Сильней и сильней!.. Мне кажется, что миллион горячих булавок воткнули в мою кожу… Довольно!.. Ой, ой!.. Рубите!..

Я взмахнул саблей. Через секунду лист упал. Рука оказалась вспухшею, посиневшею. Ее жилы натянулись, как струны… Из тонких жилок растения сочилась красноватая жидкость, похожая на сок известного плотоядного растения наших стран, росянки — (Drosera rotundifolia).

Мы со вниманием осмотрели тогда дерево. Его рост, незначительный в сравнении с соседними великанами, не достигал и 60 футов. Ствола не было. Ветви, в изгибах которых помещались огромные, величиною с капустные кочаны, цветы, располагались правильными концентрическими кругами и кверху сходились в конус, увенчанный последним цветком. Разрезанные листья, толщиною с лист алоэ, походили на листья латании (Catania borbonica). Вся верхняя поверхность их была усажена многочисленными тоненькими трубочками, вроде волосков, на конце которых виднелись опаловые капли густого липкого сока.

— Кроули, — сказал я после завтрака, закурив сигару, — а ведь, пока мы рассуждали о дереве, оно, полагаю, уже скушало вашу птицу.

— Я уверен в этом. Что же делать? Надеюсь, Робертс в другой раз лучше сообразуется с местностью. Впрочем, наш опыт стоит этого.

Наше предположение оправдалось. На другой день плотоядное растение выбросило остатки своей добычи, и мы нашли на земле только скелет да часть перьев, — вот все, что осталось от ара!

— Глупый край, — бормотал Кирилл, отходя от дерева. — На что это похоже?.. Аршинные пиявки, бросающиеся на лошадей, деревья, убивающие человека, и листья, съедающие целых птиц! Глуп твой край, дружище. Том, — закончил мой неисправимый товарищ, обращаясь к своему новому другу.

Глава XI

Каменистая пустыня. — Страшный зной. — Буря. — Потоп. — Мы попали в западню. — Ларчик просто открывается. — Новое препятствие. — План канадца. — Черные! — Отбитое нападение. — Наши старые знакомцы. — Взрыв у скалы. — У источника.


Чем дальше продвигались мы, тем страшнее становилась «каменистая пустыня». Деревья попадались все реже, взамен их глаз повсюду встречал голые утесы всевозможной формы и величины. Вскоре и вовсе исчезли последние признаки растительности. Пред нами раскинулась сухая, песчаная, каменистая равнина. Ни одного кустика зелени, ни одного источника воды; только камни, утесы и песок… Подобный путь был очень утомителен: приходилось постоянно расчищать дорогу для фургонов, оттаскивать в сторону небольшие камни и объезжать крупные. Караван еле двигался шаг за шагом. Как мы ни были приготовлены к подобным геологическим явлениям, но и нашему удивлению не было границ. Как могли попасть сюда такие массы камней? Говорят, что они упали с неба. Верно это или нет, нам от того было не легче, и, естественно, все наши помыслы были устремлены на то, чтобы пройти этот тяжкий путь поскорее. Голода мы не чувствовали, воды пока было вдоволь, единственное неудобство — это страшная жара, доводившая нас до полного изнеможения. Мы ехали словно по раскаленной печи. Даже ночь не освежала: раскалившиеся за день камни ночью интенсивно источали тепло.


Десять миллионов Красного Опоссума

Каменистая пустыня


Наконец дорога стала как будто лучше. Огромные камни хотя все еще попадались, но уже не так часто. В одном месте они образовали род аллеи, по которой без большого труда можно было двигаться вперед. В расчистке дороги не стало надобности… Вдруг черная туча заслонила солнце, и густая тьма окутала нас со всех сторон. В несколько минут небо заволокли свинцовые облака. Раздались тяжелые раскаты грома, тысячи молний засверкали вокруг. Все произошло в какие-то десять минут. Ослепленные блеском молнии, лошади, дрожа всем телом, остановились и жалобно в страхе заржали. Мы сами горели от адского света… Но что это? Мне показалось, что почва под нашими ногами зашаталась. Раз, другой… Не было сомнения: землетрясение сопровождало грозу. Ослепленные беспрерывными молниями, оглушенные громом, лишенные, наконец, твердой опоры, мы в ужасе попадали на землю. Подземные удары продолжались с полминуты.


Десять миллионов Красного Опоссума

Мне показалось, что почва под нашими ногами зашаталась


Едва мы успели оправиться, как с неба хлынул страшный ливень. Массы воды целыми водопадами устремились на землю. В этом необыкновенном дожде даже молнии потеряли свой блеск, гром — свой звук! Хорошо еще, что мы стояли на возвышенном месте, а то вода смыла бы все наши фуры: по земле мчалась целая река, унося с собою все встречное. Это был настоящий потоп. К счастию, ураган как скоро налетел, так же скоро и прошел. Не минуло и четверти часа, как гром умолк, молнии исчезли, тучи скрылись и снова засияло яркое солнце.

Появление дневного светила было встречено с большою радостию: мы промокли до костей. Однако 45-градусный жар сейчас же высушил нас. Караван выстроился в прежнем порядке и тронулся в путь. Прошли 500 или 600 метров. Вдруг впереди раздалась крепкая брань… Все остановились. Что там такое?

В это время мы как раз въехали в самое узкое место своеобразной каменной аллеи, так что наши повозки почти касались своими боками камней с правой и левой стороны.

Робертс, сгорая от нетерпения узнать причину остановки, влез наверх последней фуры, которая следовала за нами с запасными лошадьми.

— Fly, что?

— Скверно! Дороги нет!

— Как дороги нет?!

— Путь прегражден огромною скалою. Нужно поворачивать назад.

— Назад? — вскричал сэр Гарвэй. — Легко сказать, а как вы поворотите фуры?

— Ах, да! Черт возьми, мы заперты в западне!

— Однако, господа, нужно как можно скорее выйти из этого скверного положения, иначе мы умрем здесь от жажды, а наши лошади от голода.

При этих словах пред нами вдруг выросла на верху фуры высокая фигура канадца: не имея возможности пройти по земле, он избрал этот необыкновенный путь, чтобы достичь нас.

— Неужели нельзя пройти вперед, Фрэнсис? — спросил его сэр Рид.

— Нет, хозяин, об этом нечего и думать… И посмотрите, какое несчастие! Лес и вода всего в двух верстах, а мы не можем двинуться с места.

— Какое же ваше мнение, Фрэнсис?

— Нужно, хозяин, поворачивать назад.

— Но как?

На губах старого охотника, исходившего всю Австралию, промелькнула легкая улыбка.

— Ничего нет проще. Нам действительно нельзя поворотить фургонов, но стоит только перетащить дышла спереди назад, как лошади оборотятся сами. Затем я перетащу упряжь второй фуры к первой, упряжь третьей ко второй и так далее. Тогда останется только свистнуть, и караван выйдет из проклятой ловушки!

— Браво! Молодец! — закричали мы в один голос, удивляясь, как такой простой и легкий способ не пришел нам в голову раньше.

— Спасибо, Фрэнсис, — сказал со своей стороны старый скваттер. — Ступайте, мой друг, сделайте, как вы задумали!

Бравый канадец не заставил долго ждать: не прошло и часу, как мы могли снова двинуться в путь, с лихорадочным нетерпением желая выйти поскорее из каменной западни. С версту продолжалась странная аллея, пока не встретился перекресток, где мы могли своротить направо или налево. Дальше путь пошел беспрепятственно.

Миновав опасность, мы пришли в обычное благодушное настроение и весело разговорились, в предвкушении приятной перспективы отдыха под тенью, у журчащего ручейка. Мисс Мэри шла, опираясь на руку своего брата Эдуарда и пленяя всех своею обворожительной улыбкой. Кирилл любезничал с Нэлли, которая, видимо, ничего не имела против. Между ними завязался оживленный разговор. До меня долетали отрывки фраз.

— Но, сударь, уверяю вас!.. Спросите в Англии, вам всякий скажет это, — мельком расслышал я приятный голосок девушки.

— Неправда, сударыня, — отвечал громко Кирилл, — клянусь вам, что французы не едят лягушек; у нас и нет их совсем. Не правда ли, сударь?

Последний вопрос относился ко мне, но я только улыбнулся в ответ, предоставив своему другу одному развлекать свою даму.

Со стороны другой пары доносилась совсем иная беседа.

— Эдуард, — говорила мисс своему брату, — надеюсь, что мы застанем еще в живых батюшку. Бедный! Как нетерпеливо ждет он нас!

— Да, моя милая Мэри, я питаю ту же надежду. Провидение подарит нам радость видеть его!

Меня глубоко тронули эти простые слова, полные крепкой веры и надежды на помощь свыше.

— Стоп! — вдруг раздался звонкий голос. — Нам нельзя ехать далее: дорога отрезана рвом более 100 футов глубины!

При этом новом известии храбрейшие из нас почувствовали невольный трепет.

Желая разъяснить себе это непонятное явление, я подошел к пропасти. Зияющая расселина, шириною в восемь сажен, глубиною в десять с обрывистыми краями, открылась предо мною. Лежавшие по краям ее камни почти совсем оплавились в стекло, очевидно, под действием молний, которые достигали здесь фантастической силы. Не было сомнения в том, что в случае грозы молния убила бы всех нас и весь скот на этом месте. Что касается огромной трещины, то она, очевидно, результат землетрясения.

Но дело не в том, от чего она произошла, а в том, что она преграждала нам путь и делала безвыходным наше положение. Запас воды истощался. Скоро и животным, и людям грозили мучения жажды. Упряжные лошади уже с жалобным ржанием наклонили свои головы, уткнув свои ноздри во влажный еще песок. Наши чистокровные скакуны держались еще бодро, но надолго ли? Я был уверен, что, если мы еще останемся на день в этой палящей печи, они погибнут. А тогда для нас все потеряно!

«Что делать? На что решиться?» — задавали мы себе мучительные вопросы. Решительно, нужно найти какой-нибудь выход. К счастию, нас много и мы не падаем духом ввиду опасности.

Наш канадец, человек весьма рассудительный, в чем мы не раз имели случай убедиться, и тут помог нам. По его плану нужно было влезть на фургон, потом перелезть на один из утесов, поднимавшихся на краю пропасти, и соскочить с другой его стороны. Оттуда можно было прорыть под камнем глубокую борозду и соединенными усилиями сбросить скалу в расселину, затем подровнять импровизированный мост землею и перейти по нему.

План одобрили и немедленно приступили к его выполнению, но едва один человек влез на скалу, как внезапно бросился оттуда вниз, крича во все горло:

— Черные!

И счастье, что он поспешил. Более 50 туземных копий ударили в то место, которое он только что оставил, и, отскочив, упали к нашим ногам.

Черные! Это, верно, наши старые знакомые, войдя во вкус после угощения, захотели силою присвоить наши припасы. Презренные двуногие не обладали даже признательностью животных! Напротив, они стали еще наглее! Вот две гориллы уставились на нас, очевидно думая застать нас в состоянии полного изнеможения. Их идиотские физиономии раздражают меня. Тем хуже для них! Пиф, паф!! Из револьвера вырываются два огонька, рожи исчезают, слышен продолжительный вой, потом все стихает…

Вперед! Мы не хотим умереть от жажды или попасть на вертелы! За дело! Половина людей будет отбивать нападение черных, другая — работать. План канадца самый реалистичный, поэтому его необходимо претворить во что бы ни стало… И мы сделаем это! Храбрости у наших людей хоть отбавляй, а наличие черных нас не смущает: ружья и револьверы всегда готовы встречать любителей белого мяса с надлежащим почетом… All right![13] За дело скорее!

Паши бесстрастные, но благоразумные англичане берут каждый по вилам, на которые набрасывают покрывало. Этой баррикады совершенно достаточно, чтобы остановить летящий дротик или бумеранг.

По бокам от импровизированных саперов становимся мы, готовые с оружием в руках поддержать их. Между тем опять уставились на нас черномазые рожи, с их отвратительным звероподобным выражением… Ба! Да это в самом деле наши знакомые! Вон и подарки наши видны: у одного красный колпак, у других обрывки материй. Да… да… они хотят возобновить нападение. Вот красный колпак подает сигнал… Постойте же, друзья, будете помнить нас! Пли!

Раздается десять выстрелов… Полдюжины дикарей с воем валяется на землю, остальные разбегаются во все стороны. Урок преподнесен, они отошли подальше.

Пользуясь удобным случаем, наши саперы снова хватаются за лопаты. Работа кипит в их умелых руках. Но зато и время бежит. Работники удваивают свою энергию. Тяжелый пот градом струится по их лицам. Но никто не жалуется, не думает отдохнуть. Что касается нас, то мы бодрствуем рядом с оружием в руках. Дула ружей обжигают нам руки, горячий песок нечет подошвы, и все-таки нельзя и думать о том, чтобы оставить пост, так как черные внимательно следят за малейшим нашим движением.

Уже три часа пополудни, а работа еще не кончена! Проходит еще несколько томительных минут… Наконец широкая яма вырыта. Остается только столкнуть в нее камень. Мы дружно начинаем толкать огромный монолит, напрягаем все усилия… Напрасно! Камень остается недвижим. Что делать? Неужели столько труда потеряно понапрасну?! Нет, никогда…

Остается последнее средство — взорвать камень порохом. Сказано — сделано. Подкладываем бочонок пороха, зажигаем фитиль и сами отходим в сторону. Проходит минута мучительного ожидания… Огонь бежит по фитилю… Ближе… Ближе… Страшный взрыв потрясает землю. Поднимается целое облако дыма… Мы бежим вперед… Ура! Брешь сделана! Камень в расселине! Дорога впереди свободна!..

Караван выстраивается в ряд и медленно двигается вперед. Мы с ружьями наготове следуем за ним. Но черные, понимая опасность шутки с нами, держатся на почтительном отдалении и скоро совсем исчезают.

— Так-то лучше, друзья, — говорю я им вслед. — Счастливого пути, черномазые молодцы!

Наши лошади чуют близость воды.

Еще полчаса…

Вот и благословенный лес! Каменистая пустыня пройдена: мы попадаем на мягкий дерн. Вот тень, вот и вода!

Все бросаются к свежему, чистому источнику. Он около шести аршин в поперечнике, глубок, края исчезают под массою прекрасных цветов. Зеленоватое дно виднеется сквозь воды… Какое счастье!

Каждый начинает пить с наслаждением, медленно, небольшими глотками. Нужно перенести мучения жажды, подобные нашим, чтобы оценить всю прелесть свежей, кристальной воды. Какое удовольствие испытываешь, когда холодная струя освежает разгоряченную кровь!

Однако увлечение водой не должно заходить далеко. Что касается, по крайней мере, меня, то я на горьком опыте узнал это, когда в Индии едва не умер, напившись холодной воды в сильную жару. С тех пор я стал умереннее, вот и теперь довольствовался несколькими каплями кофе, оставшегося в бутылке, да листом эвкалипта. Тому, как настоящему дикарю, были неведомы ни голод, ни жажда. Прошло с полчаса. Я достаточно охладился и решил, что теперь и мне можно испить воды. Но лишь только я поднес пригоршню к губам, как сзади раздался испуганный крик.

Я с удивлением оборотился…

Глава XII

Страшная картина. — Загадочное сумасшествие. — Я открываю причину. — Дьявольская выдумка. — Целительный сок. — Калабарские бобы. — Удачный эксперимент. — Приготовления к защите. — Пробуждение. — Ночная битва. — Наше положение становится критическим. — Картечный выстрел. — Победа. — Где же Робертс и Кирилл? — Мои спутники начинают походить на кошек. — Ужасное известие.


Картина, представившаяся моему взору, поразила меня. Мисс Мэри, бледная, с дико блуждающими глазами, с растрепанными волосами, билась о землю, испуская сдавленные стоны. Около нее бегали в состоянии полного сумасшествия майор, Кроули и Робертс. Глухие бормотания срывались с их дрожащих губ. Ужасные судороги сокращали мускулы лиц. Тоскливые взгляды были бессмысленны.

— Что с вами, господа? — растерянно спросил я, удивленный этой внезапной переменой.

— Я страдаю! — со стоном отозвалась девушка. — Грудь моя горит!.. Боже мой! Умираю!.. Дядя, Дик, Эдуард!.. Помогите!..

Идиотский смех безумных был единственным ответом на ее мольбу.

Большинство наших слуг находилось в том же непонятном состоянии безумия. Что это такое? Мне начало уже казаться, что я нахожусь в сумасшедшем доме. Сам я не обезумел ли? — спрашивал я себя, чувствуя, что рассудок мой начинает помрачаться. Мое смятение усиливается при виде наших животных, тоже впавших в таинственную болезнь. Они рвутся, мечутся, катаются по земле. Белая пена вскипает на их губах…

Я окончательно теряюсь… Впереди Робертс, как эпилептик, хватает ртом воздух, хохочет и в конвульсиях падает на землю, пораженный глубоким обмороком. Сзади слышится раздирающий душу голос Кирилла, моего бедного Кирилла:

— Брат мой! Я горю… В глазах темнеет…. Ох! Смерть моя!..

— Monsieur Буссенар, — стонет Мэри, — ради Бога, не покидайте меня!.. Я задыхаюсь!.. Мне давит сердце!.. Свет режет глаза!..

Тут стоны страдалицы смолкают, сменяясь обмороком.

В чем же, наконец, причина всего этого? Я наклоняюсь над девушкой, машинально приподнимаю сомкнутые веки и в изумлении отступаю: зрачок расширен втрое более обыкновенного…

Теперь для меня все становится ясным; пелена спадает с моих глаз.

Я подхожу к Кириллу, Робертсу, к остальным — у всех одно и то же. Сомнений нет — они отравлены! Это внезапное безумие, бред, конвульсии, желудочные боли и особенно светобоязнь — все подтверждает мое предположение. Признаки отравления прямо указывают на причину: только одно растение производит подобные действия — это белладонна. В противном случае, если мне не удастся найти единственного противоядия, несчастные погибли… Да, белладонна, — вот и кусты ее, в изобилии растущие кругом.

— Почему же я не потерял рассудка? Почему только двое: Том и я, — не поддались яду?


Десять миллионов Красного Опоссума

— Вот, посмотри; господин, — говорит Том, бросая огромную связку растений


— Том, — обращаюсь я к старику, указывая на замеченные мною стебли белладонны, — ты видишь эти красные ягоды: никто не ел их?

— Нет, нет… Ах! Мой все понимает! — вдруг вскрикивает он и, как безумный, бросается в самую глубь источника.

Прошло полминуты томительного ожидания. Мое сердце учащенно билось: неужели он погиб? Нет, слава Богу! Вот вынырнула черная голова; ко мне протягивается рука дикаря. Наконец и сам он, весь в иле, выпрыгивает на берег.

— Вот посмотри, господин, — говорит он, бросая к моим ногам огромную связку растений, с которых сочится зеленоватая жидкость.

— Подожди, еще!

Том снова бросается в воду и вытаскивает новый пучок. В третий, четвертый раз повторяется то же самое: каждый раз старик приносит новую вязанку ядовитого пасленового растения.

Тогда я догадываюсь обо всем. Чернокожие, не имея возможности силою одолеть нас, отравили источник, бросивши туда связки дурмана и белладонны. А чтобы ничего не было заметно, они придавили их ко дну камнями…

Однако нельзя терять времени. Скоро 7 часов вечера: через два часа наступит ночь. Негодяи, надеясь на успех своей дьявольской выдумки, наверное, не замедлят явиться к нам. Нужно приготовиться к нападению. А мои товарищи в самом беспомощном состоянии. Они мечутся в бреду, просят пить, а как их допустить к смертоносному источнику? Я должен употребить силу, чтобы помешать им пить отраву. Что делать? Разве послать Тома искать новый ключ? Но как мне одному справиться со всеми больными? Я в растерянности…

К счастию, один из наших слуг, оправившийся ранее других, выводит меня из этого затруднения.

Он бежит ко мне со всех ног, крича на бегу:

— Спасены! Спасены! Видите вон там, в двадцати шагах, группу деревьев?

— Да, это из рода Eucaliptus globulus.

— Не знаю, как они называются по-ученому, — с досадой прервал меня слуга, — знаю лишь то, что при надрезе из их корней вытекает лекарство, которое нам нужно.

Я широко раскрыл глаза: не помешался ли мой малый?

Он понял мою мысль.

— Нет, господин, я здоров. Мне не один раз приходилось пить отравленную воду, и всегда сок эвкалипта спасал мне жизнь. Так и теперь. Напившись его, я чувствую себя вполне здоровым. Да вот посмотрите, я не один…

Его слова подтвердились. Уже с полдюжины его товарищей, припав ничком к земле, высасывали из благословенных корней целебный сок.

Я, со своей стороны, разрезал один корень, попробовал — на вид это оказалось довольно приятным. Тогда все остальные с жадностью бросились к драгоценным деревьям и принялись большими глотками утолять мучившую их жажду.

Действие сока было изумительно: признаки отравы быстро исчезли, общее состояние стало удовлетворительным, осталась только гнетущая сонливость, которую нельзя было никак превозмочь. Ее, я думаю, можно будет преодолеть по истечении лишь нескольких дней.

Наши лошади тоже значительно оправились и мирно принялись за траву.

Тем не менее положение дел продолжает меня тревожить. Я жду черных. А что делать с сонными людьми? Да и не особенно верится мне в чудодейственную силу эвкалиптового сока как противоядия; необходимо что-то другое…

Тут моя нога случайно наступает на одну из связок, вытащенных старым Томом из воды. Я задумчиво гляжу на нее. Она обмотана гибкою лианою, на которой сохранились еще и плоды в виде фасоли, только коричневого цвета. Растение мне кажется чем-то знакомым. Я напрягаю свой ум… Как?! Возможно ли это? Неужели я не обманываюсь?! Но нет… Я узнаю хорошо — это Калабарские бобы (Physostigma venenosum), противоядие белладонны.

При виде этого растения в моей памяти встают виденные мною опыты в парижских госпиталях и College de France. Помню, раз одному больному впрыснули в глаз каплю атропина (алкалоида белладонны) — зрачок сейчас же сильно расширился. Потом профессор, взяв каплю физостигмина (алкалоида Калабарских бобов), капнул в тот же глаз, и зрачок немедленно пришел в нормальное состояние — яд был нейтрализован.

Этот опыт четко возник в моем сознании. Я решаюсь повторить его. Хотя физостигмин тоже сильнейший яд, но я уверен, что он, нейтрализуя датурин (алкалоид дурмана) и атропин, в то же время сам будет нейтрализован ими.

Однако по какой же необъяснимой случайности дикари захватили с белладонною и единственное растение, которое могло помочь нам? Вероятно, лианы физостигмы были употреблены или по причине крепости их, или, возможно, только они и попались под руку.

В несколько минут, при помощи Тома, было собрано порядочное количество бобов. Я положил их с дюжину в котелок, влил туда сок эвкалипта и сделал род настойки. Выжав затем мякоть, я приступил к пробе, для чего выбрал одного из слуг. Попытка увенчалась полным успехом: больной через пять минут уже различал предметы и сделался спокоен.

Ободренный первой удачей, я обхожу по порядку всех. Можете судить о моей радости при виде товарищей, пришедших в полное сознание!.. Опасаясь, однако, чтобы это облегчение не прошло вскоре, я пригласил всех воспользоваться этим временем, чтобы принять необходимые предосторожности против ожидаемого нападения дикарей. Общими усилиями мы сдвигаем повозки в виде андреевского креста, чтобы со всех сторон встретить врага лицом к лицу и не дать ему обойти с тыла. У каждого угла ставим по испытанному часовому. Спутанных лошадей и собак привязываем к осям. Бедные животные еще очень больны, а помочь нечем: у нас вышла вся вода… Можно бы поискать новых эвкалиптов, но мы не осмеливаемся отходить далеко из опасения услышать страшный свист бумеранга или дротика.

Между тем наступает ночь. Все забываются тревожным сном. Один я не сплю: мрачные предчувствия гонят от меня дремоту. Зато какое сонное царство окружает меня! Действие физостигмина очевидно, но прежний яд настолько силен, что столбняк, вызванный им, проходит медленно. Я замечаю даже возвращение признаков отравления. Только на нервную натуру Мэри мое лекарство, по-видимому, сильно подействовало: она очень скоро открыла глаза и пришла в полное сознание.

Когда я объяснил милой девушке причину внезапной болезни всех нас, первое слово, которое она произнесла, была мольба о прощении виновников.

— Бедные люди, — говорила она, — это голод толкает их на преступления. Кроме того, им неизвестны даже основные законы человечности. Простите же печальных жертв невежества и бедности.

— Мисс, бесконечно сожалею, что не разделяю ваших иллюзий, — горячо возразил я… — Да и сами вы чуть не умерли благодаря этим невинным «жертвам невежества». Простить кровожадным зверям, которые собираются съесть вас, простить негодяям, которые не брезгуют и отравою, чтобы добиться своих гнусных целей?! Не лучше ли уж пощадить волка или тигра, который терзает вас?!

— Да, monsieur, но ведь эти несчастные все-таки люди. Нужно попробовать научить их добру. Я слышала, что некоторые миссионеры достигли и у них блестящих результатов.

— Очень может быть, — сухо возразил я, — но у нас, мисс, сегодня совсем нет на это времени.

— Послушайте, monsieur Буссенар, не сердитесь, ради Бога, — продолжала настаивать Мэри, — но обещайте мне, что вы не будете мстить дикарям. Обещаете? У меня, право, вся кровь волнуется при мысли об обиде этих бедняков.

Произнеся это, молодая девушка с мольбою взглянула на меня. Я не мог больше отказывать этим ясным, молящим глазам и скрепя сердце дал слово.

— Хорошо, обещаю не мстить черномазым негодяям. Но помяните мое слово: ваши «бедняки» в благодарность еще не одну пакость учинят нам. По крайней мере, позвольте хоть защищаться, когда они нападут на нас, — прибавил я ироническим тоном.

— Можно, можно, но только в случае крайней необходимости.

Я проводил Мэри в ее фуру, поставленную нами как раз на пересечении креста. Пожелав мне с очаровательной улыбкой спокойной ночи, девушка впорхнула туда и улеглась подле своей верной Кэлли.

Около фуры, близ колес, растянулись два гиганта на страже. Это — Робертс и Кирилл. За этот фланг я был спокоен: любовь бодрствовала, и мне думалось, она осилит оцепенение, снова овладевшее моими спутниками.

Десять часов! Ночь темная; ни зги не видно, только слабые лучи мерцающих звезд еле пронизывают темноту. Боже, хоть бы поскорее настал день! Завтра все проснутся вполне здоровыми. Тогда нам не страшны дикари всего света…

Между тем усталость и дневные тревоги дают себя знать. Меня начинает клонить ко сну. Я борюсь с дремотой, стараюсь стряхнуть сон, но напрасно. Звезды начинают плясать предо мною… Деревья вытягиваются… Все заволакивается туманом… Я засыпаю…

Долго ли продолжался мой сон, не знаю. Громкие крики «К оружию!» и грохот стрельбы разбудил меня. Подняться, схватить револьвер и броситься к своим было делом одной секунды. Вокруг нашего лагеря царил настоящий ад. Потревоженные собаки заливались неудержимым лаем, испуганные лошади с громким ржанием рвались с привязей, в ушах беспрерывно раздавалась трескотня выстрелов, им отвечали нечеловеческие крики: Кооо-моооо-гооо-ееее!..

Рассвет еще не настал, так что в темноте я едва разобрал перед собою густую толпу прыгавших демонов. Я направил револьвер в самую ее середину и сразу выпустил все шесть зарядов. Яростный вопль встретил мои выстрелы. Нападающие отхлынули было, но затем с диким воем снова ринулись вперед… Но почему это с нашей стороны так мало стреляют? Ужели мои опасения оправдались? Да, в этом нет никакого сомнения. То, чего я боялся, случилось: снотворное действие наркотического вещества не прошло еще и половина наших людей лежит в глубоком сне. А между тем теперь дорог каждый лишний человек. Нам приходится бороться одному против двадцати…

Какая бойня! Десять раз в продолжение одной минуты я чувствовал, как тошнотворный запах ужасных каннибалов ударял мне в нос. Дикари бились отчаянно, и не будь у нас превосходства в оружии, мы непременно бы погибли!

Наконец оглушительная канонада пробуждает спавших от сна. Они встают, сначала недоумевающе озираются вокруг, но, увидев диких, мигом хватаются за оружие и становятся рядом с товарищами. Это сразу изменяет ход битвы в нашу пользу. Более двадцати черных трупов устилают землю. Однако черномазые разбойники не теряют мужества: сознание своей многочисленности, а главное — надежда на заманчивую добычу укрепляют их энергию. Они настойчиво лезут вперед. Передние падают под нашими выстрелами, но задние проходят по их трупам и занимает их место. Мы не поспеваем уже заряжать револьверов и хватаемся за холодное оружие. Увидав это, дикие радостно вскрикивают и удваивают свою энергию. Вот несколько человек подлезло под фуру. Наше положение становится критическим… Еще приступ… Боже, ужели нам суждено быть съеденными?..

Вдруг сильный голос покрывает собою шум битвы:

— Ло-о-жись!!

Едва мы успели исполнить команду, как грянул сильнейший выстрел и целая туча картечи понеслась навстречу атакующим.

Браво! Это митральеза!

Ошеломленные дикари приходят в смятение, поворачиваются, некоторое время как бы колеблются, но затем бросаются врассыпную кто куда. Победа остается за нами.

Мы начинаем считать свои потери. Трое наших оказываются тяжело раненными, другие — легко, хотя все покрыты кровью, и своей, и вражеской, с ног до головы. Оправившись от боевого возбуждения, все окружают юных братьев Эдуарда и Ричарда с изъявлениями живейшей благодарности: это они пустили в ход митральезу и тем решили исход битвы.

Но что это не видно ни сэра Рида, ни Робертса, ни Кирилла? Где они? Я требую огня — еще довольно темно, — трепеща от мысли найти своих друзей среди трупов, устилающих землю.

— Огонь бесполезен, — говорит мне Кроули, — я отлично вижу и без него.

— Как! Вы в темноте различаете предметы?

— Вполне.

— И я также, — проговорил Эдуард.

— И я, — отзывается его брат.

Я пожимаю плечами: вот так чудеса сегодня! Днем никто, кроме меня, не видит ничего, а ночью каждый делается никталопом, видящим лучше ночью, чем днем!

— Робертс! Кирилл! Где вы? — кричим мы.

Слабый стон слышится в ответ. Я бросаюсь в его направлении… моя нога задевает два безжизненных тела, покрытых кровью. Всматриваюсь: это лейтенант и мой бедный товарищ детства. Они упали у фуры, где находились Мэри и Кэлли. Около них валялось семь или восемь черных трупов, свидетельствовавших о том, что здесь происходила жестокая битва. У обоих глубокие раны на голове, нанесенные каким-то тупым орудием, без сомнения каменным топором. Притом, по моим догадкам, удары были нанесены сзади, насколько можно судить по направлению ран. Я опасаюсь, не поврежден ли у них череп, но, раздвинув волосы, замечаю, что содрана лишь кожа. Удары, очевидно, только оглушили их. Глоток рома, влитый между сжатыми челюстями, приводит раненых в сознание.

Робертс раскрывает глаза, глубоко вдыхает воздух и будто вспомнив о чем-то, вскрикивает:

— Мисс Мэри! Где она?!

При этом вопросе Эдуард вскакивает в фуру, но сейчас же снова появляется с раздирающим душу криком:

— Моя сестра!.. Мэри! Ее нет!..

Кровь стынет у нас в жилах при этом известии. Мы бросаемся в одну сторону, в другую — никого! Ищем снова, обшариваем все окрестности — ничего! Узнаем в придачу еще о новом бедствии: вместе с Мэри пропали также сэр Гарвэй, сэр Рид, мейнгерр Шаффер, канадец Фрэнсис и Кэлли. Их нет нигде. Остается предположить, что они утащены в плен. Наши друзья — пленники черных разбойников!

Глава XIII

Совет. Выбор охотников. — Мы идем на разведку. — Четвероногий проводник. — Лес в огне. — Бешеная скачка. — Нападение. Пляска скелетов. — Освобожденные, пленники. — Ночная битва. — Конец! — Неожиданная помощь. — Победа. — Мы возвращаемся в лагерь. — Отчего Кроули видел лучше ночью, чем днем?


Загадочное исчезновение наших друзей и ужасная уверенность, что они захвачены в плен дикарями, произвели во всем лагере сильное замешательство. Все засуетились, забегали, каждый высказывал свое мнение, которого никто не слушал, или предлагал невыполнимый план. Один сэр Эдуард, как настоящий моряк, не потерял головы. Скоро оправившись от поразившего его удара — пропажи сестры, он принялся хладнокровно размышлять о способах отнять у диких их добычу. Вообще это был человек сильной энергии, смело смотрящий в глаза всякой беде. Не теряя драгоценного времени, он спокойно собрал в кружок всех наших товарищей, у которых еще не прошло лихорадочное состояние от ядовитого действия белладонны.

— Господа, — сказал он, — общее мнение — как можно скорее нагнать дикарей и отнять у них пленных. Однако нужно действовать с крайнею осмотрительностью: дикие чутки, как собаки… Господин Буссенар, ваш Мирадор — очень умное животное, и, кажется, сильно привязан к моей сестре, кормившей его лакомствами. Как вы думаете, может он, не выдавая себя лаем, незаметно для дикарей, навести вас на их следы?

— Я уверен в этом, сэр Эдуард. Моя собака настоящая ищейка: она никогда не лает, когда ищет следы. Дайте только ей понюхать какую-нибудь вещь, принадлежащую мисс Мэри, и я уверен, она безошибочно откроет нам местонахождение разбойников.

— Отлично!.. Робертс, милый друг, чувствуете ли вы в себе силы сопровождать господина Буссенара? Я бы сам отправился, но долг велит мне оставаться здесь.

— Без сомнения, — с жаром отвечал лейтенант, немного еще бледный, но по-прежнему крепкий, как скала.

— Ваш товарищ Кирилл, думаю, тоже не откажется сопровождать вас, господин Буссенар?

— Я только что сам хотел просить об этом, — отозвался мой бравый друг. — Спасибо, что вспомнили обо мне, господин Эдуард… Мы возвратим вам сестру, — или, клянусь честью, я сложу там свою голову!

— Возьмите с собой еще Тома и, по своему, выбору, двух людей из конвоя.

— Хорошо!

— Когда вы узнаете, где наши пленники, скорей возвращайтесь назад. Тогда мы все вместе постараемся освободить их. На всякий случай возьмите но паре револьверов, не ровен час встретятся дикие. Ваши выстрелы тогда укажут нам, где вы находитесь, и мы поспешим на помощь.

Уверенный тон, непоколебимое хладнокровие, с какими молодой офицер давал нам указания, были изумительны. Вот настоящий начальник смелого предприятия! Недаром говорят, что даже во время ужасных бурь в открытом океане ему не изменяет спокойствие, несмотря ни на какую опасность…

Мы отправляемся пешком, и тем не менее каждый из нас берет с собою лошадь, на случай надобности. Молодой командир в последний раз крепко жмет нам руки; легкая нервная дрожь выказывает его внутреннее волнение. Я отвязываю верного Мирадора и даю ему понюхать вуаль мисс Мэри. Умное животное сразу понимает, в чем дело. Испустив жалобный вой, оно бросается вперед.

Оставшиеся в лагере провожают нас сердечными пожеланиями, а Кроули и Ричард несколько завистливыми взорами; на лицах молодых людей видно сильное желание присоединиться к нам. Мне даже жаль их, но о том, чтобы взять с собою, не может быть и речи: с одной стороны, они могут пригодиться в лагере, с другой — мы отправляемся в разведку, где нужно соблюдать большую осторожность.

Мы тихо трогаемся в путь. Мягкая мурава заглушает шум шагов. Темно. Кругом ни зги не видно — мне и Тому. Что касается четырех моих товарищей, то они со вчерашнего вечера продолжают сохранять удивительную способность видеть в темноте, способность теперь для нас вдвойне ценную. Я слепо иду по следам своей ищейки, которую, боясь потерять из виду, держу на своре. Верный проводник сворачивает на восток. Проходит три четверти часа после нашего ухода из лагеря. Черные должны, быть где-то недалеко: они не более часу назад ушли вперед. Еще не улетучились оставленные ими смрадные испарения. Но я боюсь, что разбойники разделились на несколько партий. Нужно отыскать хотя бы ту, что увезла Мэри, и я время от времени даю Мирадору нюхать вуаль девушки.

Кирилл, со своей стороны, не дремлет, зорко вглядываясь в темноту. Несколько раз он наклоняется к земле. Чутьем искателя он открывает многочисленные следы лошадей в помятой траве, которых насчитывает до пятнадцати. Для нас становится очевидным, что каннибалы украли их у нас, а мы, в поисках друзей, и не заметили этого.

Проходит с четверть часа… На пути встречается холм. Мой Мирадор начинает глухо ворчать — верный знак, что дорога подозрительна. Я зорко вглядываюсь вдаль. Что это? Впереди нас ровно светятся огоньки, около двадцати. Стволы это деревьев или что-то другое?.. Неужели?! Да… нет сомнения — это сборище ужасных обитателей австралийских лесов.

Мы останавливаемся и уже думаем возвратиться к своим, в лагерь, так как цель нашей экспедиции достигнута, но неожиданное обстоятельство разом изменяет это решение.

Мирадор, до сих пор тихо бежавший впереди меня, вдруг сильно рванулся. Привязь осталась в моей руке, и он с глухим ворчанием бросился вперед, как раз к тому месту, где горели огни. Почти в то же время лес озарился ярким светом. Вместо мерцавших огней вспыхнули огромные костры деревьев.

Нельзя терять ни минуты. Моя собака, вероятно, вызовет тревогу среди дикарей. Вперед! Каждый пришпоривает лошадь.

Дорога ясна, как днем. Свет настолько силен, что, я думаю, виден даже из лагеря. Лес весь в огне. Пожар со страшною быстротою распространяется среди резиновых деревьев. Пропитанные горючими веществами, ветви и стволы вспыхивают, подобно сухой лучине. Пламя огромными языками вырывается со всех сторон. Облака едкого дыма носятся в воздухе. Лес представляет собой какую-то гигантскую раскаленную лечь!..

Какое потрясающее зрелище! Что готовит оно нам?

— Вперед, друзья! — кричит прерывающимся голосом Робертс.

Верзила англичанин неузнаваем. Куда только девалась его британская флегматичность?! Это демон-мститель! Обнаженная голова, красное платье, в обеих руках револьверы и искаженное гневом лицо придают ему устрашающий вид. Не разбирая ничего, он бешено вонзает шпоры в бока своего скакуна. Благородное животное, не привыкшее к такому обращению, испускает жалобное ржание и летит подобно урагану.

— Вперед! — кричит Кирилл, пригнувшись к шее лошади и тоже пришпоривая ее.

Эти два гиганта в их неудержимой ярости кажутся выходцами с другого света. Они несутся, как буря, презирая все препятствия и далеко обгоняя других. Следом за ними галопирую я, сбоку от меня Том, невзрачная фигура которого, в сравнении с огромной лошадью, придает ему вид обезьяны. Сзади нас несутся наши конвойные. С виду это бесстрастные истуканы, но горящие глаза их опровергают подобное сравнение.

Быстро сокращается расстояние, отделяющее нас от дикарей. Вот они уже недалеко. Наконец мы врываемся в самую середину толпы разбойников, беснующихся около зажженных костров. Дикари раскрашены белою краскою — цвет войны. Белые линии резко обозначались на их черном теле, и они производили впечатление настоящих скелетов. Это была действительно «пляска скелетов», традиционная прелюдия пред началом ужасного пира. Около дикарей валялись трупы наших лошадей. Их мясо жарилось на кострах, а хвосты развевались на головах диких. Наконец, при свете костров, мы увидали и наших пропавших товарищей. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы угадать, к чему их готовили. Уже и каменные топоры были занесены над их головами.

Крик ужаса вырывается из наших грудей. Испуганные разбойники останавливаются. На секунду стихают их адские крики: дикари остолбенели при виде белых мстителей! Вдруг яростное рычание-нарушает молчание. Это голос Мирадора. Храбрая собака смело бросается в самую середину врагов и хватает за горло первого встречного. Мы бросаемся за Мирадором. Начинается ужасная резня. Мы топчем врагов лошадями, рубим топорами; наши револьверы изрыгают град пуль.


Десять миллионов Красного Опоссума

Страшные удары сыплются направо и налево. Дикари валятся как подкошенные


Лес, обыкновенно спокойный, вновь оглашается предсмертными хрипами умирающих, стонами раненых и диким воем оставшихся в живых. Оправившись от потрясения, разбойники хватаются за свое оружие. Страшный бумеранг со свистом разбивает ноги лошади Робертса. Почти в то же мгновение удар каменного топора валит на землю лошадь Кирилла. Мы делаем отчаянное усилие, бежим к нашим дорогим жертвам и группируемся около них вчетвером, то есть я, Том и два конвойных. Том мигом соскакивает с лошади и перерезает веревки, связывавшие пленников, возвращает долг своему хозяину.

Мощная фигура майора выпрямляется. Ура! Теперь он может, по крайней мере, умереть, как солдат. Но сперва черномазые бандиты узнают, что такое его месть.

Вперед! Нет пощады людоедам! Майор, сэр Рид, канадец и Шаффер хватают все, что попадается под руку, и с яростными криками кидаются в бой. Даже девушки воодушевляются: храбрая Кэлли вытаскивает из костра горящую головню и бросает ее прямо в лицо одному черному; тот с воем отбегает назад.

Мы окружаем обеих женщин, готовясь защитить их своими телами.

В нескольких шагах от нас сражаются пешими Кирилл и Робертс. Геркулесовская сила моего друга удесятеряется его бешенством. Его тяжелый карабин, которым он действует как дубиной, сокрушает все встречное. Страшные удары сыплются направо и налево. Дикари валятся как подкошенные. Что касается Робертса, то опасность возвратила ему хладнокровие: он держит себя как на дуэли. Меткие револьверные выстрелы поражают врагов. Когда же заряд патронов истощается, он запускает свое оружие в голову последнего врага, который с разможженным черепом падает навзничь, и поднимает свой топор, подвешенный к седлу. Холодное оружие в его могучих руках производит еще большее опустошение в рядах разбойников. Вдруг ловко пущенный бумеранг вдребезги раздробляет ручку топора, и храбрый лейтенант, потеряв равновесие, с разбега падает на землю. Дикие с торжествующими криками толпой устремляются на него. Не тут-то было! Достойный джентльмен живо поднимается и, как комаров, стряхивает с себя насевших бандитов.

— Тысяча громов! — вскрикивает Кирилл, удивленный таким оборотом дела. — Вот ловко! — сам же он работает своим страшным карабином, от ударов которого головы дикарей лопаются, как глиняные горшки. Однако, несмотря на всю силу этих двух богатырей, дикари не отступают: наша малочисленность постоянно воодушевляет их. С прежнею яростью они кидаются на нас, размахивая бумерангами и копьями. Передние ряды падают под нашими ударами, задние без жалости проходят по телам погибших. Атаки следуют одна за другой беспрерывно. Между тем пожар затихает. Только одни костры продолжают освещать битву, но и они скоро, за недостатком пищи, начинают гаснуть. Проходит с полчаса… От костров остаются одни уголья, а потом и одна зола. Мы снова погружаемся в темноту. Впрочем, моих товарищей это нисколько не смущает: странное действие атропина все продолжается, им даже проще, так как, сами отлично видя в темноте, для врагов они стали неуязвимыми.

Однако ни это обстоятельство, ни наши отчаянные усилия, ни чудеса храбрости Робертса и Кирилла не могут спасти нас от поражения, если только судьба не переменится. Мы совершенно измучены. Усталость против воли овладевает членами, ноги не слушаются, руки не поднимаются, наконец, дают себя знать раны, правда легкие, но зато многочисленные. Холодный пот, предвестник смерти, прошибает всех. Мы смерти не боимся — сколько раз приходилось каждому из нас глядеть ей прямо в лицо. Но быть убитым подобно животному на бойне и потом идти на съедение к черномазым разбойникам! Боже! Кого это не устрашит?! К тому же, если бы мы были одни!.. Может быть, какой-нибудь счастливый случай дал бы нам возможность ускользнуть на двух оставшихся лошадях, но как это сделать при двух несчастных девушках? Что с ними будет? Конечно, мы поклялись защищать их до самой смерти. А после? Когда все защитники их падут, что станется с беззащитными женщинами? Они сделаются добычею двуногих животных?! Никто не мог думать об этом без содрогания.

А они? Спокойно и гордо стоят за нами, бесстрашно готовясь ко всякой опасности. Какие неустрашимые и удивительные натуры! Обвивши руками шею Кэлли, молодая аристократка поддерживает вчерашнюю свою служанку, сегодня — подругу и сестру; так общая опасность сгладила всякое различие между двумя девушками: они достойны друг друга по необыкновенной энергии и мужеству.

Каждый из нас при взгляде на этих милых детей чувствует, как обливается кровью его сердце, предвидя их участь.

Мой Кирилл был безутешен — его дорогая Кэлли достанется диким! При одной мысли об этом у него кровь стынет от ужаса. Между тем девушка, сердцем угадывая мысли своего друга и покровителя, дарит ему слабую печальную улыбку. Эта немая ласка трогает до слез атлета.

— Нет, не могу больше, — шепчет он мне прерывающимся от рыданий голосом. — Лучше мне убить ее, чем оставить дикарям… Брат, друг, — тут голос моего верного товарища прервался от душившего его волнения. — Позволь сказать тебе, что я сильно люблю тебя… и ее также… О, как мне-хотелось бы… обнять ее перед смертию… Теперь все равно… Мы погибли…

Эта последняя просьба, эти рыдания богатыря, эти слова, прерываемые свистом оружия и предсмертным хрипением умирающих, тоскливо сжимают мое сердце…

Робертс в отчаянии… Храбрый офицер кидает на мисс Мэри взгляды, полные такой красноречивой любви, что молодая девушка, несмотря на весь ужас своего положения, краснеет, как мак, и спешит на груди подруги спрятать пылающее личико.

Между тем он жмет мне руку. Я понимаю без слов. Потом он быстро протягивает ее Кириллу.

— Вы — джентльмен, вы спасли меня. Отныне я ваш друг на всю жизнь, — увы, кажется, недолгую.

— Благодарю! Принимаю и отвечаю тем же, — проговорил мой благодарный товарищ.

Я невольно загляделся на эту полную достоинства сцену. Внезапный шум заставил меня обернуться: кривая рука черного тянулась к молодым девушкам. Быстрее молнии опустилась на нее сабля одного из конвойных и отсекла до локтя.

Женщины вскрикнули от испуга при виде фонтана крови, брызнувшей из перерубленной руки.

В этот момент дикари снова нахлынули на нас. Обессиленные от усталости, мы были смяты, расстроены, поглощены этою дикою ордой. Я почувствовал, как огромная тяжесть сдавила мне грудь; перед глазами блеснул каменный топор. Вот страшное орудие опустится на мою голову! — я закрываю глаза… Но что это? Удара не последовало. Сам разбойник валится мертвым к моим ногам. Дюжина выстрелов заглушает демонические вопли бандитов. Нападающие с воем катятся на землю. Между тем чьи-то ружья грохочут без перерыва. Яркий свет то и дело прорезает сгустившуюся темноту. Слышится беспрерывный свист пуль. Почуяв помощь друзей, мы разом оживаем и с новым жаром бросаемся вперед. Ошеломленные появлением неожиданных неприятелей, не зная их числа и представляя противника слишком сильным, разбойники в беспорядке отступают. На них нападает ужас. Еще минута, и все они бросаются врассыпную.

— Кооо-мооо-гооо-ееее!

Снова раздается в стемневшем лесу крик, на этот раз уже с печальным оттенком. Это сигнал к бегству.

Дикари кидаются во все стороны и мгновенно исчезают. Мы вздыхаем свободнее.

Между тем восток начинает алеть. Небо окутывается легкою синеватою пеленою. Звезды бледнеют. В тропиках не бывает ни зари, ни сумерек и солнце сразу всходит из-за горизонта. Замирающему вдали вою дикарей вторит радостный крик англичан, рвущийся из широких грудей восьми молодцов, которые верхом крупной рысью подъезжают к нам.

— Гип! Гип! Гип! Ураааа!..

Тройное ответное «ура» раздается с нашей стороны при виде прибывших. Перед нами в стройном порядке возникают на лошадях рослые фигуры сэра Эдуарда, рядом с ним Кроули, Ричарда и за ними пяти конвойных. Подле них с радостным визгом трется Мирадор.

— Живей! — кричит сэр Эдуард, начальник этой группы. — Не теряйте, господа, времени! На коней! — И сам, не сходя с седла, одною рукою поднимает к себе сестру. — Пешие пусть сядут на круп лошадей. Заберите свое оружие! Кроули, возьмите дядю! Сэр Гарвэй, садитесь за Ричардом! Живей, господа, живей! Здесь опасно оставаться!

Какое хладнокровие! Какая непоколебимая твердость воли! Молодой моряк положительно удивителен! Вот идеал начальника! Недаром он производит чарующее действие на всех нас: и стар, и млад готовы за ним идти в огонь и в воду.

Я уступаю свою лошадь Кириллу.

— Сядь на мое место, храбрый друг, и возьми к себе Кэлли: ты очень устал.

В одну минуту все готовы. В лагерь! И благородные животные, словно не чувствуя двойной ноши, галопом понесли нас, измученных, израненных, окровавленных, к покинутым повозкам.

Восток загорается. Мрачная ночь сменяется светлым днем. Вместе с нею отступает и давивший нас кошмар. Зрелище просыпающейся природы заставляет нас забыть все невзгоды и только любоваться разбросанными повсюду живыми картинами кипучей, веселой жизни. Даже бесстрастные англичане не могли удержаться от восторга.

Один Кроули был озадачен совершенно другим. С самого отравления он размышлял о физиологических причинах болезни. Наконец, ни до чего не додумавшись, он обратился ко мне, поскольку я со времени выяснения причин отравления стал непререкаемым научным авторитетом.

— Мой ученый друг (видите, как скоро я получил эту степень?), объясните мне, почему, напившись отравленной воды, я стал видеть ночью почти так же хорошо, как днем?

— Но это очень просто. Белладонна, как известно вам, обладает способностью расширять зрачок. А что такое зрачок, ведь вы знаете? Это отверстие в радужной оболочке глаза, через которое падают на сетчатку лучи, дающие там изображение. Последнее потом передается по зрительному нерву. Понимаете?

— Немного, кажется, начинаю понимать.

— Зрачок очень чувствителен, постоянно расширяется или сокращается, смотря по тому, много или мало света падает на глаз, чтобы не пропустить ни слишком большого количества лучей, ни слишком малого. Одним словом, это род автоматического регулятора воспринимаемого глазом света.

— Абсолютно так. Но что же белладонна…

— Подождите минутку, не торопитесь, дойдем и до нее.

— А, тем лучше!

— Я буду краток… Когда белладонна расширила ваш зрачок, то оптический нерв, пораженный чрезмерным количеством лучей, не мог справиться с ними. Оттого произошли у вас утомление зрения и невозможность переносить дневной свет. Ночью же, когда в нормальный зрачок попадает очень мало света, то же самое расширение дало возможность проникнуть в ваш глаз большему числу лучей…

— Понимаю теперь. Белладонна случайно придала нам, свойства, которыми отличаются кошки.

— Да, ваше сравнение совершенно справедливо.

— Счастливы мы, что черномазые не знают об этом, а то бы они постарались напасть на нас днем.

— В этом нет сомнения.

— Однако как все это удивительно! Очень благодарен вам за объяснение.

Между тем наша группа незаметно подъехала к лагерю, который мы нашли таким же, каким и оставили. Оказалось, что в наше отсутствие не было замечено ничего подозрительного и ни одна черная обезьяна не показывалась вокруг. Это было большим счастьем, так как, напади черные на лагерь — мы потеряли бы все наши припасы и умерли бы от лишений в пустыне.

Глава XIV

«По Австралии не гуляют», — Мы испытываем это на себе, — Наши франты, — Вода! — Я делаюсь хирургом, — Раненые, — Бунт в лазарете, — Прекрасные сиделки, — Мы идем на охоту, — Четвероногая птица, — Философия Кроули, — Неожиданный выстрел. — Что такое? — Утконос.


Доктор Стефенсон был прав: по Австралии не гуляют. Это доказал печальный опыт нашего путешествия, на которое мы было смотрели вначале как на увеселительную прогулку. Постоянные затруднения и опасности, переносимые нами, скоро рассеяли наши розовые иллюзии, и счастливый исход экспедиции стал казаться более чем сомнительным, несмотря на численность и внушительный вид каравана.

Нападения диких были отражены, но и победители остались почти в беспомощном состоянии. Правда, у нас никто не был убит и только некоторые получили тяжелые раны, но мы снова стали мучиться от жажды: во всем караване не было ни капли воды. Нужно было как можно скорее покинуть это проклятое место и найти другой источник, который черномазые негодяи еще не успели отравить.

Том, который решительно не знал усталости, в сопровождении четырех вооруженных слуг, верхом на свежих лошадях отправился на поиски. Прочие животные, томимые жаждою, в изнеможении растянулись на земле, уткнув свои головы во влажную землю. Не в лучшем положении и люди. Только благодетельный сок эвкалипта, которого пришлось всего по нескольку капель на человека, немного освежал запекшиеся губы.

Более приятная картина разворачивается перед фурою, служащей палаткой для мисс Мэри и Кэлли. Все еще бледные и дрожащие от волнения, молодые девушки со слезами на глазах благодарят своих избавителей. Трогательная благодарность этих милых, храбрых созданий глубоко волнует нас. Сэр Рид, майор, Эдуард и Ричард со своей стороны энергично жмут нам руки. А обычной их английской флегматичности — и в помине нет. Наши друзья проявляют свои чувства с таким же пылом, что и чистокровные французы.

Но куда это девался Робертс? Где также Кирилл, так храбро заслуживший ночью рыцарские шпоры? Отчего они не идут принять должную часть благодарности за свою храбрость? Робость, которую они проявляют теперь, совсем не согласуется с тем задором, какой был у них ночью. Кажется, им легче сражаться с самыми ужасными людоедами, чем выносить долгий взгляд пары голубых глаз, где светится чувство более нежное, чем простая благодарность.

— Вот они! — вдруг закричал Кроули, указывая рукою на бравого лейтенанта, погруженного в какое-то странное занятие. Усевшись напротив нас, в тени повозки, на складном стуле, он держал на коленях свой дорожный ящик, доверху набитый хрустальными флаконами с искрящимися жидкостями.

Заботливо отерев свое лицо от покрывавшего его пота и крови, наш Робертс тщательно расчесал свою русую бороду, надушился и напомадился. Потом, не заботясь о ране на голове, надел новую пробковую каску, взамен потерянной. Кончив это, он вынул маленькие щипчики и старательно стал вынимать из своих ран остатки костяных наконечников, которыми наделили его туземцы.

Кирилл со своей стороны не отставал от него в франтовстве и по крайней мере в десятый раз застегивал и расстегивал пуговицы своего костюма.

Чувствуя на себе наши пристальные взгляды, друзья заметно смутились.

— Послушайте, мой дорогой Робертс, — вскричал наконец майор, которому наскучила эта картина. — Да какого вы черта делаете тут? Ступайте лучше сюда, и вы также, охотник.

Покончив с подобной операцией, лейтенант медленно поднялся и сделал знак Кириллу, который наконец управился со своими пуговицами. Оба друга тихо направились к нам. По мере приближения смущение их возрастало. Краска волнения то заливала их загорелые щеки, то вдруг угасала, обнаруживая их бледность. Мы хорошо угадывали причину волнения двух новых друзей, да, кажется, и не одни мы: так, по крайней мере, можно было заключить по внезапному замешательству наших девушек. При приближении Робертса Мэри вдруг покраснела, побледнела, пробормотала несколько слов благодарности и, к общему удивлению, разразилась рыданиями. Кэлли держалась смелее. Зато ее обожатель совершенно потерял голову. Но, встреченный общими поздравлениями, не зная, куда деваться, мой товарищ смущенно приблизился к красивой ирландке и в замешательстве пожал протянутую миниатюрную ручку. Нежный взгляд милых глаз ободрил бедного влюбленного. Он храбро притянул к себе девушку и вдруг звонко поцеловал ее в обе щеки. Никто из нас не нашелся ничего сказать при этом.

В эту минуту раздались радостные восклицания. Мы оглянулись… Это наши посланцы галопом скакали к нам.

— Ура, господа! — кричал один из них, канадец Фрэнсис, размахивая своею каскою. — Вода! Мы сейчас от воды!

При этом крике весь лагерь приходит в движение. В минуту вся поклажа с фур собирается, и наши животные, высунув языки, запыхавшись, мчатся во всю мочь вперед; никто не мог предполагать у них такой прыти. Наши посланцы проехали до источника, туда и обратно, затратив всего полчаса, но с тяжелыми фурами нам пришлось тащиться чуть не три часа. Скверная дорога в соединении с усталостью и жаждою измучила всех, и людей и животных, до изнеможения. У раненых открылись раны. С лошадей пена валилась клочьями.

Наконец, после невыносимых мучений, мы прибыли к ручью, предмету наших нетерпеливых желаний. Отдохнувши немного, я сейчас же принялся за обязанности хирурга. К счастью, у меня под рукою было самое верное средство — чистая, кристальная вода. По моему указанию всех раненых, а их было пять человек (Робертс, Кирилл и трое слуг), помещают под навес. Здесь я устраиваю лазарет. Начинается осмотр больных.

У первого разбито левое предплечье… Дело ясное. Я вынимаю из раны осколки костей и туго перевязываю руку бинтом, смочив его предварительно холодной водой.

Другой больной ранен в бедро, там у него засел конец туземного копья. Прямо вынуть оружие — невозможно: оно зазубрено, как острога. Нужно предварительно расширить рану. Берусь за скальпель… Бедный малый кричит не своим голосом от боли, меня самого прошибает обильный пот… Терпение!.. Еще немного — и зубчатое острие в моих руках. После этого, при помощи Кроули, я накладываю бинты. Холодная вода останавливает кровотечение… Готово!.. Следующий!..

Следующий, третий, имеет рану на лице. Рана очень серьезная. Правая щека напрочь отсечена, так что челюсти совершенно обнажены и среди сгустков запекшейся крови белеют зубы. Опухший язык неподвижен. Что делать? К счастию, у нас находятся длинные и острые иглы. Они позволяют мне ловко зашить рану. Через четверть часа операция закончена; лицо раненого вновь приняло свой обычный вид и от его кровавой раны осталась только небольшая припухлость да красный шов.

Что касается Робертса и Кирилла, то с ними забот не много. Примочка из воды и перевязка быстро унимают кровотечение.

Та же вода, обильно политая, служит хорошим средством против воспаления. Она же и мое единственное лекарство, да по мне и самое лучшее в этих знойных странах. Я беру четыре ведра с водою и подвешиваю над ранеными (пятый раненый может сам ходить к ручью за водою). На дне каждого ведра протыкаю крошечное отверстие и посредством деревянной трубки направляю холодную влагу на раны. Устроив все как следует, я оставляю потом одного слугу с приказанием вновь наполнять ведра, когда они опорожняются. Четырех дней такого лечения, думаю, совершенно достаточно, чтобы поставить больных на ноги и продолжить путь.

Этот длительный отдых, который ссудил нам случай, небесполезен и для прочих членов каравана, а также для животных. По крайней мере, теперь у всех есть время привести себя в порядок. На лагерь любо-дорого взглянуть. Никто не сидит сложа руки. В одном месте слуги чистят почерневшие от пороха ружья, в другом чинят разорванное платье. Там натачивают холодное оружие, здесь прибирают в фурах. Время летит незаметно. Больные быстро поправляются. Аппетит у них здоровый. Раны затягиваются. Чего лучше? Но вот двум из них надоедает бездеятельность, они бормочут, силятся подняться и бежать из лазарета. Тогда я беру на вооружение весь свой докторский авторитет и строго приказываю лежать смирно. Они повинуются, но с недовольным ворчанием.

— Да я же совсем здоров, — бормочет мой старый друг. — Неужели с такой пустяшной раной вечно лежать в постели?!


Десять миллионов Красного Опоссума

Лагерь путешественников в Австралии


— By God[14], — отзывается Робертс. — А я разве болен?! Рана — царапина, а ты лежи здесь, подобно чурбану… Monsieur Буссенар, позвольте мне встать!

— Терпение, терпение, друзья! Подождите, всему свое время. Не волнуйтесь: еще три дня, и тогда я спокойно отпущу вас на все четыре стороны.

— Три дня! — жалобно восклицают оба. — Да мы умрем от скуки и безделья!

— Зачем, друзья, умирать… Э! Разве что послать к вам сиделок? Ладно? Авось они умерят ваше нетерпение.

Мои больные при этих словах приходят в сильное замешательство, густой румянец покрывает их бледные щеки. Ворчание прекращается.

Я выхожу из своей «амбулатории» и в двадцати шагах от нее встречаю двух молодых девушек, которые с добрыми улыбками здороваются со мною.

Мисс Мэри при этом нежно жмет мне руку.

— А вы, мисс Кэлли, — говорю я красивой ирландке, — разве не подадите мне руки?

— Но, monsieur… — краснеет та.

— Ну, сознавайтесь, что вы сами желаете этого.

— Я, monsieur?! Зачем?

— Не знаю, но, может быть, вы думаете, что я недостаточно быстро лечу одного больного… Вы понимаете? — проговорил я, смеясь.

Смущение девушек увеличилось.

— Ах, monsieur, если бы я смела…

— Так что бы вы сделали?

— Я попросила бы у мисс Мэри позволения развлечь немного этих господ.

— Не только охотно позволяю это, милая Кэлли, — вскричала та, — но и сама прошу monsieur Буссенара позволить нам посидеть около его больных!

— С удовольствием позволяю и разрешаю, мои милые барышни, — ответил я, — по моему мнению, ведь только вы и можете удержать их от глупостей.

Счастливые девушки сейчас же подсели к больным. Теперь я спокоен: мои предписания будут исполняться точно. А тем временем мне и самому пора отдохнуть. Я иду к повозке, где лежит мое оружие, беру там свой карабин с патронташем, потом отвязываю Мирадора и зову Тома, который, поняв, что нужно, мигом собирается. По данному мною знаку к нам присоединяется еще и Кроули, и мы втроем отправляемся на охоту, однако вооруженные, кстати сказать, как на войну.

— Эй, господа, куда это вы удираете? — кричит сэр Рид, заметив наши сборы.

— Пострелять дичи, сэр.

— Из лагеря нельзя теперь отлучаться никому.

— Но, сэр, нас много.

— Нет и нет, как вы ни сердитесь. Вам нужно получить сначала разрешение у начальника экспедиции и взять четырех человек конвойных.

Мы наклоняем головы, как пойманные в шалости школьники. Том пробует уговорить старого скваттера.

— Господин, черные ушли… далеко… впереди.

— Глуп ты еще, Том, — прерывает его старик. — Черные далеко?! Да, может, они всего в сотне шагов отсюда?! Вы, господа, все стоите на своем намерении?

— Да, сэр.

— Эй, Фрэнсис, — обратился сэр Рид к канадцу, — возьмите с собою трех людей, вы будете сопровождать этих господ.

— С удовольствием, хозяин, — откликнулся бравый охотник.

Итак, уже всемером мы идем на охоту.

— Monsieur, — говорит мне дорогою канадец, — я бесконечно счастлив, что могу говорить с вами по-французски! Мне кажется, будто я теперь в родном Квебеке.

— А вы разве любите Францию? — спросил я, протягивая свою руку, которая вся исчезла в широкой ладони охотника.

— Люблю ли я Францию? Да мы все в душе считаем себя французами.

— Ладно, мой милый соотечественник! Раз так, мы еще поболтаем с вами.

Менее чем через час мы очутились в настоящем охотничьем рае. Со всех сторон раздавалось веселое щебетанье неисчислимых стай разноцветных птичек. По земле прыгали целые стада кенгуру особей по 200 и более. На ветках порхали белые попугаи и какаду, оглушавшие нас своим пронзительным криком. Голубые журавли и дикие лисицы шныряли под ногами, а в волнах озера, к которому мы неожиданно вышли, плескались и играли пышные лебеди и пеликаны.

Ни Кроули, ни я никогда не видали ничего подобного. Мы сначала опешили от такого зрелища и не знали, на что прежде обратить свое внимание. Даже Мирадор стал в тупик перед таким обилием дичи: он вертелся, носился сломя голову между кустами, дрожал. Умные глаза ищейки разгорелись. Дичь чуть не сама летит к нам в руки.

— Тише, тише, Мирадор! — кричу я, заметив; что он вдруг заволновался. — Что ты там нашел?

Собака издает глухое ворчание и стремглав бросается вперед, беспрестанно обнюхивая следы какого-то животного.

— Ищи, ищи, Мирадор!

Я бегу следом за нею, держа палец на спуске курка, среди оглушительных криков летающих надо мною какаду.

Преследуемое животное забивается в самую чащу, путает следы, кружится, словом, так ловко увертывается, что я начинаю приходить в отчаяние.

— Пиль, моя собака! Пиль! — ору я во все горло.

Заинтересованные странною охотою, ко мне присоединяются товарищи. Мы вместе бросаемся по следам собаки. Преследуемое животное, величиною с добрую кошку, скачет подобно жабе, делая чудовищные прыжки. Однако неутомимый Мирадор не отстает от него. Вдруг, на наших глазах, добыча испускает дикий крик, подобный карканью вороны, и тяжело взлетает в воздух при помощи пары крыльев, лишенных перьев. Мы раскрываем рот от удивления: зверь — и вдруг летает, точно птица! Между тем странное животное садится на верхушке одного дерева. Мы стреляем, но безуспешно. Наши ружья заряжены дробью, а последняя не может пробить толстой шкуры. Дробь живо заменяется пулями. Мы осторожно подкрадываемся к стволу дерева, на котором сидит животное, свесив свой хвост. Но четвероногая птица не ждет нас. Едва мы успели сделать два шага, как она тяжело взмахнула своими крыльями и отлетела на 70 сажен от нас. Однако, видимо, и ею овладела усталость. Полет ее замедлился, взмахи крыльев слабее, голос уже не так резок. Она опускается на первую попавшуюся ветку.

Теперь она не уйдет от нас… Раздается выстрел, и животное, настигнутое меткой пулей канадца, с шумом падает на землю.

— Какое удивительное четвероногое! — вскричал Кроули. — Посмотрите! Летает, как птица, и пользуется своим хвостом как рулем! Стойте! Да у него прибрюшная сумка с двумя сосунцами!.. Нуте-с, господин ученый, как назовете вы эту дичину?

Я довольно смущенно пожал плечами.

— Некоторые авторы дают ему, если не ошибаюсь, имя галеопитека, летающей кошки или шерстокрыла.

— Господа, — вмешался Фрэнсис, — я видел это животное на востоке, около берегов реки Макензи, близ Спригтона. Колонисты зовут его flying fox[15]; только оно было на треть меньше.

— Действительно, наше очень велико.

— Друзья, — сказал тогда без околичностей Кроули, — естественная история вещь хорошая, а охота благородное занятие. Но скажите мне, зачем мы изучаем первую и занимаемся второю?

— Зачем?! Для знания, из удовольствия и для…

— Увы, простите мне, но я менее платоничен… Наука, по мне, служит для разделения пород на хорошие и плохие, а охота — отличное средство для возбуждения аппетита.

Мы единодушно расхохотались при такой логике.

— Милый мой, вы первейший софист на континенте. Подобно древним, вы поднимаете парадокс на высоту философского учения.

— Что ж делать, — с комическим видом промолвил Кроули. — Мои парадоксы — парадоксы голодного человека, мои софизмы — софизмы человека, любящего есть. Я голоден, — вот и все.

— Так покушаем!

— Браво, а где и когда?

— Здесь и сейчас. Вот вам ручей с водою, вот попугаи, из которых в одну минуту можно состряпать превосходное жаркое, наконец, вот вам и зеленый ковер для стола.

Сказано — сделано. Мигом запылал костер, и через четверть часа наши челюсти трудились над вкусным блюдом. Чистая вода отлично заменила вино. Обед закончился превосходной сигарой. Забыв всякую осторожность, мы с Кроули беспечно развалились на траве и занялись сигарами. В противоположность нам, Фрэнсис ел, как настоящий охотник, не выпуская оружия из рук и ни на минуту не забывая оглядываться взад и вперед.

Вдруг он быстро вскочил на ноги, и через десять секунд, саженях в 12 от нас, раздался его выстрел, сопровождаемый радостным восклицанием:

— Здесь! Вот он, бездельник! Стой, не убежишь от меня на этот раз!

— Что? В кого вы стреляли? Черные? — тревожно крикнули мы и с оружием в руках бросились к канадцу.

— Monsieur Буссенар, — закричал бравый канадец, — это для вас я убил его.

— Да кого, говорите скорей? — нетерпеливо спросили мы.

— Утконоса!

— Вы убили утконоса?

— Я уверен в этом. Видите — кровавый след, оставленный зверем.

Действительно, широкое кровяное пятно окрасило в одном месте воду ручья, со дна которого поднимались воздушные пузыри.

— Подождите, он сейчас появится! Я ручаюсь в этом.

Охотник не обманулся: не прошло и полминуты, как из воды показалось, брюхом вверх, странное животное. Пуля, попавшая в бок, поразила его насмерть.

Хотя строение утконоса мне было хорошо известно по книгам, но я с удовольствием поглядел на него вблизи. Мои товарищи разделили это любопытство, так как никто, за исключением канадца и старого Тома, до сих пор не видал его. Каждый ворочал его во все стороны с выражением крайнего изумления.

Глава XV

Странное животное. — Мы переходим тропик Козерога. — Француз и англичанин. — Новые враги. — Нападение крыс. — Гибель близка. — Изобретательность канадца. — Огненная стена. — Отражение крыс.


Один взгляд, брошенный на странное животное, которое пристрелил канадец, вызвал у нас невольный крик удивления. Вообразите себе сплющенное, продолговатое туловище, вершков тринадцать длины, с четырехвершковым хвостом, покрытое мягким, шелковистым мехом коричнево-красноватого цвета. Сквозь мех проступают длинные, жесткие, как щетина кабана, волосы. Четыре коротких кривых лапы, снабженных плавательными перепонками, подобно лапам утки, поддерживают это тело. На голове — пара маленьких заостренных ушей, два черных круглых глаза и узкое рыло, вытянутое в виде утиного клюва, на конце которого — ноздри.

Неудивительно, что подобное необыкновенное животное перевернуло вверх дном всю ученую классификацию и поставило в тупик самых ярых зоологов. В самом деле, где, в каком животном отряде поместить его? Как назвать? Птицею? Но оно не летает, имеет четыре ноги и кормит своих детенышей грудью. Назвать четвероногим? Но этому мешают его утиные лапы и клюв; кроме того, оно несет яйца. Эти вопросы долго оставались неразрешенными. Ученые спорили, выходили из себя, но ни на шаг не подвинули вопроса вперед. Отчаявшись наконец прийти к какому-нибудь определенному решению, бедные «мученики науки» торжественно объявили было, что такого животного не существует. Однако когда им показали его, они принуждены были отказаться от своего заявления. Опять поднялись горячие споры. Стали подыскивать подходящее место для утконоса и после долгих пререканий решили поместить его между млекопитающими и птицами как связующее звено. Старое изречение «Natura non fecit sal turn»[16] таким образом еще раз блистательно подтвердилось.

Поблагодарив канадца за труды, я взял драгоценную добычу и заботливо отнес в лагерь, где снял с утконоса шкуру и приготовил чучело. Мясо же, в соединении с прочею подстреленною нами дичью, пошло на обед, который показался нам необыкновенно вкусным, так как весь караван трое суток питался одной сушеной говядиной.

* * *

— 23,5° южной широты и 135° восточной долготы! — вскричал майор, произведя вычисления. — Господа, мы переходим через тропик Козерога.

— Благодарю вас, майор, — произнес Кроули, развалившийся под полотняным навесом. — Хронометр показывает теперь полдень, не правда ли? Мы идем с трех часов утра, значит, прошли за это время верст тридцать-тридцать пять?

— Совершенно верно, — отвечал старый офицер. — Благодаря Бога, мы значительно сократили расстояние, отделяющее нас от цели экспедиции.

— И, к счастью, без помех.

— С вашего позволения, лейтенант, — вставил свое слово Кирилл, бывший большим педантом в вопросах военной дисциплины, — мне думается, что, если и впредь на каждом шагу будут встречаться «негры» с их каменными топорами, наша «прогулка» окажется не из приятных.

— Я вполне разделяю ваше мнение, мой милый охотник. Меня и теперь пробирает дрожь при воспоминании о стычке с неграми, как вы называете их. By God! Было времечко!

— А жаль бедных малых. Нужно дойти до крайней степени отупения, чтобы нападать на таких людей, как мы, которые не желают обидеть даже мухи.

— Ах, как эти французы чувствительны! Поймите, мой друг, что когда готовят яичницу, то всегда прежде бьют яйца. По-моему, лучше убить всех черных демонов, которые будут стоять на нашей дороге, чем самим быть убитыми ими.

— Чувствителен! — проворчал мой товарищ. — Вы говорите, что я чувствителен?

— Да, да, — с улыбкой отвечал мичман. — Вы колеблетесь порядком наказать арабов, тормозящих вашу колонизацию в Алжире. Каледонские канаки съедают у вас целые капральства, а вы, вместо сурового возмездия, ограничиваетесь одними переговорами с этими дикарями.

— Постойте, мой лейтенант, я желаю лучше подавиться хлебом, чем кушать его, если хоть одно хлебное зерно взошло на крови моего ближнего.

— Мой храбрый друг, я думаю, что вы не считаете своими ближними этих зверей, потерявших человеческий образ? Их, как вредных животных, нужно как можно больше истреблять.

— Но их голод гонит на разбой. Если бы они не были голодны, то не стали бы останавливать мирных путешественников.

— Вы не верите мне? Хорошо, я постараюсь убедить вас. При виде бенгальского тигра вы ведь не протягиваете ему кусок сахара, чтобы приручить его? Нет? Не правда ли? Вы ведь немедленно пускаете ему в пасть добрую пулю? А так как здешние туземцы ничем не отличаются от кровожадных животных, то нужно и с ними обходиться так же.

— Нет, что ни говорите, я желаю остаться лучше… чувствительным, — закончил задумчиво Кирилл.

— Вы правы, мой милый, — вмешался Робертс. — Благодаря заботам нашего друга, мы встали на ноги. 300 верст пройдено нами с того печального дня, который едва не сделался последним в нашей жизни. Еще неделя, и мы будем у цели нашего путешествия. Забудем же об этом кошмаре и простим несчастным.

— Ну нет, Робертс, — протянул Кроули, — я не согласен с вами!

Молодой мичман удивительно олицетворял тех английских филантропов, которые восстают против торговли неграми и поощряют переселение китайских кули[17]; состоят членами обществ трезвости и ведут в колоссальных размерах торговлю опиумом и спиртом; наконец, которые толкуют об улучшении участи каторжников и не дают свободно вздохнуть туземцам своих многочисленных колоний.

Напротив, Кирилл был благороден без расчета, храбр по натуре и добр от природы.

Англичанин был истый британский патриот, любивший свое отечество до фанатизма, не ограничивавший эту любовь только тем местом, где развевается британский флаг.

Француз, не колеблясь и не размышляя, распространял свою любовь на всех обитателей земли.

Разговор пресекся, и каждый почувствовал, как сладкое оцепенение овладевает его членами. Воздух дышал жаром. Наконец никто не мог совладеть с собой, и все легли в тени. Одни часовые, опершись на ружья, старались бороться с охватывающей их дремотой.

Едва прошло после этого с час времени, как наши собаки, лежавшие спокойно на земле, вдруг вскочили с глухим жалобным лаем.

Мы в один миг пробудились от сна.

— Тише, Брико, Мирадор, Равод! Что вы нашли? — кричу я.

Но мои ищейки точно взбесились: дрожат, заливаются лаем и наконец, оборвав привязи, мчатся вперед.

Мы хватаем оружие и готовимся отразить нападение таинственного врага. Проходит десять минут. Лай собак, начавший было теряться в отдалении, вдруг переходит в жалобные взвизгивания, и скорее, чем можно ожидать, пред нашими глазами появляются наши ищейки с окровавленными боками, разодранными ушами и искусанными мордами. Прибежав к нам, они с визгом бросились к нашим ногам. Мы не успели разглядеть их раны, как за ними показались и враги.

Вот они! До нас донесся странный шум, похожий на гул саранчи. Через секунду у нас зарябило в глазах от бесчисленной серой массы, стремительно летевшей на нас. Зелень темнела под ногами едва заметных четвероногих, трава вытаптывалась, почва исчезала под их шкурами.


Десять миллионов Красного Опоссума

Нападение крыс


Это крысы. Откуда они пришли? Что дало толчок к этому колоссальному переселению? Какой злой рок вывел их на дороги переселенцев? Вопросы, неразрешимые теперь. Время летит. Наша провизия, наши животные и сами мы подвергаемся новой страшной опасности — по кусочкам быть сожранными кровожадными крысами. Но таких маленьких зверьков, как крысы, всегда можно поразить каким-либо оружием, возразите вы. Да, без сомнения, если их несколько сотен. А когда передовая колонна врагов тянется в ширину на 300 сажен, когда отвратительные твари исчисляются миллиардами, лучшее средство — бежать от них.

Бывали примеры, что стадо овец, даже целые быки, застигнутые нападением крыс, были сожраны ими в несколько минут, так что оставался один только обглоданный скелет.

Поняв опасность, наши девушки скрываются в своей подвижной крепости, а мы начинаем разряжать свои ружья по первым рядам крыс. Напрасный труд! Наши пули производят почти незаметное опустошение в рядах нападающих, потому что трупы павших неприятелей сейчас же пожираются до косточек их сородичами. Наконец, мы не поспеваем даже заряжать ружей. Крысы лезут со всех сторон, карабкаются по ногам, ползут под колеса. Наши сапоги немилосердно топчут их. Собаки, оправившись от страха, рвут их своими зубами направо и налево. Все напрасно! Между тем то, чего мы боялись в душе, случилось: лошади, испуганные приближением отвратительной армии, взбесились и, оборвав путы, унеслись во весь дух. Мы переворачиваем ружья, хватаем палки, сабли; наши подкованные сапоги, точно молоты, мозжат кровожадных зверей. В этой неравной борьбе мы сознаем уже, что у нас истощаются силы, усталость охватывает всех. Раны на искусанных коленях дают о себе знать. Нужно придумать какое-нибудь другое средство для защиты, иначе мы погибли.

А, вот Фрэнсис! Что он хочет делать? Бравый канадец тащит на своем широком плече бочонок вместимостью ведра в три.

— Смелей, господа, держитесь! Расчистите мне немного дорогу!

Все бросаются исполнять его просьбу. Расчистили небольшое пространство, и находчивый охотник шаг за шагом поливает его нашим дорогим виски.

— Браво, Фрэнсис! Мы понимаем!

А он продолжает орошать почву и траву опьяняющей жидкостью. Воздух насыщен спиртовыми парами.

— Хозяин, — говорит затем он сэру Риду, — зажгите теперь пунш; я не могу, так как настолько пропитан им, что боюсь сгореть, подобно пакле.

Майор зажег кусок просмоленного паруса и бросил на землю. Черт возьми! Какое забавное зрелище! Пшш! Трава вспыхивает в один миг; за нею — ветви деревьев. Пламя огромными языками разносится во все стороны. Ошеломленные им первые ряды крыс останавливаются и поворачивают назад, но, теснимые задними рядами, с визгом валятся в огонь. В воздухе слышится запах горелого мяса. Опаленные крысы мечутся как угорелые, визжат, прыгают и в конвульсиях устилают землю трупами, тысячами трупов.

Но этого мало.

— Господа, за мной! — снова раздается сильный голос Фрэнсиса.

Слушаясь изобретательного канадца, мы летим в фургоны и вскрываем два бочонка с порохом. В одну минуту все содержимое их расхватывается по рукам и потом разбрасывается около фур. Сами мы благоразумно прячемся внутрь фур в ожидании вспышки. Она следует в одну секунду. Раздается взрыв, один, другой, третий… Густые облачка белого дыма там и сям поднимаются с земли…

При виде нового бедствия наши враги совсем шалеют. Их ряды расстраиваются. Наконец, сознавши свое бессилие одолеть преграду, они благоразумно сворачивают влево.

Мы избежали опасности.

Глава XVI

Австралийские крысы. — Поиски лошадей. — Хитрость старого Тома. — План Кирилла, — В раскаленной пустыне. — Наши мучения. — Страшная ночь. — Спасение. — Том еще раз избавляет нас от смерти.


Страшные крысиные орды миновали нас, остались только отдельные группы, отставшие от главной массы, да и те спешили нагнать товарищей. Наши собаки с прежней яростью разрывали зубами беглецов этого арьергарда.

Избавившись от опасности, мы могли внимательно рассмотреть кровожадных зверьков, чуть было не съевших нас заживо. Австралийская крыса почти такой же величины, как и ее парижский собрат, живущий в водосточных трубах. Длинные задние ноги, короткие передние и прибрюшная сумка, куда она прячет детенышей, делают ее очень похожею на кенгуру. Отяжелев от своих драгоценных нош, множество самок устлали своими трупами землю и послужили нам предметом для интересных наблюдений. Мы было со вниманием принялись рассматривать своих побежденных врагов, как вдруг голос Кирилла заставил нас забыть о всех крысах Австралии:

— А наши лошади?

Кирилл был прав: если глупый страх у наших лошадей не прошел, они должны быть далеко. Нужно как можно скорее догнать беглянок.

Шестеро из нас остаются сторожить фуры, остальные группами по три человека расходятся в разные стороны. Поиски только что начались, как радостное ржание донеслось до нашего слуха и мы заметили на прогалине, шагах в 200 от себя, Али, чистокровного скакуна майора. Заметив нас, красивое животное принялось выделывать прыжки, гарцевало, кружилось, но не обнаруживало ни малейшего желания позволить схватить себя. Между тем нам нужно было как можно скорее овладеть этой лошадью, так как с нею легко будет поймать и других. Старый Том выручил нас из затруднения. Сходив в одну фуру, он возвратился, держа что-то в правой руке, и направился к лошади. Али, признав своего старого товарища, со своей стороны приблизился к нему и, протянув умную голову, схватил предложенное ему Томом. Не говоря ни слова, Том взял второй кусок, половину съел сам, а другую отдал лошади. Та, видимо, вошла во вкус лакомства, и, когда старик начал пятиться назад, держа в руке новый кусок своего яства, стала медленно идти за ним. Шаг за шагом, кусок за куском, человек и животное приближались к нам. Поймать, взнуздать и оседлать Али после этого не стоило никакого труда. Тогда выяснилось и средство, которым старый туземец пользовался для заманивания лошади: это сахар. И Том, и скакун оба были большими любителями сладкого. Каждое утро добрый Том разделял со своим четвероногим товарищем свою порцию сахара и этим сильно привязал его к себе.

Между тем Кирилл вызвался поймать прочих лошадей.

— У меня есть хороший план, — прибавил он в пояснение.

— Идите, мой друг, и делайте, как считаете лучшим, — сказал ему майор.

Мой приятель берет свой охотничий рог, ружье, свистит собакам и вскакивает на только что пойманного бегуна, который галопом летит в лес. Вскоре по всему лесу раздаются резкие звуки рога, лай собак, крики и топот. Мы не понимали ничего в плане Кирилла. Охотник принялся описывать широкие круги около лагеря, не переставая усиленно трубить и кричать. С полчаса продолжалась его музыка. Вдруг направо от нас раздались ружейные выстрелы, потом все смолкло. Ужасная тоска защемила нам сердце: что, если на лагерь вновь напали дикие? Через пять минут музыка возобновляется. Кирилл снова приближается на версту к нам, затем опять исчезает, снова гремят выстрелы. Мы начинаем кое-что понимать. Точно гора сваливается с наших плеч. Прошло еще с час, как радостное «ура», смешанное с конским ржанием, потрясло воздух, так что мы живо вскочили на ноги. Дюжина людей, посланных на разведку, возвратилась через несколько минут, каждый верхом на лошади, держа другую на поводу. Герр Шаффер, Фрэнсис и Кирилл были во главе эскадрона.

— Вот двадцать пять беглецов! — закричал на всем скаку мой товарищ, махая шапкою.

— Да как, черт возьми, вы поймали их? — спросил Робертс с улыбкой.

— Очень просто! Но без помощи Фрэнсиса ничего бы не вышло.

— Не льстите мне, товарищ, — отозвался храбрый канадец, — ведь вам принадлежит честь выдумки.

— Какой? — обратились мы к Кириллу.

— А вот сейчас узнаете. Я рассчитывал на привычку наших охотничьих и военных лошадей к роговой и трубной музыке. Расчет не обманул меня. Как только благородные животные услышали знакомые звуки, ко мне стали подбегать одна за другою беглянки, сначала лошадь Робертса, потом Ричарда, затем еще три-четыре. Словом, собрался целый взвод. Нужно было только отвести его, но куда — я не знал. Вдруг раздавшиеся ружейные выстрелы помогли мне разрешить мое недоумение. Я направляюсь направо, откуда слышались выстрелы, и кого же вижу — Фрэнсиса, Бена и Дика с лассо в руках. «Понимаю», — кричу я и замедляю свой бег. Мертвые петли взвиваются в воздухе, и мгновение спустя мои друзья садятся уже на лошадей. С той поры, как нас оказалось четверо верхом, остальное вышло само собой.

— Как же? — спросил Кроули, лаская свою лошадь.

— Да точно так же… Все прочие повторили наш маневр, а я все время трудился над рогом. Лошади и дались в обман.

— Дети мои, — заметил сэр Рид, — все-таки у нас теперь лишь 25 лошадей, а как поймать остальных?

— Не беспокойтесь, хозяин, — отвечал Фрэнсис, — остальные сами придут сегодняшнею же ночью; они не отстанут от товарищей.

Канадец говорил правду. Еще до восхода солнца на другой день все беглецы были уже в лагере. Таким образом, и эта опасность миновала нас. Вообще до сих пор мы побеждали все затруднения, грозившие расстроить наше предприятие. Казалось, что наше прибытие в страну Нга-Ко-Тко стало лишь вопросом времени. Каждый начинал надеяться, что путешествие кончится вполне успешно. Однако с приближением этого момента нами начала овладевать какая-то тоска, смешанная с нетерпением, словно наши сердца чуяли, что бедствия еще не кончились. Надежда на успех и в то же время боязнь новых злоключений настолько овладели нами, что мы совсем не замечали величественных картин природы, постоянно сменявшихся перед нашими взорами. После степей, каменистых пустынь, целых цветочных рощ, капризно перемешанных со странными деревьями, мы вдруг очутились в самый полуденный жар среди огромной равнины, голой, как ладонь, и выжженной горячим солнцем, подобно африканской Сахаре. Вид этой мрачной пустыни не вселял бодрости, и беззаботный смех, раздававшийся там и тут в нашем караване, сменился глубоким молчанием, унынию, казалось, поддались даже лошади. Всюду виднелся один горячий песок. В самые мощные подзорные трубы нельзя было разглядеть конца пустыни. Но предыдущие опасности так закалили даже самых робких участников экспедиции (притом же их и было очень немного), что пустынный путь не вызывал иного состояния, кроме скуки.

— Дети мои, — сказал сэр Рид, обратившись к слугам, — скоро кончатся все наши мучения. Вы храбро исполняли свои обязанности в качестве верных слуг. Еще несколько дней, и ваши труды будут вознаграждены. Не знаю, сколько еще опасностей подстерегает нас, но надеюсь, с вашей помощью, одолеть и их. Мужайтесь же, мои друзья! Вперед, за честь нашей страны! Ура, Австралия! Ура, Старая Англия!

— Гип! Гип! Ура! Англия! — хором закричали воодушевленные колонисты.

Скуки и уныния как не бывало. Приходит ночь, а мы продолжаем неутомимо двигаться по этой пылающей печи, где никакой ветерок не освежает палящего жара. Рыхлая почва не может выдержать тяжести фур, и колеса до половины погружаются в горячий песок. Лошади едва тащатся, выбиваясь из сил. Мельчайшая пыль проникает в глаза, уши и ноздри людей и животных; дыхание становится стесненным. Так проходит ночь. На рассвете горизонт вдруг загорается, и тропическое солнце снова появляется в ореоле жгучих лучей. Измученные, все покрытые с ног до головы потом и пылью, мы с облегчением останавливаемся, когда раздается крик «стоп». Давно пора. Наши головы горят от жары. Несколько глотков горячего чаю утоляют жгучую жажду. Отдохнув немного, мы снова пускаемся в путь, снова начинаются мучения. По-прежнему впереди только один желтый раскаленный песок. Кажется, что мы идем по горячим плитам. Наши мучения увеличиваются еще глазной болью. Несмотря на то, что у каждого была зеленая вуаль, половина людей почти ослепла, другая еле двигается от усталости. Пять упряжных лошадей наконец не выдерживают этой муки и падают, как пораженные молнией. Едва мы отъезжаем на несколько шагов от них, как слетается туча красных орлов и начинается кровавый пир. Тоска снова заполняет сердце каждого. Что, если и нам суждено найти могилу в желудке этих хищников? При этой мысли самые храбрые содрогнулись от ужаса, и каждый впивается горящими глазами в горизонт, жадно отыскивая хоть клочок зелени… Ничего! Один песок!

Это мучение продолжается трое суток. У нас пали две трети лошадей. Оставшиеся в живых еле дышат. Вода на исходе. Глазная болезнь с каждым часом выхватывает новые жертвы. Наши героические девушки, насколько возможно, облегчают страдания несчастным, накладывая им на глаза освежительные компрессы и увлажняя их засохшие губы. Кроткие слова утешения, соединенные с делом, вливают в их сердца близкую надежду на спасение. Бедные девушки сами счастливо избежали болезни и теперь стараются помочь другим.

Жара, отсутствие влаги и глазная болезнь приводят наш некогда блестящий караван в самый жалкий вид. Две фуры, запряженные каждая шестью лошадьми, составляют все наше достояние. Одна служит для провизии, оружия и припасов, другая — для больных. Все прочие оставлены в пустыне за недостатком упряжных лошадей. Так проходит десять дней. Никто не, жалуется, но всякий видит, что катастрофа неминуема, если положение дел не изменится.

Наступает одиннадцатая ночь в пустыне. Мучения увеличиваются, в ушах звенит, никто не может сделать шагу вперед, большая часть в безнадежном отчаянии ложится на землю. Больных охватывает апатия, вестник смерти. Придется ли всем увидеть рассвет?

Мои бедные собаки в агонии. Четыре уже мертвы, остальные жалобно воют, валяясь на земле. Темно, как в аду.

— Том, это ты?

Ответа нет. Я поднимаюсь. Неужели у меня начались галлюцинации? Однако мое ухо различает отдаленный звук бегущей лошади. Вот он смолк. Проходят долгие мучительные часы молчаливого ожидания. Вдруг шум возобновляется. Ясно, кто-то ездил на разведку. Вероятно, Том. Я не обманываюсь: старый туземец приближается ко мне и тихо говорит:

— Держи, друг, это на твои глаза!

И его холодная грубая рука кладет мне на глаза какой-то пластырь с довольно приятным ароматом. Я чувствую сначала сильное покалывание, произведенное прикосновением вяжущего вещества к моим воспаленным глазам.

— Том, — говорю я старику, — мне еще больнее!

— Успокойся. Это тебе поможет. Это лихорадочное дерево.

— Как, лихорадочное дерево?.. Эвкалипт?.. У тебя свежие листья его?

— Да, да!

— Но тогда, значит, пустыня пройдена, близок лес, мы спасены?!

— Да.

Мое восклицание будит часть уснувших. Меня засыпают вопросами, шумят, радуются. Между тем под влиянием лекарства, данного черным эскулапом, боль в моих глазах как рукой снимает.

— Джентльмены, — кричу я с радости, — Том спасает нас еще раз. Он нашел лес. Он имеет лекарство против нашей болезни. Еще минута терпения!

Радостные крики вторят моим возгласам. Надежда, покинувшая было наших путешественников, снова возвращается в их сердца.

Старый туземец между тем не остается бездеятельным. Я слышу, как он ходит направо и налево, отыскивает ощупью в темноте больных и раздает свое благодетельное лекарство.

Близкое соседство леса и надежда найти там прохладную воду воодушевляет самых слабых. Все спешат подняться и тронуться в путь. Черный доктор не возражает, но рекомендует держать на глазах целебный пластырь. Он встает в голове колонны и направляется к северу; за ним, длинною вереницей, вытягиваются прочие. Майор, сэр Рид, Эдуард, Ричард и Фрэнсис, менее пострадавшие от болезни, остаются сторожить две фуры, где лежат те, которые не могут идти. Молодые девушки, идущие тоже в лес, ободряют своим присутствием и утешительными словами тех, кого оставляют силы.

Я чувствую прохладное прикосновение к своей руке. Это запыхавшийся Мирадор. Доброе животное бегало вместе с Томом на поиски, освежилось и теперь прибежало помочь мне отыскать дорогу. Умная собака отлично исполняет обязанности вожака.

Лошади, почуяв близость воды, удваивают свою энергию.

— Вперед! Мужайтесь! — раздается нежный голос Мэри. — Ах! Вот солнце! Я вижу и деревья, там, близко!..

Глава XVII

Спасительное убежище. — Мы отдыхаем. — Опасная стоянка. — Разговор двух друзей. — Мы отправляемся в глубину леса. — Солнечный удар. — Проклятое место. — Ночь на берегу потока. — Странное явление. — «Ооак!» — Наводнение. — Распоряжение майора. — Лесной пожар. — Импровизированное судно.


Никогда еще возвращение дневного светила не встречалось с такой бурной радостью, как теперь. Обыкновенно хладнокровные и терпеливые, наши спутники пришли в настоящее неистовство. Они сгорали от нетерпения поскорее увидеть спасительное пристанище и убедиться, что оно не обман зрения. Их руки в нетерпении срывали с глаз повязки, и опухшие глаза впивались в желанную зелень, на которой бликами переливались пурпуровые лучи. Яркий блеск резал больные глаза, солнечные лучи жгли головы страдальцев, как раскаленное железо. Но что за важность? Они не обращают на это внимания. Их чувства, мысли, желания обращены теперь только на то, чтобы утолить мучительную жажду. Подобно неудержимому потоку, устремляются они под прохладную сень леса, к светлым струям источника и с разбегу погружаются в его журчащие волны. Конечно, такой быстрый переход от жары к холоду очень опасен, но все доводы рассудка оказались бессильными сдержать желание поскорее утолить жажду. К счастию, холодная ванна ни для кого не имела печальных последствий. Напротив, свежая чистая вода благодетельно подействовала на горящее тело и привела его в нормальное состояние.

Когда жажда была утолена, все с удовольствием растянулись на зеленой мураве под тенью деревьев. Скоро здоровый сон смежил их больные глаза, на которые был наложен новый пластырь из листьев эвкалипта. Вечером состояние здоровья всех заметно улучшилось, а ночью все ослепшие смогли уже различать близкие предметы.


Десять миллионов Красного Опоссума

Эвкалиптовые деревья


Какое удивительное дерево этот Eucalyptus globulus, «лихорадочное дерево» туземцев! Его по праву можно назвать царем австралийских лесов за благодетельные свойства. Недавно драгоценный сок его корней спас нам жизнь, а теперь ароматическая листва возвращает нам зрение и прекращает изнурительную лихорадку.

Край Нга-Ко-Тко теперь близок. Мы думаем пуститься в путь лишь на следующий день, чтобы дать и людям, и животным необходимый отдых. Мы отыскали тенистый лес, нашли подножный корм для лошадей, наконец, свежую воду, — нужно пользоваться всем этим, чтобы запастись силами на дальнейший путь. Немедленно около ручья был разбит лагерь.

Благодетельный ручей, который так кстати открыл Том, был не более пятнадцати аршин в ширину и только четыре фута в глубину. Однако Изрытые берега, огромные валуны и масса песку по сторонам его ясно показывали, что в дождливую пору этот скромный поток превращался в бурную реку шириною до 200 сажен, как мы могли заметить по руслу.

— А ведь нас, наверное, затопило бы, — обратился сэр Ридж майору, — если бы внезапный дождь взбудоражил этот ручей.

— Полноте, какой же теперь может быть дождь?! В эту пору земля, как губка, вбирает в себя малейшую влагу.

— Кто может ручаться за будущее? Вы еще не знаете, насколько капризен здешний климат с его страшными ливнями.

— Вот как! А дождь в каменистой пустыне?

Он продолжался всего лишь одну минуту; кроме того, мы находились тогда на возвышенном месте, между тем как теперь — в самой середине этой долины, которая, кажется, служит гигантским руслом для ручья во время наводнения.

— Не беспокойтесь, мы завтра же покинем это место.

— Это меня и успокаивает; в противном случае нам было бы безопаснее разбить лагерь в самой лесной чаще.

— Вы правы.

На этом разговор обоих друзей прервался. Сэр Рид несколько минут молчал, охваченный какою-то мыслью.

— Мой милый Гарвэй, — вдруг «сказал он, крепко пожимая руку майора, — знаете ли вы, что мы близки к цели?

— Да, нас отделяют от нее всего 80–100 верст, не более.

— Здешний лес, вероятно, служит южною границею владений наших чернокожих друзей. Как вы думаете, не стоит ли нам вспомнить об условленных сигналах?

— Я с вами совершенно согласен. С сегодняшнего же дня давайте оставлять на деревьях «коббонг», как нам посоветовал…

— …Тот, кого я так пламенно желаю найти живым… Бедный брат! Ах! Как я желал бы доставить ему удовольствие обнять своих детей!

— Надеюсь, мой друг, ваше желание осуществится. Время испытаний прошло, и через три дня, не позже, мы будем у цели.

— Пойдем делать эмблемы Нга-Ко-Тко, да прихватим с собою Фрэнсиса, Ричарда и Шаффера.

— Возьмите и меня, сэр Рид, — говорю я скваттеру. — Неужели мне все еще лежать в госпитале?

— Нет, друг, вы еще слабы; долгий путь утомит вас.

— Клянусь вам, я вполне здоров. Напротив, бездействие, вы сами знаете, утомляет меня более, чем путь… Возьмите, прогулка довершит мое выздоровление…

Скваттер колебался.

Видя его нерешительность, я с комическим отчаянием обратился к сэру Гарвэю.

— Майор, помогите мне. Я ведь обещал Кроули маленького кенгуру на завтрак. А вы знаете, какой он лакомка: если надежда на вкусное блюдо обманет его, он заболеет от печали.

— Ну, пусть будет по вашему желанию, — с улыбкой сказал старый офицер, всегда милостивый к нашим фантазиям.

— Вот спасибо!

Несмотря на легкое дрожание в коленях, я живо вскакиваю на ноги, и мы потихоньку углубляемся в лес, сопровождаемые Мирадором, который весело бежит перед нами. Скоро огромные, толстые деревья скрыли от нас лагерь. Мы очутились в самой чаще.

Не знаю, обманываюсь ли я, или мои больные глаза плохо различают цвета, но мне кажется, что прежде зеленая трава вдруг пожелтела. Листва на деревьях, как будто после пожара местами высохла и свернулась; наконец, кое-где видны совсем сухие ветки.

Я подхожу к сэру Риду, молчаливо шагавшему впереди нас. Но, погруженный в свои думы, он не замечает меня.

— Фрэнсис, — говорю тогда я канадцу, — вам знаком этот край. Объясните же мне, пожалуйста, странную перемену в растительности.

— Ах, monsieur, — шепотом отвечает мне бравый охотник. — Я опасаюсь несчастия.

— Боже мой! Что еще ожидает нас?

— Если вид леса не обманывает меня, наше положение опять ухудшится.

Чем дальше продвигаемся мы, тем более безотрадною делается картина леса. Трава суха и тверда, как солома. Листья с деревьев попадали, а оставшиеся приняли тот красноватый цвет, какой встречается осенью в наших лесах. Молодые побеги почернели. В лесу не видно ни ручьев, ни цветов, ни птиц, — одни зеленые ящерицы да змеи ползают в сухой траве. Живой и веселый на опушке, лес чем дальше, тем мрачнее и безжизненнее, все более походит на пустыню.

Анализируя все виденное нами, я начинаю понимать причину. Очевидно, лес получил, по выражению Фрэнсиса, «солнечный удар». Без сомнения, здесь давно уже не выпадало дождей, а между тем тропическое солнце жгло не ослабевая и окончательно высушило почву. Тогда вся растительность, лишившись животворной влаги, погибла, а вслед за растениями погибли или разбежались и животные. Как видно, «солнечный удар» распространился очень далеко. По крайней мере, всюду, куда ни проникал наш взор, он встречал ту же печальную картину. Нам стало ясно, что только опушка леса, где разбит лагерь, благодаря большому ручью сохранила свой прежний вид. Но надолго ли? Не иссякнет ли в этой палящей печи и наш источник?

— Все против нас! — пробормотал сэр Рид. — Возвратимся назад; нечего и думать пройти этим проклятым местом. Нужно найти другую дорогу. Только, господа, советую вам ничего не говорить нашим. Зачем увеличивать страдания наших товарищей, сообщая им о новом несчастий.

Молчаливый жест с нашей стороны был единственным ответом. Мы печально возвратились в лагерь.

— Ну, что? Где мой кенгуру? — вскричал Кроули, завидев нас.

— Нет его.

— Я так и заключил по вашему виду. К счастию, Том позаботился о жарком. Майор, нужно заметить, у вас ценный слуга.

* * *

Что делать? Впереди мертвый лес, позади — песчаная пустыня! Положение ужасное! Между тем съестные припасы на исходе, а возобновить их нет никаких средств. Остается одно — следовать по течению ручья, но он, к несчастию, направляется к западу, следовательно, удаляется от нашего направления. Однако время не ждет: нужно как можно скорее решиться на что-нибудь.

За мучительно жарким днем настает тихая, но душная ночь. Весь караван погружается в сон. Только я не смыкаю глаз. Следы не прошедшей еще болезни и неизвестность будущего гонят дремоту с моих утомленных глаз. Устав лежать, я встаю и принимаюсь ходить взад и вперед по берегу ручья. Погода между тем переменилась. Темно-синее небо, где горели блестящие огни звезд, стало заволакиваться черными облаками. Забушевал ветер, поднимая массы пыли в пустыне. Гонимые под напором воздушных масс, черные тучи обложили весь горизонт, и скоро свет звезд померк за этою мрачною пеленою. Я с любопытством слежу за удивительною картиною. Вдруг отдаленный шум поразил мой слух. «Что бы это значило?» — беспокойно думал я, прислушиваясь к странным звукам, то усиливавшимся, то ослабевавшим, смотря по силе ветра. Неизвестность еще более увеличивала мое беспокойство. Я наклоняю ухо к земле: шум становится все яснее и ближе. Кажется, будто ревет какое-то гигантское животное или клокочет массивный котел. Предчувствие чего-то недоброго тоскливо сжимает мое сердце. Я бегу будить майора и Тома, природный инстинкт которого поможет объяснить причину этого явления.

Том мигом вскакивает на ноги и весь обращается в слух. Несколько секунд стоит он неподвижно. Вдруг на его лице обозначается выражение неописуемого ужаса. Дрожащий гортанный звук срывается с его губ:

— Ооак!!.

Все спросонок открывают глаза и недоумевающе смотрят на старого туземца.

— Что с тобой? — с волнением спрашивает майор.

— Вода!

— Что ты хочешь этим сказать?

Старый Том, энергично размахивая своими длинными руками, отвечает непонятною для меня фразою, но майор, привыкший уже к образной речи своего слуги, сразу угадывает ее смысл.

Не говоря ни слова, он летит со всех ног к сэру Риду.

— Что случилось, Гарвэй? — торопливо спрашивает тот, увидев испуганное лицо своего друга.

— Наводнение… живее вставайте все… — запыхавшись, кричит майор.

При этом известии о новом несчастий старый скваттер совсем потерялся.

— Что же делать?

— Нужно скорее покинуть эту долину.

— Но успеем ли?

— Попробуем!

В этом слове высказалась вся решимость старого офицера, не знающего страха. Он решил бороться до последней возможности. Эта твердость ободрила сэра Рида.

— Гарвэй, примите командование. Мне нужно позаботиться о девушках. — Сказав это, скваттер бросился к тому месту, где находились мисс Мэри и ее служанка.

Майор быстро составляет план действия.

— Ко мне, друзья! — раздается его громовой голос.

Все группируются около него, ожидая приказаний.

Конвойные давно уже готовы.

— Запрягай лошадей!

Двенадцать человек немедленно отделяются и быстро исполняют приказание.

Ужасный удар грома заглушает порывы ветра. Раздается страшный треск, и вершины нескольких деревьев расщепляются, словно лучина. Более сухие из них вспыхивают ярким светом.

— Пусть каждый возьмет себе съестных припасов на два дня и по пяти пачек с патронами! — слышится сквозь гром команда майора.

В одну минуту ящики с припасами взламываются ударами топора, и содержимое расходится по рукам.

Между тем буря свирепствует, как не знающий удержу дикий зверь. Целые снопы молний разрезают густой мрак ночи. Оглушительные удары грома сотрясают воздух. Мчавшаяся громадным потоком вода, гул которой так испугал меня, дополняет картину тропической бури.

Несмотря на всю ярость бушевавшей стихии, голос нашего командира по-прежнему тверд и звучит, как труба.

— Все ли готово?

— Все, — отвечает Кроули, исполнявший должность лейтенанта, точно на параде.

— Хорошо! Эдуард, возьмите большую карту: я поручаю ее вам.

— Слушаю, начальник.

— Фрэнсис, вам поручаю буссоль и секстант: эти инструменты теперь так же драгоценны для нас, как съестные припасы.

— Я позабочусь о них, — просто отвечает канадец.

Эти слова означают, что он скорее умрет, чем оставит вверенные вещи.

Шум невыносимый. Страшный поток уже близко. Нужно скорее бежать. Испуганные лошади едва сдерживаются сильными руками конвойных.

— Вперед!

Но не успели мы тронуться с места, как впереди нас вспыхнуло яркое пламя: это горела сухая трава, зажженная молниями. За травою занялись огнем деревья. Бушевавший ветер со сказочною быстротою разносил огонь повсюду, и скоро весь горизонт пред нами был охвачен пожаром.

В то же время справа мчался страшный поток. Куда же бежать? Где скрыться от смерти?

За воем бури, клокотанием огня и ревом волн не слышно было человеческого голоса. Но вот опять, словно труба, прозвучало:

— На воду! В железную фуру.

Один из наших спутников моментально хватает под уздцы переднюю лошадь и хочет направить тяжелый экипаж к ручью. Но испуганные лошади подымаются на дыбы и не трогаются с места. Нужно покалывать их ножом.

— Обрубайте постромки у другой фуры! Пять человек на конец! Пробирайтесь к берегу и следуйте по течению… галопом! Остальные живей сюда!

Команда исполняется с быстротою молнии. Пять охотников вскакивают на коней и исчезают с наших глаз. Остальные, человек пятнадцать, садятся в фуру. Шесть оставленных лошадей увлекаются в шумящую бездну. Бедные животные напрягают все свои усилия, чтобы добраться до берега, но тщетно. Бурные волны одолевают их, и наши кони с жалобным ржанием скрываются под водою. Эта мучительная смерть вызвала холодный пот у самых храбрых. Но собственная опасность заставляет забыть обо всем на свете. Наша фура, с упряжью и колесами, может ежеминутно опрокинуться. Кроме того, ею пока нельзя управлять. Чтобы помочь горю, два молодца спрыгивают в воду, обрубают упряжь, стаскивают колеса с осей и затем счастливо возвращаются на импровизированное судно. Тем временем к нему приделывают руль, за который садится Эдуард, потом появляются весла. Теперь тяжелый фургон превратился в настоящую лодку, правда тяжелую и неуклюжую, но все-таки довольно сносную. В ней мы, по крайней мере, перестали быть игрушкой волн и могли направлять ее по своему желанию.

Глава XVIII

На волнах потока. — Привал. — Новое несчастие. — На охоту. — Мы встречаем золотую россыпь. — Золотая лихорадка. — Черный философ. — Охота за опоссумом. — Убедительная речь Тома к опоссумам. — Золотой самородок идет в дело. — Действие разрывных пуль. — Обед. — Мы вырезаем коббонг Нга-Ко-Тко. — Объявление войны. — Пропавшие возвращаются. — Нападение черных.


Всю ночь мы плыли, следуя за изгибами потока, который мчал наше тяжёлое судно со страшною скоростью; наконец русло реки расширилось, и течение потеряло свою силу: фура поплыла со скоростью до шести верст в час, не более. Конечно, после таких приключений нам было не до сна: всех занимало положение экспедиции, не предвещавшее ничего хорошего. В самом деле, где наш гордый караван?! Из целого табуна лошадей осталось только пять животных, да и то еще Бог весть где они со своими всадниками. Из шести великолепных фур, снабженных всем необходимым для продолжительного путешествия, уцелела одна, на которой мы ехали. Из шестнадцати пассажиров ее двенадцать трудно больных. К довершению несчастия, съестных припасов осталось лишь на полтора дня. Положение, как видите, слишком незавидное, и об этом стоило подумать. Что касается меня, то я был опечален еще более: мои бедные собаки, без сомнения, все погибли. Мне от души было жаль этих верных спутников, особенно старого Мирадора. Но куда их было девать? Наша лодка тесна и для людей.


Десять миллионов Красного Опоссума

— Сожалею, мисс, что не могу предложить вам лучшего


Однако ни безотрадность положения, ни скорбные мысли о будущем, ни ужасы пережитого нами не заглушают требований желудка. Голод чувствительно подтягивает животы, утраченные силы настоятельно требуют восстановления. По приблизительному расчету, около 30 верст уже отделяют нас от последней стоянки. Пора сделать привал, тем более что ехать долго по течению — значит очень отдалиться от нашей дороги. Раздается команда «стоп!», и несколько ударов веслами приближают нас к берегу, где фуру прикрепляют у ствола огромной софоры. Все с нетерпением поглядывают на консервы, единственный источник нашего пропитания. Один из конвойных длинным ножом вскрывает коробки. Вдруг громкое проклятие срывается с его губ:

— Тысяча чертей! Консервы погибли!

Оказалось, вся сушеная говядина сгнила, а овощи покрылись плесенью.

Новый удар! Но на этот раз он не убивает, а поднимает всю нашу энергию.

— Ладно!.. Товарищ, — обращается Робертс к Кириллу, — теперь наши глаза поправились, и я думаю, их можно с пользою употребить на добывание пищи.

— Ну конечно, лейтенант!.. Бели только командир даст нам свое разрешение…

— От всего сердца, мой друг. Но отпустить вас одних в этих пустынных местах было бы слишком опасно, поэтому половина конвойных пойдет с вами.

— Ей-богу! Нам остается только умереть, если мы не добудем пищи!

К нам присоединяется и Кроули, которого требования желудка наконец оторвали от приятного far niente[18], обычного для почтенного мичмана.

Перед уходом изящный джентльмен ловко откидывает сетку своей каски, кладет на нее последние два бисквита и с грациозным поклоном предлагает их мисс Мэри.

— Крайне сожалею мисс, что не могу предложить вам лучшего, но дичь еще не в наших руках; надеюсь ее представить по возвращении.

Молодая девушка с милою улыбкою принимает бисквиты и половину отделяет верной Кэлли.

— Эти милые дети сегодня не умрут с голода, — весело вскричал сэр Рид. — К делу, господа! Не желаю вам удачной охоты, так как вы, как настоящие охотники, вероятно, думаете, что такое пожелание никогда не исполняется.

Мы быстро спрыгиваем на землю и скорыми шагами направляемся вперед. Солнце между тем давно уже поднялось над горизонтом, и его горячие лучи по-прежнему жарили землю. Наш путь шел по широкой долине, похожей на высохшее ложе реки; по обеим сторонам тянулись деревья, благодаря влажности почвы сохранившее зеленый вид. Только отсутствие птиц смущает нас. Неужели ночной пожар истребил их? Песок под ногами все более краснеет; местами он как бы покрыт ржавчиной. Мы всматриваемся, припоминаем кое-что и вскрикиваем от удивления: наша дорога шла по золотой россыпи! Да, вот видны и крупинки драгоценного металла! Один взгляд, брошенный кругом, убеждает нас, что здесь лежат неисчислимые богатства. Но увы! В нашем положении все богатства мира не стоят куска хлеба! Мы умираем от голода, а судьба в насмешку предлагает нам золото!

Сапог Кирилла запнулся за один камень, величиною с куриное яйцо и весом фунта в два. Это был великолепный самородок, только очень тусклый.

— Вот как! — сказал он, смеясь. — Теперь и золото растет в поле, подобно картофелю!

— Куда нам золото теперь?

— Кто знает, что может случиться. Я на всякий случай положу этот кусок в карман…

Тут Кирилл, заметив еще большие куски золота, бросился к ним. Мой товарищ стал неузнаваем. Куда девалось его спокойствие?! Он бегает, волнуется, раскапывает землю; голод, по-видимому, забыт. Его пример увлек конвойных, которые бросились набивать свои карманы драгоценным металлом. Остальные, то есть я, Кроули и Робертс, сначала с улыбками смотрели на их бесполезное занятие, потом незаметно сами начали поддаваться золотой лихорадке. Кончилось тем, что вся наша компания забыв о цели экскурсии, превратилась в ярых «диггеров» и принялась ожесточенно копаться в золотом песке. Жадность европейцев при виде золота охватила нас неудержимою страстию.

Однако природа предъявила свои права, и если золотая горячка победила усталость и голод, то продолжалось это недолго. Пропотев от-жара и рвения, мы скоро остановились, взглянули друг на друга и не могли удержаться от улыбки.

— Ну, что вы скажете, Кроули?

Мичман пожал плечами.

— Я стыжусь своей выходки… А вы?

— Я считаю себя глупцом… Да, господа, Том, с полчаса наблюдающий за нами, я думаю, должен составить самое печальное мнение о белых.

— О, если бы я был в Мельбурне, я купил бы много, много виски, а здесь… зачем эти желтые камни? — отвечал чернокожий философ.

Та же самая мысль приходит в головы «диггеров», потому что они вдруг бросают свои поиски.

— Ну, ребята, двигаемся! — закричал им Робертс. — Сбор, кажется, хороший?

— Ах, сэр Робертс! Какая жалость, что нельзя разработать эту богатейшую россыпь… Сколько золота!

— Ваша правда! Да только теперь прежде нужно найти еду… К несчастию, край, мне кажется, совершенно пуст.

Эти слова возвращают всех к действительности. Между тем время уже ушло вперед, было четыре часа пополудни, а у нас никакой дичи. Мало того, мы, ничего не сделав, страшно утомились и проголодались. Одному Тому голод нипочем. К тому же у него пища под руками и ногами: он накопал червей и личинок и с наслаждением съел их. А мы могли довольствоваться только соком эвкалиптовых корней. Добрый малый видит наши страдания и с усердием ищет добычи. Наконец он останавливается перед одним эвкалиптом, разглядывает его поверхность, кидает внимательный взгляд на ствол и принимается как безумный танцевать вокруг дерева.

— Опоссум! — вылетает из его горла радостный крик.

Все встрепенулись.

— Где, где? — раздались общие возгласы.

— Там! — и Том стукнул по стволу своим топором.

— Откуда ты знаешь, что он там?

Старый туземец пожал плечами и указал след на коре, оставленный когтями зверя.

— Вижу, но следы не свежи, или, может быть, опоссум оставил их, слезая с дерева.

Черный молча указал на несколько песчинок, приставших к следу. Их, очевидно, не было бы, если бы животное сходило с дерева.

— Но куда же он девался? — продолжал недоверчивый Кирилл.

Том в третий раз протянул свой сухой черный палец, и мы увидели, в 40 футах от земли, круглое отверстие величиною с голову человека.

— Вижу. Но как его достать? Да и что значит какой-нибудь пятифунтовый опоссум для восьми человек, не считая тех, которые остались там?

Том покачал головою и начал считать по пальцам; но, как видно, арифметика плохо далась ему. Он путается, пересчитывает, наконец говорит:

— Три, четыре, пять, еще, еще, много!!

Затем, в полном соответствии с пословицей «Соловья баснями не кормят», старый туземец берет свой топор и вонзает его в дерево. С четырех ударов он вырубает на высоте аршина от земли зарубку, цепляется за нее пальцами ноги, потом еще выше делает вторую, за которую хватается правою рукою; затем берет левою рукою топор и надрубает кору в третий раз. Таким образом, перемещая последовательно ноги и руки, он вырубает своеобразную лестницу и взбирается но стволу на высоту отверстия норы опоссума. Достигнув дыры, он просовывает туда свою голову и обращается с длинною речью, в которой «имеет честь объявить опоссумьему семейству, что оно удостоилось внимания белых. Поэтому он приглашает всех находящихся внутри явиться на свет».

Речь бедного Тома остается без ответа, и будущее жаркое продолжает смирно лежать в глубине эвкалипта.

Обиженный таким невежеством опоссумов, Том быстро спускается на землю, грозя прибегнуть к крутым мерам. По-видимому, он нашел средство достать животных. Его лицо выражает сильную радость. Он ищет для чего-то камень и, не находя его, обращается к Кириллу с просьбою дать ему золотой слиток. Тот отказывается расстаться с сокровищем. Том, не объясняя ничего, настаивает.

— Так нужно, — упрямо твердит он на все вопросы.

— Я не хочу его терять, — говорит мой товарищ, — ведь этот слиток, старик, стоит более десяти тысяч франков!

— Дай скорее, видишь, ему нужно, — говорю я нетерпеливо.

— Хорошо, — бормочет Том, взяв от побежденного Кирилла слиток. — Твой приложит ухо там и будешь слышать, когда он упадет. Мой хочет знать, где опоссумы.

— Слушай! — кричу я своему другу. — Он говорит тебе, чтобы ты прислушался, где упадет твой слиток. Потом нужно будет рассечь дерево на данной высоте.


Десять миллионов Красного Опоссума

Старый туземец протянул нам зверька!


— Да, так, — закивал туземец, снова поднимаясь по своей импровизированной лестнице. — Мой бросает… Раз!

Золотой слиток с шумом падает внутрь эвкалипта.

Мы слышим, как он стукается о землю. Очевидно, дерево имеет дупло, доходящее до самой почвы. Нужно, значит, подрубить его.

— Хорошо, — говорит Том, затыкая выходное отверстие норы сучьями и листьями. — Теперь за дело!

Мы хватаемся за топоры. Но дерево оказывается твердым, как сталь. Кроме того, кора, по словам Тома, десяти вершков толщины. С нашими тремя топорами не кончить работы и к ночи.

Вдруг меня озаряет блестящая мысль. У нас в сумках есть патроны со взрывчатыми пулями Пертизе. Что, если попробовать их?

— Господа, — кричу я дровосекам, — перестаньте на минуту; мы будем стрелять в цель.

Робертс понимает мои намерения, но сомневается в успехе.

— Увидим, — говорю я торжествующим тоном, полагаясь на разрушительное действие взрывчатых пуль.

По моей просьбе Кирилл намечает место, куда должны стрелять. Прочие, отойдя на пять сажен, с ружьями в руках ждут сигнала.

— Пли!

Еще не успел рассеяться дым выстрелов, как мы бежим к дереву. Раздается громкое «ура!». Небольшие конические пули произвели страшное действие: вся толща коры пробита; образовавшееся отверстие аршина в два ширины и аршин высоты позволяет свободно пролезть Тому.

В дупле послышались пронзительные крики, когда туземец влез туда: это кричали опоссумы, прижатые Томом. Вскоре старый туземец, показываясь из отверстия, протянул нам одного зверька, потом другого, третьего… Около нас очутилась целая груда опоссумов, десять штук.

— Кроули, вот вам и сосунцы, — говорю я, вынимая из прибрюшной сумки убитой самки маленьких детенышей.

— Э, дорогой мой! Старые или молодые — мне теперь все равно. От голода я готов сделаться людоедом.

Наконец все опоссумы были вынуты.

— Кончил? — обращаюсь я к Тому.

— Мой ищет еще камень друга Кирилла… Вот он, — и старый туземец с улыбкою подал повеселевшему Кириллу драгоценность. — Ты видишь, мой не потерял его.

— Какой ты счастливец, Кирилл, — шутливо говорю я своему другу. — Ты можешь заплатить теперь за обед.

В одну минуту запылал костер. Опоссумов освежевали и нанизали на вертелы. Скоро их сочное мясо захрустело на наших зубах. Утолив свой голод, мы подумали о возвращении.

— Что ты делаешь? — спросил Тома Кроули, доедая последний кусок своей порции.

— Мой кладет коббонг племени Нга-Ко-Тко, — был ответ австралийца.

Действительно, с ножом в руке старик усердно трудился над изображением на коре змеи.

— Он прав, господа! Давайте подражать ему: давши знак о своем присутствии, мы сможем избежать больших несчастий.

Предложение Кроули было единогласно принято; все взялись за ножи. Когда операция была кончена, мы, обремененные добычею, двинулись обратно, но не через золотое поле, а немного правее, где дорога была не так мучительна.

— Оакк!! — вдруг закричал Том с невыразимым изумлением.

— Стой! — вторит ему крик конвойных, следующих за ним.

— Что случилось?

— Черные!

— Да, сэр Робертс, чтобы черт побрал их!

— Где вы видите их?

— Там!

— Но я, честное слово, не вижу ничего!

— Ах, сэр Кроули, поверьте, мне хорошо известны признаки их присутствия. Их много, могу уверить вас.

— Что это? — с удивлением вскрикнул другой. — Они на этот раз не мародерствуют, а открыто объявили нам войну. Должно быть, у них большая уверенность в собственной силе.

— Объясните, друг, что вы хотите сказать?

— Да видите, господа, вон те куски коры, недавно вырезанные у деревьев, и эти дротики с красными перьями, воткнутые в землю или стволы? Знаете ли, что все это значит?

— Объясните.

— Деревья, «татуированные по-военному», извещают белых пришельцев, что им запрещается вступать в эту страну, а дротики с окровавленными перьями призывают к защите родного края всех чернокожих.

— Словом, форменная война! By God!.. Вероятно, разбойники очень надеются на свои силы!

— Однако нам нельзя отступать.

— Я того же мнения, сэр Робертс.

— Вперед, если так, господа! В лагерь!

Беспокойство о друзьях, оставленных там, в фуре, окрыляет нас. Мы летим на всех парах. На ходу Кирилл, чутье которого не уступало чутью дикаря, время от времени внимательно прислушивался к малейшему шуму, долетавшему до нас.

— Что с тобою, Кирилл? — спрашиваю я.

— Сам не понимаю. Слух ли меня обманывает, или это на самом деле, только мне слышится как будто собачий лай.

— Мирадор! — радостно вскрикнул я.

— Постой! Может быть, я и обманываюсь.

— Нет, нет! Это он! Не правда ли, Том?

— Мой то же думает.

Наши надежды оправдались. Это несомненно лай моего старого спутника. Вот он ближе и ближе. Наконец к моим ногам с радостным визгом бросается доброе животное. За ним — какая неожиданная радость! — скачут пять конвойных, пропавших со времени ужасной ночи. За седлом у одного из них болтается порядочный кенгуру.

— Черные, господа! Черные в двух верстах отсюда! — запыхавшись кричат они, едва успев пожать нам руки.

Нужно как можно скорее спешить в лагерь. Мы бросаемся со всех ног и через полчаса отчаянного бега, усталые, покрытые потом, влетаем в середину наших друзей, уже давно беспокоившихся по поводу такого долгого отсутствия. Пока готовится обед, мы в двух словах объясняем суть дела. Немедленно решено было укрепиться, но сначала попробовать вступить с дикими в переговоры.

Прежде всего вытащили на берег фуру, которая служила теперь нам единственным убежищем. Затем поспешили сделать вокруг нее завалы из павших деревьев, чтобы укрыться за ними от вражеских стрел. Едва успели мы сделать это, как вдали показались передовые отряды черных. Их более 300. Размалеванные белыми полосами, они с криками приближаются к нам. Желая прежде испробовать все средства к перемирию, сэр Рид запретил нам стрелять.

Однако нужно показать, что, несмотря на свою малочисленность, мы готовы встретить их как следует, Робертс хочет продемонстрировать черным могущество белых. Он выбирает в 200 саженях от себя одно камедное дерево и пускает туда разрывную пулю. Действие ужасное! Смертоносный снаряд разбивает середину дерева, и верхняя часть его, потеряв равновесие, со страшным шумом падает вниз. Дикари поражены и делаются более осторожными. Их тактика мгновенно меняется: они теперь бросились на землю и стали приближаться к нам ползком на животах, прячась за деревьями.

— А, черномазые молодцы! — вскричал ловкий стрелок. — Вы поражены? Погодите, если дело дойдет до того, мы с таким же успехом попадем и в другую цель!

— А что, господа, — обратился к нам майор, — не выстрелить ли всем вон в те деревца?

— Мысль хорошая! — отвечали, два брата и их дядя.

— Давайте же!.. Раз… два… три — пли!!!

— Раздается дружный залп из двенадцати ружей, и деревья валятся со всех сторон, как будто срезанные волшебным ножом. Черные в одно мгновение вскакивают, точно наэлектризованные, и исчезают.

— Интересно, что теперь они думают о нас?

— Я боюсь, — заметил канадец, — что они не отступят: их слишком много!

Проходит полчаса.

— Черт возьми! — вскричал Фрэнсис. — А ведь я говорил правду. Видите, сколько их ползет по траве, как пиявки? Однако их даже больше, чем я предполагал. Смотрите, господа, там, направо, около папоротника, группа молодых пальм… Их ведь раньше не было? Э, молодцы, мы знаем все ваши штуки!

Глава XIX

Движущийся кустарник. — Военная хитрость черных. — Парламентеры. — Новые уловки. — Ночь. — Нападение и плен. — Грабеж фуры. — Загадочный талисман. — Изумление дикарей. — Подарок доктора Стефенсона спасает нас. — Освобождение. — Сын Красного Опоссума.


Фрэнсис не обманулся. Лес, состоявший раньше только из крупных деревьев, как бы по волшебству наполнился кустарниками, которые стали медленно подвигаться вперед, охватывая нас полукругом. Несмотря на всю опасность положения, это странное зрелище сильно заинтересовало нас.

— Не пора ли, дорогой друг, — с улыбкою обратился майор к сэру Риду, — пустить добрую пулю в какой-нибудь из этих движущихся кустарников, чтобы отвадить дикарей пускаться на подобные хитрости?

— Мне думается, сначала следует попытаться окончить дело миром.

— Не опасно ли теперь?

— Нет. Пусть трое из наших пойдут навстречу диким. Их будет сопровождать Том. Австралийские наречия не настолько различаются друг от друга, чтобы его не могли понять.

— Мысль хорошая… Но если черные вдруг неожиданно нападут на наших парламентеров?

— А мы на что? К тому же у нас есть еще митральеза. Наконец, разве ничего не значат револьверы, которые будут у них в руках?

— Мне только остается сказать, почтенный сэр Рид, что у вас на все готов ответ, — проговорил побежденный майор.

Немедленно три рослых молодца, одетых в свое желтое кожаное платье, двинулись вперед, в сопровождении Тома, красная рубашка которого издали казалась огромным маковым цветком.

Заметив, что страшная молния не разит более деревьев, дикари остановились и, воткнув свои копья у ног, спокойно уселись на землю. Прошло пять долгих минут. Наши посланцы отошли уже от фуры на 50 сажен, но — странная вещь — расстояние, отделявшее их от дикарей, нисколько не уменьшалось. Между тем черные, по-видимому, не обращали на парламентеров никакого внимания и продолжали неподвижно сидеть на земле, одни спиною к нам, другие лицом или боком. Что за диво, черт возьми?! Мы вгляделись пристальнее и скоро разгадали секрет. Оказалось, что хитрецы, незаметно поднявшись на руках, легким движением крестца отодвигались назад, сохраняя прежнюю позу. Обман усугублялся наличием копей, якобы воткнутых в землю. На самом деле черномазые фокусники просто держали их между коленами в вертикальном положении.

— Они завлекают наших в ловушку… Нужно воротить посланный — воскликнул скваттер, давая резкий свисток.

В тот момент, как наши парламентеры по данному сигналу остановились, мы еще более удивились, увидев, что всего шагах в 50 от них поднялись широкие листья и под каждым оказалось по туземцу.

Наши от удивления словно приросли к земле и позабыли даже поднять свои револьверы, пользуясь чем, дикари благополучно убежали.

Какая ловкость, какая сила, какая настойчивость должны быть у этих дикарей, если они так искусно прятались под своими листьями, что даже привычный глаз наших охотников не мог заметить их!

Легион черных демонов исчез. Наши посланцы в смущении возвратились назад. Делать нечего, нужно употребить силу, если мир не удался!

Наступает ночь и увеличивает наши опасения. Никто не уверен, что черные ушли, напротив, предчувствие подсказывает, что за каждым деревом, за каждым кустом скрывается неумолимый враг. Нужно зажечь костер: при свете, по крайней мере, не так жутко. К тому же нужно показать разбойникам, что мы не спим. Но едва у нас появился огонь, как кругом со всех сторон вспыхнуло множество других. Враг также бодрствует и созывает своих. Каждый из нас удваивает бдительность. Между тем у черных все тихо: никакой шум не нарушает молчания пустыни. Враг как будто замер. Но это кажущееся спокойствие тревожит нас более, чем всякий шум. Мы не знаем, где опасность, и эта ужасная неизвестность леденит кровь у самых храбрых. Часы идут мучительно медленно. Напряженность утомляет нас. Вдруг мой Мирадор начинает глухо ворчать. Что это? Не успел я подумать об этом, как со всех сторон раздался ужасный крик. Страшная армия каннибалов выросла у самых наших ног, и не успели мы опомниться, не успели даже подняться с мест, как сотни грубых рук схватили, повалили, обезоружили нас… Атака была так внезапна, число врагов настолько значительно, что всякое сопротивление оказалось бесполезным.

Победители осатанели от радости, и их «кооо-мооо-ееее» без перерыва гремело по лесу, призывая соплеменников насладиться поражением белых. Несколько черных обезьян бросились в лес и воротились с зажженными сучьями резинового дерева. Яркое пламя осветило дикую сцену грабежа. Впрочем, разбойники только осматривали наши вещи, зато провизия была тут же съедена; крепко связанные лианами, мы в отчаянии смотрели, как исчезали добытые с такими трудами опоссумы в бездонных желудках дикарей. Однако несомненно, здешние черные не так свирепы, как прежние. Луч надежды пробился при этой мысли в наши сердца. Так как мы пришли не воевать с ними, то, возможно, удастся убедить их в том, что наше путешествие — мирное и имеет целью встречу с племенем Нга-Ко-Тко.


Десять миллионов Красного Опоссума

Грубые руки обезоружили нас…


Долго длился обыск нашей фуры дикарями, к великому удовольствию этих наивных детей природы, которых радовала каждая безделушка. Начальники не уступали в любопытстве простым воинам. Один вождь стал рыться в чемодане. При этом его черная рука вдруг наткнулась на какой-то пакет из серой бумаги. Черномазую обезьяну взяло любопытство. Он осторожно развернул бумагу и в остолбенении застыл. Что произошло?! Мне кажется, он взял подарок доброго доктора Стефенсона. Громкий крик вырвался наконец из глотки изумленного дикаря. Затем он бросился ничком на землю со всеми признаками самого раболепного почтения.

Радостный вой дикарей при этом мгновенно стих, и все подчиненные робко подошли к лежащему вождю.

— Коббонг! Коббонг! — шептали их трясущиеся губы при виде пакета.

В это время на место происшествия явилась новая группа дикарей, предводимая одним рослым молодцом лет двадцати пяти. Его кожа была гораздо светлее черной кожи его собратьев; кроме того, длинная борода указывала на нетуземное происхождение вождя. Он подошел к таинственному талисману и при виде его испустил радостный крик, затем обратился с несколькими словами к подчиненным.

В одну минуту веревки были сняты с нас. Обезьяньи лица приняли самое дружественное выражение. Мы недоумевали, чему приписать эту перемену. Но вот новоприбывший вождь подошел к нам и проговорил на ломаном английском языке:

— Господа, простите ошибку. Великая эмблема Нга-Ко-Тко спасла вас. Я — сын Красного Опоссума…

Глава XX

Конец путешествия. — Недовольство старого Тома. — Молодой вождь. — Чем было вызвано нападение дикарей. — Коббонг Нга-Ко-Тко. — Печальные новости. — Деревня наших черных друзей. — Красный Опоссум. — Цивилизованные австралийцы. — Кладбище Нга-Ко-Тко. — Сокровище. — Планы возвращения. — Проект немца.


Конец нашего путешествия походил на торжественное шествие. Черные сделались так любезны по отношению к нам, что почти надоели своею услужливостью. С этого времени мы могли сложить с себя всякую заботу о пропитании: наши новые друзья в изобилии доставляли всевозможные припасы. Они скоро нашли колеса нашей фуры-лодки и помогли нам впрячь лошадей. Туда сели молодые девушки. Остальные участники экспедиции пошли пешком рядом с дикарями. Мысль об окончании тяжелых трудов привела всех в самое веселое расположение духа. Один Том казался не очень довольным: он досадовал на превосходство Джоэ. Сын Опоссума был гордый статный метис. Его светловатая кожа, рыжая борода и представительная наружность говорили об европейском происхождении. Он довольно хорошо знал английский язык, что опять же унижало нашего слугу. Вообще при Джоэ Том чувствовал себя отставленным на второй план, несмотря на все уважение, которое он внушал туземцам своею красною рубашкою и каталонским ножом.

— Объясните, мой друг, — любезно обратился сэр Рид к молодому вождю, — какими судьбами ваши люди напали на нас и чуть не перебили всех?

— Они не убили бы вас, — отвечал молодой человек. — Уже давно нашему племени и нашим союзникам дано приказание щадить белых людей.

— Но тогда к чему это неожиданное нападение?

Вождь, немного смутившись и как бы стыдясь наивности своих товарищей, отвечал:

— Вам известно, что белый цвет у нас — знак войны. Нга-Ко-Тко, видя вас одетыми большею частию в белое, заключили, что вы пришли с враждебными намерениями. А разубедить их в этом было некому, так как я отсутствовал.

Объяснение довольно странное, но все-таки вполне правдоподобное.

— Но почему вид маленького куска дерева, который один из ваших нашел в фуре, так поразил ваших воинов?

— Потому что он представляет великую эмблему моего племени. Этот кусок вырезан из корней «ваи-ванга», смертоносного дерева. На нем изображена голова змеи, у которой вместо глаз вставлены золотые зерна. Мой отец двадцать лет тому назад подарил этот «коббонг» одному белому ученому, который был его другом.

— Доктору Стефенсону, это он отдал его мне перед отъездом сюда! — вскричал я в свою очередь.

— Да, так звали друга Опоссума.

Так как сэр Рид желал поговорить наедине с молодым человеком, то мы отошли в сторону. После долгой беседы с Джоэ скваттер, бледный, с убитым видом, подошел к своим племянникам и их сестре и сообщил печальные вести. Их отца — увы! — уже нет на свете. Написав письмо, старец немного спустя после этого спокойно заснул вечным сном на руках своих друзей, с именами детей на своих устах. Могила его, находившаяся под тенью камедных деревьев, сделалась священною для дикарей, которые совершали туда паломничество как к месту поклонения.

Эти печальные новости мы узнали на последней станции. Еще один переход, и перед нами показалась деревня Нга-Ко-Тко, жители которой, уведомленные о нашем прибытии быстрыми гонцами, давно уже с нетерпением ожидали белых гостей.

Красный Опоссум вышел навстречу к нам. Дрожа от волнения, он не мог произнести ни одного слова и только крепко пожимал всем руки. Джоэ Мак-Ней был рослый старик, седой, как лунь, прямой, как дуб, с черными, все еще живыми глазами и железною мускулатурою. Узнав о моей дружбе с доктором Стефенсоном, он забросал меня вопросами о прежнем своем друге, о котором он сохранил самые лучшие воспоминания. Странная вещь! Хотя изгнанник давно разорвал все связи с цивилизованным миром, его первою заботою было осведомиться о том мнении, которое составили о нем его соотечественники по отчетам Стефенсона. Радость его не имела границ, когда я сообщил, что книги, написанные о нем доктором, читаются не только в Австралии, но даже и в Европе.

Вид эмблемы, которую он 22 года тому назад подарил своему другу на память и которую тот доверил мне как наилучшее средство на случай опасности, глубоко тронул достойного патриарха.

После обмена приветствиями хозяева повели нас в свою деревню. Последняя состояла минимум из трехсот просторных хижин, разбросанных без всякого порядка, по произволу владельцев. Каждая хижина была построена из крепких жердей, одним концом воткнутых в землю, другим — связанных в виде дерева. Жерди были покрыты толстою корою, положенной наподобие черепицы, что представляло хорошую защиту от ветра и дождя. Вход, во всех хижинах обращенный к востоку, был закрыт тою же корою или шкурою кенгуру. Внутри, мягкие постели из сухого вереска. Везде опрятность и чистота, которую мы не ожидали встретить у грязных аборигенов. Но что нас более всего поразило в деревне Нга-Ко-Тко, так это поля, настоящие хлебные поля, засаженные нардами, ямсом, бермудским картофелем и многими другими растениями, назвать которые мы не могли. Каждый из нас почувствовал явное удовлетворение при виде этих зачатков цивилизации в австралийской пустыне, насажденных благодаря энергии одного белого.

В 150 саженях от деревни, в небольшой долине, сплошь покрытой роскошными цветами австралийской флоры, находилось кладбище племени Нга-Ко-Тко. Богатство красок, разнообразие форм, ароматный воздух делали это место похожим на великолепный сад. Среди его деревьев, на высоких шестах, находили покой умершие. Кладбище — красивое, совсем не производящее того тягостного впечатления, какое оставляют наши места погребений с их громоздкими памятниками и высокими крестами.


Десять миллионов Красного Опоссума

Австралийская пустыня


Дав нам недельный отдых в деревне, старый Джоэ повел нас к тому месту, где лежали добытые его усопшим другом сокровища, размеры которых превзошли всякое наше ожидание. Большая часть наших товарищей была буквально ослеплена при виде целых груд крупнейших самородков. Вся эта масса, по приблизительным расчетам, весила до 210 пудов и стоила около 6 миллионов. Невозможно было перевезти на пяти бывших у нас лошадях такой огромный груз. Впрочем, наша повозка в качестве фуры вообще сделалась бесполезною, и поэтому решено было превратить ее в лодку. Нагруженное сокровищами, импровизированное судно по ручьям должно было доставить нас в залив Карпентарию, тем более что место, где лежало сокровище, находилось невдалеке от Герберт-Крика. Карта, доверенная Фрэнсису, позволила нам определить ту точку, в которой мы находились, и сориентироваться насчет дальнейшей дороги.

Жители Нга-Ко-Тко оказались полезными и ценными помощниками. Они разделили все золото на 150 небольших частей, весом в 60–70 фунтов каждая, и разложили его по корзинам, которые удобнее было переносить на дальнее расстояние. Через три дня все эти подготовительные работы были кончены. Можно было пускаться в обратный путь. Но прежде чем окончательно решиться на это, нам нужно было подробно обсудить вопрос о возвращении. В самом начале экспедиции мы решили возвращаться прежнею дорогою. Но от этого намерения мы отказались еще на полпути. В самом деле, как нам было пускаться в опасную дорогу, когда мы не имели ни лошадей, ни повозок, ни провизии?! Общее мнение было — добраться только до залива Карпентарии, к которому можно было приплыть по течению Герберт-Крика. Как известно, Герберт-Крик впадает в реку Шанон, которая в свою очередь впадает в реку Грегори, большой приток реки Никольсона, а последняя в залив Карпентарию под 175° южной широты и 137° восточной долготы.

— Этот план, господа, во всех отношениях хорош, — сказал майор, указывая дорогу по карте, — что только нам делать по прибытии к морскому берегу? Ждать какого-нибудь судна? Но суда редко заходят в эту часть Океании.

— Сэр Гарвэй, позвольте мне предложить свой план, который я уже несколько дней обдумываю. Он очень прост и удобен.

— Говорите, любезный Шаффер.

Действительно, пруссак все время казался очень задумчивым и погруженным в какие-то серьезные размышления.

— Господа, мой план понятен с двух слов. Знаете ли вы, какое расстояние отделяет нас от австралийского телеграфа?

— Порядочное… 4 или 5 градусов.

— Только 3 градуса, значит, около 315 верст. Наши лошади отдохнули теперь, так что дней в пять, может быть, даже в четыре, легко доберутся до станции Барров-Крик.

— Хорошо, понимаем, тогда у нас будет возможность сообщаться с цивилизованным миром!

— Продолжайте, пожалуйста, герр Шаффер.

— Со станции Барров-Крик легко снестись с Южным Портом или с Порт-Деннисоном, я беру эти два места, как ближайшие к устью реки Никольсона. В Порт-Деннисоне корабли не переводятся. Стоит переговорить по телеграфу с капитаном какого-нибудь судна, и он придет в залив Карпентарию, где будет крейсировать в ожидании нас. Ну, а когда попадем на борт судна, прибытие в Мельбурн будет лишь вопросом времени. Что вы, сэр Рид, думаете относительно этого плана?

— Я полагаю, что он приемлем во всех пунктах. Но кто согласится поехать на станцию?

— Да хоть я, если позволите.

— Негодяй! — проворчал тихо Кирилл. — Я уверен, что он надует нас. Что-то уж очень лисит…

— Вы поедете завтра с четырьмя своими товарищами. Лошадей не жалейте. Для обратного пути вы можете купить их в Барров-Крике. Денег тратьте, сколько нужно. Теперь драгоценно одно время.

Глава XXI

Отъезд Шаффера. — Возвращение немцев. — Печальные вести. — В обратный путь. — Путешествие по реке. — Прощание с Красным Опоссумом. — Залив Карпентария. — Капитан «Вильяма». — На пароходе. — Ученые пассажиры. — Последняя ночь в пустыне. — Погрузка сокровища. — Чудовищная измена. — Пираты. — Раскаяние предателя. — Адский умысел немца. — Самоубийца, — Снова тяжелый путь. — Что заметил в море Эдуард.


На другой день утром немец уехал, снабженный скваттером широкими полномочиями и бумагами, с карманами, туго набитыми банковскими билетами, которые сэр Рид постоянно имел при себе. С Шаффером отправились трое немцев — в том числе один высокий ганноверец — и один охотник англичанин.

— Счастливого пути! — кричали мы, провожая уезжавших.

— До скорого свидания! — отвечали те.

В ожидании наших посланцев каждый старался убить время сообразно со своим вкусом и привычками. Прогулки по лесу, рыбная ловля, охота, изучение быта дикарей разнообразили наше времяпрепровождение. Здесь я не могу не упомянуть о наших добрых хозяевах, этих простодушных больших детях, которые прилагали все усилия к тому, чтобы сделать для нас как можно более приятным пребывание в их деревне. Благодаря этому целая неделя прошла незаметно… Между тем Шаффера не было. Зная пунктуальность немца, мы начали уже беспокоиться. Страх перед неизвестной опасностью опять стал закрадываться в наши сердца. Наконец после двух дней томительного ожидания, следовавших за этою неделей, по дороге в деревню показались два всадника. Это были Шаффер и ганноверец. Они ехали на прекрасных пегих лошадях, но выглядели сильно утомленными. Их одежда была вся в лохмотьях, лица усталые, вид убитый. У лошадей на боках зияли глубокие раны. У ганноверца самого, кроме того, была рана на лбу, закрытая повязкой.

— А другие? — вскричал дрожащим голосом сэр Рид.

— Погибли.

— Бедные! — прошептала печально мисс Мэри. — Они из-за нас потеряли свою жизнь.

Мы уныло опустили головы. Нужно перенести вместе столько опасностей, спать бок о бок на открытом воздухе, делиться последним куском хлеба, чтобы понять, до какой степени члены нашей экспедиции привязались друг к другу. Правда, двое из погибших принадлежали к народу, враждебному нам, французам, тем не менее и мы с Кириллом искренно жалели об их смерти…

Шаффер сообщил нам о том, как погибли бедные малые. По его словам, приехав на станцию Барров-Крик, он тотчас же снесся с капитаном одного парохода. Его переговоры увенчались полным успехом. Имя сэра Рида победило все затруднения. Капитан выразил готовность немедленно отправиться к заливу Карпентарии. Поручение, таким образом, было исполнено. Оставалось возвратиться назад. Купивши на станции новых лошадей, пять посланцев направились в землю Нга-Ко-Тко. Они были уже на половине дороги, как на них неожиданно, во время отдыха, напал отряд дикарей. В одну минуту трое из наших корчились уже на земле в предсмертных муках. Двое оставшихся едва успели вскочить на лошадей и ускакать.

— Конечно, мы употребили бы все усилия, чтобы спасти своих или пасть вместе с ними, — закончил с достоинством рассказчик, — но нам было необходимо во что бы то ни стало прибыть сюда: исполнение приказа прежде всего. Слава павшим. Они погибли, исполняя свой долг!

Последние приготовления к отъезду прошли среди тоскливого молчания. Сожаления о смерти бедных товарищей, близкая разлука с гостеприимными туземцами, к которым мы успели сильно привязаться, наконец, какое-то неясное предчувствие новых бедствий — все это повергло нас в невольное уныние.

Наступил последний день нашего пребывания в деревне Нга-Ко-Тко. Туземцы, вызвавшиеся быть нашими носильщиками, после нежного прощания со своим живописным кладбищем, толпою покинули хижины. Их сопровождали женщины и дети. Всего набралось несколько сот человек. Вся эта масса направилась к Герберт-Крику, где качалась на волнах фура-лодка, оставшаяся на попечении сына Красного Опоссума и четырех конвойных. Переход был совершен очень скоро. Немедленно по прибытии к потоку стали грузить драгоценный товар, что заняло очень мало времени. После этого мы приготовились расстаться со своими черными друзьями. Но Красный Опоссум, не желая так скоро покинуть нас, решил провожать наш караван до тех пор, пока это будет возможно. Отпустив большую часть своего племени, он оставил с собою только двух сыновей и двадцать храбрейших воинов. С этим конвоем почтенный патриарх пожелал проводить нас по неизвестным землям и доставлять нам съестные припасы. Тем, кто возвращался в деревню, мы подарили наши топоры, ножи, одежды, вообще все, что оставалось лишнего. Эти вещи доставили им невыразимую радость, особенно полдюжины карманных зеркал, подаренных нами нескольким девочкам.

Мисс Мэри и Кэлли удобно поместились под небольшим навесом, растянутым над фурою. Эдуард сел на руле. Фрэнсис с Кириллом схватились за весла, и железная лодка легко поплыла по светлым водам реки. Нас отделяли от залива Карпентарии два с половиною градуса; значит, дорога требовала дней 15, так как большинство членов экспедиции все же должны были путешествовать пешком по берегу реки. Но теперь, когда мы были уверены, что больше не будет недостатка в воде, эта перспектива не страшила нас.

Река давала нам рыбу разных сортов, тянувшийся направо и налево по обеим берегам лес изобиловал кенгуру и опоссумами. Одно только омрачало нам путь: это сильная жара — мы ехали в полосе тропического зноя. Наше путешествие разнообразилось прелестными ландшафтами, открывавшимися на каждом повороте. Но теперь ничто так не занимало нас, как близкое возвращение в цивилизованные страны. Нами овладело такое нетерпеливое желание поскорее увидать свои города, что ни усталость, ни жара не могли умерить его. Мы спешили, скакали даже ночью и в конце концов через девять дней достигли места слияния Грегори-Ривер и реки Никольсона. Здесь наступил печальный момент разлуки с чернокожими друзьями и их вождем. Джоэ был безутешен. Мы разделяли его грусть, так как простая, добрая и самоотверженная натура шотландца с первой минуты внушила нам глубокую симпатию. Прощание его с детьми старого друга не поддавалось никакому описанию. Скажу лишь одно: старый европеец-дикарь рыдал, как ребенок. Эдуард, Ричард и их сестра тоже плакали навзрыд.

— Джоэ, мой добрый Джоэ! — сказал сэр Рид, пожимая ему обе руки. — Даю вам слово, мы скоро возвратимся! Я хочу оказать вам посильную помощь в деле приобщения к цивилизации ваших подопечных. Эти дети вполне сочувствуют мне. Благодаря вам они богаты теперь и никогда не забудут ни вас, ни ваших Нга-Ко-Тко. Я полагаю, не позже, чем через год мы доставим к вам стада коров и овец, лошадей, а также орудия для обработки земли, хотя бродячий дух черных, вероятно, не скоро свыкнется с оседлою жизнью. Под вашим руководством, при нашей помощи, надеюсь, однако, они понемногу научатся возделывать землю и заживут без нужды… Так до свидания же, Джоэ!

Вождь Нга-Ко-Тко с глазами, полными слез, безмолвно благодарил старого скваттера. Мы простились. Долго еще силуэты Красного Опоссума и его людей виднелись вдали. Они неподвижно глядели нам вслед; целых полчаса прошло, пока поворот реки не скрыл их от наших глаз.

Два дня спустя мы были уже на берегу залива Карпентарии. Австралия с юга до севера была пройдена нами!.. Крик радости невольно вырвался у всех при виде красивого парохода, который дожидался нас на расстоянии четырех кабельтовых (около 2/5 версты) от берега. Очевидно, герр Шаффер прекрасно исполнил поручение. Полный успех, несомненно, должен увенчать наше предприятие, ура!!. Нашему крику вторил другой, раздававшийся с моря: плыла отделившаяся от парохода шлюпка. Человек высокого роста, с грубыми, резкими чертами лица проворно соскочил с нее на землю и рекомендовался капитаном «Вильяма», — так назывался пароход. Следуя инструкциям, полученным в порте Деннисона, из Барров-Крика он немедленно отправился в залив Карпентарию и уже четыре дня дожидался нас.


Десять миллионов Красного Опоссума

Крик радости вырвался у всех при виде красивого парохода


После первого знакомства капитан пригласил нас на борт парохода для заключения официального договора.

Сэр Рид, майор, Эдуард, Кроули, Робертс и я приняли приглашение. Та же шлюпка в несколько минут донесла нас до «Вильяма», где скоро было кончено со всеми формальностями, так как сэр Рид платил не торгуясь. За контрактом следовал отличный завтрак с обильными возлияниями: в погребе «Вильяма», как видно, содержались лучшие вина. После завтрака любезный хозяин пригласил нас осмотреть корабль. В сопровождении его мы обошли все, начиная с трюма и кончая солидною пушкою, припасенною на корабле на случай встречи с пиратами. Везде нас поражала образцовая чистота и порядок, довольно редкие на пароходах, которые, подобно «Вильяму», поддерживают сообщение между Австралией, Явой, Сингапуром и Китаем. Интересно при этом, что в одной из кают мы нашли даже… ученых-антропологов. Оба — их был двое — яро спорили из-за какой-то кости и так увлеклись, что даже не обернулись при нашем появлении.

— Это, господа, мои ученые пассажиры. Они едут в Сидней, — проговорил капитан с улыбкою моряка, который знает только свое море, а кроме него не обращает ни на что внимания.

Я с почтением взглянул на коллег по профессии, но не хотел прерывать их горячего спора, и мы тихонько вернулись на верхнюю палубу. Все шло как нельзя лучше. Корабль и его экипаж произвели на нас самое выгодное впечатление. Мы возвратились на берег в полном восхищении от всего, что видели. Нам оставалось провести в пустыне последнюю ночь. Предоставляю судить каждому, в силах ли мы были сомкнуть глаза!

Чуть свет мы вскочили уже на ноги и принялись упаковывать свой драгоценный груз. Скоро с корабля прибыла шлюпка. Начался обстоятельный перевоз золота. Мы переносили драгоценные слитки в лодку, а Шаффер, стоя на палубе «Вильяма», принимал их и следил за выгрузкой. Благодаря многочисленности экипажа — одних только матросов на пароходе было двадцать человек, не считая кочегаров и машинистов, — дело быстро подвигалось к концу. Лодка сделала десять рейсов туда и обратно от берега до парохода, и все три тысячи с несколькими сотнями килограммов золота наконец были погружены на «Вильяма». Оставалось сесть нам. Мы с нетерпением следили, как последний мешок со слитками увозится на пароход, и ждали, что лодка возвратится, чтобы забрать нас. Прощай, австралийская пустыня! — говорили мы.

Нет!.. Это невозможно!… Мы плохо видим!.. Мы близки к безумию!.. Шлюпка пристает к пароходу. Ее экипаж вскакивает на палубу. Оттуда раздается громкая команда. Якоря поднимаются. Колеса приходят в движение, и пароход стрелою летит вдаль. А мы остаемся на берегу, беспомощные, убитые, оцепеневшие от такой чудовищной, невероятной измены…

Наконец крики ярости и отчаяния оглашают воздух. Каждый хватается за ружье и посылает пулю вдогонку презренным бандитам, которые мало того что дочиста ограбили нас, но и оставили без всяких средств к существованию на этом пустынном берегу.

Бесполезно! Ни одна пуля не достигает негодяев. В ответ на наш огонь они спускают британский флаг; на месте его взвивается черный, мрачное знамя бандитов всех стран! Нас ограбили не просто разбойники, а пираты!

— Шаффер?

— Он на палубе, негодяй!

Между тем пиратский корабль все более и более удалялся. Скоро от него остается только дымок. Наконец и он исчез. Все кончено!

Мы остались одни!

Вдруг один из наших спутников поднимается с земли… С блуждающими глазами, бледный, шатаясь, как пьяный, он бросается к сэру Риду и падает на колени. Это ганноверец.

— Убейте меня! — кричит он хриплым голосом. — Я недостоин быть с вами. Убейте, как милости прошу у вас, или я сам покончу с собой!

С этими словами он хватает свой револьвер и приставляет дуло его к голове, но майор быстрым движением руки вырывает смертоносное оружие.

— Что с вами, Герман? — спрашивает скваттер. — Успокойтесь!.. В чем дело?!

— Я, презренный, помогал изменнику!.. Я был его соучастником, по причине собственной жадности и того ужаса, который он внушал мне!.. Вы видите, я заслуживаю смерти…

Сэр Рид печально взглянул на предателя.

— Герман, вы изменили своему благодетелю, вы помогли обокрасть наших детей. Вы поставили нас в безвыходное положение! Но я прощаю вас, Герман! Пусть наказанием будут вечные угрызения совести!

— Но вам еще не известно все! — продолжал самобичевание ганноверец. — Шаффер, душа шайки пиратов, уже давно обдумывал свой адский замысел. Вы помните его продолжительное отсутствие, когда мы были около Бельтоны? Он загнал свою лошадь, чтобы добраться до телеграфа и переговорить со своим сообщником о способах устроить вам западню. Я знал это и имел трусость, подлость скрывать…

Я припомнил тогда свои подозрения по этому случаю и почувствовал жгучее сожаление, что не разбил в ту минуту голову подлеца.

— Вы очень виноваты, Герман!

— Недавно, — продолжал несчастный, — когда вы послали его в Барров-Крик, он пригласил своего соучастника-пирата прибыть сюда. Но так как негодяй боялся возмущения своих товарищей, то не остановился и перед убийством…

Крик ужаса сорвался с наших губ.

— Да, господа, — вне себя хрипел ганноверец, — он подло задушил троих людей во время сна и если пощадил меня, то только потому, что нуждался во мне. Встреча с дикими — выдумка… Мы никого не встречали на дороге; а моя рана на лбу, — это я сам сделал для большего правдоподобия!..

— Но отчего «Вильям» имел такой мирный вид? Где его пушки? Мы не видали их, кроме одной. Наконец, что там в каюте за ученые? Пленники, что ли?

Герман резко засмеялся.

— Вы не знаете еще всех хитростей пиратов! Ученые?! Я не видал их, но уверен, что это те же мошенники! Пираты пленников не держат, а усыпить ваши подозрения — если только они были — лишнею хитростью не мешало!.. Сэр Рид, вы видите, что я подло предал вас… мне нет прощения.

— В последний раз, Герман, объявляю вам: мы не хотим быть ни вашими судьями, ни палачами. Суди вас Бог!

— Хорошо, когда так, — в исступлении воскликнул немец. — Ваше благородство удручает меня! Негодяю не жить между порядочными людьми!.. Я сам приговариваю себя!..

И быстрее молнии он всадил себе в живот нож по самую рукоятку.

— Несчастный! — печально произнес майор среди общего оцепенения…

Это было единственным надгробным словом предателю. Безмолвно мы топорами и ножами вырыли могилу и зарыли тело самоубийцы.

Наше положение вновь стало отчаянным. Без куска пищи мы остались в самой нездоровой местности. В этих низких, сырых краях, покрытых болотными растениями, царствует вечная малярия. Кроме того, море выбрасывает на берег массу органических остатков, которые при гниении отравляют убийственными испарениями воздух. Нечего и думать о том, чтобы ночевать здесь, так как вечером испарения усиливаются и появление лихорадки неизбежно. К счастию, мы вспомнили, что на расстоянии одного градуса от нас находится станция Норман-Моудс, принадлежащая другому телеграфу, который пересекает полуостров Йорк и выходит к Коралловому морю, у Кардвейля. Идти туда…

Проходят три убийственных дня… Усталые и голодные, останавливаемся мы отдохнуть на берегу. Скудный завтрак из ракушек составляет все наше пропитание. Однако никто не падает духом; даже молодые люди, из богачей вдруг ставшие нищими, по-видимому, не слишком горюют о потере наследства.

— Дети мои, — обратился к ним скваттер, — я рад видеть, что вы твердо переносите все удары судьбы. Вы потеряли наследство отца. Не горюйте! Идите ко мне, будьте моими настоящими детьми! Вы молоды, полны сил и энергии, — сделайтесь скваттерами. Дом у «Трех фонтанов» велик, разделите его со мною!

В то время как Ричард и мисс Мэри бросаются в объятия старца, Эдуард, устремив взгляд в морскую даль, казалось, ничего не слышит. Все его внимание приковано к зеленоватой поверхности воды, сливающейся с туманным горизонтом.

— Дядя, господа! — говорит тихо юный моряк, отрываясь наконец от своих наблюдений. — Не знаю, обманываюсь ли я, но мне кажется, что там, на горизонте виден легкий дымок. Неужели это облако? Но ведь небо совершенно чисто!..

Глава XXII

Корабль. — «Королева Виктория». — На палубе броненосца. — В погоню за пиратами. — «Судно под ветром!» — Отчаянное преследование, — У коралловых рифов. — Канонада. — Гибель пирата. — Сокровище на дне моря. — Казнь злодея. — Возвращенное золото. — Заключение.


При этих словах Эдуарда все сердца учащенно забились. В одну минуту десятки глаз были жадно прикованы к сероватой поверхности воды, но, к сожалению, ничего не увидели. Однако каждый утешал себя надеждою, что это какой-нибудь корабль.

— Право! — вскричал Робертс, внимательно поглядев вдаль через свою зрительную трубу. — А ведь вы, Эдуард, ей-богу, правы. Посмотрите теперь сами!

Мичман взял трубу.

— Теперь, господа, я уверен! — вскричал он, едва бросив взгляд через трубу. — На нашем горизонте корабль. Скорее сигналы! Зажигайте костры, да кладите больше зеленых веток, чтобы дым был гуще! Ты, Том, полезай на это дерево и прикрепи на его верхушке национальный флаг! Скорей, господа!.. Дело идет о нашем спасении, а может быть, и о мщении.

— Мщение, это так, — пробормотал Кирилл, который решительно забывал евангельские наставления.

— А зачем флаг?

— Чтобы находящиеся на корабле не приняли наш огонь за костер каннибалов. Напротив, при виде флага Соединенного Королевства капитан сочтет нас потерпевшими кораблекрушение английскими моряками.

— Что правда, то правда! За дело!

Сомнений не было, мы не обманывались: прямо на нас шел большой корабль. Вот уже можно различать фок-, грот- и бизань-мачты. За ними показался и кузов корабля. Это был броненосный фрегат английского флота.

Эдуард, с помощью подзорной трубы, привычным глазом моряка различает уже малейшие подробности оснастки. Вдруг на его флегматичном британском лице отражается живейшее волнение: он узнал фрегат.

— Майор, — говорит он дрожащим голосом, — ведь это «Королева Виктория».

— «Виктория»?! — с живостью вскрикивает старый офицер.

— Она самая! А ведь командир ее — капитан Гарвэй, ваш брат!

— Хорошо! На этот раз и мы посмеемся, — зловещим тоном замечает майор. — А, господа пираты! Теперь держитесь! В камерах «Виктории» довольно пороху и бомб, и в придачу храбрый командир!

Во второй раз к пустынному берегу подлетает большая шлюпка. Мы, все 17 человек, садимся в нее и готовимся навсегда покинуть негостеприимный край, как вдруг Робертс, заметив наш флаг, вскрикивает:

— Стойте, господа! Непростительная забывчивость: мы оставили на берегу свой флаг! Том, беги скорей и сними нашу национальную эмблему. Это — единственная вещь, которая осталась у нас… Сохранив ее, мы, по крайней мере, можем сказать: «Все потеряно, кроме чести».

Капитан фрегата выходит к нам навстречу, когда мы поднимаемся на его корабль, и вдруг, при виде брата, удивленно восклицает:

— Да это ты, Генри? Кой черт ты делал здесь?! Вот так встреча! Ну, очень, очень рад тебя видеть!

Братья нежно обнимаются. Вслед за тем майор, исполнив формальности представления нас, в кратких словах объясняет командиру суть дела.

— Ты говоришь, Генри, это был «Вильям»?.. Корабль один из самых быстроходных, какие я знаю.

— К несчастию, да!

— Прибавь еще, что капитан его, Боб Дэвидсон, — отличный моряк!

— Значит, наше дело совсем плохо?

— Не беспокойся, брат! Даю слово моряка, что мы возьмем «Вильяма», его экипаж будет развешан у нас по реям, а сокровище возвращено по праву законным владельцам.

— Ты уверен в этом?

— Вполне! Я уже давно точу зубы на «Вильяма», да все не удавалось захватить его на месте преступления. Теперь же случай с вами как раз на руку нам: правосудие скоро будет удовлетворено…

Вперед! На охоту! Время не ждет, «Вильям» опередил нас на семь часов пути. Нужно не позже чем через 20 часов нагнать его. К счастию, мы имеем перед ним то преимущество, что он и не предполагает о нашей погоне. Более того: наш капитан знает, что за мысом Йорк, среди коралловых рифов, есть убежище, недоступное для больших кораблей. Там скрываются пираты; туда, по всей вероятности, Боб Дэвидсон направил и свое судно.

По приказанию капитана машинист увеличивает скорость фрегата. В то же время на палубе осматривают пушки и припасают холодное оружие на случай абордажа. В военном отношении «Виктория» — лучший корабль английского флота: на борту у него имеются два 10-дюймовых орудия, выбрасывающих гранаты на расстояние десяти верст. Кроме того, экипаж броненосца состоит из храбрейших моряков. Все это дает нам надежду на близкое отмщение.

Наступает ночь. Мы забываемся легким сном, но уже во втором часу ночи поднимаемся с постелей и мчимся на палубу. Трубы, бинокли, какие только у нас были, — все направлены вперед. Но нет: беглецов не видно. Капитан, вставший еще раньше нас, крупными шагами меряет палубу и постоянно приказывает надбавить паров. Часы бегут, долгие и томительные… Солнце высоко поднимается над горизонтом, но никто и не думает о питье и еде. Все до последнего юнги поглощены погоней. На корабле царит полное молчание, нарушаемое лишь свистом пара да стуком винта.

Вот и полдень, а на горизонте по-прежнему ничего не видно.

Если командир не обманулся в своих расчетах, если курс корабля правилен, то пират, должно быть, действительно отличный ходок.

Вот уже 20 часов длится преследование. Более 400 верст пройдено, а ни одна точка не выделяется на горизонте.

Вдруг резкий голос сверху заставляет нас поднять головы:

— Судно под ветром!

Нет сомнения — это «Вильям»! Офицеры, матросы и мы с нетерпением впиваемся глазами в необъятную даль океана. Но корабль виден пока только для марсовых. Последние, для удовлетворения общего любопытства, передают свои наблюдения стоящим внизу.

Капитан нетерпеливо следит за скоростью хода и призывает машиниста.

— Довели вы пары до максимума давления?

— Да, капитан!

— Увеличьте еще… до четырех атмосфер!

Уголь целыми тоннами летит в раскаленную добела печь. Черные клубы дыма вырываются из громадных труб. Машина дрожит от чрезмерного напряжения паров. Фрегат птицей несется вперед. Но и этого мало. Пират заметил нас и тоже надбавил паров. Он стрелою летит по морю и хотя расстояние сокращается, у противника довольно времени, чтобы ускользнуть. К пяти часам пополудни корабль не далее как в десяти верстах от нас: Как еще наша машина выдерживает такую адскую гонку в продолжение почти шестнадцати часов. А командир все недоволен.

— Шесть атмосфер! — раздается его охрипший от напряжения голос.

— Этот сумасшедший, кажется, хочет взорвать нас на воздух? — тихо ворчит Робертс.

— Все равно! Теперь не место страху, — замечает Кирилл, кусая с бешенством свои рыжие усы.

Машина работает отчаянно. Она уже не свистит, а как будто стонет от напряжения. Мы находимся на вулкане, готовом к извержению.

Что это? Командир приказывает держать наготове паровую шлюпку. Неужели он на ней думает настичь пиратов? Посмотрим, что он затевает?

Громкий выстрел с нашего борта прерывает размышления: это фрегат требует, чтобы «Вильям» поднял флаг. Пират не обращает внимания. Раздается второй выстрел, и граната разбивает реи бизань-мачты. Тогда беглец поворачивается к нам бортом и посылает свои гранаты, которые разбивают железные стенки фрегата.

— Негодяй! — бесится майор. — Какое нахальство! Ах! Если бы у него на палубе не было сокровища этих детей, несколько бы разрывных гранат, и все!

— Терпение, брат! — отвечает капитан.

— Неужели он уйдет от нас? — скрежеща зубами, вскрикивает бледный сэр Рид.

— Успокойтесь, через час — да что я говорю? — через полчаса все кончится!

— О, если бы это была правда!

— Даю вам честное слово!

Гонка продолжается все с тою же ужасающею скоростью. Но вот «Вильям» замедляет свой ход. Он уже не более от нас как в — двух верстах. «Виктория» тоже сбавляет скорость. Четыре матроса бросаются на нос и начинают беспрерывно опускать лот[19]. Нужно продвигаться вперед очень осторожно: мы находимся вблизи коралловых рифов. «Вильям» — у самых рифов. Он останавливается на несколько секунд… Потом вдруг на всех парах смело пускается вперед, вдоль по узкому каналу, где фрегату пройти невозможно.

Крик ярости и отчаяния срывается с наших губ.

У пирата, должно быть, удивительно сведущий рулевой, так как его корабль с уверенностью лавирует в извилинах рифов. «Виктория» в свою очередь подлетает к каналу. Ей необходимо остановиться здесь, иначе она сядет на мель…

— Он ускользает! — кричат, чуть не плачут все.

— Стоп! — приказывает капитан.

Фрегат останавливается, а пират, уже в трех верстах от нас, свободно несется между рифами.

Капитан молча хватает карту и с минуту рассматривает ее. Затем он отмечает ногтем какую-то точку.

— Там! — тихо произносят его губы.

Он поднимает голову и вдруг улыбается, это было настолько необычайно, что экипаж в изумлении воззрился на своего командира.

— Теперь, дети, за дело! — вскрикивает капитан громовым голосом. — Он в наших руках! Готовь огонь!

Фрегат становится боком к каналу. Раздается громкая команда «Пли!» — и на пирата летят десять огромных бомб, разбивающих его мачты… Затем другой залп, третий… Снаряды беспрерывно сыплются на «Вильяма». Пират замедляет свой ход. Его мачты с треском падают на палубу… Бока пробиты… Еще залп — и в подводных частях обезображенного корабля зияют огромные дыры, куда сейчас же устремляются волны. «Вильям» останавливается, накреняется, потом начинает быстро погружаться в воду.

— Что ты делаешь, брат? — вскрикивает майор, следя за результатами канонады.

— Я топлю пирата.

— Черт возьми! Я очень хорошо это вижу… Но сокровище?

— Оно очутится сейчас в таком месте, откуда ворам трудно достать его.

— На дне моря?! Но оно в таком случае потеряно?!

— Без сомнения, на дне! Я и желал этого! Но оно будет там в сохранности: глубина в 20 сажен лучше всего сохранит его.

— Не понимаю.

— Сейчас поймешь!

Между тем «Вильям» погружается более и более. Скоро от него остаются только верхушки мачт на поверхности воды.

— Ну, а теперь? — спрашивает майор, видя, что все кончено.

— Подожди! Теперь с кораблем покончено… Что касается негодяев, которые спасаются вплавь, мы их оставим на рифах, где они найдут конец, достойный их жизни.

— Пощадите их! — просит мисс Мэри, на которую эта страшная экзекуция произвела сильное впечатление.

— Боюсь, что поздно, мисс! Впрочем, ваше желание — для меня приказ, — галантно отвечает капитан, учтиво прикладывая руку к козырьку.

— Благодарю вас! Как вы добры!

— Нет, мисс, добр не я, а вы — воплощенное совершенство!

— Теперь, дорогой Генри, — говорит командир, обращаясь к брату, — нужно спустить паровую шлюпку. Эй, спускай!

Лодка в один миг соскользнула на волны. В нее сел отряд хорошо вооруженных матросов.

— Лейтенант, вы заберете всех оставшихся в живых!

— Слушаю, капитан, — отвечает офицер, командующий шлюпкой, который раньше получил секретные инструкции.

Шлюпка подъехала к тому месту, где затонул «Вильям», отметила его, измерила глубину канала здесь и отправилась за пленниками. Через полчаса она возвратилась на корабль.

— Ну, что? — спрашивает капитан. — Все?

— Все исполнено. Пленник один, другие беглецы — мертвы!

— A-а! Посмотрим на него!

Четыре матроса приносят на палубу бесчувственного человека и опускают его, как мешок, к ногам капитана. Корабельный хирург приводит его в чувство. О, мщение! Это Шаффер!


Десять миллионов Красного Опоссума

— О мщение! Это Шаффер!..


— Благодаря мисс вас пока пощадят, — с достоинством обращается капитан к изменнику. — Суд над вами будет назначен по нашем прибытии в Мельбурн!

— Я не хочу вашей милости! — говорит, скрежеща зубами, злодей. — Я ненавижу вас! Слышите ли? Ненавижу вас всех, и я отомщу за себя!

С этими словами негодяй быстро вытаскивает спрятанный в кармане револьвер и направляет в лицо сэра Рида.

— Держитесь, благодетель мой! — слышится дьявольский хохот бандита.

Раздается выстрел… Но Фрэнсис быстрее молнии одною рукою вышибает оружие, другою хватает негодяя за шиворот.

Этот поступок презренного немца решает его участь. Обеих девушек уводят вниз, в каюты. На шею разбойника надевают мертвую петлю, и через 15 секунд на одной из рей болтается его труп.

После казни Шаффера оставалось только добыть сокровища со дна моря. Это сделано было водолазами, которые, благодаря отличным приборам, бывшим на фрегате, закончили все дело в десять часов. Сокровища сложили в каюту капитана. После этого «Виктория» направилась в Мельбурн.

Заключение

Спустя два месяца после описанных событий в церкви св. Елизаветы, в Мельбурне, происходило двойное венчание: наш друг Робертс, женился на мисс Мэри, а Кирилл на миловидной ирландке Кэлли. При этом торжестве присутствовали все участники экспедиции. Явился даже доктор Стефенсон.

Когда церковная церемония кончилась, я засвидетельствовал брак своего храброго друга во французском посольстве.

— Ну, — обратился я к нему, пожимая руку, — теперь ты основался и, верно, не захочешь уже рыскать со мною по белу свету.

— Брат, женитесь-ка и вы, — отвечал мне верный товарищ, — право, это не так трудно. Тогда-бы мы вместе поохотились в Англии: я думаю познакомиться с роднею жены. А затем мы поселились бы здесь все вместе…

* * *

Когда-то я увижу вновь этих добрых людей, которых отделяет от меня 16 000 верст океана?

Примечания

1

Этот роман написан в 1877 г.

2

Длинный складной нож. — Здесь и далее примечания редактора.

3

Здесь и далее в географических названиях сохранено написание первого издания.

4

Колонистам, занимавшим свободный необработанный участок земли и становившимся фермерами.

5

Длинные телеги для клади.

6

Все свое ношу с собой (лат.).

7

Многоствольное оружие.

8

Поскольку действие романа происходит в 1876 г., речь идет о XVIII веке.

9

Крупных бегающих птиц с неразвитыми крыльями.

10

Ремень, на котором водят охотничьих собак.

11

Обезьяны из семейства мартышкообразных.

12

Частично, в какой-то мере (лат.).

13

Хорошо, (англ.).

14

Ей-богу (англ.).

15

Летающая лисица (англ.).

16

Природа не делает скачков (лат.).

17

Нанятых по контракту в страны Америки, Южной Африки и Австралии неквалифицированных рабочих, выполнявших тяжелые работы на плантациях и в рудниках.

18

Безделья, праздности (фр.).

19

Прибор для определения глубины моря.


Купить книгу "Десять миллионов Красного Опоссума" Буссенар Луи

home | my bookshelf | | Десять миллионов Красного Опоссума |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу