Book: Заклятье рассвета



Ощетинившийся лес

Такие понятия как «день» или «месяц» не имели никакого значения в краю лугов и пастбищ. Медленно протекали года, сменяли друг друга времена года: порывистые дожди зимой, когда трава становится голубовато-зеленой и серое небо низко нависает над землей; весенние половодья, когда реки выходят из берегов и затопляют покрывшиеся бледной зеленой листвой ивы и ореховые кусты; иссушающее лето, когда трава приобретает бледно-золотой цвет и любое пламя становится вероломным; первые теплые дожди осени, когда на короткое время золотом и пурпуром расцветают дикие цветы.

В летний зной народец медленно перемещался на север, перегоняя табуны лошадей и отары овец; в зимнюю стужу они проделывали обратный путь на юг. Течение времени они определяли, замечая такие незначительные детали, как последнюю землянику или когда первые самцы оленей начинали терять свои рога.

Так как их божества всегда были при них, путешествуя со своим народом в их долгих странствиях, то не было необходимости устраивать в их честь большие религиозные празднества. Когда доводилось встречаться двум-трем аларли, свободно организованным кочующим группам, то праздновалась встреча друзей.

В году был еще один день, который отличался от остальных: весеннее равноденствие, которое обычно означало начало половодья. Далеко на севере в высоких горах таяли снега, направляя в луга потоки воды; точно также в далеком прошлом пронеслось здесь кровавое половодье с севера. Несмотря на то, что средняя продолжительность жизни народца была пять веков, к сегодняшнему дню не осталось в живых никого из очевидцев тех черных годов, но память народца была жива. Делалось все, чтобы их дети всегда помнили день равноденствия; в ознаменование годовщины этого события ежегодно аларли собирались в группы по десять-двенадцать эльфов и отмечали этот день.

Несмотря на страстное желание скакать на восток Дэвери, Эбани Саломондериел никогда не покинул бы земли эльфов, не отметив этот наиболее священный и ужасный день. Эбани путешествовал вместе со своим отцом, бардом Девабериэлом Силверхэндом. Всадники покинули берега моря и направились к слиянию рек Корапан и Делондериель, расположенному рядом с участком девственного леса, служащим своеобразной границей края лугов и пастбищ. Там, как они и предполагали, происходил алардан, или встреча рода. В высокой траве было разбросано около двухсот разноцветных шатров – красных, пурпурных, белых, в стороне мирно паслись табуны лошадей и отары овец. Немного поодаль от остальных стояло десять нераскрашеных, грубо сшитых из бедных дубленых шкур шатров.

– Похоже, что к нам присоединились некоторые из лесных жителей, – отметил Девабериэл. – Хорошо, пришло время преодолеть им собственные страхи.

Девабериэл был исключительно красивым, волосы его по цвету напоминали бледный свет луны, глубоко сидящие темные глаза с вертикальным как у кота разрезом, изящные удлиненные заостренные уши…

Эбани унаследовал от отца лишь цвет волос, остальные черты были у него материнские, человеческие; его глаза цвета дыма имели круглую радужку, уши, хотя и слегка заостренные, не выделялись среди человеческих.

Отец и сын вели с собой восемь лошадей, две из которых тянули повозку, на которой находился весь их скарб. Так как Девабериэл был бардом, а Эбани гертфином, то есть сказочником и менестрелем, у них не было надобности в больших стадах. Когда они подъезжали к шатрам, навстречу выбегал народец, приветствуя барда и соперничая между собой за честь накормить его и сына.

Они выбрали место для сооружения рубиново-красного шатра около Танидарио, женщины, которая была старым другом барда. Хотя она часто давала советы отцу и помогала растить его сына-метиса, Эбани было трудно думать о ней как о матери. Он смутно помнил свою родную мать, в памяти всплывала бледная, нежная, обнимающая его женщина. В отличие от нее Танидарио была охотницей, с крепкими мускулами, шести футов роста, прямая, как стрела с черными как смоль волосами, которые были заплетены в длинную, свисающую до пояса косу.

Приветствуя Эбани, она поцеловала его в щеку, схватила за плечи и, улыбаясь, слегка отстранила, словно бы оценивая, насколько он вырос.

– Держу пари, ты ждешь не дождешься весенней охоты, – сказал Эбани.

– Конечно, – есть немного. Я подружилась с лесными жителями, и они предложили мне показать, как охотиться с копьем глубоко в лесах. Я предвкушаю вызов на соревнование.

Эбани лишь улыбнулся в ответ.

– Знаю я тебя, – засмеялась Танидарио, – охота в твоем понимании – это найти мягкую постель с хорошенькой девушкой на ней, ну да ладно, когда ты станешь совсем взрослым, ты станешь смотреть на такие вещи по-другому.

– Этой весной мне исполнится семьдесят четыре.

– Совсем ребенок. – Танидарио взъерошила ему волосы огрубелой рукой. – Ладно, идем, встреча уже начинается. Куда это подевался твой отец?

– Ушел с другими бардами, он будет петь сразу после Рассказа.

Внизу у реки собирали грубый помост из снятых с телег жердей, неподалеку беседовал с четырьмя другими бардами Девабериэл. Вокруг скопилось множество народа, взрослые сидели, поджав по-турецки ноги, на траве, между ними сновали неугомонные дети. Эбани и Танидарио сели с краю, неподалеку от группы лесных жителей. Хотя они и были похожи на остальных эльфов, но одеты лесные жители были в грубые кожи, и каждый имел с собой небольшую палочку с зарубками, украшенную перьями с переплетенными цветными нитями. Считалось, что эти палочки обладают магической силой. Хотя обычно лесные жители жили в густых лесах на севере, но временами они перемещались на юг для торговли. Так как они всегда оставались довольно диким народом, то на встрече воспоминаний их щадили и оставляли в покое.

Постепенно все угомонились, дети уселись рядом с родителями. На помост взошло четыре барда, среди них Дебариэл. Они стали в глубине помоста, скрестив на груди руки и слегка расставив ноги, почетный караул для рассказчика. Вперед вышел сын Манавера Контариэла, самый старший из них. Он воздел высоко к небу руки. Эбани был потрясен его видом, он понял, что бард в последний раз ведет свое повествование. У него уже начал проявляться возраст, волосы побелели и истончились, лицо изрезали морщины. Когда кто-либо из народца старел, это означало, что смерть его близка.

– Отец его был очевидцем тех ужасных событий, – прошептала Танидарио.

Эбани лишь молча кивнул в ответ, так как Манавер уже опускал руки.

– Мы собрались здесь, чтобы вспомнить… – его высокий тренированный голос казалось, разрастался в теплой тишине.

– Вспомнить, – выдохнула в ответ толпа, – вспомнить запад.

– Мы собрались здесь, чтобы вспомнить города, Прекрасные Башни, Широкую Реку, Радужные Мосты… да, вспомнить города и башни, и все чудеса далекого-далекого запада. Их отобрали у нас, они лежат в руинах, там рыщут лишь лисы до совы, сорная трава и чертополох покрывают внутренние дворы дворцов Семи Королей.

Толпа тяжело вздохнула и все приготовились слушать рассказ, слышанный уже раз пятьсот, если не больше. Несмотря на то, что Эбани был наполовину Дэвери, он почувствовал, как его душат слезы. Он слушал рассказ о том, как жил народец на холмах и плодородных долинах далекого запада, в полных чудес городах, занимался искусством и ремеслами, пока творения его рук не стали настолько совершенны, что дали основание некоторым утверждать, что это не что иное, как Двуумер, то есть волшебство.

Очень давно, свыше тысячи лет назад, некоторые уже начали сомневаться, когда в самом деле – то ли тысяча сто, то ли тысяча двести лет прошло с того времени, началось Уничтожение. До этого несколько миллионов народца мирно жили под владычеством Семи Королей. Потом начались предзнаменования. Пять зим подряд выпадало огромное количество снега. Пять весен выходили из берегов реки. На шестую зиму начали появляться тревожные сообщения от фермеров северных провинций о том, что волки, казалось, сошли с ума – они охотились большими стаями, нападали на дорогах на путешественников. Мудрецы пришли к выводу, что волки отчаялись от голода, что причиной этого голода стала погода в горах, вероятно, со стороны юга действует какое-то пагубное влияние. Совет Семи Королей разработал план: накопление продуктов и справедливое распределение их среди нуждающихся, набор небольших отрядов рекрутов для борьбы с волчьими стаями. Для борьбы с угрозой они собрали также магов и мудрецов, чтобы те в случае необходимости помогли фермерам.

На шестую весну эскадроны королевских стрелков отправились на север, как они полагали, лишь на борьбу с волками.

Когда последовала ответная атака, она была подобно лавине, которая похоронила стрелков. Никто по-настоящему не знал, кем были враги: это были не люди, но и не эльфы. Это было низкорослое племя, похожее на огромных карликов, одеты они были в шкуры и вооружены лишь необработанными копьями и топорами. Несмотря на свое убогое вооружение, воины сражались с такой яростью и свирепой жестокостью, что, казалось, их совершенно не волнует, погибнут они или нет. А ко всему, их были тысячи, и все они были на лошадях. Когда на север вместе с подкреплением отправлись мудрецы, они доложили, что язык врагов им совершенно незнаком. Полуголодные, в отчаянии убегавшие от какой-то постигшей их родные края катастрофы, эти полчища жгли, опустошали, грабили все, что встречали на своем пути. Атакующие имели ощутимое превосходство еще и потому, что народ никогда до этого не видал лошадей. Подействовал эффект неожиданности, скорость передвижения, но затем эльфы привыкли к ужасным животным. Но к тому времени, когда они поняли, что лошади даже более уязвимы для стрел, чем люди, север был потерян, Танбалапалим превратился в груду дымящихся головешек и растрескавшихся камней.

Короли собрали народ и отправили его на войну. После того, как на битву отправились все мужчины и женщины, которые были в состоянии стрелять из лука, силы на время уравновесились. Хотя день и ночь вдоль дорог пылали погребальные костры, захватчики в клубах дыма продолжали продвигаться вглубь страны. Король Эмандриель был в отчаянии от их безумных атак, он пытался вести переговоры с их вождями и предлагал им в качестве компромисса владение восточной частью края лугов и пастбищ. Но в ответ они убили посланника короля, насадили его голову на длинное копье и на протяжении нескольких дней демонстрировали ее своим воинам. После этого не могло быть и речи о том, чтобы простить это злодеяние. С оружием в руках на север отправились дети, чтобы заменить своих павших в бою родителей. Но вражеская орда по-прежнему продвигалась вперед.

К осени средние провинции были сметены кровавым потоком. Несмотря на то, что большое количество народца отчаянно сражалось, чтобы удержать стоявший на побережье Ринбаладелан, большинство спасалось бегством; прихватив домашних животных, согнав в табуны доставшихся от противника лошадей, грузя телеги и фургоны и устремляясь на восток, который не интересовал захватчиков. Ринбаладелан держался на протяжении зимы, но весной он пал. Еще больше беженцев двинулось на восток, они несли с собой рассказы о пережитом, которые были еще ужаснее своей обыденностью. В каждом роду были похищенные и изнасилованные женщины, убитые и съеденные дети, дома их сожгли дотла, у кого не доставало сил, чтобы бежать, сгорели вместе с ними. Они видели оскверненные храмы, бессмысленно опрокинутые акведуки, разграбленные и сожженные фермы; все, что можно было бы с толком использовать, было уничтожено. Все лето не иссякал поток беженцев, затем начался голод. Они были оседлым народом, охотой занимались исключительно как видом спорта. Когда они пытались вырастить спасенные семена зерна, суровая земля давала скудный урожай. А кроме того, они не знали, доведется ли им зимовать здесь следующую зиму, так как ждали, что вскоре враг появится и здесь, на востоке. Некоторые бежали в леса, надеясь найти убежище среди примитивных лесных племен; некоторые добрались до земель, которые позже стали называться Элдиф; большинство же, ожидая конца, осталось на месте.

Но орды захватчиков так никогда и не пришли сюда. Постепенно народец приспособился к этим землям, научился извлекать из них то, что они могли дать, они разводили скот и лошадей, они ели, и продолжали есть до сих пор, пищу, при которой у принцесс из Долины Роз началась бы рвота: Ящериц и змей, внутренности оленей и антилоп, как впрочем, и их мясо, коренья и клубни, которые они выкапывали повсюду. Они научились высушивать лошадиный навоз и заменять им недостающие здесь дрова; они отказались от фургонов, так как они оставляли глубокие борозды на пастбищной земле, которая была теперь их кормилицей. Чтобы добыть клей, они варили рыбьи головы, для тетивы использовали сухожилия животных, в поисках корма для животных они постоянно кочевали с места на место. Они сумели не только выжить, но и родили детей, так что, несмотря на гибель во время внезапных наводнений и несчастных случаев на охоте, численность населения восстанавливалась.

Наконец, через тридцать два года после Уничтожения, Ранадар – Высокая Гора, последний из Семи Королей, нашел свой народ. Однажды весной он появился на алардане с последними семью стрелками королевской стражи. Он рассказал, как вместе со своими людьми жил как бандит среди холмов, как они делали все, что было в их силах, чтобы мстить за свою разрозненную страну, как они молили богов дать им силы для большего мщения, боги услыхали их горе. Завоевывая и разоряя города, вражеские полчища не имели представления, как их восстанавливать. Они жили в грубых бараках среди руин и пытались засеять отравленную ими землю. Хотя каждый из этих уродцев носил на себе награбленные драгоценности, сточные трубы переполняли нечистоты, в то время как они продолжали сражаться за все уменьшающиеся военные трофеи. Среди них вспыхнули эпидемии различных болезней, все они были смертельными и быстротекущими. Когда Ранадар рассказывал об этом, он разражался громким хохотом, он смеялся как сумасшедший, и народец смеялся вместе с ним.

На протяжении длительного времени ходили разговоры о том, что надо дать возможность эпидемиям завершить свое дело, затем убить оставшихся в живых захватчиков и вернуться в разбитое королевство. На протяжении двух столетий, до самой смерти Ранадара, каждый вечер собирались они у костров и строили планы. Время от времени несколько отчаянных юношей отправлялись на разведку. Возвращались лишь некоторые, но вернувшиеся рассказывали о сплошных руинах и все еще свирепствующих болезнях. Если бы жизнь в краю лугов и пастбищ не была такой суровой, то, по всей вероятности, отправили бы уже на запад армию. Но ежегодно погибало почти столько же народа, сколько рождалось. Наконец, где-то через четыреста пятьдесят лет после Уничтожения несколько молодых людей организовали специальный разведывательный отряд для рейда в Ринбаладелан.

– Среди тех молодых людей был и я, – голос Манавера слегка дрогнул при этом воспоминании. – С двенадцатью товарищами я отправился на запад, много раз я слышал от своего отца о Прекрасных Башнях Ринбаладелана и я стремился увидеть их собственными глазами, даже если это будет стоить мне жизни. Мы взяли с собой много колчанов со стрелами, так как ожидали кровавого столкновения с остатками захватчиков.

Он замолчал и криво улыбнулся, как бы усмехаясь над самим собой.

– Но там было пусто, все давно вымерли, также как умер и сам Ринбаладелан. Мой отец рассказывал мне о высоких храмах, крытых серебром и черным янтарем; я увидал поросшие травой курганы. Он рассказывал о сделанных из разноцветных камней, поднимающихся на высоту пятьсот метров башнях; я нашел разбросанные там и сям обломки. Отец рассказывал об оживленных широких улицах; я нашел заросшие травой следы. Там и сям я находил среди руин бараки, грубо сложенные из камней разрушенных домов. В одном из них я нашел лежащий на полу непогребенный скелет, это был один из последних захватчиков.

Среди толпы пронесся вздох, над землей повеяло рвущей сердце печалью. В первых рядах с колен матери вывернулась маленькая девочка и встав, спросила:

– Так почему мы тогда не возвращаемся, если все они умерли?

Детский голосок звонко прозвучал в окружающей тишине.

Мать схватила ребенка, собравшиеся рассмеялись, смелое выступление ребенка разрядило атмосферу уныния, навеянную воспоминаниями о пережитой трагедии. Манавер тоже рассмеялся над маленькой девочкой.

– Куда назад, моя сладкая? – спросил он ребенка. – Королевство умерло, руины позарастали травой. Мы принесли с собой на эту землю наших богов, край лугов и пастбищ стал нам матерью. А кроме того, уже поумирали все, кто знал, как строить великолепные города, знал, как пахнет металл, как работать с камнем. Те, кто выжил и живет сейчас – обыкновенные фермеры, скотоводы и лесничие. Что мы знаем о том, как строить города, дороги, работать с редкими металлами?



Скрестив ноги, девочка о чем-то сосредоточенно думала, беззвучно шевеля от напряжения губами. Наконец она подняла глаза на умирающего барда.

– Значит мы никогда не вернемся назад?

– Да, «никогда» – жестокое слово, тебе не следует его произносить, но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь вернемся. Но мы помним прекрасные города, наши истоки, наш дом.

Хотя при слове «помним» народец вздыхал с должным уважением, никто не плакал, потому что никто из них никогда не видал Долины Роз, не ходил по Солнечной Дороге к храмам.

Кивнув, Манавер отошел в сторону, предоставляя Девабериэлу возможность петь печальную песнь о разоренной земле. Песнопения продолжались часами, барды сменяли друг друга, постепенно песни становились радостнее и радостнее, пока алардан не превращался, наконец, в праздник; песни и танцы длились до утра.

Эбани встал и незаметно ушел. На протяжении многих месяцев он слышал упражнения отца в плачевных песнопениях, они производили на него угнетающее впечатление, ему тяжело было их слушать. Кроме того, всегда в день годовщины давала о себе знать кровь Дэвери.

Беседуя с учеными мужами Дэвери, Эбани постепенно по кусочкам собрал о Бедствии такие сведения, которых никто не знал. Так как в результате обнародования этих сведений могла возникнуть вражда между двумя родами, связанными кровным родством, он держал их в секрете даже от своего отца. Полчища были изгнаны на юг народом Бел, так называли себя люди Дэвери, когда они пришли тысячу лет тому назад с их таинственной родины. Хотя по мнению народца люди Дэвери были очень кровожадными, в старые времена они были еще более жесткими завоевателями, они охотились за головами врагов, чтобы украсить ими храмы своих богов. Еще до того, как они обрели свой Святой Город, они пронеслись через далекий север, убивая, грабя, порабощая чужие народы. И Орды бежали впереди них, бежали на юг.

– Ты никогда не поднимал меч против нас или людей Дэвери, – громко прошептал Эбани, но ты убил более чем достаточно народа моего отца.

Слегка дрожа, он нырнул в шатер, сквозь кожаные стены пробивался солнечный свет, окрашивая в рубиновый цвет воздух внутри. Так как они прибыли на алардан поздно, то мешки и утварь были в беспорядке разбросаны на кожаном полу шатра. Эбани лениво поднял несколько мешков и повесил их на крючья, потом сел среди в беспорядке разбросанных вещей и порылся в парусиновом мешке; такими мешками пользовались Дэвери. Внизу, на самом дне, он нашел маленький кожаный мешочек, открыв его, он вынул оттуда простое серебряное колечко. Плоская полоска, примерно, треть дюйма шириной, на нем с внешней стороны были выгравированы розы и слова на языке эльфов. С внутренней же стороны были слова на каком-то незнакомом языке. На розы упал розовый отсвет и они, казалось, расцвели, кольцо состояло из разнородных элементов, такая обработка была известна в настоящее время только Дэвери.

– И откуда ты, трофей, из Ринбаладелана или Танбалапалима? – спросил Эбани. – Теперь нашим людям известны только дикие розы с пятью тощими лепестками. Кольцо безмолвно лежало у него на ладони, мерцающая загадка. Хотя оно не обладало волшебной силой, но было связано с Двуумером. Много лет тому назад его дал Девабериэлу таинственный незнакомец в качестве подарка одному из его будущих сыновей. Пророческое толкование назначения подарка одной из знающих Двуумер указывало на то, что кольцо принадлежало младшему из троих сыновей, который подобно Эбани тоже был метисом. Но в отличие от матери Эбани, которая была просто хорошенькой деревенской девушкой, мать Родри была одной из наиболее влиятельных дворянок в королевстве. Родри ничего не знал о своем настоящем отце, который дал задание Эбани вручить ему это кольцо.

– И что я скажу ему, когда найду его? – пробурчал Эбани, вслух так, как, разговаривая, ему легче думалось. – О, знаешь, этот своеобразный человек сказал, что оно твое, но я не могу сказать тебе, почему это кольцо принадлежит тебе, я в самом деле не знаю этого, и никто не знает, это так, дорогой брат. Я не стал бы лгать тебе и если бы хоть что-нибудь знал, то сказал бы. Один знаток Двуумера говорит, что оно окружает твою вэйр, то есть Судьбу, а другой говорит, что твоя Судьба – это судьба Элдиф, и все может быть, так как мы находимся на земле причуд, нюансов и тайн. И клянусь богами, с моим любопытством эльфа я выясню правду!

Засмеявшись, он опустил колечко в мешочек, затем положил этот мешочек в другой, который носил на шее. Вскоре он поскачет в земли людей, где рыщут воры, и ему следовало найти более надежное место для хранения кольца, чем открытый брезентовый мешок. С мыслями о предстоящем путешествии, Эбани вышел из шатра и побрел к берегу реки. Воды Делондериель казались золотистыми в свете заходящего солнца. Издали доносился голос отца, он продолжал петь стансы сильным и чистым, полным печали голосом.

Эбани встал лицом к реке и пристально начал глядеть на нее. Он продолжал фокусировать свое сознание пока, наконец, не увидал с помощью Двуумера сначала слабое, расплывчатое, но затем отчетливое изображение Родри. Эбани владел искусством посредством магии, то есть с помощью Двуумера, видеть на расстоянии людей и местность – это искусство называлось скриинг.

Родри стоял на крепостной стене каменного форта и оглядывал окрестности, где под темными соснами белыми заплатами еще лежал снег. Родри был завернут в плащ, его дыхание превращалось в морозный пар. Теперь, зная, что у них один отец, Эбани видел то, что ускользнуло от него прошлым летом, когда он случайно встретил Родри, и когда в молодом воине промелькнуло что-то очень знакомое. Хотя волосы у Родри были цвета вороньего крыла, а глаза синие, как васильки, но глядя на них обоих, можно было с уверенностью сказать, что они братья. Анализируя свое сходство с братом, Эбани почувствовал, что опять начал мыслить вслух:

– Хотя я в общем-то не намерен рассказывать тебе правду, не так ли, брат? Что мне надо будет сделать, разбить вокруг тебя все зеркала? Мой наставник по изучению Двуумера говорит, что Родри должен считать себя человеком. Великолепно! Тогда я передам тебе это кольцо и сразу же исчезну, чтобы ты не успел рассмотреть мое лицо!

Образ Родри неожиданно обернулся и пристально посмотрел на Эбани, казалось, он слушает, что говорит его далекий брат. Эбани улыбнулся ему, затем расширил границы видения до пределов скриинга, магии, помогающей видеть местность и людей на расстоянии, примерно на две мили от его фокуса. Он увидал каменистые, покрытые соснами холмы и разбросанные между ними фермы. Большинство, как и Родри, находились в провинции Кергонеи, остальные – на хороших пятьсот миль в стороне.

– Тебе, парень, предстоит долгое летнее путешествие, – сказал сам себе Эбани. – Но с другой стороны, было бы ужасно стыдно уйти до окончания праздника.

Хотя было холодно стоять наверху крепостной стены форта лорда Гвогира, Родри задержался там еще некоторое время, глядя поверх холмов Кергонеи и не видя их. В какое-то мгновение он подумал, не сходит ли с ума, потому что ему показалось, что с ним кто-то разговаривает, хотя на стене кроме него никого не было. Слова доносились невнятно, но кто-то называл его братом и говорил о подарке, который должен был ему передать. Родри раздраженно вскинул голову, решив, что это проделки ветра. Дело в том, что насколько он знал, у него был лишь один брат, который ненавидел его всей душой, и если уж от него и можно было ожидать какого-нибудь подарка, то это только мог быть удар кинжала в спину; доносимые же ветром слова звучали тепло и дружественно.

Опершись спиной о сырой камень, он вынул из-за пояса серебряный клинок. Родри глядел на кинжал и вспоминал своего старшего брата Рииса, гвербрета Аберрена, несколько лет назад отправившего его в изгнание. Несмотря на то, что кинжал был прекрасен, клинок его был острым как сталь и сияющим как серебро, он был запятнан позором, на нем было клеймо бесчестья наемного солдата, сражавшегося не во имя благородных целей, а исключительно ради денег. Пора было отправляться в долгий путь, так как серебряные клинки не выносили бездействия. Хотя он неплохо сражался за лорда Гвогира прошлой осенью, и даже был ранен, камергер уже ворчал, что надо кормить его и его женщину. Родри вложил клинок в ножны и посмотрел на небо; оно было холодное, но ясное.

Было похоже, что снег был уже в прошлом.

– Завтра отправляемся, – сказал вслух Родри, – и если ты думаешь сейчас обо мне, брат, то, вероятнее всего, внутренности твои при этом горят огнем, во всяком случае, он желал ему этого.

Родри и не подозревал, что в это время далеко на юге, в небольшом городке в Элдифе происходило событие, которое и в самом деле могло привести к осуществлению его пожелания старшему брату. Форт Браслин, укрепление, которым только недавно овладел лорд Гареф, был охвачен напряженной суматохой. В то время, как сам лорд без устали вышагивал с кубком медового напитка в руке по огромному залу, на женской половине рожала его вторая жена Донилла. Так как это были ее первые роды, то происходили они долго и тяжело. Тиэрин Ловиан, также как и вторая женщина из обслуги, начала уже волноваться. Лицо роженицы было мертвенно-бледным, ее длинные каштановые волосы взмокли от пота. Донилла, уцепившись за толстую веревку, привязанную к укрепленной над головой перекладине, полуприсев нависала над родильным стулом, ее служанка Галла стояла рядом на коленях и время от времени вытирала ей лицо смоченной в холодной воде салфеткой.

– Дай ей немного пососать влаги из чистой смоченной в воде тряпочки, – сказал помогавший родам знахарь, – только совсем немного.

Другая служанка тут же бросилась за чистой тканью и свежей водой. Старый Невин был известен в королевстве не только как лучший знахарь, ходила молва, что он знает Двуумер. Ловиан улыбнулась, видя благоговейный страх служанки, но улыбнулась лишь слегка, потому что прекрасно знала, что слухи имеют под собой почву. Она вопросительно посмотрела на Невина, он успокоительно улыбнулся ей в ответ, затем заговорил с Дониллой. Его голубые как лед глаза, казалось, проникали в ее карие глаза, в самую ее душу. Вздохнув, она расслабилась, боль, казалось, отпустила ее.

– Скоро все кончится, моя госпожа. – Голос его звучал очень мягко, успокаивающе. – Теперь дышите глубоко, но не потревожьте ребенка. Он скоро появится.

Задыхаясь от родовой схватки, Донилла кивнула в ответ, и задышала глубоко и ровно. Несмотря на то, что сама Ловиан родила четырех сыновей, она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь у нее были столь трудные роды.

– Наверное, я просто забыла, – подумала Ловиан, – как ни странно, боль быстро забывается. Нервничая, она подошла к открытому окну и выглянула наружу; словно бы по иронии, за окном был яркий весенний день. Бедняжка Донилла так стремилась иметь ребенка, но сейчас она, наверное, предпочла бы остаться бесплодной. Молодая женщина снова застонала, Ловиан с состраданием вздрогнула.

– Уже идет, моя госпожа! – радостно воскликнул Невин, уже вот-вот, теперь поднатужьтесь еще немного.

Ловиан продолжала стоять у окна, пока не услыхала пронзительный вопль, а затем хороший, здоровый плач ребенка. Она обернулась и посмотрела на Невина и служанку, которые укладывали Дониллу на соломенную постель, приготовленную около родильного стула, подносили к ее груди еще соединенного с матерью пуповиной ребенка. Молодая леди дрожащими пальцами гладила покрытую мягким пушком головку младенца, ее широко открытые глаза светились счастьем и триумфом.

– Сын, ваша светлость, – хриплым голосом сказала она Ловиан, – я подарила моему господину еще одного сына.

– И к тому же здорового сына, – сказала Ловиан. – Я пойду сообщить его светлости радостную весть?

Донилла молча кивнула в ответ, глаза ее были прикованы к крошечному личику, уткнувшемуся носиком в ее грудь.

Ловиан спускалась по лестнице с тяжелым сердцем, и у нее были для этого основания. Конечно, Донилла заслужила этот момент триумфа, реабилитации. После десяти лет бездетного замужества, ее первый муж оставил ее как бесплодную. Это было горькое унижение для любой женщины, но хуже всего была разбивающая сердце мысль, что она никогда не сможет иметь ребенка. Теперь у нее сын и каждый в Элдифе знает, что она не бесплодна.

Но к сожалению, ее маленький триумф имел важные политические последствия, которые, как кажется, ее второй муж мучительно осознавал. Гареф был мужчиной среднего возраста, от первого брака у него уже было двое сыновей и дочь; в его светлых волосах и усах явственно проглядывала седина. Он искренне обрадовался принесенной Ловиан новости, взорвался смехом и завопил, что его отряд сыновей пополнился. Но радостное выражение тут же пропало с его лица.

– Простите, ваша светлость, – сказал он, – это чисто мужское проявление радости.

– Не надо передо мной извиняться, кузен, – устало сказала Ловиан, – также, как и перед Риисом, хотя я и советовала вам какое-то время побыть подальше от Абервина.

– Я и в самом деле собирался так сделать.

Сложность ситуации состояла в том, что гвербрет Риис был первым мужем Дониллы, тем самым, который опозорил ее как бесплодную, так как у него не было наследника, которому он мог бы передать управление огромного хана, территории, одной из наиболее важных во всем королевстве. Если он умрет бездетным, что казалось сейчас наиболее вероятным, в Элдифе может вспыхнуть открытая война, так как многочисленные кланы начнут претендовать на выдвижение своих кандидатов на должность гвербрета. Хотя Ловиан любила своего кузена и его жену, она находилась здесь с целью засвидетельствовать рождение ребенка, так как в этом событии был политический подтекст. Так как она стала тиэрином Форта Гвербина со многими вассалами и обширными владениями, то была очень занята и ей было слишком дорого время, чтобы она могла позволить себе разъезжать по своим владениям в качестве повивальной бабки для жен ее вассалов. Но ей необходимо было собственными глазами убедиться в том, что Донилла в самом деле родила ребенка.

– Ты думаешь, что Риис усыновит сына? – спросил Гареф.

– Я больше не имею понятия ни о чем, что собирается делать Риис, несмотря на то, что это мой первенец. В любом случае усыновленный наследник имеет мало шансов в Совете Выборщиков. Наиболее разумным для него было бы вернуть из ссылки Родри.

Гареф вопросительно изогнул бровь.

– Я еще не потеряла на это надежды, – отрывисто бросила Ловиан, – но я не понимаю твой скептицизм.

В зал вошел Невин. Он был высоким, с копной белых волос, лицо его было испещрено морщинами как старая джутовая мешочная ткань, но в походке его чувствовалась сила. Энергичным шагом он подошел к Гарефу и слегка поклонился. Когда он объявил лорду, что он может навестить леди, тот вспыхнул до корней волос; он любил свою молодую жену почти что безумной любовью. Невин принял от пажа высокую кружку эля и сел рядом с Ловиан.

– Да, – заметил он, – для первых родов в ее возрасте они прошли замечательно. Зная вас, могу представить себе, что вы вне себя от радости.

– Совершенно верно. Я всегда любил ее. Хотя один мужчина по-скотски бросил ее.

Невин тонко усмехнулся, глядя на Ловиан, и отхлебнул изрядный глоток эля.

– Завтра я уезжаю, – сказал он. – Отправляюсь в Форт Дэвери. Мой племянник служит сейчас при дворе короля, я смогу узнать придворные сплетни.

– Племянник, в самом деле! Тем не менее, я рада, что он там. А то я начинаю уже думать, что единственная наша надежда, это вернуть осужденного Риисом на высылку сеньора.

– Гвербреты уже поднимали мятеж против такого вмешательства в их дела. Ты думаешь, Риис хочет этого?

– Я не знаю. У меня сердце разрывается при мысли, что Элдиф может быть ввергнут в войну только потому, что мои сыновья рассорились по пустякам!

– Война еще не началась, и я пойду на все, лишь бы этого не случилось.

Но он выглядел до того утомленным, что Ловиан испугалась. Хотя он был самым могущественным знатоком Двуумера в королевстве, он все же продолжал оставаться всего лишь человеком. Кроме того, он был вовлечен в политические интриги, что, правда, может быть ей это только казалось, оказывало влияние на его магическое призвание.

– Ну, хорошо, – сказала наконец Ловиан. – По крайней мере, ребенок родился под хорошим знаком. Говорят, что в первый весенний день рождаются счастливые юноши.

– Да, есть такое поверье, и будем надеяться, что эта весна отмечена хорошим знаком и для всех нас.

По тому, с каким рассеянным видом Невин произнес это, Ловиан поняла, что он сильно сомневается, что слова его сбудутся. Она хотела, но не решалась задать Невину еще один вопрос, она боялась, что услышит в его ответе страшащую ее правду. Пока она колебалась, послышались шаги. Вошедший юноша выглядел крайне сконфуженным.

– Ваше сиятельство, у ворот знатный лорд. Могу я спросить вас, как мне поступить, или мне следует найти лорда Гарефа?



– Можешь спросить меня, потому что у меня чин выше. Если бы мы были с лордом Гарефом в одном чине, то тебе следовало бы найти его. Ну, а теперь говори, что это за знатный лорд?

– Талис из Белглеафа, ваше сиятельство. Он говорит очень странные вещи. Он спрашивает, будет ли он желанным гостем в форте, который должен принадлежать ему.

Сидевший рядом с Ловиан Невин тихо выругался.

– О, боги! – слабым голосом проговорила Ловиан. – И надо было ему появиться прямо сейчас! Ладно, юноша, беги и скажи ему, что он и в самом деле желанный гость в форте Браслин. Скажи ему именно это и ни слова больше.

Как только паж вышел, Невин повернулся к Ловиан, насмешливо изогнув бровь.

– Все это снова ведет к войне с Лослейном, – сказал Ловиан безнадежно усталым голосом. – Сестра Талиса была женой Корбина. Она вернулась к брату еще до начала войны, потому что присутствие в форте Лослейна сводило ее с ума, и, честно говоря, я не могу винить ее за это. Но потом, после того как Корбин был убит, я захватила эти земли, потому что она оставила своего мужа. Все мои подданные взроптали бы, если бы я не сделала этого. Я предложила ей в качестве компенсации деньги и лошадей, но Талис отказался позволить ей пойти на такое соглашение.

Ловиан прервала свое объяснение, потому что объект ее рассказа, широко шагая, вошел в этот момент в зал. Он сбросил с себя плащ, снял перчатки. Талис был крупным мужчиной лет сорока, в его седых волосах еще проглядывали светлые пряди, зеленые глаза его были проницательные и умные. Швырнув пажу плащ, он подошел к тиэрину и отвесил ей глубокий поклон. Его вежливая улыбка ничего не выражала.

– Не ожидала увидеть вас здесь, лорд, – сказала Ловиан.

– Я пришел, чтобы поздравить Гарефа с рождением ребенка. Паж сказал мне, что это парень.

– Да, и здоровый парень.

– Следовательно, Форт Браслин получил еще одного наследника, не так ли?

Талис помолчал, принимая от служанки кружку с элем, затем продолжал:

– Возможно, это божье свидетельство справедливости.

Ловиан со всех сторон обдумывала вызов Талиса. Если бы она была мужчиной, и, таким образом, имела возможность драться на дуэлях, то она могла вызвать его на поединок, но так как она была женщиной, то вместо нее это мог сделать капитан ее воинов Каллен Керморский, который, без сомнения, был лучшим фехтовальщиком в Дэвери. Но казалось несправедливым посылать Талиса на верную смерть за несколько обидных замечаний.

– Я предпочитаю не обращать внимания на ваши выпады, милорд, – сказала Ловиан ледяным тоном. – Если вы чувствуете себя обиженным, вы можете изложить обстоятельства дела гвербрету и я по его требованию встану перед судом.

– Так случилось, ваша светлость, что гвербрет – ваш сын.

– Да, так оно и есть, но я всегда учила его справедливости и беспристрастности.

При этих словах Талис неожиданно опустил глаза, и лицо его залила краска стыда. В словесной дуэли удар Ловиан первым достиг цели.

– Я удивлена тому, что вы пришли сюда лишь затем, чтобы сыпать соль на старые раны, – сказала она.

– Все дело в том, что настал великий момент для решения вопроса о гвербретстве, не так ли? Вы забыли, ваша светлость, что я член Совета Выборщиков.

Ловиан и в самом деле забыла этот факт и мысленно проклинала себя за этот просчет. Талис отхлебнул эль и улыбнулся Ловиан и Невину вежливой, невозмутимой улыбкой.

– Я надеялся прибыть вовремя, чтобы засвидетельствовать рождение ребенка, – наконец сказал он. – Насколько я понимаю, здесь нет других свидетелей, кроме домочадцев?

– Сама я и знахарь.

– И никто, миледи, не решится прекословить вам, на открытом суде, ни на официальной встрече. – Он улыбнулся все той же вежливой улыбкой.

– Мы должны воспринять это событие как факт, что леди Донилла не бесплодная, независимо от того, как считалось раньше.

Ловиан одарила его лучезарной улыбкой, хотя сердце ее переполнила ненависть.

– Совершенно верно, милорд. Я полагаю, что вы известите Совет об этой новости как можно скорее.

Талис уехал задолго до ужина, заметив при этом, что ему был оказан лучший прием из всех, которые ему оказывали по соседству. Это прозвучало с такой болью, с такой неподдельной обидой, что у Невина появилось ощущение, что он вышвыривает его из дворцового зала. Он сдержался только ради Ловиан. Вместо этого он развернулся и пошел наверх взглянуть на Дониллу, отдыхающую в своей кровати. Спеленатый ребенок лежал около нее. Через несколько минут к нему присоединилась Ловиан, по ней нельзя было сказать, что она не то, что разговаривала только что с Талисом, но даже что она слышала его имя. Она сказала несколько комплиментов молодой женщине. После этого Невин оставил Дониллу в сопровождении свиты, приставленной к Ловиан на время этого визита, последовал с ней в ее покои. Несмотря на простоту, они, по всей вероятности, были меблированы со всей роскошью, на которую был способен Форт Браслин; Ловиан заметила Невину, что ее кузен и его жена имели все основания быть благодарными ей за полученные в подарок земельные угодья.

– Хотя, как выясняется, этот подарок достаточно беспокойный, – сказал Невин. – Я не думал, что Талис так переживает.

– Он и половина лордов в тиэринане. Еще когда я отдавала его Гарефу, я знала, что будут волнения, но дело в том, что эти волнения происходили бы в любом случае. Ладно, я полагаю, что если бы я наделила этими землями тебя, то никто не посмел бы ворчать, но ты не захотел их, и в результате мы имеем что имеем.

– Да полно, Ловиан! Ты почти что заставила меня чувствовать себя виноватым.

– Мне нравится это твое «почти». Но действительно, когда бы сюзерен ни отдавал кому-нибудь земли, всегда будут ранены чьи-то чувства. Единственное, о чем я сожалею, это о том, что Талис – член Совета Выборщиков. О, боги, что за мерзости ожидают впереди! Теперь даже если жена Рииса родит ребенка, никто не поверит, что он – его отец.

– Да, ты права. Я…

Стукнув дверью, с громким хохотом в комнату влетел ребенок, ему было года два, следом за ним неслась няня. Девочка была худенькая для своих лет, на голове у нее была копна кудрявых, цвета вороньего крыла волос, фиолетовые, как у эльфа, глаза – это было потрясающе прекрасное дитя. Захлебываясь смехом, она бросилась на колени Ловиан.

– Бабуся, бабуся, я люблю тебя, бабуся!

– И я люблю тебя, Хот-лет, но ты непослушная девочка.

Хота изогнулась на коленях у бабушки и серьезно посмотрела на Невина. Фамильное сходство было поразительным.

– Я почти забыл о дочке Родри. Она конечно не унаследовала внешность от матери?

– Нет, кровь Мейлуэйт более сильная, а бедняжка Олуэн была одной из нежных блондинок. Внебрачный ребенок Родри в будущем может сыграть очень большую роль, поэтому я все время держу ее при себе, занимаясь, конечно, при этом ее воспитанием.

Ведя этот серьезный разговор, Ловиан, между тем, нежно поцеловала девочку в макушку и обернулась к няне:

– А теперь, госпожа Тевилла уведет тебя отсюда и напоит молоком. Скоро уже пора в постель моя девочка.

Несмотря на то, что Хода расхныкалась, умоляя не отсылать ее, а затем в конце концов расплакалась, Ловиан решительно сгребла ее с колен и передала няне, нерешительно стоящей у двери. Невин до этого не замечал ее, это была замечательная женщина лет тридцати, с темными волосами и глазами и почти суровыми чертами. Когда она удалилась со своей подопечной, Невин спросил у Ловиан:

– Кто она такая?

– Тевви? – переспросила Ловиан. – Очаровательная женщина, со стальной волей, что необходимо Хоте, в этом могу тебя уверить. Она вдова, у нее есть сын, которому… о, боги, я забыла, сколько ему лет, но он достаточно взрослый для того, чтобы Каллен обучал его военному делу. Ее муж был кузнецом в моем городе, но две зимы назад он неожиданно умер от лихорадки. Так как у нее нет родственников, священники рекомендовали ее мне, чтобы я приняла ее из милости, а мне как раз требовалась женщина для Хоти. Это дитя еще большее наказание, чем был ее отец. – Ловиан тяжело вздохнула и, так как они были одни и она могла быть откровенна, сказала:

– Я полагаю, что в ее венах течет кровь эльфов.

– Согласен с тобой, хотя Хота и не очень похожа на них.

– Не будем забывать, что она эльф на полную четверть. Не надо обманываться по поводу следа крови эльфов у Мейлуэйт.

– Да, это так, но в данном случае это не имеет значения. Я полагаю, что со временем, ты собираешься устроить ей хороший брак?

– Разумеется, я хочу выдать ее замуж за влиятельного человека, я собираюсь внушить ей, что не следует выходить замуж по собственному выбору. Если она научится управлять собственными эмоциями, она станет женщиной, с которой будут считаться в Элдифе, независимо от того, незаконорожденная она или нет.

Хотя Невин и соглашался с Ловиан, но это согласие скорее касалось неопределенных высказываний, чем конкретной картины будущего ребенка. Про себя он думал, что если когда-нибудь ее и приручат, то вряд ли смогут заставить все время жить в тесных рамках присущих женщинам благородного происхождения. Рано или поздно ее дикая кровь проявит себя.

До того как уехать из Форта Браслин, Невин при помощи скриинг повидал Родри и, убедившись, что с ним все в порядке, сказал об этом Ловиан. Выезжая из форта, ведя за собой навьюченного мула, Невин не мог отделаться от тяжелого предчувствия, которое было настолько же закономерным, как и предостережения Двуумера. Впереди лето, он вместе с теми, кто изучал Двуумер Света, то есть белую магию, одержали множество побед над последователями Двуумера Тьмы, черной магии. Они не только сорвали тщательно разработанный властителями тьмы заговор, но и уничтожили один из их основных источников дохода, ввоз в королевство опиума и различных ядов. Как всегда, темные силы будут пытаться отомстить и Невин напомнил себе, что надо быть в путешествии настороже. Конечно, план их мщения может быть рассчитан на годы, они попытаются сделать его таким хитрым и изощренным, чтобы его нельзя было обнаружить. Конечно, смогло быть и так, но, в то же время, предостережения Двуумера холодили ему спину. Властители тьмы были настолько грозными, что не колеблясь могли нанести ответный удар столь быстро, насколько это только возможно. Вопрос состоял лишь в том, откуда ожидать этот удар.

Помимо этого, еще один вопрос, светский, требовал самого пристального его внимания. Сан гвербрета давал слишком большое богатство, был слишком желанным, чтобы в случае нарушения порядка престолонаследия вокруг него не развернулась борьба. Хотя Невину была ненавистна сама мысль быть вовлеченным в междоусобную войну благородных кланов, он знал, что его обяжет сделать это долг по отношению к отмеченной Двуумером судьбе Родри, что в свою очередь накладывает на него обязательства по отношению к хану Родри и его невиновных подданных, которые предпочли мир войне, в отличие от людей благородного происхождения типа Талиса. Он сделает все, что в его силах, чтобы защитить Абервин. И хотя Ловиан скептически настроена по отношению к нему как к политику (а он был полностью уверен, что таково ее мнение о нем), он был вооружен для этой борьбы лучше, чем кто-либо другой в королевстве, чем самый мудрый член Высшего королевского совета.

– О, за это время я выучил несколько трюков, – подумал про себя Невин, – и наш Родри находился в самом центре этих событий, несмотря на то, что он всего лишь простой воин и изгой! Хотя это происходило добрых сто лет тому назад, он знал, что значит бороться за трон не просто гвербрета, а короля!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДЭВЕРИ И ПАЙДОН, 833—845.

1

Когда Дилли Блинд на речку пошел

Так просто, лишь прогуляться,

То встретил Керморского там короля,

Стирающего свое белье…

Старая песня эльфов.

...

Святая летопись Лагхкарн.

Год 833-й. Слумар II, король Форта Дэвери, был тяжело ранен в бою. Второй сын Глина II, короля Кермора, родился мертворожденным. Мы восприняли это как дурные предзнаменования. Лишь позже мы поняли, что Бел с Его Мудростью готовил мир для Своего народа…

Больше всего донимали мухи. Умирать вообще достаточно неприятно, но быть в это время покрытым толстым слоем мух – несправедливо и оскорбительно. Они роились и жужжали вокруг раны, пытаясь пить кровь. У него не было сил отогнать их. Рана была прямо под мышкой на правом боку, она была глубокая. Мэтен подумал, что если бы кто-нибудь согнал с него этих мух, то он смог бы выжить, но он был совершенно один среди диких холмов, он умирал. Он не видел никаких причин обманывать себя, он истекал кровью. Он ухватился левой рукой за верхушку седла и держал поднятой правую руку, так как рана пекла огнем при каждом прикосновении. Сквозь разбитую кольчугу сочилась кровь, огромные, блестящие сине-черные мухи все прибывали. Время от времени они кусали его лошадь, но та была настолько истощена, что была в состоянии в знак протеста лишь притопывать копытами.

Мэтен был последний из оставшихся в живых всадников военного отряда. Когда он умрет, враг одержит полную победу, казалось почетным отсрочить на некоторое время их победу, это казалось важным тогда, когда он медленно скакал сквозь золотистый осенний туман, чтобы оттянуть их победу на двадцать минут. Впереди, примерно на расстоянии одной мили, было озеро, его поверхность была покрыта золотой рябью, сияющей в лучах заходящего солнца. Вдоль берега росли березы, поднимающийся ветер трепал их ветви. Он хотел пить. Это было второе испытание после мух, что заставляло его страдать. Во рту пересохло, он едва был в состоянии ворочать языком. Его лошадь легкой иноходью настойчиво шла к воде. Не имело значения, что он умирает, только бы успеть перед смертью напиться воды.

Озеро приближалось. Он уже видел тростник, темные штрихи на фоне блестящей воды, и белую цаплю, стоящую на одной ноге на берегу. Затем что-то непонятное случилось с солнцем. Оно уже не находилось прямо перед ним, а раскачивалось из стороны в сторону, как будто это был фонарь в чьей-то руке. Небо было черное, как ночь, но солнце продолжалось раскачиваться взад и вперед, теперь оно уже раскачивалось шире, вверх, высоко вверх, яркое и горящее. Затем наступила темнота, запахло раздавленной травой, осталось только жужжание мух и жажда. Затем только темнота.

В темноте пылал фонарь. Поначалу Мэтен подумал, что это солнце, но этот свет был слишком малым, слишком ровным. Над ним склонилось лицо старика. На голове у него была пышная грива белых волос, светились холодные синие глаза.

– Рикен. – Голос был слабый, но настойчивый. – Рикки, посмотри на меня.

Хотя Мэтен никогда не слышал это странное имя, но он почему-то знал, что старик обращается к нему и попытался ответить. Но губы у него слишком пересохли, чтобы двигаться. Старик поднес к его губам золотую кружку с водой и помог ему напиться. Вода была сладкая и холодная. По крайней мере, я не умру от жажды, – подумал Мэтен. Затем его снова окружила темнота.

Когда он очнулся следующий раз, то понял, что уже не умирает. Он долго лежал совершенно неподвижно и все думал об одном: он не умирает. Он медленно огляделся вокруг, впервые заинтересовавшись, где же он находится. Он обнаружил, что лежит совершенно голый между двумя шерстяными одеялами на куче соломы. Свет от камина танцевал на каменных стенах огромной комнаты. Хотя рана по-прежнему болела, на ней была аккуратная повязка. Повернув голову, он увидел сидящего за грубым деревянным столом у домашнего очага старика, читающего переплетенную кожей книгу. Старик поднял от книги глаза и улыбнулся ему.

– Хочешь пить, юноша?

– Да, добрый господин.

Старик зачерпнул из деревянного ведра воды золотой кружкой, стал на колени и помог раненому напиться.

– Что с моей лошадью? – спросил Мэтен.

– Она в безопасности, у своего сена. – Старик положил на лоб Мэтена ладонь. – Лихорадка прошла. Хорошо.

Засыпая, Мэтен улыбнулся. На этот раз ему снилась его последняя битва, сон был такой явственный, что казалось, что он ощущает запах пыли и лошадиного пота. Его отряд выстроился на гребне холма, по ту сторону дороги их ожидал со своими людьми тиэрин Деввер – свыше сотни воинов против его тридцать семи, но тем не менее, они собирались предпринять безнадежную атаку. Мэтен знал, что лорд Бреноик смеялся, как сумасшедший, откинувшись в седле, ожидая эту их атаку. Им оставалось только умереть; они попали в ловушку и атака была единственным шансом спастись. Хотя он и знал, что глупо делать это сейчас, но он стал думать о матери. Он явственно видел ее образ, она стояла у двери их дома и протягивала ему руки. Затем прозвучал сигнал атаки, и все его мысли были заняты только этим. Вниз, по склону холма и вперед и вперед – к заходящим с флангов навстречу им воинами Девера, со всех сторон слышался лязг оружия и пронзительные крики. Во сне Мэтен вновь переживал все перипетии битвы, он наносил и парировал удары, задыхался от столба стоявшей пыли и с криком проснулся, когда его бок глубоко пронзил меч.

– Успокойся, юноша. – Около него стоял старик. – Сейчас все будет в порядке.

– Могу я выпить немного воды?

– Сколько хочешь.

После того, как Мэтен жадно напился воды, старик принес ему хлеба и молока в деревянной чашке. Так как у Мэтена еще слишком дрожали руки, для того, чтобы удержать ложку, старик накормил его сам. Никогда он еще не ел ничего более вкусного.

– Спасибо, – сказал Мэтен. – Хотя ничем не выразишь ту благодарность, которую я ощущаю за спасение моей жизни.

– Спасать жизни для меня дело привычное, я знахарь.

– Но в таком случае, не удача ли это для меня!

– Удача? – лукаво улыбнулся старик, – да, действительно, может быть и удача. Меня зовут Невин, между прочим, и это не шутка, меня в самом деле зовут Невин. Я что-то вроде отшельника, и это мой дом.

– А меня зовут Мэтен. Я участвовал в кавалерийской атаке лорда Бреноика. Теперь вы понимаете, что я беглец? Вы должны были оставить меня истекать кровью на том месте, где я упал.

– О, я достаточно наслышан об изгнании Бреноика, но решения тиэринов и им подобным мало что значат для меня. Будь я проклят, если я позволю человеку умереть, когда я в состоянии спасти его, и все лишь потому, что его лорд преступил закон.

Вздохнув, Мэтен отвернулся. Рядом, прислоненный к стене, стоял его щит, вблизи от него было аккуратно сложены остальные вещи, в том числе и уложенная в кожаный мешок небольшая арфа для исполнения баллад. При виде эмблемы лисы, которой были помечены все его вещи, на глаза Мэтена навернулись слезы. Весь его отряд, все друзья, с которыми он в течение восьми лет был неразлучен, погибли. И все из-за того, что лорд Бреноик домогался земель другого человека и потерпел в этой авантюре поражение.

– Тиэрин похоронил убитых? – шепотом спросил он старика.

– Да. Через несколько дней после того, как я принес тебя домой, я нашел поле битвы. Это была настоящая бойня, я был удивлен, что никому не удалось бежать.

– Я бежал как трус. Я был ранен во время атаки и знал, что умираю, но я хотел умереть в одиночестве, в каком-нибудь тихом месте. О, боги, мне и в голову не приходило, что кто-то может спасти меня!

– Несомненно, это была твоя вэйр, тебе было суждено жить.

– Значит, это была горькая судьба. Я все еще изгой, человек вне закона. Я потерял остатки своей чести, когда не погиб вместе с моим господином и моим отрядом.

Невин пытался его успокоить, но Мэтен едва ли слышал его. Несмотря на испытываемое им чувство стыда, в глубине души он был рад, что остался жив, и эта радость приносила ему дополнительный стыд.

Лишь через два дня Мэтен смог сесть, да и то, лишь опираясь о стену и борясь с головокружением. Постепенно к нему возвращались силы и он начал интересоваться комнатой, в которой он находился. По запаху сырости и отсутствию окон он мог предположить, что она находится под землей, но огромный очаг не дымил. Комната по своим размерам была под стать огромному камину – она была хороших пятьдесят футов в ширину, а потолок терялся высоко в тени. Вся стена, около которой стояла кровать, была покрыта примерно на высоте десяти футов от пола вырезанными барельефами, по всей видимости, они опоясывали когда-то всю комнату. Теперь же строгое геометрическое изображение кругов и треугольников неожиданно обрывалось, как будто кто-то их стер. Наконец, когда он уже достаточно окреп, чтобы самостоятельно есть, он спросил Невина, где они находятся.

– Внутри Брин Тодейрик. Весь этот холм продырявлен помещениями и тоннелями.

Мэтен чуть не выронил ложку. Так как форт лорда Бреноика находился всего лишь в пяти милях от этого холма, он много раз видел его, слышал и истории о нем, рассказывали, что он населен демонами и духами (спиритами), посылающими ночью голубой танцующий свет, а днем странные завывания и свист. Холм и в самом деле выглядел довольно необычно, он был подобен старому исполину, превратившемуся много веков назад в камень, поросшему травой и возвышающемуся теперь посреди плоского луга.

– Да, да, – усмехнулся ему Невин, – я обычный человек из плоти и крови, а не князь демонов или нечто подобное.

Мэтен попытался улыбнуться ему в ответ, но у него ничего не вышло.

– Я люблю быть в одиночестве, юноша, – продолжал Невин. – Разве мог я найти для этой цели лучшее место? Все боятся даже приближаться к этому холму.

– Да, я думаю, что это близко к истине. Но тогда выходит, что здесь нет никаких спиритов?

– О, здесь их множество, но они ходят своей дорогой, а я своей. Места хватает для всех.

Когда Мэтен понял, что старик говорит совершенно серьезно, у него так затряслись руки, что он вынужден был отставить в сторону чашку с ложкой.

– Я не обманываю тебя, – сказал Невин совершенно спокойно. – Ты найдешь здесь убежище на эту зиму, так как до весны ты будешь не в состоянии сесть на лошадь, и пусть тебя не волнуют здешние спириты, они совершенно безвредны. Все эти разговоры по поводу демонов – явное преувеличение. Здешний народ жаждет какого-то разнообразия в их жизни.

– Так они сейчас здесь? Пожалуйста, добрый господин, а как долго я нахожусь здесь?

– О, две недели. Ты долго лежал в лихорадке, в ране началось заражение. Когда я нашел тебя, вся рана была покрыта мухами.

Мэтен взял ложку и с угрюмым видом продолжал есть. Чем скорее он наберется сил, чтобы покинуть это населенное спиритами место, тем будет лучше.

По мере того, как заживала рана, Мэтен все на более и более продолжительное время стал вставать с постели. Хотя Невин выбросил его пропитанную кровью одежду, в седельном мешке у Мэтена была запасная рубашка, старик отдал ему пару своих бригг, свободных шерстяных штанов, которые пришлось ему как раз в пору. Первое, что сделал Мэтен встав с кровати – это развернул свою арфу и убедился, что она не повреждена. Правая рука у него была еще слишком слаба, чтобы играть, но он пробежал пальцами по расстроенным, плохо звучащим струнам, чтобы убедиться, что инструмент в порядке.

– Меня удивляет, что лорд Бреноик рискнул взять с собой в бой барда, – заметил Невин.

– Я скорее не бард, а гертфин, который обязан сражаться. Я знаю много песен, баллад и тому подобное, но я никогда не изучал трезвучия и другие профессиональные бардовские правила.

– А почему?

– Видите ли, мой отец был в военном отряде нашего лорда, когда его убили, мне было тринадцать лет, и лорд Бреноик предложил мне место в отряде. Я согласился, чтобы отомстить за смерть отца, а потом мне уже не предоставлялось случая учиться. Я поклялся всецело посвятить себя моему лорду.

– И ты никогда не раскаивался в этом?

– Я никогда не позволял себе чувства раскаяния. Это не приносит ничего, кроме печали, добрый господин.

Достаточно окрепнув, Мэтен начал обследовать странный дом старика – небольшой комплекс пещер и тоннелей. Помимо основной жилой комнаты было еще другое каменное помещение, которое старик превратил в конюшню для своих лошадей, здесь стояла лошадь Мэтена и хороший коричневый мул. Одна стена этой комнаты обвалилась, открыв вход в естественную пещеру, здесь был небольшой родник, вода из которого стекала потом по склону пещеры. Прямо за дверью конюшни был глубокий овраг, благодаря которому Брин Торейдик получил свое название «сломанного холма», это была длинная, прямая расщелина, перерезающая вершину. Выйдя впервые наружу, Мэтен обнаружил, что несмотря на яркое солнце, воздух холодный, он холодил рану, от чего она мучительно ныла. Он поспешил вернуться, решив, что старик был прав, когда говорил, что ему надо пересидеть здесь зиму. Так как у знахаря было много денег, это хорошо замаскированное обширное жилище, то Мэтен начал задаваться вопросом, не является ли он одним из эксцентричных дворян, убежавших от бушевавших в королевстве гражданских войн. Он был слишком благодарен старику, чтобы задать столь щекотливый вопрос, хотя по всему королевству было рассеяно множество аристократов, которые делали все возможное, чтобы избежать их обязательств перед различными гвербретами, претендующими на престол королей Дэвери. Невин обращался с ним подчеркнуто вежливо, временами был снисходителен, временами резок, создавалось впечатление, что он привык, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Кроме того, он умел читать и писать, что редко встречалось среди обычных знахарей. Мэтен почувствовал, что старик очаровывает его.

Раз в несколько дней Невин брал лошадь и мула и отправлялся в соседнюю деревню, там он покупал свежую еду, нагружал мула запасами на зиму, сеном и зерном, или же сырами, сахаром, сухими фруктами и тому подобным. Пока он отсутствовал, Мэтен выполнял кое-какую работу в пещерах, когда уставал – спал. Однажды, серым, ветряным утром, Невин заметил, что будет отсутствовать дольше обычного, так как деревенские женщины нуждаются в его знахарской помощи. После того, как старик ушел, Мэтен подмел конюшню, сметя мусор в овраг, потом пошел отдохнуть перед тем как сгрести его на склон. Он подложил дров в камин и сел поближе к огню, чтобы прогнать холод с застуженной раны.

Впервые после битвы он почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы петь, его с укоризной призывала заброшенная арфа. Когда он вынимал ее из кожаного мешка, словно вздохнув, зазвучали потревоженные струны. На арфах такого размера было только тридцать шесть струн, но Мэтен еще находился в таком состоянии, что казалось, что на их настрой ушла целая вечность. Он провел пальцами по струнам, проверяя звучание, затем с помощью крошечного колока<*3> из слоновой кости принялся регулировать натяжение струн, он добивался необходимого звучания, пока на лбу у него не выступил пот. Но этот признак слабости лишь раззадорил его, и он продолжал трудиться пока, наконец, арфа не зазвучала как следует. Мэтен вынужден был несколько минут отдохнуть, прежде чем смог играть на ней. Он извлек из инструмента несколько вибрирующих звуков, перебрал несколько струн… первые же звуки музыки, казалось, частично вернули ему силы, они эхом отдавались от огромных каменных стен комнаты. Это придавало сверхъестественный подтекст каждой ноте, извлекаемой из музыкального инструмента.

Неожиданно он почувствовал сзади себя Белую Леди, ту самую, которая приходит к каждому барду, в ком живет истинная песнь. Он ощутил в спине знакомый озноб, волосы зашевелились у него на голове. Несмотря на то, что он называл себя гертфином, ее присутствие и то вдохновение, которое она давала ему, говорило о том, что королевство потеряло настоящего барда, когда он решил стать рыцарем. Несмотря на то, что этим утром голос у него был слабым и одеревеневшим, он пел длинную балладу, отрывки лирических песнопений, которые только приходили ему на ум, музыка успокаивала его рану как знахарские припарки.

Вдруг Мэтен почувствовал, что он не один. Он поднял глаза, ожидая увидать в дверях Невина, но там никого не было. Оглянувшись вокруг, он тоже никого не увидел, лишь языки пламени в камине отбрасывали тени на каменные стены. Каждый раз, касаясь струн, он ощущал, что его слушают. Волосы поднялись у него на голове дыбом, когда Мэтен вспомнил рассказы Невина о спиритах. – Ты сумасшедший, – говорил он себе, – здесь никого нет. – Но он слишком часто выступал, чтобы ощущать присутствие аудитории. Пропев две строфы баллады, он почувствовал, что слушатели, кто бы они ни были, подались вперед, стараясь не пропустить ни слова. Когда он кончил петь и отставил арфу в сторону, он ощутил разочарование присутствующих.

– Ладно, кто вы не были, вы не можете быть злодеями, если вам нравятся хорошие песни.

Мэтену показалось, что он слышит за спиной хихиканье, но обернувшись, он не увидел ничего, кроме голой стены. Он поднялся на ноги и медленно, осторожно обошел комнату, заглядывая в каждый уголок и каждую щелочку – ничего. Но как только он сел, опять кто-то захихикал, на этот раз смеялись откровенно, совсем как ребенок, смеющийся над своей успешной выходкой. Мэтен схватился за арфу с единственной мыслью, чтобы с ней ничего не случилось, но когда он почувствовал, что его невидимая аудитория столпилась вокруг него в предвкушении новых песен, бард одержал в нем верх, он не смог отложить арфу в сторону, он не мог пренебречь слушателями, даже бесплотными. Когда он коснулся струн, он был уверен, что слышит вздох удовлетворения. Он запел первое, что пришло ему в голову, это были стансы о морском путешествии в Дэвери короля Брана и волшебном тумане, который в конце концов проглотил и его самого, и его флот. К тому времени, когда заколдованные корабли были наконец спасены и очутились в таинственной гавани на далеком севере, Мэтен был в полном изнеможении.

– Примите мои извинения, но я вынужден остановиться.

В ответ раздался вздох сожаления. Кто-то нежно коснулся его волос, так, как гладят собаку, кто-то худыми на ощупь пальцами подергал его за рукав. В камине ярко вспыхнуло пламя; вокруг него ощущался холодный, естественный коловорот воздуха. Мэтен содрогнулся и поднялся на ноги, но маленькие руки ухватились за его штанины. Беспорядочно звучали струны арфы, как будто кто-то пытался вырвать их. В каждом углу ожили тени, они кружились маленькими водоворотами, его лица касались чьи-то пальцы, его дергали за руки, щипали, теребили одежду, тянули за волосы во время всего этого продолжали звенеть струны и стоял ужасный шум.

– А, ну, прекратить! – закричал, появляясь в двери Невин. – Что за невоспитанность, так-то вы принимаете нашего гостя!

Маленькие пальцы исчезли. Мэтен чуть не расплакался от облегчения, когда с двумя седельными вьюками энергичными шагами в комнату вошел знахарь.

– Нет, в самом деле, отвратительное поведение, – продолжал Невин, обращаясь, казалось, в пустое пространство. – Если вы когда-нибудь повторите подобное, Мэтен никогда больше не сыграет вам на арфе.

Комната опустела. Невин положил седельные вьюки на стол и улыбнулся Мэтену. Тот трясущимися руками положил арфу и вытер рукавом пот с лица.

– Мне следовало предупредить тебя. Они любят музыку. Извини меня, юноша.

Мэтен пытался заговорить, но безуспешно, он тяжело опустился на скамью. За спиной у него раздался звук струны арфы. Невин бросил в ту сторону сердитый взгляд:

– Я сказал прекратить!

Появился и исчез легкий порыв ветра.

– Ты хотел меня о чем-то спросить, юноша?

– По правде сказать, я не решаюсь.

Старик негромко рассмеялся.

– Ладно, можешь не спрашивать, я и так отвечу тебе. Это было то, что люди называют «дикий народец». Они подобны невоспитанным детям, или щенкам, сплошная любознательность, никакой сознательности или правил поведения. К сожалению, они сами не понимали того, что могут нанести нам, смертным людям, вред.

– Я это вполне прочувствовал. – Мэтен посмотрел на своего благодетеля, и внезапно понял то, что было скрыто от него на протяжении всех этих дней. – Господин, наверное, вы знаете Двуумер.

– Да, это так. Тебя это поражает?

– Ужасно. Я никогда не думал, что это бывает в жизни, я думал, что это встречается только в моих балладах и рассказах.

– Многие люди считают меня выдумкой бардов, но мое ремесло достаточно реально.

Мэтен ошеломленно уставился на Невина, у него не укладывалось в голове, как этот старик мог выглядеть так чертовски обыденно. По доброму рассмеявшись, Невин отвернулся от Мэтена и принялся шарить в седельных мешках. – Я тут принес тебе немного вяленого мяса на ужин, юноша. Тебе необходимо восстанавливать потерянную кровь, деревенские жители поделились со мной кое-чем в качестве платы за лечение.

– Большое спасибо. А как вы думаете, когда я буду достаточно здоров, чтобы уехать отсюда?

– О, спириты настроили тебя на дорожный лад, не так ли?

– Не посчитайте меня неблагодарным, дорогой господин, – Мэтену было страшно неловко, – но я… а… да…

Невин снова рассмеялся.

– Не надо смущаться, юноша. Что касается раны, то она заживет задолго до того, как ты войдешь в норму. Видишь ли, ты скакал прямо в Мир Иной, а требуется немало времени, чтобы вернуться оттуда.

С этого дня дикий народец осмелел в отношении с Мэтеном, они были подобны собакам, которые, поняв, что хозяин относится к ним с любовью, осмелев, выскальзывают из-под стола. Каждый раз, беря в руки арфу, Мэтен ощущал их присутствие – в комнате чувствовалось оживление, слышалось слабое шарканье ног, легкие прикосновения к его рукам и волосам, слабое дыхание ветра, когда кто-то пролетал мимо. Всякий раз они щипали его или толпились вокруг, Мэтен попросту грозил им, что перестанет петь, угроза действовала безотказно, они сразу же начинали вести себя прилично.

Однажды, пытаясь безуспешно развести огонь в камине отсыревшими дровами, Мэтен почувствовал позади себя их присутствие. Когда он высек кремнем искру, они раздули ее в пламя. Машинально поблагодарив их, Мэтен осознал, что начинает воспринимать спиритов, как нечто само собой разумеющееся. Что же касается самого Невина, то, как ни изучал его Мэтен, он не мог обнаружить в нем никаких признаков необычной силы или необычных познаний за исключением того, что спириты подчинялись ему беспрекословно.

Немало времени проводил Мэтен и в думах о своем будущем. Так как он был воином мятежного лорда, то как только он попадет в руки тиэрина Девера, тот непременно его повесит. Единственным выходом был побег. Если ему удастся не попав в руки тиэрина добраться до Кантрэя и затем отдаться на милость гвербрета, он может быть помилован, так как он был кем-то вроде барда, а следовательно находился в соответствии с законом под особой защитой. Но к сожалению, надежда на помилование невелика, так как это будет зависеть от его вассалов, да и сам гвербрет Тибрен Боарский был суровым человеком. Его род, Боары Севера были связаны родственными узами с южными Боарами Моира, которые лет пятьдесят назад лестью выманили у короля Форта Дэвери гвербретство. Объединенные роды Боаров управляли огромным пространством северного королевства и, как говорили, обладали реальной властью за спиной марионеточного короля Святого Города. Не верится, что Тибрен простит недоучку-барда, возбудив этим недовольство своего верного тиэрина. Мэтен решил, что раз оказалось так, что он нашел приют вместе со спиритами, то он не станет полагаться на милость гвербрета, а останется в Брин Торейдеке до весны.

Когда Невин в следующий раз собрался в деревню, Мэтен решил поехать вместе с ним, он хотел сделать это ради тренировки – испытать себя и проветрить лошадь. День был прозрачно-морозным, в воздухе пахло снегом, поля были покрыты инеем. Мэтен был поражен тем, как быстро летит время за пределами холма, несколько оно отлично от его внутреннего ощущения времени.

Наконец они добрались до деревни, крытые соломой дома были разбросаны среди белых берез вдоль берега реки.

– Я лучше подожду вас здесь, – сказал Мэтен, – в то кто-нибудь из людей тиэрина еще заедет за чем-нибудь в деревню.

– Я не хочу оставлять тебя здесь на холоде. Здесь неподалеку есть ферма, я отведу тебя туда. Хозяева мои друзья, они приютят тебя без лишних расспросов.

Они направились по дорожке бегущей среди коричневого пастбища, и вскоре вышли к ферме – разбросанным строениям, огражденным кругом земляной стеной. Позади большого дома находился коровник, сараи и загон для белых и серых коз. В грязном дворе у двери дома клевали зерно цыплята. Отгоняя кур, навстречу им вышел, улыбаясь, плотный седеющий мужчина.

– Доброе утро, милорд. Чем могу быть вам полезен?

– О, всего лишь приюти на некоторое время моего друга, мой дорогой Баннек. Он очень болен, его бледное лицо говорит само за себя, ему необходимо немного отдохнуть, пока я буду в деревне.

– Мы можем выделить ему комнату с очагом. О, боги, ты, парень, ты и вправду белый, как этот иней на полях.

Баннек проводил Мэтена в большую треугольную комнату, служившую одновременно и кухней и столовой. В большом очаге маняще пылали деревянные чурбачки, напротив стояло два стола и три стула с высокими спинками, мебель, ферма выглядела богатой. Пол был устлан чистой соломой, стены свеже побелены. С потолка свисали гирлянды лука и чеснока, сетки с сушеной репой и яблоками, даа огромных окорока. У очага сидела девушка и штопала бригги.

– Кто это, па? – она подняла голову от работы.

– Друг Невина.

Она поспешно собрала свою работу и нырнула перед Мэтеном в реверансе. Девушка была хорошенькая, у нее были черные, цвета воронова крыла волосы и темные, спокойные глаза.

Мэтен поклонился ей в ответ.

– Простите меня, что обременяю вас, – сказал Мэтен, – но я не совсем хорошо себя чувствую и мне надо немного отдохнуть.

– Друзья Невина всегда желанные гости в нашем доме, – сказала девушка. – Садитесь, я принесу вам сейчас эля.

Мэтен снял плащ и сел как можно ближе к огню, только что рубашка не загоралась. Объявив, что ему надо вернуться к коровам, Баннек удалился. Девушка подала Мэтену высокую кружку темного коричневого пива, потом сев около него, снова принялась за свое шитье.

– Благодарю вас. – Мэтен приветственно поднял кружку. – Меня зовут Мэтен… а… да, просто Мэтен, этого достаточно.

– А меня Белиан. Вы давно знаете Невина?

– По правде говоря, нет.

Белиан бросила на него странный, преисполненный благоговейного страха взгляд, улыбнулась и занялась шитьем.

Прихлебывая пиво, Мэтен наблюдал, как тонкие пальчики проворно работают над грубой шерстяной тканью бригг Бенека, которые были слишком громоздки для этих ручек. Мэтен был удивлен, какое удовольствие испытывает он, сидя здесь в тепле, вместе с хорошенькой девушкой. Время от времени Белиан бросала на него нерешительный взгляд, как будто хотела спросить о чем-то, но не решалась.

– Милорд, – сказала она, наконец, – долго вы будете еще оставаться с Невином?

– Сказать откровенно, я еще не знаю, но почему вы называете меня лордом? Я такого же простого происхождения, как и вы.

– Да, но вы друг Невина.

Только сейчас Мэтен сообразил, что девушка наверняка знает, что старик связан с Двуумером.

– Послушайте, за кого вы меня принимаете? – У Мэтена было тревожное чувство, что притворяться знатоком Двуумера, не будучи им, опасно. – Я всего лишь рыцарь без войска. Невин был настолько добр, что спас мне жизнь, когда нашел меня раненым, вот и все. Но послушайте, пожалуйста, не говорите никому обо мне, ладно? Я человек вне закона.

– Я забуду ваше имя сразу же, как только вы уедете отсюда.

– Покорно благодарю вас, и еще раз примите мои извинения. Я не заслуживаю даже этого пива.

– О, замолчите, пожалуйста! Что мне за дело до этих отвратительных войн?

Подняв на девушку взгляд, Мэтен увидел ее сердитое лицо, губы были плотно сжаты, у них залегла горькая складка.

– Ничего, кроме беспокойства нам они не приносят. Забирают наших лошадей, вытаптывают поля, поднимают налоги – и все это во славу единственного и истинного короля, хотя каждый, у кого есть голова на плечах, знает, что сейчас у нас их два, мне наплевать на эти войны, меня не волнует, кто в них победит, только бы они оба не сели нам на шею. Если вы один из тех, кто не хочет умирать в этих войнах, то единственное, что я могу сказать, это то, что вы молодец.

– Мне никогда раньше не приходило такое в голову.

– Не сомневаюсь, раз вы были рыцарем.

– Видите ли, я не совсем дезертир…

Девушка в ответ лишь пожала плечами и вернулась к своему шитью. Мэтену было интересно, почему женщина ее возраста, ей было года двадцать два, или около этого, живет в доме своего отца. Может быть у нее не состоялась помолвка из-за войны? Ответ пришел сам собой, когда в этот момент один за другим в комнату вбежали двое ребятишек, одному было года четыре, второму лет семь. Они подрались из-за найденной на дороге монеты и с криком бросились к матери, чтобы та разрешила их спор. Белиан поцеловала каждого и сказала, чтобы они отдали монету дедушке, с этими словами она снова отослала их из комнаты.

– Так вы замужем? – спросил Мэтен.

– Была. Их отец утонул в реке два года назад. Он устанавливал ловушку для рыбы, но лед оказался слишком тонким.

– От всей души вам сочувствую. И вы вернулись в дом отца?

– Да. Па нужно было, чтобы кто-нибудь присматривал за домом, и он хорошо относится к моим ребятам. Это для меня важно.

– Рад слышать, что вы теперь счастливы.

– Счастлива? – Она на минуту задумалась. – Видите ли, я не часто задумываюсь о таких вещах, самое главное, чтобы моим мальчикам было хорошо.

За ее слабой улыбкой, Мэтен уловил одолевшее женщину одиночество. Он ощутил волнение в теле, в нем вспыхнуло желание, это был еще один признак того, что жизнь возвращалась к нему. Она посмотрела на него долгим взглядом, но по ее темным глазам нельзя было определить, о чем она думает.

– И что вы теперь будете делать? – спросила она, – уедете до снега?

– Невин не думает, что я буду в состоянии сделать это к этому времени, но рано или поздно, мне надо будет уехать. Мне это может стоить жизни. Если они поймают меня, то повесят.

– Да, так они делают.

Белиан внимательно посмотрела на него, затем резко встала, как будто ей в голову пришло неожиданное решение, и энергичными шагами вышла из комнаты через завершенную одеялом дверь, находящуюся в плетеной из прутьев стене. Мэтен уж приканчивал пиво, когда вернулась женщина. Она принесла рубашку и сев, бросила ее Мэтену на колена.

– Она принадлежала мужу, – сказала она, – для Па она слишком мала, а пока ребята вырастут, она сгниет. Возьмите ее. Вам нужна рубашка, на которой не было бы эмблемы лисы.

– О, боги, я и забыл об этом! Не удивительно, что вы посчитали меня дезертиром. Покорно благодарю вас.

Он разровнял рубашку, с восхищением разглядывая рукава, которые были украшены красивейшей вышивкой. По всей вероятности, это была свадебная рубашка ее мужа, потому что было непохоже, что у него была вторая подобная этой, но все равно было гораздо безопаснее носить эту рубашку, чем ту, которая была на нем, украшенная геральдической эмблемой его покойного хозяина.

– Хотите взять мою рубашку? Вы сможете сшить из нее блузы для мальчиков.

– Да, конечно. Спасибо.

Она смотрела на его шрам, опоясывающий бок, толстые рубцы ткани под мышкой и более тонкий вдоль ребер. Мэтен торопливо сунул голову в новую рубашку и натянул ее на себя.

– Вполне подходит. Вы слишком великодушны ко мне, я этого не заслуживаю.

– Это лучше, чем дать ей попросту сгнить. Я немало потрудилась над ней.

– Вы все еще тоскуете по мужу?

– Временами. – Она помолчала, размышляя о чем-то. – Да, я тоскую по нему. Он был хорошим человеком. Он никогда не бил меня и у нас всегда было достаточно еды. Когда у него было свободное время, он выстругивал для ребят маленьких лошадок и тележки, каждую весну у меня было новое платье.

Мэтен понял, что это была совершенно не та, бушующая страстями великолепная любовь, о которой пели в своих песнях барды, развлекая благородную публику. Он встречал множество женщин, подобных Белиан, женщин ферм, чья жизнь протекала среди озабоченных жизненными заботами людей, поглощенная в себя мужем и детьми. Так как они наравне с мужьями трудились для обеспечения своих семей пищей и кровом, то это придавало им уверенности в себе, они могли положиться на себя, в отличие от жен благородных лордов, которые зависели от прихоти своих мужей. Но все же Белиан была одинока, временами она тосковала по мужу. Мэтен ощущал зов своего тела, это чувство становилось все сильнее. Когда женщина улыбнулась, он улыбнулся ей в ответ.

Дверь с грохотом распахнулась, в сопровождении галдящих и смеющихся детей в комнату вошел Невин. Хотя старик непринужденно шутил с ребятишками, к Мэтену он подошел с мрачным выражением на лице.

– Ты был прав, что не пошел в деревню, юноша. Хорошо, что на тебе новая рубашка.

Белиан начала машинально сворачивать рубашку Мэтена, заворачивая эмблему лисы вовнутрь.

– Тиэрин Девер в Форте Бреноик, – продолжал Невин. – Он собирается передать земли своему сыну Ромелу, он передает ему также часть своего войска. Это значит, что люди знающие тебя в лицо, будут здесь вокруг на дорогах. Я думаю, нам надо сейчас же отправляться домой боковой дорогой.

В течение нескольких последующих дней Мэтен обдумывал возможность на свой страх и риск поехать окольными путями на ферму, чтобы повидать Белиан.

Когда он завел лошадь на усадьбу фермы, она казалась пустынной. Не было деревянного фургона, не выскочила даже собака, чтобы залаять на него. Пока он в изумлении стоял на месте, из амбара с деревянным ведром в руке вышла Белиан. Мэтену нравилась ее решительная, но грациозная походка.

– Па взял ребят с собой на базар, – сказала женщина. – У нас есть лишний сыр для продажи.

– Скоро они вернуться?

– Скорее всего, к заходу солнца. Я надеялась, что вы приедете сегодня.

Мэтен завел лошадь в хлев и привязал ее в стойле рядом с коровами, чтобы она не стояла во дворе на ветру и, что самое главное, чтобы ее не было видно с дороги. Зайдя в дом, он нашел Белиан подбрасывающей поленья в очаг. Женщина вытерла о передник руки и со скрытой улыбкой посмотрела на Мэтена.

– У меня в спальне холодно, Мэтти. Иди сядь у огня.

Они сели рядышком на чистую мягкую солому у очага. Когда он робко коснулся ее волос, женщина нетерпеливо положила ему руки на плечи. Когда он поцеловал ее, ее руки скользнули ему за шею, запрокинули его на себя…

В этот год зима медлила со своим приходом. Снегопад был только один раз, потом – лишь холод под ясным небом, мороз и ветер. Хотя солнце и растопило первый снег, на коричневых полях блестел иней. Мэтен проводил все дни, скрываясь в Брин Торейдике, по дорогам и в деревне рыскали люди лорда Ромела, они тренировали своих лошадей и прогуливались из форта. Мэтен допоздна спал, потом часами играл на арфе перед аудиторией дикого народца. Иногда присаживался послушать его пение, и Невин изредка делая при этом толковые замечания касательно пения или самих песен. Но большую часть времени старик проводил в глубине холма. Мэтен никогда не решался спросить его, что он там делает.

Однажды, когда Невин ушел по своим делам, Мэтен вспомнил песню о Дилли Блинде, самом хитром из всего дикого народца. Так как это была детская песенка, он не слышал ее уже многие годы, то он напел ее несколько раз, вставляя новые версии вместо забытых старых. Когда он наконец закончил, ему на какое-то мгновение показалось, что он видит, а может быть он и в самом деле видел, маленькие лица, маленькие глаза, пристально вглядывающиеся в него. Потом они также неожиданно, как и появились, исчезли. Позже, когда вернулся Невин, Мэтен рассказал о своем видении, если только это было видение, старику, тот был откровенно поражен.

– Если ты и в самом деле начал их видеть, юноша, упаси тебя бог рассказывать об этом людям. Ты всю жизнь не отделаешься от насмешек.

– О, я это прекрасно знаю. Я просто был озадачен. До этого у меня никогда не открывалось зрение.

– В самом деле? Это довольно странно, так как оно часто свойственно бардам. Но как бы там не было, юноша, ты несомненно приобрел это свойство от пребывания здесь. Это то же самое, как если бы ты положил меч около очага. Через некоторое время клинок станет горячим, хотя он и находился в самом пламени. То же самое происходит и с человеком, обладающим восприимчивым разумом, когда он не находится в центре сил Двуумера.

С легким содроганием Мэтен оглядел возвышающиеся каменные стены комнаты. – В центре силы? – подумал он, а ведь и в самом деле, сказал он себе, – ведь иногда ты это ощущаешь.

– Да, – сказал наконец вслух Мэтен, – но сюда меня привел случай.

– Возможно. Но со знатоками Двуумера ничего не происходит случайно, особенно в эти проклятые и тревожные времена.

– Я вижу, у вас болит душа из-за этих войн.

– Конечно болит, дурень! И если у тебя есть разум, то у тебя она должно болеть тоже!

– Хорошо, добрый господин. Но я никогда ничего не знал, кроме войны. Иногда я задаюсь вопросом, не могут ли оказаться рассказы о старых временах в королевстве просто прекрасной выдумкой, как то, о чем я пою в моих песнях – все это неправда.

– О, нет, эти истории довольно правдивы. Было время, когда человек мог мирно путешествовать по дорогам, фермеры могли безопасно собирать свой урожай, и если у человека был сын, он был уверен, что вырастит его и увидит, как он женится. Это были хорошие времена, и я постоянно молюсь, чтобы они вернулись.

У Мэтена внезапно появилось страстное желание узнать о той жизни. Раньше он хотел только славы и уважения, добытых в бою, он принимал войны как должное, считал, что так оно и должно быть, что так было всегда.

Выйдя позже на вершину холма, он увидел, что все покрыто снегом, который шел все утро. На мили вокруг под жемчужным серым небом все было покрыто мягкой белизной, как выгравированные на фоне горизонта высились деревья, уютно смотрелась далекая деревня, из труб домов поднимался в небо дымок. Он видел все это сотни раз, но сейчас все выглядело так прекрасно, что Мэтен подумал, видел ли он когда-нибудь все по-настоящему до того, как подъехал к воротам в Мир Иной.

Ночью, несмотря на погоду, Мэтен поехал встретиться с Белиан. Поначалу он опасался, что Баннек будет негодовать, когда узнает, что беглец ездит к его дочери, но тот воспринял это довольно беспристрастно. Совсем по-другому вышло с ее сыновьями. Младший считал его попросту помехой, а старший искренне возненавидел. Мэтен появлялся на ферме попозже, когда был уверен, что они уже спят. Белиан дала ему четко понять, что дети у нее на первом месте. – Вполне справедливо, – думал Мэтен, тем более что оба они знали, что весной он уедет. Но когда он держал ее в своих объятиях, весна казалась очень далекой.

Когда снег вошел в силу, стало трудно ездить к Белиан так часто, как это хотелось бы Мэтену. Однажды ночью, после недели снежных заносов, пробираясь через сугробы, он направился на ферму. Мэтен поставил лошадь в хлев. Затем он полез через окно в комнату Белиан, толкая в сторону промасленные шкуры и чертыхаясь, в то время как женщина смеялась над ним. Хотя у нее в комнате стояла глиняная печка, было ужасно холодно. Мэтен сорвал с себя плащ, сбросил башмаки, не раздеваясь нырнул в постель.

– У тебя в комнате холодно, как на ветряной дороге!

– Тогда двигайся ко мне поближе. Здесь хорошо и тепло.

Когда он обнял ее, Белиан жадно прильнула к нему, эта простая, откровенная страсть до сих пор приводила его в изумление. В отличие от других женщин, которые были у него раньше, она не знала застенчивости и кокетства. – А когда она должна была учиться этому кокетству? – подумал Мэтен, да это и ни капли не беспокоило его.

Позже, лежа в полудреме между сном и бодрствованием, Мэтен поймал себя на мысли, что он подумывает, не остаться ли ему здесь на весну. Баннек был бы рад дополнительным рабочим рукам на ферме; Белл будет рада иметь его каждую ночь в своей постели; мальчишки постепенно привыкнут к нему. Хотя Мэтен и не любит ее, но она ему нравится, так что всем было бы хорошо. И все же он не решался остаться. Впервые он ясно осознал, что он и в самом деле беглец. Каждый лорд в Кантрэе, узнав его, вернет его Деверу, чтобы тот его повесил. Мэтен собирался отправиться далеко на запад, уехать надо было подальше, чтобы найти лорда, который никогда не слышал ни о нем, ни о лорде Бреноике. Наиболее вероятно, что в конце концов он перейдет на одну из враждующих сторон этих бесконечных войн, поступит на службу к лорду в Керрморе или Элдифе. Мэтен поцелуем разбудил Белиан и еще раз обладал ею, он сделал это просто для того, чтобы отвлечься от мыслей о будущем.

Этой ночью был такой снегопад, что Мэтен рискнул остаться на ферме на всю ночь. Было приятно никуда не идти в ночь, а спать, обхватив рукой Белл. Он даже начал подумывать, не делать ли это почаще. Но выйдя утром из комнаты, он обнаружил на ферме соседей Баннека, они ели хлеб, запивали его пивом, беседуя о чем-то возле очага. Хотя эти люди были любезны с Мэтеном, он очутился под неприятным перекрестным огнем их взглядов; не было сомнений, что по деревне пойдут пересуды. Если они дойдут до ушей не того, кого надо, неприятностей не избежать. После этого случая он приезжал к Белиан только ночью и уезжал задолго до рассвета.

Несмотря на все предосторожности, однажды ночью Мэтен наткнулся на людей Ромела. Сразу после полуночи он возвращался через поля в Брин Торейдик. Дул холодный ветер, по небу стремительно неслись облака, время от времени закрывая полную луну. Холм был уже совсем рядом, на фоне неба смутно вырисовывалась поднимающаяся над лугом зазубренная вершина. Вдруг Мэтен услыхал как звякнула уздечка, в ночной тишине звук был отчетливо слышен. Потом послышалось фырканье лошадей; по мерзлой дороге застучали подковы. Поблизости была безлистная рощица, это было ненадежное укрытие, но лучшего сейчас было не найти. Мэтен направил лошадь к деревьям, с потревоженных веток посыпался снег, укрывая его капюшон и плащ. Притаившись, Мэтен принялся ждать. Он хотел было стремительно броситься по направлению к холму, но потом отказался от этой мысли. Если его схватят, он не хотел, чтобы Невин был повешен вместе с ним.

По дороге рысью скакали шесть всадников. Подскакав прямо к рощице, они остановились и стали описывать круги, споря, в какую сторону от перекрестка направляться дальше. Мэтен понял по их голосам, что они прилично выпили. Мэтен почти физически ощущал вокруг себя водоворот дикого народца, с присущим им любопытством они слушали нескончаемый спор на дороге. Вдруг лошадь Мэтена, непроизвольно вздрогнув от холода, переступила с ноги на ногу, звякнула уздечка. Один из всадников обернулся в седле и посмотрел прямо на Мэтена. Мэтен медленно тронул лошадь с места; он решил, что скорее сдастся, чем подвергнет Невина, а возможно и Белиан риску.

– Опасность, – прошептал он дикому народцу, – скажите Невину. Он почувствовал, как некоторые из спиритов стремительно помчались в сторону, но остальные столпились вокруг него – трепещущие маленькие существа присутствие которых ощущалось подобно порывам теплого ветра.

– Эй, ты! – закричал всадник, – выходи!

У Мэтена оборвалось сердце, он узнал Селена, одного из людей Девера, который хорошо его знал. С Селеном во главе, всадники рысью подскакали к Мэтену и окружили его полукругом, Мэтен оказался в ловушке. Так как ситуация все равно была безнадежная, Мэтен поехал навстречу им. В свете луны он увидал полное удивления лицо Селена.

– Мэтен! О, боги! – от неожиданности и испуга у него вырвалось нечто вроде шипения. – Столько времени прошло после Самейна!

Пронзительно, как пнутая ногой собака, завопил один из всадников. Остальные резко натянули поводья. Мэтен почувствовал, как дикий народец в панике заметался вокруг него, поднимая и трепля края его капюшона и плаща.

– Послушай, Мэтти, не трогай нас. Я всегда был твоим другом. Это наш лорд заставил нас поднять против вас меч. Мир с тобой в Ином Мире.

Когда Селен начал пятиться на нервно вздрагивающей лошади, Мэтена осенило: Селен был уверен, что он погиб вместе с остальным войском Бреноика, он думал, что сейчас перед ним находится не что иное, как дух Мэтена. Эта мысль заставила его громко рассмеяться. Это было как раз то, что нужно; весь отряд начал отступать назад, объятые ужасом, они не смели поднять на Мэтена глаза. Такое глубокое внимание не удавалось завоевать ни одному барду. Мэтен не смог побороть искушения, запрокинув голову, он завыл на одной длинной, жуткой ноте, посылая свой тренированный голос ввысь и вширь насколько только у него хватало сил. Всадники пронзительно завопили, и бросились врассыпную.

– Спириты! – визжал Селен, – спасайтесь!

Хихикая и зловеще завывая, дикий народец в восторге метался между лошадьми. В свете луны Мэтен видел как они словно бы загустевали в воздухе, как морозные кристаллы: маленькие личики, маленькие ручки, пальчики, которые щипали каждую лошадь и каждого всадника, которых могли только достать. Лошади брыкались и рвались вперед; всадники вопили, хлестали их поводьями, отчаянно пытаясь их развернуть. Мэтен завыл еще раз; лошади встали на дыбы и рванули на дорогу, они неслись быстрым галопом, обезумевшие от страха седоки вцепились в их гривы.

Мэтен сел в седло, его сотрясал смех вперемежку с рыданиями… Он продолжал смеяться, пока не вернулся дикий народец. В их сопровождении он направился к холму, который после сегодняшней ночи обрастет новыми легендами. Когда он заводил лошадь в конюшню, ему навстречу поспешно вышел Невин.

– Что там произошло, что за опасность?

– Уже все в порядке, добрый господин, но произошла хорошенькая история. Я думаю, надо спеть об этом песню.

Но поначалу он попросту рассказал старику о происшедшем за кружкой пива. Слушая, тот смеялся квохчущим смехом, словно бы заржавевшим от долгого неупотребления.

– Поле битвы, где полегло ваше войско, совсем недалеко отсюда. Вполне естественно встретить здесь привидения погибших воинов. Правда, здесь есть небольшая деталь: когда они завтра утром будут возвращаться обратно, они увидят в снегу следы копыт твоей лошади. Невин посмотрел на пятно у своего колена. – Сделай нам любезность, ладно? Возьми с собой ребят и пойди в поле. Ты помнишь следы лошади Мэтена? Да? Прекрасно! Смети их, но оставь остальные. Мы проделаем неплохую шутку с этими мерзавцами.

Мэтен почувствовал, что все ушли, за исключением маленькой голубой Феи. Он вдруг увидел ее совершенно отчетливо, она сидела у него на колене и сосала палец, одновременно пристально глядя на Мэтена тревожными зелеными глазами. Когда она улыбнулась, Мэтен увидел ее острые как иглы, ярко-голубые зубы.

– О, – сказал Невин, – ты кажется видишь ее, да?

– Да, вижу. А скажите, смогу я видеть дикий народец, когда уйду отсюда?

– Я думаю, что да, но точно не знаю. Раньше мне не приходилось с подобным сталкиваться, юноша, твой случай приводит меня в замешательство.

Если я привожу тебя в замешательство, то сам ты – величайшая загадка в мире, – подумал Мэтен.

На следующий день после обеда Невин поехал в деревню, чтобы послушать, какие там ходят слухи о встрече Мэтена с отрядом. Он привез оттуда рассказ, который продолжал обрастать все новыми и новыми подробностями. Говорили, что люди лорда Ромела были настолько глупы, что ездили верхом в лунную ночь поблизости Брин Торейдик, хотя каждому дураку известно, что в полнолуние от холма надо бежать как от чумы. Всадники довольно отчетливо видели привидения целого войска лорда Бреноика, они шли через луг в атаку, совсем как в их последнем бою. Когда люди лорда Ромела вернулись утром на то место, то увидали следы только собственных лошадей. И что, ты думаешь, сказал мне об этом хозяин таверны? – с сухим смешком спросил у Мэтена Невин. – Оказывается, каждый знает, что привидения не оставляют следов.

– Так они таки вернулись назад? Как хорошо, что вы предусмотрели это.

– О, одно дело быть спиритом в полнолуние, и совсем другое в холодный предрассветный час. Но как бы то ни было, после того, что произошло, люди лорда Ромела не приблизятся к холму даже при дневном свете.

– Так этот случай пришелся кстати?

– Да, но, о, боги! Вы, воины, слишком суеверны!

– Да что вы говорите! – рассмеялся Мэтен над возмущенным замечанием Невина. – Вы показали мне мир, полный спиритов, послали этих спиритов с поручением сопровождать меня и после этого называете меня суеверным!

– Ты прав, юноша, извини меня, – расхохотался в ответ на его тираду старик, но ты ведь и в самом деле не можешь отрицать, что ваши фехтовальщики верят, что разные самые чудные вещи приносят им удачу, или же наоборот – зло.

– Да, это правда, но вы не знаете, что значит быть рыцарем, участвующим в войне. Каждый раз, когда садишься в седло, не знаешь, вернешься ли ты назад. Кто знает, что помогает одному человеку выжить в битве, а другого обрекает на погибель? Однажды я видел человека, который был великолепным бойцом, он владел мечом не как человек, а как бог, он врывался в битву, ведя за собой остальных. И знаете, что произошло? У него лопнула подпруга, он свалился с лошади и был затоптан копытами до смерти. А после этого видишь идиота, который владеет шпагой не лучше, чем деревенский парень, он летит прямо на врага и остается без единой царапины. После этого начнешь верить в судьбу и предзнаменования, во все, что угодно.

– Да, я понимаю тебя.

У Невина пропало хорошее настроение; он опечалился до слез, размышляя над тем, что сказал Мэтен. Глядя на него, впал в меланхолическое настроение и сам Мэтен.

– Я думаю, что это притягивает нас к Двуумеру, – задумчиво сказал Мэтен. – Можно иметь лучший в мире план атаки, но как только полетят копья и начнется фехтование, даже богам не ясно, чем это все закончится. Так что можете называть это суеверием, но хочется иметь вождя, которого коснулся дух Двуумера, кого-то, кто может видеть то, что не дано тебе, по-настоящему счастливого.

– Но если бы счастье и дар предвидения делали человека знатоком Двуумера, юноша, то мир был бы полон людей, подобных мне.

– Это не совсем то, что я имел в виду, добрый господин. Вождь, отмеченный Двуумером, должен каким-то образом отличаться. Может быть, такого не существует, но мы хотим верить в него. – За такого с радостью можно идти в атаку, – говорят себе люди, – за такого, к кому расположены боги, за такого, в кого можно верить. Если даже умрешь за такого человека, то он этого стоит.

Невин бросил на Мэтена такой пронзительный взгляд, что тому стало не по себе, но старик жестом показал ему, чтобы он продолжал.

– Это невероятно интересно.

– Спасибо. Так Слумар в Форте Дэвери – знатный и благородный человек, но он не вождь, отмеченный Двуумером. У меня всегда были сомнения, что он настоящий король, несмотря на то, что я всегда клялся ему в верности, потому что это делал мой лорд. Время от времени он имел обыкновение ходить среди людей, он беседовал с нами, называл нас по имени, это было прекрасно с его стороны, но он вел себя как обыкновенный лорд, но никак как король.

– В самом деле! А как по-твоему выглядит настоящий король?

– В нем должно быть что-то от Двуумера. Вы должны чувствовать, что он настоящий король. Я не считаю, что он должен быть высоким и прекрасным, как боги, но при взгляде на него вы должны чувствовать, что он предназначен повелевать. У него должна быть удивительная судьба, боги должны посылать предзнаменования о его приходе. Клянусь небесами, я пошел бы за таким человеком на смерть, и держу пари, что многие в королевстве поступили бы также.

Невин поднялся и со странной, полусумасшедшей улыбкой начал стремительно расхаживать взад-вперед перед очагом.

– Я сказал какую-нибудь глупость? – спросил у него Мэтен.

– Что? Ты сказал сейчас лучшее из того, что я слышал на протяжении многих последних лет. Юноша, ты не представляешь себе, как я рад, что я оттащил тебя от ворот Иного Мира. Спасибо тебе, что открыл мне глаза на то, что было у меня под носом, а я этого не видел. Двуумер имеет огромный недостаток. Ты так привыкаешь им пользоваться, что совершенно забываешь о собственном разуме, которой изначально дали тебе боги.

Совершенно сконфуженный смотрел Мэтен как старик бормоча себе что-то под нос как сумасшедший носится перед очагом.

В конце концов Мэтен пошел спать, но, проснувшись в беспокойстве среди ночи, увидал, что Невин стоит у очага и улыбается, глядя на огонь.

В течение последующих двух недель не прекращался снегопад, и в течение всего этого времени Невин не переставал размышлять над нечаянно подброшенной ему Мэтоном идеей, которая оказалась великолепной платой за его спасение. Несмотря на сложность в деталях, в целом план был чрезвычайно прост, а поэтому выполним. Исходя из теперешнего положения дел, казалось, что войнам не будет конца, что они будут опустошать королевство, пока не останется ни одного человека, чтобы продолжать борьбу. После стольких лет гражданской войны, после большого количества появляющихся друг за другом и убитых вождей, после стольких отданных за них жизней их подданных, казалось, что каждый последующий претендент на королевский трон имеет на него такие же права, как и предыдущий. Когда заходил вопрос о выяснении происхождения и генеалогического дерева, то даже священнослужители затруднялись сказать кто из претендентов более подходит на роль короля всего Дэвери. Поэтому лорды присягали тому, от кого, как казалось, они получат наибольшую выгоду, если же их ожидания не оправдывались, то их сыновья присягали другому претенденту на королевский трон.

Но если появится человек, который произведет на своих последователей впечатление настоящего короля, вождя, отмеченного Двуумером, как сказал Мэтен, за которым последует половина королевства, сражаясь за него насмерть, лишь бы возвести его на трон? То потом, наконец, после последней отвратительной кровавой бойни, королевство придет к долгожданному миру.

– Вождь, отмеченный Двуумером? – размышлял Невин. – Дайте мне подходящего человека, и довольно скоро я придам ему вид отмеченного Двуумером. Это будет нетрудно, совсем нетрудно, если задуматься; надо будет лишь окружить красивого человека романтическим ореолом, умело подтасовать приметы-предсказания, подбросить несколько дешевых трюков, вроде того, что проделали с Селеном и его друзьями. Они поставят на колени все войска и заставят их лордов вместе с ними приветствовать истинного короля. Во время этих размышлений Невин пришел к выводу, что не удивлен тем, что Мэтен преподнес ему эту идею. В своей последней жизни, будучи молодым Рикином из Кермора, он был капитаном войска как раз такого вот вождя, отмеченного Двуумером, Гвенивер Беспощадная, чье сумасшедшее и непоколебимое поклонение Черной Богине создавало вокруг нее сияние фальшивого романтического ореола, подобного огню.

Мысли о ней и ее жестокой судьбе навеяли на Невина беспокойство.

– Имеет ли он право воздействовать на другого человека силами, которые разорвут на части его хрупкий разум? Ему следует соблюдать большую осторожность, выждать, разработать тщательный план, пока он не найдет кандидата, который будет достаточно силен для такой ноши. Кроме того, он не был уверен, что имеет право использовать для этой цели Двуумер. Невин провел долгие часы в медитации, обнажая свою душу и моля о помощи Властителей Света. Постепенно в его сознании возник ответ: превыше всего королевство нуждается в мире, и если что-то идет не так, то надо идти на жертву. Невин воспринял это так, что он поставлен служить достижению этой цели, если надо, идти на жертву ради воссоздания мира и возведения на трон короля.

Разрешение получено, настало время создать план. Пока Мэтен был у Белиан или же спал со скуки, Невин при посредстве огня переговорил с другими знатоками Двуумера королевства, в особенности с Адерином, живущем на западе королевства и женщиной по имени Роммерта на севере. Все так устали от войны, что с радостью включились в рискованное предприятие Невина.

– Да, но мы не в состоянии сделать это одни, – заметила однажды ночью Роммерта. Мы должны будем победить жрецов, в силах ли мы это сделать?

– Я намерен начать вращение земли в направлении этого особого сада весны. В то же самое время мы можем заняться поисками подходящего принца.

В пляшущих отсветах пламени лицо Роммерты выглядело скептическим. Ее длинные белые волосы были, как у молоденькой девушки, заплетены в две косы, лицо у нее было даже более морщинистое, чем у Невина, она была так стара и изнурена жизнью, что Невину было ясно, что ей никогда не увидеть результатов того, что они сейчас планировали. Из всех знатоков Двуумера королевства только он и Адерин жили неестественно долго, каждый из них по своей особой причине. Да, так обстояли дела, но, тем не менее, вскоре Роммерта примется за выполнение этой задачи.

Существовала еще одна сложность: надо было найти именно того человека, который необходим, затем подготовить к его приходу соответствующие предзнаменования, сделать это надо было с помощью жрецов. Когда же королевство начнет жить в ожидании появления короля, Невин сможет организовать все необходимые события при его приближении. Обдумав все детали, Невин начал с нетерпением дожидаться весны. Чем скорее она наступит, тем лучше.

2

Весна в этот год пришла быстрее, чем этого хотелось Мэтену. Каждое утро поднимался он на вершину холма и исследовал небо в поисках примет изменения погоды. Хотя он должен был оставаться, пока полностью не сойдет снег, но в то же время, ему надо было быть подальше от этих мест до наступления настоящей весны, когда дороги Кантрэя будут кишеть всадниками спешащими на летний сбор.

Сначала пошел дождь, который растопил последний снег и превратил все вокруг в коричневую непролазную грязь; ночи становились все теплее, хотя редкий человек рискнул бы спать у дороги без опасения замерзнуть. Мэтен все еще находил для себя оправдания, чтобы задержаться, пока в долинах не начала пробиваться бледная трава. Этой ночью он отправился повидать Белиан.

Забравшись в окно, он увидал, что она еще не ложилась, Белиан суетилась у огня глиняной печи. Она рассеяно поцеловала его.

– Сними сапоги перед тем, как садиться на кровать, ладно, любовь моя? Я не хочу, чтобы пачкалось одеяло.

Мэтен уперся в стену и принялся стаскивать сапоги.

– Уже весна, – сказал он. – Будет у тебя болеть обо мне сердце, когда я уеду?

– Будет, но и наполовину не так, как ты того ожидаешь.

– Довольно откровенно. Но, Белл, если бы я только мог остаться… Я должен уйти ради тебя же. Я хочу, чтобы ты знала это.

– Это было бы великолепно, если бы ты остался на ферме, но я не представляю, как это можно сохранить в тайне. Несколько наших друзей уже знают, что у меня есть мужчина, а через несколько месяцев об этом будет знать вся деревня.

Подняв глаза, Мэтен увидел, что она улыбается, глаза ее как всегда были спокойны.

– О, небеса, что я наделал! Ты ждешь ребенка?

– А чего ты ожидал после всего, что мы вытворяли? Ты что, думал, что я бесплодная? О, не надо так тревожиться, любовь моя. Я давно хотела еще одного ребенка. Я рада, что у тебя была возможность подарить мне его.

– Но я должен покинуть тебя! У меня даже нет денег для повивальной бабки!

– О, в этом мне поможет моя подруга, так что не беспокойся. Я сама смогу позаботиться о младенце, но я не могла бы иметь его, если бы ты немного не помог мне в этом, ведь так? Она осторожно положила руку себе на живот. – Я надеюсь, что это будет дочь, но если будет сын, ты не против, если я назову его твоим именем?

– Только если тебе это хочется. Я бы больше хотел, чтобы ты дала ему имя моего отца. Его звали Даумир.

– Решено, если будет парень, он будет Даумир. Если это будет так, я хочу, чтобы у него были такие же кудрявые волосы, как у тебя.

В голове у Мэтена начало зарождаться подозрение. Он знал, что Белиан никогда не любила его по-настоящему. Не использовала ли она его в качестве жеребца.

– Белл, ты будешь скучать обо мне, когда я уеду?

Она почему-то вздрогнула, потом задумалась.

– Да, буду, – ответила она наконец, – помолчав, добавила, – немного.

Когда Мэтен этой ночью уходил от Белиан, воздух был теплый и влажный, напоенный запахами весны. На вершине холма он слез с лошади и долго стоял, всматриваясь в темное пространство, смотрел на сияющие под лунным светом ручьи, далекую спящую деревню, на далекое сверкающее озеро, где он едва не вошел в ворота Иного Мира.

– Я был счастлив этой зимой, – подумал Мэтен; а будь прокляты оба этих фальшивых короля со всеми их проблемами!

Утром Мэтен в последний раз отвел лошадь в овраг. Над головой проплывали белые облака, бросая тень на поросшую бледной травой и вереском землю. Когда они спустились к подножию холма, Невин протянул Мэтену кожаный мешочек, в котором звенели монеты.

– Бери это без разговоров, юноша, я не для того спасал тебе жизнь, чтобы ты умер с голода на дороге.

– Спасибо. Как бы я хотел отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали!

– Держу пари, что так оно и будет. Твоя судьба однажды свела тебя со мной, я подозреваю, что это было не в последний раз, но никому из нас не дано понять, как это случится.

Хотя Мэтен хотел отправиться прямо на запад, как можно скорее, оставив позади себя Кантрэй, он вынужден был повернуть на юг, так как в это время года горы между Кантрэем и провинцией Гвейнтейр были еще покрыты снегом. Он продвигался осторожно, старался избегать главной дороги, пролегающей рядом с Канавером и ведущей в Форт Кантрэй, придерживаясь проселочных дорог, бегущих между фермами и полями. Он позволял себе попадаться на глаза лишь фермерам, которые подобно Белиан, были озабочены не войной, а как заработать себе на пропитание. Спустя четыре дня он добрался до границы Гвейнтейра, которая проходила приблизительно параллельно Форту Кантрэй. Горы здесь были невысокие, холмистые с разбросанными по ним небольшими фермами и зимними хуторами коневодов, все лето кочующих со своими табунами в поисках пастбищ. В это время года в каждом доме царила суета. Жеребились кобылы; надо было подковывать лошадей; снаряжение требовало починки; надо было упаковывать еду на первый длительный весенний переход. Ни у кого не было ни времени, ни дела до одинокого всадника, сидящего в военном седле, но одетого в фермерскую рубашку.

В один из теплых дней с наступлением сумерек Мэтен подъехал к каменному столбу, означавшему границу между двумя гвербретствами. Миновав этот столб, Мэтен не смог сдержать вздох облегчения. Хотя он все еще оставался беглецом, но его шея была уже в большей безопасности. Когда-то, в мирное и кажущееся сейчас нереальным прошлое, каждый гвербрет руководствовался благородным указом Тибрена об изгнании из общества, но сейчас, в разгар долгих кровопролитных войн, способные воевать люди были слишком ценны для лордов, чтобы они отпугивали их приводящими в смущение расспросами. Впервые за долгое время Мэтен настолько расслабился, что позволил себе запеть. Песня привлекла двух представителей дикого народца, голубая фея уселась на луку его седла, показывая Мэтену свои остроконечные зубки, незнакомый еще ему угловатый коричневый карлик танцевал на дороге позади его лошади. Мэтен так рад был их видеть, что почти прослезился. По крайней мере, хоть небольшая частица его волшебной зимней жизни будет путешествовать вместе с ним.

Но как выяснилось, вскоре он приобрел человеческую компанию, и вышло это совершенно неожиданно. В это утро, миновав пограничный столб, он подошел к последним холмам и остановил лошадь, чтобы оглядеть обширную зеленую долину Гвейнтейра. Это и в самом деле была страна ветров, где высаженные трудолюбивыми фермерами деревья вскоре начинали клониться, как будто в страхе стараясь избежать постоянных порывов завывающего ветра. Так как день был сияюще-прозрачным, долина отчетливо просматривалась на мили вокруг, она была словно подбита мягким зеленым мхом первой молодой травки и всходов озимой пшеницы, там и сям были разбросаны фермы. Также отчетливо была видна тянущаяся на запад и пропадающая там из вида дорога, по этой дороге, не далее чем в миле от Мэтена, ехал одинокий всадник.

Что-то неладно было с этим всадником. Это было заметно даже с такого расстояния, парень сидел в седле согнувшись пополам, а его лошадь брела сама по себе, она то и дело останавливалась, чтобы ухватить пучок травы, растущий на обочине дороги. Совсем было сползший с седла всадник пришел в себя и попытался управлять лошадью. Первым порывом Мэтена было свернуть куда-нибудь в сторону и не ввязываться ни в какие новые неприятности, но тут он вспомнил о Невине, который рисковал собственной жизнью, спасая его, предоставляя ему кров. Он проворной рысью направил лошадь по направлению к всаднику. Тот не слышал приближения Мэтена, или же его совершенно не беспокоило, что кто-то его преследует, потому что он за все время, пока Мэтен скакал к нему, ни разу не оглянулся. Подъехав достаточно близко, Мэтен увидал, что вся рубашка на спине у всадника была густо пропитана засохшей ржаво-коричневой кровью, парень остановил лошадь и стоял на месте, оседая в седле от слабости, как будто бы приглашая Мэтена проткнуть его копьем, он смирился с этой мыслью.

– Послушайте, – сказал Мэтен, – что случилось?

В этот момент всадник повернулся к нему и Мэтен воскликнул:

– Эйтхан, о, боги! Что ты делаешь на Гвейнтейрской дороге?

– То же самое я должен спросить у тебя, Мэддо. – Его обычно глубокий и веселый голос скрежетал от застарелой боли. – Или ты пришел, чтобы отвести меня в Мир Иной?

Мэтен непонимающе уставился на него, но тут же вспомнил, что все в Кантрэе считают его мертвым.

– Да нет, послушай, я такой же живой, как и ты. Как ты был ранен?

– Я не был ранен, меня высекли.

– Вот куча дерьма! Ты в состоянии ехать дальше?

Эйтхан довольно долго обдумывал, что ответить. В своем обычном состоянии это был красивый мужчина, с правильными чертами лица, большими голубыми глазами, которые, казалось, постоянно подсмеивались над чем-то, его темные волосы у висков были слегка тронуты сединой. Но сейчас лицо было искажено болью, глаза были прищурены, казалось, они никогда уже не в силах будут улыбаться.

– Мне надо отдохнуть, – наконец сказал он. – Можем мы какое-то время посидеть, или тебе надо ехать и ты оставишь меня?

– Что? Ты с ума сошел? Чтобы я бросил человека, которого я знаю с тех пор, как был пятнадцатилетним юнцом?

– Теперь я уже не знаю, на что человек способен, а на что нет…

На ближайшем лугу они нашли подходящую ивовую рощицу, расположенную вокруг фермерского утиного пруда, место было удобное и тем, что их совсем не было видно фермеру. Мэтен спешился, потом помог слезть с лошади Эйтхану, затем, пока его друг в оцепенении сидел в тени, напоил лошадей. Занимаясь всем этим, Мэтен гадал, что могло произойти. Эйтхан был человеком, с кем наименее всего в королевстве могло произойти такое – чтобы его высекли и изгнали из войска. Любимец капитана, Эйтхан был вторым человеком в войске гвербрета Тибрена. Он был одним из тех истинно порядочных людей, которые так ценятся в каждом хорошем войске – миротворец, дружественен со всеми, человек, разрешавший все споры, которые непременно появляются при большом скоплении народа, когда много людей вынуждены жить вместе в битком набитых бараках. Случалось, сам гвербрет просил у него совета в небольших делах, касающихся войска, а теперь он оказался здесь с позорными отметинами на спине, весь окровавленный.

Напоив лошадей, Мэтен наполнил водой мех для воды и сел рядом с Эйтханом, который с кривой улыбкой взял у него воду.

– Мы можем быть вне закона, но по-прежнему соблюдаем правила военных – сначала напоить лошадей, а только потом людей, так ведь, Мэто?

– Нам нужны эти лошади как никогда, никакой лорд не даст нам других.

Кивнув ему в ответ, Эйтхан принялся жадно пить воду. Напившись, он вернул мех Мэтену.

– Я бесконечно рад, что тебя не убили в той битве. Я полагаю, что ты нашел какую-нибудь ферму, или что-то вроде этого, где пересидел всю зиму.

– Что-то вроде этого. Я по-настоящему умирал, когда меня нашел местный знахарь.

– О, боги! Ты всегда был счастливчиком, верно?

Мэтен лишь пожал плечами в ответ и крепко заткнул мех. Какое-то время они попросту молча сидели в неловкой тишине и наблюдали за толстыми, серыми утками, копошащимися на берегу пруда.

– Ты сдержанный для барда, – нарушил молчание Эйтхан. – Не хочешь спросить меня о моем позоре?

– Говори только о том, что хочешь, и ни слова больше.

Эйтхан задумался, глядя на далекий горизонт.

– Все это бред сивой кобылы, – сказал он наконец. – Между прочим, эта история совсем для барда. Ты помнишь сестру нашего гвербрета, леди Мероту?

– О, как может забыть ее любой мужчина, у которого в венах кровь, а не вода?

– Ну, так лучше попытайся забыть. – Голос Эйтхана стал твердым и холодным. – Прошлым летом во время битвы был убит ее муж, и она вернулась к своему брату в Форт Кантрэй. Капитан поручил мне ее охрану, я должен был следовать за ней, куда бы она ни пошла. – Эйтхан замолчал, но губы у него продолжали беззвучно шевелиться. Затем он продолжал: – Она увлеклась мной. О, видят боги, мне следовало сказать ей нет, я чертовски хорошо понимал это даже тогда, но Мэто, я живой человек из плоти и крови, я не стальной, и она прекрасно знает, как получить от мужчины то, что ей хочется. Клянусь тебе, я никогда не посмел сказать бы ей и слово, если бы она сама первая не обратилась ко мне.

– Я верю тебе, ты никогда не был глупцом.

– Да, по крайней мере, до этой зимы. Меня словно околдовали. Я никогда так не любил женщину, и будь я проклят, если со мной это произойдет вновь! Я хотел, чтобы она уехала вместе со мной. Я как идиот верил, что она настолько любит меня, что способна пойти на это. Но, оказывается, я и наполовину не подходил к ее титулу.

Последовала следующая, наполненная болью, длительная пауза. Потом Эйтхан заговорил снова. – Поэтому она сделала так, что ее брат узнал о наших отношениях, но как невинно она себя при этом вела! И когда его милость несколько дней назад содрал с моей спины всю кожу, она отсутствовала, находясь это время под надзором.

Эйтхан закрыл лицо руками и разрыдался как ребенок. На минуту Мэтен словно бы оцепенел; потом решительно протянул руку и положил ее на плечо Эйтхана и сидел так, пока не стихли рыдания и Эйтхан не вытер рукавом мокрое от слез лицо.

– Может быть, я слишком сурово сужу ее, – голос Эйтхана был слабый, безжизненный, похожий на шепот. – Она удержала брата от того, чтобы он убил меня.

Он поднялся на ноги, было невыносимо смотреть, как он шатается и морщится, содрогаясь от боли.

– Я достаточно отдохнул, поехали дальше Мэто, чем дальше я буду от Кантрэя, тем счастливее.

Уже четыре дня они продолжали ехать на запад, осторожно расспрашивая по дороге фермеров и коробейников о местных лордах и их войске. Но даже если они и слышали о таком, что мог бы принять их без лишних расспросов, то приходили к решению, что они еще слишком близко от Кантрэя, чтобы обращаться с подобной просьбой. Однако они поняли, что им необходимо поскорее найти место, потому что лорды начали собирать своих людей для летних боев, а передвигаться по дорогам вместе с военными отрядами, которых становилось все больше вокруг, в их положении было опасно. Мэтен не имел желания убегать от виселицы как человек, объявленный вне закона, попасть в конце концов на веревку как шпион.

Так как спина Эйтхана еще далеко не зажила, то им приходилось ехать медленно, часто останавливаться для отдыха то на обочине дороги, то в деревенской таверне. Но, по крайней мере, им не приходилось заботиться о деньгах; у них был не только великодушно подаренный Невином кошелек, но и деньги Эйтхана, которые сумел передать ему старый капитан вместе со снаряжением, когда его вышвырнули из Форта Кантрэй. Очевидно Мэтен был не одинок в своих мыслях о чрезмерной жестокости гвербрета. Во время их медленного продвижения на запад у Мэтена была уйма времени на то, чтобы присматривать и заботиться о своем друге. Так как всегда до этого за ним присматривал Эйтхан, который был помимо всего, на десять лет старше Мэтена, Мэтен был глубоко взволнован, обнаружив, что этот самый Эйтхан нуждается в отцовской заботе своего друга. Гвербрет мог пощадить его жизнь, но все равно он сломал его, сломал человека, верой и правдой служившего ему на протяжении более чем двадцати лет, избив его до полусмерти как пойманную в хлеве крысу.

До этого Эйтхан всегда легко справлялся со своей командирской ролью, он принимал решения, отдавал приказания и все это он делал так, что люди с радостью шли за ним. Сейчас же он делал все, что не скажет ему Мэтен, не предпринимая даже слабую попытку предложить сделать что-нибудь по-другому. Для этого он был также разговорчивым человеком, у него всегда была наготове какая-нибудь история или шутка, если он не был занят в это время каким-либо серьезным делом. Сейчас же он был погружен в глубокую депрессию; временами он даже не отвечал на вопросы Мэтена. Хотя все это терзало сердце Мэтена, но он не мог придумать никакого выхода. Часто он мысленно обращался к Невину, как бы ему понадобился сейчас совет старика. Но Невин был слишком далеко, да и вряд ли Мэтену доведется когда-либо встретиться с ним. Это не зависело от желания Мэтена.

Наконец они достигли великой реки Камен Ирейн, «железной дороги», как ее называли даже тогда из-за многочисленных барж с рудой, которые шли из Кергонеи и города Гаймера, в то время всего лишь большой деревни, окруженной вместо крепостных стен деревянным частоколом. Сразу же за воротами они нашли что-то вроде таверны, по существу, это был дом тавернщика, полукруглый пол разделяла плетеная перегородка, за которой находились столы, вдоль стены стояло несколько пивных бочек. За пару монет хозяин принес им ломоть сыра и буханку хлеба, положив еду на стол, он отправился за пивом. Подав им пиво, он ушел, оставив их совершенно одних. Мэтен обратил внимание, что в таверну вместе с ними не зашел никто из деревенских, он поделился своим наблюдением с Эйтханом.

– Они приняли нас за парочку бандитов. Ах, к дьяволу, Мэто, мы не можем продолжать бродить вот так по дорогам, а то можем и в самом деле превратиться в бродячих грабителей! Что мы будем делать?

– Будь я проклят, если я знаю! Но кое-что мне пришло в голову. Я имею в виду добровольческие отряды, о которых ты слышал. Наверное, лучше всего нам присоединиться к одному из них, а позже позаботиться о достойном месте в отряде.

– Что? На мгновение перед глазами Эйтхана всплыло прошлое. – Ты сошел с ума? Сражаться не за честь, а за деньги? О, боги, я слышал о подобных отрядах, они переходили на другую сторону в разгар боя, если им предлагали лучшую плату. Наемники! Они не что иное, как сборище бесчестных подонков!

Мэтен вместо ответа лишь посмотрел на него. Глубоко вздохнув, Эйтхан потер обеими руками лицо.

– А такие мы и есть. Ты это имел в виду, Мэто? Ладно, в известной степени ты прав. Всем богам известно, что капитан добровольческого отряда никогда не будет насмехаться над шрамами на моей спине.

– Правильные слова. И мы должны попытаться найти один из таких отрядов, которые сражаются за Кермор или Элдиф. Ни тебе, ни мне нельзя рисковать встретить кого-нибудь из Кантрэя.

– Ах, куча дерьма! Ты знаешь, что это означает? Чем все это может кончиться? В один прекрасный день мы можем выступить против гвербрета и моего бывшего отряда!

Мэтен никогда раньше не позволял себе задумываться над этим, что однажды может случиться так, что его жизнь будет зависеть от того, убьет ли он человека, бывшего когда-то его союзником или другом. Эйтхан взял свой кинжал и с силой воткнул его в стол.

– Эй, послушайте! – прибежал на шум хозяин таверны. – Не надо ломать мебель, парни!

Эйтхан так свирепо взглянул на него, что Мэтен схватил его за руки, чтобы не дать ему вылить свою ярость на ни в чем не повинного селянина. Тавернщик попятился, судорожно сглатывая слюну.

– Я заплачу за ущерб, – сказал Мэтен, – видите ли, мой друг сегодня в плохом настроении.

– Он мог бы разрядить его где-нибудь в другом месте, не у меня.

– Ну что ж, мы так и сделаем, тем более что мы уже кончили пить ваше, извините, похожее на мочу пойло, которое вы называете пивом.

Они были уже почти у двери, когда хозяин снова окликнул их. Хотя Эйтхан не обратил на этот окрик никакого внимания и пошел к выходу, Мэтен остановился и подождал спешащего к нему тавернщика.

– Я знаю один из таких отрядов, о которых вы говорили с вашим товарищем.

Мэтен вынул несколько монет и потряс ими. Тавернщик осклабился редкозубой улыбкой, обдав Мэтена чесночными парами.

– Они зимовали неподалеку отсюда. Время от времени они приезжали сюда за провизией и поначалу мы были очень встревожены, что они будут грабить нас почем попадя, отбирая у нас все, что им захочется, но они за все расплачивались и монет не жалели. Я бы сказал, что они вели себя очень высокомерно, строили из себя лордов.

– Вот так удача!

– Да, но теперь они могли уже двинуться с места. Их уже какое-то время не было видно, здесь у нас есть дочка кузнеца с разбухающим животом, но даже если они и вернутся назад, то она даже не знает, кто из парней ее обрюхатил. Эта маленькая шлюха раздвигает ноги для всякого, кто ее ни попросит!

– В самом деле? И где же они квартировали?

– Они были не любители разговаривать с нами, но держу пари, что я догадываюсь, где это место. Прямо на север отсюда, э… приблизительно миль десять, отсюда, я бы сказал, протянулся лес. Вообще-то, это охотничьи угодья гвербрета, но уже двадцать с лишним лет прошло с тех пор, как здесь охотились; не осталось ни старого тиэрина, ни его родственников по мужской линии, всех перебили в длительных междоусобных войнах, не осталось в живых никого из владельцев этих угодий. Так что теперь лес позарастал, одичал, но бьюсь об заклад, что охотничий дом старого тиэрина по-прежнему стоит на старом месте.

Мэтен отдал монеты тавернщику и вынул еще две.

– Я полагаю, что кое-кто в деревне знает, где находится этот охотничий дом? – Мэтен подбросил на ладони монеты. – Вероятно, кто-нибудь из молодых парней из чистого любопытства совал туда нос?

– Ни за что, ни за какие деньги ничего больше не скажу. Это опасное место, оно находится в самой чаще. Охотники говорят, что там полно злых спиритов, а кроме того, вполне вероятно и дикарей.

– Кого?

– Ладно, наверное, мне не следует называть их так, этих бедных ублюдков, потому что, богини не дадут мне соврать, на их месте я был бы вынужден поступать также. – Он наклонился поближе и прошептал: – Вы не похожи на тех парней, которые, разузнав что-нибудь, тут же бегут с новостями к лорду, дело в том, что живущие в лесу люди – рабы, хотя правильнее будет сказать, когда-то были рабами. Их лорда убили, а они убежали и стали жить свободно, я не сказал бы, что осуждаю их за это.

– Тем более я. С моей стороны твоим дикарям ничего не грозит, но насколько я понимаю, они не прочь ограбить встретившегося им на дороге путешественника.

– Я думаю, что они считают, что делают это по праву, что заслужили это тяжелым трудом.

Хотя тавернщик так и не сказал, как найти охотничий дом, Мэтен все равно дополнительно заплатил ему и пошел вслед за Эйтханом, который стоял у обочины дороги, держа за поводья лошадей.

– Наболтался?

– Послушай, Эйтхан, тавернщик рассказал немало интересного, что может пригодиться нам в будущем. К северу отсюда, в лесах могут находиться добровольческие отряды.

Не поднимая головы, Эйтхан глядел на поводья, перебирая их слабыми пальцами.

– Куча дерьма! – выругался он наконец. – Нам ничего не остается, как отправиться на их поиски.

Они выехали из деревни и вдоль реки двинулись в северном направлении. Хотя здоровье Эйтхана значительно улучшилось, у него все-таки продолжала болеть спина, и они вынуждены были часто останавливаться на отдых. К заходу солнца они достигли леса, темные заросли неясно вырисовывались на дальнем краю дикого луга. На краю леса до сих пор стоял массивный каменный столб, неопровержимо свидетельствующий о том, что деревья – собственность давно умершего лорда, когда-то владевшего этим лесом.

– Я не хочу в темноте попасть в какую-нибудь неприятность, – сказал Эйтхан.

– Вполне с тобой согласен. Мы разобьем лагерь здесь, воды в реке достаточно.

Пока Эйтхан занимался лошадьми, Мэтен пошел к краю леса за дровами для костра. Вместе с ним увязалась толпа дикого народца, они метались вокруг него или же прыгали позади, стая зеленых, бородавчатых карликов, три громадных желтых существа с раздутыми животами и красными клыками, и его верная голубая фея, примостившаяся у него на плече и перебирающая своими крошечными пальчиками его волосы.

– Мне надо будет сегодня попеть для нас. Давно мне уже не хотелось сделать это, но, наверное, судьба наша сделала поворот.

Но когда пришло время взяться за арфу, Мэтен почувствовал, что душа у него еще неспокойна и он не сможет обрести равновесие только в одной балладе или декламации. Он провел пальцами по струнам и начал играть отрывки из разных песен и заниматься импровизацией. Эйтхан, лежа на животе, вскоре уснул, уткнувшись лицом в сложенные под головой руки, но дикий народец не расходился до последней ноты, их огромная толпа растянулась за огнем костра через весь луг. Мэтен ощутил трепет, как будто он играл при королевском дворе, в дворцовом зале, окруженный толпой королевских вассалов. Замолкнув, он скорее почувствовал, чем услышал внушающие суеверный страх аплодисменты; потом, неожиданно, все исчезли. Мэтен вздрогнул и отложил арфу в сторону.

Прикрыв валежником костер, Мэтен, ничего не могущий поделать с охватившим его беспокойством, решил немного пройтись по лугу. Не слишком далеко от них неясно вырисовывался край леса, Мэтен скорее не видел, а ощущал его присутствие, казалось, от него исходили пары заброшенности. Мэтен был уверен, что там скрываются не только беглецы. Ему пришло в голову, что в то время как продолжающиеся войны были трагедией для людей, для дикого народца они были благословением, возвращающим им земли, когда-то отобранные и покоренные людьми. Мэтен стоял на затихшем лугу, и ему казалось, что он слышит слабые звуки музыки, эхо его собственных песен. Он снова конвульсивно вздрогнул и поспешил назад к безопасному лагерю.

Утром он проснулся оттого, что кто-то с силой тянул его за волосы, боль была жгучая; оказалось, что таким образом его будила голубая фея. Когда он прикрикнул на нее, она бесшумно рассмеялась, демонстрируя свои острые, как иглы зубы. Лежащий рядом Эйтхан еще спал, но сон его был неспокойный, он крутился и потягивался, как человек, готовый каждую минуту проснуться.

– Слушай внимательно, малышка, – сказал Мэтен голубой фее. – Где-то в лесу есть много людей похожих на меня и Эйтхана, воинов с мечами. У них тоже много лошадей, живут они в каменном доме. Ты не смогла бы отвести меня туда?

Она надолго задумалась, затем согласно кивнула и тут же исчезла. Мэтен думал, что она не поняла его, или попросту забыла о его просьбе, но как только они были готовы продолжить свой путь, она снова появилась на берегу реки, подпрыгивая и пританцовывая, она показывала на север.

– Я не думаю, что этот болван тавернщик рассказал тебе, где находится это место, – сказал Эйтхан.

– Да, рассказ его был довольно туманным. Я попытаюсь найти дорогу туда, но боюсь, что придется немного поплутать. Его предостережение было как нельзя кстати, потому что представление спиритов о том, как надо показывать дорогу оставляло желать много лучшего. Как только друзья повернули на север, к фее присоединились два серых карлика, но они без конца щипали друг друга и отвлекались от своего задания. Когда они уже зашли глубоко в лес, дикий народец вдруг исчез, оставив Мэтена и Эйтхана одних, и они вынуждены были несколько миль идти по оленьей тропе. Мэтен подумал было, что они вообще бросили их, но тут они появились снова, щипля за шею его лошадь, дергая за седло и увлекая на едва заметную тропинку. Несмотря на ворчание Эйтхана (это был хороший признак того, что он приходит в себя), Мэтен настоял на том, чтобы они следовали этой тропе. Всякий раз, когда она разветвлялась, он без колебаний следовал за голубой феей-эльфом. К обеду Мэтен совершенно заблудился, теперь у него не оставалось иного выхода, как продолжать следовать за спиритами. Прыгая с дерева на дерево, они кривлялись, хихикали и показывали в самых разных направлениях, но Мэтен уверенно шел за голубой феей, которая грозилась отколотить серых ребят за то, что они сбивают ее с толку.

– Мэдо, я полагаюсь на бога и лошадь, и надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

– Также, как и я. У меня отвратительное чувство, что мы можем здесь заблудиться.

Эйтхан с артистичностью, достойной барда, застонал. Но Мэтен вскоре после своих горьких слов увидел, что маленькая фея привела их к большой окруженной пнями поляне. Посредине поляны стояла бревенчатая хижина, в отличие от всех виденных до сих пор им домами, имевшими круглую форму, она была прямоугольная. Крыша была соломенная, из трубы лениво вился дымок.

– Что ты, черт побери, нашел? – с досадой спросил Эйтхан. – Здесь не могут поместиться банды наемников.

– Конечно не могут. Скорее всего, здесь живут беглые рабы, о которых упоминал тавернщик.

На их голоса из хижины вышел человек. Это был самый низенький мужчина из всех, кого до сих пор доводилось видеть Мэтену, его рост был не более пяти футов, но у него были широченные плечи и тяжелые, как у миниатюрного кузнеца, руки. Ноги его были пропорциональны его росту, по выпущенной поверх бриг шерстяной рубахи спускалась черная борода. В руках у него был длинный топор лесоруба, который он держал наизготовку, как оружие.

– Кто вы такие, парни? – спросил он грубым, гортанным голосом.

– Никто более, как заблудившиеся путешественники, – ответил Мэтен.

– Больше похоже, что воры. – Парень поднял топор. – И что занесло вас в эти заросли?

– Мы искали добровольческие отряды, – вмешался Эйтхан. – Тавернщик из Гатмера сказал, что они могут квартировать в этом лесу.

– Все, что мы хотим, так это только узнать, примут ли они нас, сказал Мэтен. – Клянусь, что мы не воры, и я не знаю, что можно украсть у такого отшельника, как вы.

Мужчина задумался, тем не менее, топор его оставался наготове. Когда Мэтен посмотрел на его лезвие, то чуть не воскликнул от удивления. Хотя металл сиял как серебро, его край был острый, как у стали, на нем не было ни одной засечки.

– Послушай, – сказал Эйтхан, – мы будем более чем рады уйти и оставить тебя одного, если ты только покажешь, как выбраться из этого проклятого леса.

– Возвращайтесь той же дорогой, которой пришли, разумеется.

– Добрый господин, я же говорю вам, что мы заблудились, – быстро сказал Мэтен, потому что ему не понравились огоньки, блеснувшие в глазах Эйтхана.

– В самом деле? Меня вы нашли довольно легко.

– Да, я шел за… – Мэтен вовремя замолчал.

Как будто бы зная, что он думает о ней, голубая фея внезапно появилась у него на плече, целуя его волосы.

Мужчина изумленно уставился на него, затем опустил топор, опершись на него как на посох. Он бросил украдкой быстрый взгляд на Эйтхана, который, разумеется, ничего не видел, затем невольно улыбнулся Мэтену.

– Ладно, наверное, я все же могу отвести вас к старому дому, ваши лошади после путешествия по лесу выглядят неважно. Там, у того большого пня есть ручей, напоите их сначала. Между прочим, меня зовут Ото.

– Меня зовут Мэтен, а это Эйтхан. Спасибо за помощь. Вы знаете эти отряды?

– Кое-что. Зимой я выполнял для них кое-какую работу, я кузнец, видите ли.

Теперь настало время удивляться Мэтену. Что может делать кузнец в этой чащобе? Потом он сообразил, что видно у Ото есть причины здесь скрываться.

– Их командир, Карадок, неплохой человек, учитывая их занятие, – продолжал Ото, – он хочет, чтобы я отправился с ними на юг. Я думаю над этим предложением.

Пока Эйтхан поил лошадей, Ото сходил в хижину и вернулся одетый поверх рубахи в кожаную безрукавку, в руках у него был второй топор. У топора была длинная, обвитая металлом рукоятка, очевидно, он служил оружием, но Ото ловко прочищал им дорогу среди кустарника и низко висевшими над головами ветвями деревьев. Тропа была такая узкая и извилистая, что они должны были спешиться и вести лошадей следом за собой. Далеко за полдень они вышли на огромную поляну, занимавшую акров пять, и увидели высокие каменные стены, сразу было понятно, что это дворянский охотничий дом. Деревянные ворота давно уже отсутствовали, был виден брок, который сохранился в довольно приличном виде, полуразрушенные хозяйственные постройки.

Навстречу им вышел сам Карадок. Ото представил своих спутников. Карадок был рослым, стройным мужчиной с длинными, крепкими руками врожденного фехтовальщика, с высокими скулами и светлыми волосами южанина. Он был приблизительно возраста Эйтхана, где-то лет тридцати пяти. Несмотря на род его деятельности, которую нельзя было назвать благородной, было в нем что-то такое, что впечатляло – то, как гордо он держался, каким проницательным взглядом осмотрел всех прибывших, в этом взгляде угадывался большой жизненный опыт.

– Так как тебе нужны тела для продажи, то я доставил тебе парочку, – сказал Ото.

– Это интересно, – ответил Карадок, одарив их приятной улыбкой.

– Тот, у которого на рубашке эмблема Кантрэйского вепря – Эйтхан, а одетый как фермер, но с мечом в руке – Мэтен, – объяснил Ото.

– Когда-то я выглядел так же, как и вы, – заметил Карадок. – Оставил войско в Керморе… довольно внезапно. Не попрощался по-настоящему с моим лордом. Судя по состоянию твоей рубашки, Эйтхан, на спине у тебя шрамы.

– Более чем достаточно, но будь я проклят, если я расскажу тебе, почему это случилось.

– А я и никогда не спрошу. Ну, а теперь, ребята, ближе к делу. Я никого не беру просто так. Если вы не умеете сражаться, вы погибнете в драке и мы избавимся от вас. Если вы умеете драться, получите свою часть монет. И запомните: Я командир этой своры собак. Если вы причините мне малейшее беспокойство, я вышибу из вас дух. Зарубите себе на носу: вы должны беспрекословно подчиняться приказам!

Как только они вошли в форт, стало ясно, что имел в виду Карадок. Вместо куч грязи, которые опасался увидеть Мэтен, кругом была образцовая чистота, порядка было не меньше, чем в бараках войск лордов. В отряде было тридцать шесть человек, снаряжение их было в порядке, лошади в хорошем состоянии, с достаточным запасом корма, дисциплина в отряде была строже, чем в старом отряде Мэтена. Когда Карадок представил новых рекрутов, их встретили с таким искренним уважением, что Мэтен начал сомневаться, туда ли он попал. Вместе с ним зашел и Ото, он слушал Карадока, задумчиво поглаживая бороду, но не произнес ни слова, пока они снова не вышли наружу, с тем, чтобы Мэтен с Эйтханом расседлали своих лошадей и сняли с них упряжь.

– Ну, Ото, – сказал Карадок, – скоро мы отправляемся в путь. Пойдешь с нами в Элдиф?

– Можно было бы. Я привык к вам, а особенно к тому, что вы платите кузнецу за работу несравненно больше, чем эти вонючие рабы в лесу.

– Ну, так в чем же дело, тем более что тебе понравился Элдиф, когда мы были там однажды.

– Ха! Я бы этого не сказал. Они без конца говорят, что в венах Элдифа течет кровь эльфов.

– Я бы не сказал, что согласен с тобой, – страдальчески поморщился Карадок. – Несмотря на то, что восхищаюсь твоим искусством кузнеца, должен тебе сказать, что ты мыслишь узко. Конечно же, они правы!

– Можешь говорить что угодно, но кровь эльфа делает человека ненадежным.

– Я бы не судил о людях в зависимости от их принадлежности к тому или иному роду. – Карадок потрогал серебряное острие топора Ото. – Но можешь говорить о эльфах все что тебе угодно, пока ты творишь такое колдовство над металлом. Когда мы будем богаты как лорды и самым знаменитым отрядом в Дэвери, ты сделаешь нам мечи из своего волшебного металла.

– Ха! Тебе, друг мой, надо быть королем, чтобы позволить себе такое. Тебе чертовски повезет, если ты когда-нибудь будешь настолько богат, что сможешь заказать себе клинок из такого металла.

После того, как Мэтен и Эйтхан расседлали и накормили своих лошадей, один из воинов отряда, которого звали Стевек, подошел к ним, чтобы помочь отнести их снаряжение в брок. Подняв большой кожаный мешок, в котором лежала арфа Мэтена, он, улыбнувшись, спросил:

– Кто из вас бард?

– Я, – ответил Мэтен, хотя я скорее не бард, а гертфин. Я могу петь, но у меня нет профессиональных знаний барда.

– Причем тут это? Талант барда – это подарок судьбы. – Повернувшись к Карадоку, он крикнул: – Послушайте, капитан, мы заимели собственного барда!

– Теперь нам остается как лордам есть с серебряных тарелок, – но лучше было бы, если бы он появился у нас зимой, когда вы не знали, чем заняться. Ну, ладно, достаточно об этом. Мэтен, если ты и в самом деле хорошо поешь, то будешь свободен от работ по кухне, и дежурств по уборке конюшни, но я надеюсь, что ты сочинишь песни о наших битвах, также как ты делал это для лорда.

– Я буду стараться изо всех сил, чтобы петь, как мы того заслуживаем.

– Лучше, чем мы того заслуживаем, дружище, иначе твой голос будет похож на кошачий крик на крыше.

После простого обеда, состоящего из оленины и репы, Мэтену представилась возможность продемонстрировать свой талант. Они сидели у расшатанного, полусгнившего стола в бывшем гостином зале лорда. Едва кончив петь, Мэтен почувствовал, что место в отряде ему обеспечено. Люди слушали его как зачарованные, не замечая или не обращая внимания, когда он слегка фальшивил или сбивался с ритма. После долгой зимы, когда у них не было иного развлечения, кроме игры в кости или дочки кузнеца, они приветствовали его как лучшего барда, служащего при королевском дворе. Этой ночью он пел им, пока не охрип, лишь после этого они с неохотой отпустили его. Конечно же, лишь Мэтен и Ото знали, что в зале были и другие слушатели, которые с не меньшим вниманием, чем люди, слушали барда.

Мэтен долго не мог уснуть, слыша знакомые звуки храпа спящих рядом людей. Он снова был в военном отряде, снова был в своей старой жизни; все было так знакомо, что проведенные в Брин Торейдике месяцы казались сном. Прошедшая зима казалась утерянным раем, у него была хорошая компания, в его распоряжении была женщина, перед ним на мгновение мелькнул свободный, невиданный доселе им мир Двуумера, мелькнул, и тут же перед ним захлопнули дверь. Он снова был на войне, обесчещенный рыцарь, единственной целью которого было заслужить уважение у таких же обесчещенных людей. По крайней мере в Кантрэе осталась Белиан, которая ждет сына, маленькую жизнь, которая останется после него и который со временем станет лучшим фермером, чем был его отец воином. С мыслями о ребенке он, наконец, уснул. На губах у него блуждала улыбка.

В тот же день, когда Мэтен покинул Брин Торейдик, Невин потратил не один час, закрывая на лето пещеры и грузя на мула лекарственные травы и снадобья. Его ожидало путешествие в более чем девятьсот миль с остановками в местах, связанных с его далеко идущими планами. И вот эти-то остановки были самой ответственной частью его пути. Если он хочет преуспеть в создании короля, отмеченного Двуумером, ему необходима помощь его могущественных друзей, в особенности духовенства. Также ему необходимо найти подходящего для его плана человека, в венах которого текла бы королевская кровь. – В этом заключается самая большая трудность, – подумал Невин.

Первая неделя путешествия была легкой. Несмотря на то, что дороги Кантрэя были переполнены военными отрядами, собирающимися в Форт Дэвери для летних боев, его никто не беспокоил, очевидно всем им было не до жалкого старого знахаря, едущем на идущем легкой иноходью муле. На Невине был заплатаный коричневый плащ, голову покрывали белые волосы, признак почтенного возраста, что требовало соответствующего уважения от местных рыцарей. Он следовал вдоль Конабера до его соединения с Рекой Нерр неподалеку от города Муир. На городе лежал отпечаток памяти двух столетий. Невин, как это он всегда делал бывая в Муире, отправился в последний уголок дикого леса бывший теперь охотничьими угодьями южного рода Боар. В гуще старых дубов стояла древняя, покрытая мхом пирамида из камней, обозначавшая могилу Брангвен Фалконской, женщины, которую он любил, обесчестил и потерял много лет тому назад. Он чувствовал себя в некотором отношении глупо, совершая сюда паломничество – тело ее давно сгнило, а душа ее несколько раз возрождалась после того ужасного дня, когда он вырыл эту могилу и насыпал над ней груду камней. Но это место означало для него еще что-то, он мог поклясться, что оно было причиной его неестественно долгой жизни.

Из уважения к могиле, хотя они и не имели понятия, чья она была, лесничие Боаров не трогали пирамиду из камней. Невину было приятно отметить, что кто-то даже вставил на место несколько выпавших камней и повырывал сорняки около ее основания. Это было небольшое проявление порядочности в том мире, где это понятие находилось на грани исчезновения. Некоторое время он сидел на земле, наблюдая за танцующими на пирамиде пятнами света и размышляя о том, когда он снова встретит душу Брангвен. С помощью медитации он кое-чего достиг; ее душа возродилась, но она была еще ребенком. В конце концов он пришел к уверенности, что каким-то образом его приведет к ней Мэтен. В жизни после жизни его – вэйр была связана с ее, и в самом деле, в его последней жизни он сопровождал ее до самой смерти, они были тесно связаны цепями вэйр, судьбы.

Покинув Муир, Невин направился в Форт Дэвери, чтобы своими глазами посмотреть на человека, притязавшего на роль короля Святого Города. Жарким весенним днем, когда солнце было таким же тусклым, как пыль на дороге, он подъехал к берегам Гверконет, огромному озеру, образованному слиянием трех рек, и дал возможность лошади и мулу немного отдохнуть на заросшем тростником берегу. С ним были двое молодых священнослужителей Белу, бритоголовые, одетые в туники на подкладках. Они тоже путешествовали в Святой Город. После любезного разговора, они решили ехать вместе.

– И кто сейчас верховный жрец? – спросил Невин. – Я жил в Кантрэе и довольно продолжительное время не общался со священнослужителями.

– Его святейшество Гверговен, – ответил более старший из двоих.

– Понятно. – У Невина защемило сердце. Он слишком хорошо помнил Гверговена как человека, который подобно хорьку занимается вынюхиванием различных тайн.

– Скажите мне еще вот что, – продолжал Невин, – я слышал, что Боары Кантрэйские – люди, за которыми следят в дворцовых кругах?

Хотя они были совершенно одни на дороге, младший священник, отвечая, понизил голос. – Да, так оно и есть, но многие ворчат по этому поводу. Я знаю, что его святейшество довольно раздраженно настроен против них.

Наконец, они пришли в город, высоко возвышающийся на четырех холмах позади двойного кольца каменных крепостных стен. Деревянные ворота были обиты железом, по обе стороны стояли охранники в густо расшитых рубахах. Но как только Невин вошел в ворота, впечатление великолепия исчезло. Когда-то эти стены окружали процветающий город; теперь многие дома стояли запущенные, с поросшими сорняками дворами и выбитыми стеклами, ветер гнал по грязным улицам гнилую солому. Большая часть города лежала в руинах, превратясь в груды камней, обуглившихся и гнилых бревен. За последние сто лет город выдержал столько осад, предпринимал столько ответных атак, что, по-видимому, ни у кого уже не осталось ни сил, ни денег, ни даже надежды на его восстановление. Оставшиеся в живых жители города жили в центре, между двумя холмами, их осталось едва ли больше, чем во времена короля Брана. По улицам бродили воины, бесцеремонно отталкивающие встречающихся им на пути жителей города. Невину казалось, что все встречные мужчины были воинами одного или другого лорда, а каждая встречная женщина смирилась с неизбежностью угождать им.

Первый постоялый двор, который он нашел, был крошечным, грязным, полуразвалившимся. Он был немногим больше, чем обычный дом, разделен на помещение таверны и несколько комнат для постояльцев. Но Невин все-таки остановился здесь, так как ему понравился хозяин постоялого двора Драут, худощавый пожилой мужчина с белыми, как у самого Невина, волосами и с улыбкой на устах, которая свидетельствовала о неисчерпаемом чувстве юмора, который сумел сохранить этот человек среди руин и всеобщего запустения. Когда он узнал, что Невин знахарь, то настоял, чтобы тот не платил за постой.

– В конце концов, я такой же старик, как и вы, а стоимость моего жилья почти равна стоимости ваших трав. Зачем платить мне деньги, чтобы я потом тут же вернул их вам?

– Верные речи. Да… старость! Всю свою жизнь я изучал человеческое тело, но клянусь, старость причиняет такие страдания, о существовании которых я даже не подозревал.

Первую половину дня Невин провел в таверне, готовя снадобья для букета болячек Драута и выслушивая в ответ местные сплетни, которые, в конечном итоге, все замыкались на королевском дворе. В Форте Дэвери даже самые последние бедняки осведомлены, что там происходит. Эти сплетни заменяли им бардов, а королевская семья была единственным источником их самоутверждения. У Драута был особенно богатый и достоверный источник всех слухов: его младшая дочь, которой сейчас было уже за сорок, работала в королевской кухне, и у нее было множество возможностей подслушать пересуды таких высокопоставленных слуг, как камергера и управляющего дворцовым хозяйством. И теперь Драут пересказывал Невину последние новости. Из них следовало, что Боары имели такое влияние на короля, что это грозило скандалом. Все говорили, что Тибрен, Боар Кантрэйский, был близок к тому, чтобы самому стать королем.

– И теперь, когда король так болен, наши вассалы так бедны, а его жена так молода, Тибрен вдовец и все… – Драут драматично замолчал, потом продолжил: – Вы не представляете, что только не приходит в голову нашим людям!

– Почему? Очень даже представляю. Но позволят ли жрецы так быстро выйти замуж вдове?

Драут недвусмысленно потер указательным и большим пальцами.

– Ах, дьявол! – пробурчал Невин, – неужели все так уж плохо?

– Ничего больше не осталось, как дать денежную взятку жрецам. Они уже получили дарственные на все, какие хотели земли и узаконенные концессии.

После всего услышанного Невин понял, что встреча с Гверговеном, если даже он сумеет добиться ее, будет простой тратой времени.

– Но что у короля за болезнь? Ведь он еще молодой человек.

– Прошлым летом он получил тяжелое ранение. Мне довелось быть на королевской дороге, когда его несли домой. Я покупал на базаре яйца, когда услышал звуки горна и суматоху. Я видел лежащего на носилках короля, он был белый, как снег. Но он выжил, хотя мы все думали, что еще зимой посадят на трон его малолетнего сына. Однако, он так и не вылечился до конца. Моя дочь говорит, что его кормят специальной пищей. Все мягкое, никаких специй, мясо хорошо проваренное, пюре из яблок и тому подобное.

Невин страшно удивился: говорили, что король был ранен в грудь, при таком ранении не требовалось никакой специальной диеты. Он начал подозревать, что кто-то специально старается ослабить короля, по всей вероятности для того, чтобы освободить место для Тибрена из рода Боар.

Чтобы все выяснить, надо было поговорить с целителями короля. Утром взяв нагруженного мула, он отправился ко дворцу, расположенному на северном холме. Кольцо за кольцом, дворец окружали заградительные стены, одни из камня, другие, сделанные из земли, они поднимались по склону холма. У ворот каждой стены Невина останавливала стража и спрашивала, по какому делу он идет, но узнав, что он знахарь с лекарственными снадобьями, они каждый раз пропускали его. Наконец, за последней стеной, на самой вершине холма раскинулся сам дворец с наружными и хозяйственными постройками, домами для слуг. В центре, как аист среди цыплят, возвышалась шестиэтажная башня (брок), окруженная четырьмя более низкими башнями. Если все защитники полягут, атакующим надо будет с боем проходить через лабиринты многочисленных коридоров и комнат, чтобы добраться до самого короля. За все годы войн дворец никогда не был взят боем, его побеждал только голод.

Последний страж позвал слугу, который немедленно побежал в королевский лазарет с известием, что у ворот ждет знахарь. Минут через пять он вернулся и повел Невина в большое круглое каменное строение, находящееся позади комплекса башен. Там их встретил дородный человек с темными глазами, свирепо смотревшими из-под кустистых бровей, казалось, что хозяин этих глаз постоянно находится в ярости, он отрекомендовался как Гроден, главный хирург, и, несмотря на грозную внешность, голос его звучал при этом довольно мягко.

– Знахарь всегда у нас желанный гость. Показывайте ваш товар, господин хороший. Я думаю, что вон тот стол у окна подойдет вам, там достаточно света и свежего воздуха.

Пока Невин выкладывал пакеты с сушеными целебными травами, корой деревьев и высушенными кореньями, Гроден привел своего ученика Каудера. Это был молодой человек с волосами цвета соломы, узкими голубыми глазами и таким остро очерченным подбородком, что казалось, им можно было резать сыр. Парень косолапил, отчего походка у него была как у моряка. Двое хирургов рассортировали товар Невина и для начала отложили в сторону все его запасы валерианы, девясила и корня окопника.

– Сомневаюсь, что вы когда-нибудь спускаетесь к морскому побережью, – нарочито небрежно сказал Гроден.

– Да, этим летом я подумываю о том, чтобы проскользнуть сквозь линию военных действий. Обычно бойцы не очень-то обращают внимания на старика. А вам что-нибудь там надо?

– Красная ламинария, если вы сможете достать ее, и немного морского мха.

– Они облегчают боль в желудке и в кишечнике. – Невин на мгновение заколебался. – Послушайте, до меня дошли слухи об особенном так называемом ранении нашего короля.

– Так называемом? – переспросил Гроден, внимательно рассматривая пакет с корой бука.

– Ранение в грудь, после которого необходима специальная диета.

Губы Гродена слегка тронула кривая усмешка.

– Несомненно, это отравление. Рана великолепно зажила. Когда король был еще слаб, кто-то подложил в мед яд. С большим трудом мы спасли его, но его желудок покрыт язвами и кровоточит, как вы уже, наверное, догадались; кровь есть и в его стуле. Но мы стараемся держать все это в тайне от простого народа.

– О, от меня никто ничего не узнает, заверяю вас. У вас есть какие-нибудь мысли по поводу, что это был за яд?

– Ума не приложу. Вы знаете целебные травы. Как вы думаете, что это могло быть? Когда его рвало, ощущался сладковатый запах, что-то наподобие того, как если бы розы смешали с уксусом. Смешно звучит, что яд пахнет как духи, но вот, что еще странно: паж короля пробовал мед, но у него не было ни малейшего болезненного эффекта. Я знаю, что яд был в меде, потому что осадок в бокале был странного розового цвета.

Невин на некоторое время задумался, мысленно перебирая цепочку своих профессиональных знаний.

– Так, – сказал он наконец, – я не могу назвать это растение, но могу поклясться, что оно из Бардека. Я слышал, что тамошние отравители часто используют две эссенции одновременно, губительны они только в сочетании друг с другом, в то время как каждая сама по себе безвредна. Несомненно паж попробовал только одну из составных частей, находящуюся в меде, стоящем на столе, второй паж попробовал мед из другой чаши, находящейся в спальне. Король же, увы, пил из обеих чаш и два ингредиента в его желудке превратились в яд.

Когда Невин излагал свою догадку, Гроден выглядел потрясенным, в его глазах был такой неподдельный гнев, что старик тут же мысленно снял с него малейшее подозрение. Каудер также выглядел крайне встревоженным.

– Я занимался специальным исследованием известных со старых времен растений, – сказал молодой хирург, – но мне так и не удалось обнаружить этот мерзкий яд. Если он и в самом деле появился из Бардека, то это все объясняет.

– Так оно и есть, – сказал Невин. – Ладно, господа хорошие, я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить вам красную ламинарию и другие смягчающие средства, но я вернусь только к осени, не умрет ли до этого времени король?

– Нет, если не получит никакого нового яда. – Гроден швырнул пакет с корой бука на стол. – О, боги, вы даже не можете представить себе, насколько беспомощным я себя чувствую! Я борюсь, чтобы уничтожить последствия одного яда, а в это время кто-то несомненно замышляет второе преступление!

– Кого-нибудь допрашивали в связи с этим отравлением?

– Разумеется. – Внезапно Гроден насторожился. – Хотя ничего не выяснили. Мы подозреваем, что это шпион из Кермора.

– О, я готов был поклясться, что ты скажешь именно это! – подумал про себя Невин; тем не менее, может быть и так, если в Керморе есть Боары. Покончив с делами, Невин с интересом осмотрел место, где живет король, в этом он не отличался от любого другого посетителя. Каудер, оказавшийся добросердечным парнем, провел ему обзорную экскурсию по полу-народным садам и внешним постройкам. Невин лишь слегка использовал Двуумер и почувствовал, что дворец был наполнен разложением, предзнаменование пришло к нему в виде запаха гниющего мяса и ползающих по камням мясных червей. Он как можно быстрее отогнал от себя это видение; ему все было ясно.

Идя по направлению к воротам, они увидели группу возвращающихся благородных охотников: гвербрета Тибрена Боарского со свитой слуг и идущими позади него егерями, рядом с гвербретом ехала его вдовствующая сестра. Отводя своего мула в сторону, с дороги благородных господ, Невин заметил, каким тоскующим взглядом следил за леди Меротой Каудер. Ей едва исполнилось двадцать, длинные светлые волосы молодой женщины были скручены в свободный узел под черным вдовьим шарфом. У нее были широко открытые зеленые глаза и совершенные черты лица. Вдова была поистине прекрасна, но глядя на нее, Невин испытывал чувство отвращения, никогда ранее не встречалась ему столь отталкивающая женщина. У Каудера же, по всей видимости, было совершенно противоположное мнение. К большому удивлению Невина, проезжая мимо Каудера, леди Меротой одарила молодого человека ослепительной улыбкой и махнула ему своей изящной, одетой в перчатку, ручкой. Каудер низко поклонился ей в ответ.

– Послушай, парень, – со смешком сказал ему Невин, – ты слишком высоко замахиваешься.

– Разве я сам не понимаю этого? Не будь я калекой, я был бы таким же благородным, как и она.

– О, прости меня, я совсем не это имел в виду.

– Я знаю, добрый господин, знаю. Боюсь, что годы насмешек сделали меня слишком чувствительным.

Каудер поклонился старику и заспешил прочь своей переваливающейся походкой, приволакивая за собой ногу. Невин корил себя за досадный промах; жестокая штука, иметь физический недостаток в мире, где все, и мужчины, и женщины, поклоняются воинам. Но как выяснилось этим же днем, Каудер не держал на него зла. Сразу же после захода солнца он пришел к Невину на постоялый двор, настоял на том, чтобы угостить его большой кружкой пива. Они сели за стол неподалеку от входа.

– Я хочу узнать о ваших запасах лечебных трав, добрый господин, – обратился к Невину Каудер, – у вас нет случайно коры северного вяза?

– Вот это да! Я не торгую травами, вызывающими выкидыш, парень.

Каудер вздрогнул и начал пристально изучать содержимое своей кружки.

– Ну что же, – сказал он наконец, – по крайней мере, действие коры более безвредно, чем белены.

– Вне всякого сомнения, но встает вопрос, а зачем вообще делать аборты? Должен сказать, что в теперешнее время каждый новорожденный – драгоценность.

– Не совсем так, если он не от своего мужа. И, пожалуйста, не надо презирать меня за это. Много знатных женщин проводят лето при дворе, месяцами их мужья отсутствуют, принимая участие в военных баталиях, за это время, как вы знаете, многое случается… потом они приходят ко мне в слезах, и…

– Несомненно, предлагают вам серебро.

– Это не деньги!

– В самом деле? Что же тогда? Это единственный случай в вашей жизни, когда женщины о чем-то умоляют вас?

Глаза молодого человека наполнились слезами, и Невин пожалел о своей жестокости. Он отвел взгляд, чтобы дать Каудеру возможность незаметно вытереть слезы с лица. Супружеская неверность заботила Невина больше, чем аборты. Думая о знатных женщинах, об их однообразной, монотонной жизни, полной всевозможных бесконечных ограничений, когда в основном ценилась только их гордость и безупречная репутация, некоторые не выдерживали такого монотонного существования и, в поисках развлечений, начинали сперва заниматься недозволенными делами, вынужденные потом скрывать результаты своих приключений, приводили Невина к мысли, что королевство загнивает изнутри. Что же касается абортов, Двуумер учит, что душа приходит в утробный плод только на четвертый-пятый месяц после зачатия; любые аборты, произведенные до этого времени, это лишь удаление комка плоти, а не живого ребенка. Вряд ли знатные дамы ждали до пятимесячного срока, когда результаты их неблаговидного поступка были налицо, несомненно Каудер разрешал их проблемы задолго до того, когда утробный плод становился живым существом.

– Погоди-ка! – Невина внезапно пронзила одна мысль. – Ты никогда не использовал спорынью, маленький дуралей?

– Никогда! – искренне воскликнул Каудер, голос его при этом сорвался на писк.

– Хорошо. Это могло привести к тому, что одна из твоих знатных пациенток могла умереть или сойти с ума и ты был бы по шею в дерьме.

– Я знаю это. Но если я не сумею найти снадобий для этих дам, они будут брошены их мужьями и, скорее всего, попытаются избавиться от ребенка каким-нибудь другим способом, обратясь к старым ведьмам или деревенским знахаркам, и тогда они наверняка умрут.

– Ты обладаешь такой силой убеждения, что тебе впору быть жрецом.

Каудер попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло, он выглядел как ребенок, которого только что несправедливо выбранили.

Неожиданно Невин почувствовал, как вокруг него сгущаются силы Двуумера, вкладывая в его уста слова:

– Ты не можешь спокойно продолжать заниматься такими делами. После смерти короля его убийцам потребуется козел отпущения. Им окажешься ты, так как ты занимаешься этим подпольным врачеванием. Будь готов скрыться при первом же признаке того, что король умирает. Может Тибрен Боарский узнать о том, чем ты занимаешься?

– Он мог, леди Меротта… Я думаю… о, боги! Кто вы такой?

Неужели ты не можешь распознать влияние Двуумера, слыша эти слова? Боар использует свидетельства своей сестры, обернет их против тебя и должен будет колесовать тебя, чтобы отвести подозрения от самого себя. На твоем месте я бы скрылся заранее, до того, как они выследят тебя как цареубийцу.

Каудер так резко вскочил на ноги, что опрокинул обе пивные кружки, и свою, и Невина, и бросился к двери.

Хотя старик Драут бросил при этом вопросительный взгляд на Невина, он одновременно пожал плечами, как бы давая понять, что это его не касается. Невин поднял с пола кружки, затем обернулся лицом к камину, в котором тлели торфяные брикеты. Как только он мысленно обратился к Адерину, тут же возник образ его старого ученика с его огромными темными глазами и вздымающимися надо лбом остроконечными прядями седых волос, похожих на рожки серебряной совы.

– Ну и как продвигается твой план? – послал ему мысль Адерин.

– Довольно успешно, я полагаю. Я узнал одну очень важную вещь. Я скорее умру, чем посажу на трон любого короля из Кантрэйя.

– Все настолько плохо?

– От дворца исходит зловоние как от самой большой навозной кучи в самый знойный длинный летний день. Я не представляю, как здесь может вырасти юная душа без того, чтобы не быть подвергнутой разложению с самого рождения. Я не хочу даже тратить время, на разговор со здешними жрецами, они разложены, как и все остальные, их развращению нет предела.

– Уже лет сто я не видел тебя таким разгневанным.

– На протяжении сотни лет еще ничто так меня не раздражало. Наиболее порядочный человек изо всех, кого я здесь встретил – подпольный акушер. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Плавающий среди пламени образ Адерина в отвращении закатил глаза.

Вскоре после того, как к отряду наемников примкнул Мэтен и Эйтхан, отряд покинул заброшенный охотничий дом. Хотя каждый строил предположения относительно того, куда они направляются, капитан ничего не говорил до самого утра отъезда. Когда все оседлали лошадей и выстроились безупречными рядами, которые сделали бы честь королевской гвардии, Карадок тщательно осмотрел их, затем осадил свою лошадь перед отрядом.

– Отправляемся в Элдиф, ребята. Среди нас слишком много людей, которые не могут позволить себе, чтобы их увидали в районе Форта Дэвери, где можно было наняться на службу Слумару, а я не осмелюсь показаться в Керморе. За зиму я скопил некоторое количество монет, так как жилье нам ничего не стоило, так что я думаю, мы можем прямо сейчас отправляться в путь.

Хотя никому не улыбалась перспектива покидать родные места и отправляться в чужую сторону, тем не менее, никто не высказал недовольства. Карадок помолчал, как бы ожидая ропота, потом пожал плечами и поднял руку.

– На дороге нас встретит с фургоном Ото. Вперед… марш!

Позвякивая широкими шляпками гвоздей на подковах, отряд четко развернулся, перестроился и начал гуськом, пара за парой выезжать из ворот. Как знак уважения барда, Мэтен ехал следующим за Карадоком во главе шеренги.

На протяжении нескольких последующих дней, по мере того, как они продвигались на юго-запад, стараясь делать это как можно быстрее, у Мэтена было более чем достаточно возможностей изучать их нового командира. Более всего его мучил вопрос, благородного происхождения Карадок, или нет. Это было чисто бардовское любопытство. Когда капитан обсуждал некоторые вопросы королевского законодательства или властно отдавал приказы, Мэтен был уверен, что он должен быть младшим сыном лорда. Когда дело касалось денег, он проявлял такую цепкую практичность, как старая крестьянка, что было совершенно несвойственно человеку благородного происхождения. Изредка Мэтен ронял намеки или полувопросы относительно прошлого во время их бесед, но Карадок никогда не попадался на эту приманку. Когда отряд останавливался на привал, Карадок ел в одиночестве, как лорд, а Мэтен делил костер с Эйтханом и небольшой группой дикого народца.

После недели путешествия, отряд пересек Авер Требек, это было в сотне миль западнее Форта Дэвери. Карадок приказал, чтобы все держали оружие наготове и были готовы ко всяческим неожиданностям. Так как они приближались к границе между территориями Кермора и Кантрэя, он послал вперед отряд разведчиков. Принятые меры предосторожности дали совершенно неожиданный результат. На второй день езды с оружием наизготовку, когда они, наконец, стали приближаться к границе Элдифа, отряд остановился для дневного отдыха на покрытом густой травой лугу, никогда не знавшем ни плуга, ни стад. Вернувшись, дозорные привели с собой путешественника, он был не вооружен, в богатой одежде, на великолепном скакуне, с ним был чудесный вьючный мул; и скакун и мул были, по всей вероятности, лучших кровей. Мэтен был удивлен, что бедняга до сих пор еще не раздет. Молодой рыжеволосый парень выглядел настолько испуганным, что Мэтену показалось, что он задается мысленно тем же вопросом.

– Он говорит, что идет из Форта Дэвери, – сказал дозорный, – поэтому мы и привели его сюда, может быть мы узнаем от него какие-нибудь новости.

– Хорошо, – сказал Карадок. – А теперь послушай, парень. Мы не собираемся ни перерезать тебе горло, ни даже грабить. Идем поедим со мной и Мэтеном.

В ответ незнакомец тяжело вздохнул, оглядел хорошо вооруженный отряд и снова вздохнул, на этот раз покорно.

– Хорошо, меня зовут… а… Клейт.

Карадок и Мэтен с трудом сдержали усмешки, видя эту неуклюжую ложь. Когда он слез с лошади, Мэтен увидел, что у него изуродована ступня, которая, казалось, теперь болела после долгого путешествия в седле. Во время еды, состоящей из хлеба с сыром, мнимый Клейт рассказал им то немногое, что он знал о движении отрядов в районе Святого Города. По свежим слухам силы севера планировали нанести сильный удар вдоль восточных границ Керморского королевства.

– Если это и в самом деле так, – задумчиво сказал Карадок, – нам незачем ехать наниматься в Элдиф. По всей вероятности, король Элдифа захочет предпринять попытку совершить рейд на Пайдон.

– О! – воскликнул Клейт, – так вы вольнонаемный отряд! Это легче.

– О, даже так? Большинство людей так не считают, – покачал головой Карадок, будто бы в изумлении перед наивностью парня.

– Ну и прекрасно. Кто за тобой охотится? Можешь сказать мне это не опасаясь? Я конечно опустился, но не настолько, чтобы предавать человека, надеясь получить награду за его голову.

Клейт принялся сосредоточенно крошить в руке хлеб.

– Если не хочешь, можешь ничего не говорить, – помолчав, сказал Карадок, – но подумай о том, чтобы продолжить путешествие вместе с нами, это будет для тебя гораздо безопаснее. Тебе хотелось когда-нибудь побывать в Элдифе?

– Как раз туда я и пытался добраться, и вы правы, говоря, что с вами будет безопаснее. Я никогда не держал в руке меча, я… а… ученый.

– Великолепно. Может, в один прекрасный день мне понадобится написать письмо.

Клейт выдавил из себя слабое подобие улыбки, но лицо у него оставалось мертвенно бледным. Тем не менее, когда отряд тронулся с места, он отправился вместе с ними. Он ехал на лошади в стороне от всех позади фургона Ото. Во время ночной стоянки Мэтен, сжалившись над ним, пригласил к своему костру. Хотя Клейт вынул из навьюченного на мула мешка еду, ел он мало, он просто сидел тихонько у костра и наблюдал затем, как Эйтхан полирует свой меч. Когда после еды Карадок пригласил их пройтись, чтобы поговорить, Клейт опять же почти ничего не говорил, в то время как капитан и бард лениво переговаривались о своих планах относительно Элдифа. Но, в конце концов, запинаясь, Клейт начал говорить.

– Я обдумал ваше предложение, капитан. В вашем отряде нужен хирург? Я всего год назад закончил обучение, но у меня огромная практика по уходу за ранами.

– Разрази меня гром! – воскликнул Мэтен, – так ты же на вес золота!

– Чертовски верно. – Карадок, склонив набок голову, пристально рассматривал молодого хирурга. – Я не любопытный человек и обычно не вмешиваюсь в личную жизнь моих ребят, но что касается тебя, то хочу задать тебе вопрос. Что может делать такой ученый человек как ты один на дороге, что могло заставить тебя отправиться в далекое путешествие?

– Вы имеете право знать правду. Во-первых, мое имя Каудер, я работал при дворе в Форте Дэвери. Я готовил снадобья для знатных дам, для того, чтобы избавить их от… а… ну… пятна… э… волнений, время от времени.

Карадок м Эйтхан изумленно переглянулись.

– Он имеет в виду аборты, – с усмешкой сказал Мэтен, ничего такого, что может беспокоить нас.

– Это может быть даже на руку в этой моей своре собак, – засмеялся Карадок. – Ну и прекрасно, Каудер, если ты докажешь мне свое искусство лекаря, то будешь получать свою долю как воин. Я знаю, что хирурги лордов в первую очередь оказывают помощь людям лорда, а наемникам – лишь если это придет кому-нибудь в голову. Мои люди умирали от потери крови, в то время как могли бы остаться в живых, окажи им своевременную помощь.

Мэтен случайно взглянул на Эйтхан и увидел, что тот с угрюмой подозрительностью пристально смотрит на Каудера.

– Говоришь, что ты из Форта Дэвери? – пересохшим голосом, почти шепотом спросил он Каудера. – Была ли среди твоих знатных леди Мерота Боарская?

Не требовалось никакого ответа, достаточно было видеть, как вздрогнул и залился краской Каудер. Эйтхан замер на мгновение, словно колеблясь, и стремглав бросился в темноту.

– Что, черт побери, произошло? – резко спросил Карадок.

Не отвечая, Мэтен кинулся за Эйтханом, через весь лагерь, в лунную ночь, к берегу реки. Наконец остановился и Мэтен схватил его. Так они стояли рядом, тяжело дыша и глядя на посеребренную лунным светом воду текущей мимо них реки.

– Имея дело с такой сукой, как эта, как ты можешь знать, что это твой ребенок?

– Я как ястреб не спускал с нее глаз на протяжении всей зимы. Если бы она хотя бы взглянула на другого мужчину, я убил бы его, и она это знала.

Вздохнув, Мэтен сел на землю, Эйтхан опустился рядом с ним.

– Нам неплохо иметь своего собственного хирурга, – сказал Мэтен, – ты сможешь примириться с Каудером?

– А кто его винит? Я убил бы ее. Иногда я мечтаю об этом, я представляю себе, как сжимаю в руках ее хорошенькую шейку и душу ее.

Неожиданно Эйтхан обернулся к Мэтену и бросился ему на грудь. Мэтен крепко обхватил его, давая возможность ему выплакаться, это были ужасные сдавленные рыдания мужчины, стыдящегося своих слез.

Двумя днями позже отряд пересек границу Элдифа. В то время северная часть провинции была почти что пустынной, леса и дикие луга, лишь изредка встречался форт какого-нибудь незначительного лорда или деревня свободных фермеров. Многие лорды с радостью нанимали военные отряды, так как подвергались постоянной опасности во время вооруженных рейдов, проходящих через их территорию – то с Пайдонского королевства на север, то с Дэвери на восток. Тем не менее, никто не мог платить столько, сколько, как считал Карадок, стоило его войско. В количестве тридцати семи воинов, с собственным кузнецом, хирургом и бардом, отряд Карадока был больше многих войск лордов северного Элдифа. Когда Карадок уже начал проклинать свое решение идти в Элдиф, отряд достиг нового города, Каменвейна. Город стоял на берегах реки со странным названием Эл, как раз на том месте, где с северо-востока в Эл вливала свои воды Авер Кантериел, имевшая еще более странное название.

Несмотря на то, что на этом месте на протяжении веков стояла деревня, всего двадцать лет назад гвербрет в Элрете решил, что королевству необходим город на слиянии рек. Так как война с Пайдоном могла вспыхнуть в любое время, он хотел создать для своих войск укрепленный город, окруженный защитными стенами. Найти поселенцев для города не составляло трудностей, так как множество младших сыновей благородных лордов горели желанием рискнуть двинуться с места, чтобы получить в собственное владение земли, сюда также стремилось множество подневольных людей, так как покинув землю, где они были рабами, они становились свободными людьми. Въехав в Каменвейн, отряд Карадока обнаружил здесь большой город, за крепостными стенами находилось с тысячу круглых домов, на стенах стояли орудийные и сторожевые башни.

Примерно в миле отсюда находился каменный форт тиэрина Мейноика, там Карадок нашел подходящие для его отряда условия найма, такие, которые искал. Хотя Мейноик и получал поддержку от гвербрета с юга, он ощущал нехватку воинов в своих огромных владениях, кроме того у него на руках была еще и личная война. Так как его род был относительно молодым и не имел должного авторитета, ему досаждали частные бунты. Уже на протяжении не одного года представителем смутьянов был некий лорд Пагвел.

– И вокруг себя он собирает таких же ублюдков, как он сам, – сказал Мейноик. – Они заявляют, что обратятся к гвербрету с просьбой назначить тиэринами их, чтобы не подчиняться мне. Я не могу с этим мириться.

Он и в самом деле не мог мириться с таким положением дел, так как в случае проигрыша он не только терял половину своих земель, но и становился посмешищем в глазах каждого элдифца. Крепкий, мускулистый, с густой проседью в иссиня-черных волосах, Мейноик так и пылал гневом, энергично расхаживая перед отрядом, сидящем в седлах позади ворот Форта Мейноика. Карадок и Мэтен следовали за лордом на почтительном расстоянии, в то время как лорд внимательно осматривал проницательным взором лошадей и снаряжение воинов.

– Очень хорошо, капитан. По серебряной монете в неделю на человека, ваше содержание, ну, и конечно, я заменяю каждую павшую лошадь.

– Очень великодушно с вашей стороны, милорд, – сказал Карадок. – Для мирного времени.

Мейноик бросил на него хмурый взгляд.

– Вторую серебряную монету каждому воину за каждую битву, – продолжал Карадок, – и такая же плата за каждого убитого.

– Это слишком много.

– Как вам угодно, ваша светлость. Я могу тотчас уехать с моим отрядом. А что касается ваших врагов, то вопрос зависнет на неопределенное время.

Мейноик тихонько выругался и предложил:

– Договорились, второй серебряный за каждую схватку.

Карадок поклонился лорду с широкой, невинной улыбкой.

Вновь построенный форт Мейноика был достаточно большой, в стены были встроены два барака и конюшни, это была удача, так как таким образом наемный отряд мог быть надежно отделен от высокомерного войска лорда. Тем не менее, во время еды им приходилось делить стол, и воины лорда делали трудно переносимые замечания по поводу сражающихся за деньги людей и совершенно непереносимые комментарии относительно происхождения и характеристик тех, кто способен на это. За два дня до того, как армия, наконец, была готова к выходу, Карадок и Мэтен выделили из них семерых самых задиристых.

После того, как Мейноик собрал своих союзников, он смог выставить против бунтовщиков более двухсот пятидесяти человек. На марше отряд Карадока шел в самом конце, даже позади фургона с провиантом. Всю дорогу они вынуждены были глотать пыль. Ночью они устроили свой лагерь немного в стороне от воинов лорда, благородных рыцарей. Тем не менее на военный совет Карадока пригласили. Он вернулся с хорошими новостями и собрал вокруг себя своих людей, чтобы рассказать им обо всем.

– Завтра мы увидим первую схватку. Так обстоят дела, ребята. Мы направляемся к реке, там есть мост. Мейноик требует, чтобы за него платили пошлину, но Пагвел противится этому. Лазутчики донесли, что Пагвел собирается не пропустить тиэрина через мост, так как если тот пройдет через мост, то из этого будет следовать, что это его собственность, во всяком случае, так это будет выглядеть у всех в глазах. Конечно же, мы будем на острие битвы.

Все согласно кивнули, осознавая, что в конце концов они всего лишь наемники. Мэтен ощутил странное чувство холода и тяжести. Он долго не мог понять, что это элементарное чувство страха. Этой ночью ему снилась последняя битва в Кантрэе, и он проснулся в холодном поту. – Ты трус, – говорил он сам себе; – ты мелкий, отвратительный трус! Чувство стыда проникало в самую его душу, но в ту последнюю свою битву он чуть не умер, и теперь он знал, что при этом чувствуешь, что значит умирать. Страх душил его так явственно, как будто он проглотил комок овечьей шерсти. Что было хуже всего, так это то, что это было то, чем он никогда не смог бы поделиться с Эйтханом.

Всю ночь, все следующее утро его мучил такой отвратительный страх, что к тому времени, когда армия достигла моста, Мэтен был рад до истерики, что битва близка и что скоро все будет кончено. Он тихонько то напевал, то насвистывал про себя, пока армия преодолевала последний невысокий подъем, поднявшись, они увидели то, что и ожидали: на берегу выстраивались войска лорда Пагвела и его союзников. Но тем не менее была и неожиданность, кроме этой армии, которая едва достигала сотни воинов, их встречали выстроенные двумя большими квадратами копьеносцы из простолюдинов, они стояли так, что преграждали доступ к мосту.

– Вот те на, – выдавил из себя улыбку Мэтен. – Пагвел сглупил, организовывая мятеж, если все это воины, которых ему удалось наскрести.

– Бред сивой кобылы! – огрызнулся Карадок. – Его светлость знает, что делает. Я уже видел раньше подобные битвы, копьеносцы охраняют закрепленные позиции. Черта с два, парень, мы просто так прорвемся сквозь них.

В то время как войско Мейноика в смущении кружило на месте, Карадок спокойно повел своих воинов к линии обороны. Враг выбрал идеальное место. Перед мостом был длинный зеленый луг, окаймленный рекой, здесь было сосредоточено войско, по другую сторону реки тянулись разрушенные, осыпавшиеся земляные укрепления, где когда-то располагались фермерские загоны для скота. Щит к щиту, стояли выстроенные в три ряда копьеносцы, над овальными цвета мела щитами блестели острия копий. По одну сторону ощетинившейся копьями стены из щитов стояли всадники, готовые тотчас ринуться в битву и зажать людей Мейноика между копьеносцами и рекой.

– Куча дерьма, – пробормотал Карадок, – мы не можем обойти этих ублюдков без того, чтобы не свалиться в проклятую реку!

Мэтен лишь молча кивнул в ответ, у него так сдавило горло, что он не в состоянии был говорить. Он словно вновь ощущал, как металлическое копье вонзается ему в бок. Лошадь под ним тоже вскидывала голову и беспокойно била копытом, как бы тоже вспоминая свою последнюю битву. Карадок осадил лошадь рядом с Мейноиком, чтобы обсудить дальнейшие действия отряда, Эйтхан остановился позади Мэтена; он уже приготовил щит и вынул джавелин, оружие, напоминающее дротик. Мэтен последовал его примеру, но во время этих военных приготовлений он с трудом сдерживал лошадь. Мэтен вдруг сообразил, что бедное животное в самом деле помнит последнюю битву. Под ним была лошадь, боящаяся предстоящего сражения, но времени, чтобы сменить ее не было.

Копьеносцы насмешливо начали выкрикивать язвительные замечания, ветер доносил лишь разрозненные, непонятные обрывки слов. Некоторые из людей Мейноика тоже принялись в ответ выкрикивать оскорбления, отряд же Карадока продолжал спокойно сидеть в седлах, все ждали, когда их капитан, наконец, закончит разговор с лордом и вернется к ним.

– Все в порядке, ребята, атакуем.

Раздался встревоженный крик, и все бросились к Карадоку. Люди Мейноика держались позади, остальная армия была выдвинута вперед, готовая бросится в атаку на позиции врага. Перестраиваясь, войска издавали странные позвякивающие звуки, похожие на клацанье металлических предметов, нагруженных на движущуюся телегу. Карадок развернулся в седле, увидел Мэтена и закричал, стараясь перекрыть стоящий вокруг шум:

– Отойди назад! Сегодня вечером я хочу слушать пение нашего барда, отойди в последний ряд!

Еще никогда Мэтену не хотелось подчиниться приказу так, как в этот раз, но он лишь мгновение боролся с собой, прежде чем крикнуть в ответ:

– Я не могу, если я сейчас не пойду в атаку, у меня уже никогда не хватит мужества на другую!

Карадок склонил к плечу голову, словно размышляя.

– Ну что ж, парень, наверное, это к лучшему. В крайнем случае, все мы, и исполнители, и слушатели можем встретиться в Мире Ином.

Карадок развернул лошадь, поднял джавелин и галопом ринулся прямо на вражеские ряды. С воинственным кличем за ним через луг устремился отряд. Мэтен видел, как по рядам ожидавших пехотинцев волной прокатился страх, но они не двинулись с места.

– За мной! – закричал Эйтхан. – На прорыв!

Копьеносцы все ближе, в воздухе стоят клубы пыли, выбитые лошадиными копытами комья земли вперемежку с травой, пехота сбилась вместе, прикрываясь известково-белыми щитами – и вот на эти щиты обрушился металлический дождь ударов джавелинов. Раздались проклятия, пронзительные крики, всадники рвались вперед, ряды копьеносцев были смяты. Мэтен услышал воинственные вопли резервных отрядов, атаковавших кавалерию Пагвела. Храпя и обливаясь потом, лошадь Мэтена рванула поводья, и они оба едва не оказались в реке. Мэтен вытащил меч, шлепнул им плашмя по лошади и резко повернув ее голову, вонзил в бока шпоры, понуждая животное вернуться назад к отряду.

Первая шеренга людей Мейноика беспрерывно махала мечами и кричала перед выстроенной стеной щитов. Карадок галопом промчался сквозь свой отряд, выкрикивая на ходу приказы перестроиться и попытаться атаковать с фланга. Мэтен видел, как союзники Мейноика оттеснили кавалерию Пагвела, обнажив наиболее уязвимое место в стене из щитов. На какое-то время среди всадников поднялась сумятица, лошади вздымались на дыбы, но оправившись, отряд снова устремился вперед. Мэтен потерял из вида Эйтхана, который был увлечен битвой на фланге, где люди Мейноика опять бросились в безрассудную атаку, смешавшись со сражающимися наемниками. Одна или две лошади упали, всадники вылетели из седла и были затоптаны, прежде чем Карадок успел навести порядок в общей сумятице. Мэтен очутился в войске Мейноика. На какое – то мгновение он увидел Карадока, врывающегося во фланг стены из щитов, затем и его соединение ринулось в атаку.

Снова и снова содрогалась осаждаемая с фланга стена из щитов, но упрямо продолжала стоять как раз впереди Мэтена. Со стороны находящихся позади него воинов полетели джавелины. Лошадь Мэтена встала на дыбы и закусила удила; он хлестнул ее и бросился вперед. «Чтобы успешно сражаться надо уметь не только владеть оружием, но и управлять своими нервами», – подумал Мэтен. На мгновение Мэтен увидел несущегося прямо на него молодого воина, его лицо с безвольным подбородком, дрожащие руки, державшие копье; неожиданно взгляды их встретились. С пронзительным криком парень выронил копье и бросился в сторону. Рядом с Мэтеном свалился с лошади воин, справа от себя бард увидел второго всадника. Стена из щитов была разрушена. Раскачиваясь и неестественно смеясь, Мэтен проталкивал свою лошадь сквозь охваченных паникой копьеносцев. Нагибаясь и подскакивая в седле, он бессмысленно рубил мечом, едва ли видя или заботясь, по чему он рубит и достигают ли его удары цели. Он лишь в последнее мгновение успел заметить вспышку металлического наконечника копья и услышал треск удара об вовремя подставленный щит. Оттолкнув копье, он тут же был вынужден изогнуться в седле, чтобы успеть подставить щит на пути летящего, на этот раз с правой стороны, металла. Он все время продолжал громко хохотать, это был неистовый истерический смех, который непроизвольно вырывался у него во время битвы.

Неожиданно его лошадь встала на дыбы, издав предсмертный крик. Когда они опустились, лошадь зашаталась, ее колени подогнулись, но упасть она не могла. Вокруг было спрессовано сплошное месиво – сбившаяся в панике пехота, загнанная в ловушку кавалерия, ржание лошадей, кричащие люди. Мэтен в отчаянии размахивал мечом, полоснув при этом по лицу копьеносца, в то время как его умирающая лошадь, шатаясь, сделала еще несколько шагов. Как только линия обороны была прорвана, охваченные паникой люди принялись бросать копья, пронзительно крича, они отпихивали своих товарищей, пытаясь уклониться от ударов, наносимых всадниками. Лошадь Мэтена упала, он едва успел выдернуть ноги из стремян прежде чем с размаху грохнуться оземь – спутанные в один клубок человек и животное. Щит Мэтена упал ему на лицо; он был не в состоянии ни видеть, ни дышать, лишь отчаянно извивался, пытаясь подняться на ноги, прежде чем отступающие копьеносцы заколют его, как свинью. Наконец, ему удалось подняться на колени, он поднял щит как раз вовремя, чтобы совершенно случайно парировать удар. Он был таким сильным, что насквозь пробил щит и опрокинул его навзничь. Мэтен увидел, как смеющийся копьеносец снова заносит копье, вцепившись обеими руками в его древко. Вдруг во всю эту давку полетел джавелин, который угодил прямо в спину атакующего Мэтена копьеносца. С криком он упал лицом вниз, окружающие его люди побежали.

Шатаясь и задыхаясь от пыли и неестественного смеха, Мэтен поднялся на ноги. Вокруг него было пусто, атакующие всадники преследовали копьеносцев, добивая в слепой ярости тех, кто уже не мог защититься. Мэтен услыхал, как кто-то зовет его по имени, обернувшись, он увидел не спеша подъезжавшего к нему Эйтхана.

– Это ты метнул дротик? – выкрикнул Мэтен.

– А кто же еще? Я еще до этого услыхал твой смех, и я знал, что этот кошачий вопль означал, что ты в опасности. Держись за меня. Мы победили в этой стычке.

Сразу же лихорадка боя покинула Мэтена. Он ощущал лишь боль, ужасную боль, сломанные ребра горели огнем. Задыхаясь, он ухватился за стремя Эйтхана, чтобы удержаться на ногах, но при движении его пронзила такая боль, что он не выдержав, закричал. Чертыхаясь, Эйтхан слез с лошади и обхватил Мэтена за плечи, он сделал это, чтобы помочь ему взобраться на лошадь, но этот дружеский жест причинил такую боль, что Мэтен снова пронзительно завопил.

– Жестко приземлился, – с трудом выдохнул Мэтен.

Подталкиваемый сзади Эйтханом, он вскарабкался на лошадь. Он говорил себе, что ехать лучше, чем идти, но крепко вцепился обеими руками в луку седла, чтобы хоть как-то предохранить себя от болезненных толчков, возникающих при движении лошади, которую Эйтхан вел через покрытое смертельным хаосом поле битвы. Он видел, как часть людей Карадока грабили мертвых, независимо от того, были ли это трупы своих воинов, или вражеских.

На берегу реки хирурги с учениками ожидали раненых. Эйтхан подвез Мэтена к Каудеру, а сам вернулся на поле боя за остальными ранеными, лежащими среди убитых и умирающих. Мэтен попытался подойти к медицинскому фургону, но упал. Он оставался лежать на земле не менее часа, пока Каудер неистово трудился над другими ранеными, которым было гораздо хуже, чем ему. Временами Мэтен дремал, просыпаясь, проклинал свои пылающие ребра; солнце жгло немилосердно, он ужасно потел в кольчуге, но снять ее без посторонней помощи не мог. Единственное, о чем он мог думать, так это о воде, но пока не вернется Эйтхан, ни у кого не было времени напоить его. Эйтхан утолил его жажду, расстегнул и помог снять кольчугу и сел рядом.

– Мы победили окончательно и бесповоротно. Тело Пагвела у ног Мейноика, а его союзники прямо сейчас договариваются о мире.

– Карадок жив?

– Да, но мы потеряли многих, Мэто, полегло двенадцать человек.

– Можно еще немного воды?

Эйтхан наклонил бурдюк с водой так, что Мэтен сумел напиться. Только после этого до него по-настоящему дошли слова друга.

– О, боги! В самом деле двенадцать?

– Совершенно точно.

Через час к Мэтен подошел Каудер, его рубаха была пропитана кровью по всему переду, рукава тоже по локоть были в крови. Все что он мог сделать для ребер Мэтена, так это наложить повязку. Высохнув на солнце, она станет достаточно плотной и он сможет сидеть. На левой руке Мэтена была масса круглых кровоточащих синяков, это были следы его собственной кольчуги, отпечатавшейся через одежду к телу во время падения. Каудер промыл ссадины медовым напитком, выливая его из деревянной кружки. Во время этой процедуры Мэтен один раз вскрикнул, затем закусил нижнюю губу, чтобы сдержать невольные вскрики.

– Выпей остальное, – сказал Каудер, протягивая Мэтену кружку. – Я добавил туда немного болеутоляющей травы, тебе станет легче.

Напиток был горьким и жгучим, но Мэтен осушил кружку несколькими глотками. Он уже кончал пить, когда подошел Карадок и не то сел, не то свалился рядом с Мэтеном. По лицу его стекал пот вперемежку с чужой кровью, глаза потемнели от усталости. С долгим вздохом он запустил грязные руки в волосы.

– У меня никогда не было такой отвратительной стычки, – голос капитана звучал то ли как полурычание, то ли как полушепот. – Ну да, а что я мог еще ожидать? Для этого мы и существуем, беспородная свора псов, брошенная впереди всех. Так будет и впредь, ребята. Это будет повторяться снова и снова.

Лекарское снадобье начало действовать, голова у Мэтена закружилась, он вынужден был напрячь все свое внимание, чтобы понять, о чем говорит Карадок. Эйтхан обнял его за плечи и помог сесть.

– Это хороший способ сократить нашу жизнь, – продолжал капитан. – Ах, не жизнь, а куча дерьма! Послушай, Мэто, я знаю, чего тебе стоило участвовать в этой битве, я уважаю тебя. Этого достаточно. Ты доказал, что не трус, так что после этого держись в стороне от всего этого. Бард слишком большая ценность, чтобы потерять его.

– Это невозможно. Я не хочу потерять честь.

– Честь? – откинув назад голову пронзительно не то рассмеялся, не то взвыл Карадок. – Честь! Вы только послушайте! У тебя нет никакой чести, ты, проклятый богом ублюдок! Ни у кого из нас нет чести! Ты что, не слышал, о чем я говорил? Ни один лорд не пошлет благородных людей на верное самоубийство, но нас они посылают, и я подчиняюсь, потому что вынужден делать это. У нас столько же чести, сколько ее у шлюх: идет в расчет то, как хорошо мы совокупляемся. Так что впредь стой в стороне от всего этого. – Он снова рассмеялся, но уже более естественным смехом.

– Послушай, я хочу знать, что когда моя вэйр заберет меня, в живых останется человек, который сможет заступить на мое место, независимо от того, что останется от войска. Ты соберешь этих сукиных сынов, это единственное, что у меня осталось в жизни, и, будь я проклят, если я знаю почему, но я хочу, чтобы этот отряд подонков достался тебе после меня. Так что на будущее ты мой наследник, бард.

Карадок поднялся и большими шагами зашагал прочь. Мэтен опустился на спину и почувствовал, как весь мир вокруг него закружился.

– Делай то, – что тебе сказано, – проворчал Эйтхан.

Мэтен попытался что-то сказать ему в ответ, но тщетно.

К тому времени, когда армия вернулась в форт Мейноика, умер еще один воин из отряда Карадока. Их осталось одиннадцать, плюс сам Карадок, Ото и Каудер, они уныло собрались в углу казармы, которая была уже однажды им жилищем, когда их было почти пятьдесят. Война закончилась, лорд Мейноик проявил великодушие, сказав Карадоку, что тот может остаться у него, пока не поправятся раненые (Мэтен и Стевек). Он также заплатил им точно, как они договаривались, и даже добавил пару серебряных в качестве премии.

– Мразь! – заметил Карадок. – Если бы он не нанял нас, то вынужден бы был вести этот бой самостоятельно, и его обоссанные светлости тоже знают об этом.

– Сам бы он тоже погиб, – сказал Мэтен, – на поле он не стоит и половины тебя.

– Кончай льстить капитану, бардовский щенок, но если здраво рассудить, то твоя оценка достаточно верна.

Проведя несколько дней в постели, Мэтен достаточно окреп, чтобы спуститься к обеду в большой зал. Карадок со своими людьми сидел как можно дальше от остального войска, они много пили и почти не разговаривали, даже друг с другом. Изредка Карадок пытался шутить со своими деморализованными воинами, но ответных улыбок почти не было. Когда Мэтен слишком устал и ему стало тяжело сидеть, капитан помог ему дойти до бараков. Ото был уже там, он собирал кольца кусочков разбитой кольчуги.

– Я все думал вот о чем, кузнец, – сказал Карадок. – Помнишь, нашу шутку по поводу серебряного клинка? Мы заработали хорошие деньги. Этого достаточно, чтобы сделать кинжал?

– Может быть, но как я смогу работать с металлом в дороге?

– Мы останемся здесь еще по меньшей мере на неделю, а если Мэтен и Стевек будут стонать и жаловаться подобно умирающим, то мы сможем протянуть и вторую. В форте есть кузница и кузнец говорит, что неплохая.

Ото задумался, почесывая сучковатыми пальцами бороду.

– Тебе надо каким-то образом поднять дух ребят, – сказал он наконец.

– Совершенно верно, и заодно и мой собственный дух может таким образом в некоторой степени подняться. Серебряный клинок – хорошее украшение в одежде мужчины. – Карадок помолчал, пристально глядя на огонь в очаге. – Мне пришла в голову одна мысль. Знаешь, как выживет этот отряд? Будучи самой отвратительной сворой злобных ублюдков, которую когда-либо приходилось встречать в Элдифе, с помощью серебряного клинка приобрести приличную репутацию, репутацию человека определенного рода, я думаю, кого-то, подобного Эйтхану. Мне никогда ранее не доводилось встречать человека, которого до такой степени убило бы прошлое, до такой степени ожесточило. Мне не хотелось бы перейти ему дорогу. Никогда не хотел умереть с перерезанным горлом.

Мэтен был потрясен до глубины души. Он понял, что Карадок прав в отношении Эйтхана; его старый друг уже никогда не будет в состоянии смеяться, шутить, его никогда не будут занимать небольшие проблемы войска Кантрэйя. Его боль гораздо сильнее боли поломанных ребер, его горькие мысли постоянно при нем.

– Сломанный человек превращается в животное, – продолжал капитан задумчиво. – Но если дать ему цель жизни, он снова превратится в человека, но это уже будет не обычный человек, он будет подобен клинку меча. Именно такой парень мне и нужен, а серебряный клинок – это будет то, ради чего он захочет жить. – Неожиданно он усмехнулся, его хирейд, депрессия, улетучился. – О, в один прекрасный день они будут умолять нас поступить к ним на службу, но, дьявол побери, им надо будет еще заслужить это!

– Какой металл тебе нужен, Ото? Завтра я поеду в город, может быть я смогу купить его там.

– Ты не сможешь этого сделать. Дай мне деньги, я должен сам найти то, что необходимо. Будь я проклят, если хоть один человек знает формулу этого сплава!

– Поступай как знаешь, но мне нужен кинжал для каждого оставшегося в живых плюс еще пять для новых рекрутов, если, конечно, мне удастся найти подходящих для этой цели людей.

– Тогда я начну немедленно, – сказал Ото и неожиданно улыбнулся. Это была первая улыбка, которую Мэтен вообще видел на его устах со времени их первой встречи. – Чтобы получить то, что надо, металл надо будет снова слегка расплавить и повторно перемешать.

Ото был человеком слова. На следующий день он первым делом подкупил кузнеца лорда Мейноика, чтобы тот разрешил пользоваться его кузницей, затем отправился со своим фургоном в город. Вернулся он уже к вечеру, с собой привез различные тяжелые таинственные узлы, к которым он не разрешил никому прикасаться, он не захотел даже, чтобы ему помогли выгрузить их из фургона. Этой же ночью он заперся в кузнице и оставался там целую неделю, спя урывками между работой, если он вообще спал. Однажды выйдя в полночь по нужде на улицу, Мэтен услыхал доносившиеся из кузницы удары молотка и увидел проникающий из окна красный раскаленный свет.

Утром работа над клинками была закончена, и Карадок решил, что пришло время покинуть гостеприимного Мейноика. И не только потому, что Мэтен и Стевек уже окончательно выздоровели, но он хотел также, чтобы Ото продемонстрировал свои изделия где-нибудь подальше от любопытных взглядов. Окончательно распрощавшись с лордом, отряд оседлал лошадей и отправился из форта, но проделав не более полумили, они свернули с дороги на дикий луг, где окружили кузнеца и его фургон.

– Выходи, Ото, – сказал Карадок, – а вы, люди, слезайте с лошадей, чтобы все хорошенько рассмотреть.

Отряд столпился вокруг гордого и усталого Ото, распаковывавшего большой кожаный мешок. В соломе были аккуратно уложены кинжалы для каждого из них. Это было прекрасное оружие, клинки кинжалов блестели словно серебро, но были прочнее самой прочной стали. Мэтен еще никогда не держал в руках ни оружия, ни инструмента с таким острым лезвием.

– Клинок не надо полировать, он не тускнеет даже от крови. Ну, а теперь, если кто-либо из вас хочет, чтобы я выгравировал на клинке какой-нибудь знак или девиз, я сделаю это, но вам надо будет заплатить мне за работу серебряный.

– Одним махом можно перерезать горло, верно? – сказал Эйтхан.

– Чертовски верно, – ответил Мэтен, – я никогда не видел такого острого ножа.

Настолько торжественно, настолько осторожно, как будто выполняя обряд, воины отряда вынули свои старые кинжалы и на их место водрузили новые. Карадок, казалось, совершенно не следил за происходящим, но Мэтен знал, что он внимательно оценивает эффект, произведенный на его людей прекрасным оружием. Они улыбались, хлопали друг друга по спинам, принимали боевые позы, они оживали на глазах.

– Прекрасно, ребята, – сказал Карадок, – теперь у всех нас есть серебряные клинки. Это не мало, если принять во внимание, что мы деремся как сукины дети; мы стоим того, чтобы быть нанятыми.

Послышались приветственные возгласы и шутки по поводу его второго замечания.

Сев на лошадей, каждый занял свое, строго определенное, место в строю и отряд двинулся по дороге в сторону Каменвейна, где Карадок пообещал им свободный день прежде чем они приступят к поискам нового найма. Неподалеку от западных ворот они нашли постоялый двор, который казался достаточно большим, чтобы вместить их всех, но тощий, дрожащий хозяин постоялого двора заявил, что мест нет.

– По-моему конюшня выглядит пустой, – сказал Карадок. – Мы заплатим вперед.

– А что, если вы тут все изломаете? Этих жалких денег не хватит мне на ремонт.

– А что, если мы все изломаем, ничего не заплатив?

Несмотря на стоны и заламывание рук, хозяин постоялого двора в конце концов сдался. По правде говоря, он спорил, скорее, по привычке. В результате Эйтхан и Мэтен нашли пристанище в небольшой комнате, упрятанной под самой крышей.

Обедали они в таверне, весь отряд был занят разговором только о женщинах. Карадок выплатил остатки их заработка, сопровождая раздачу денег наставлениями:

– Мы находимся в городе, в который нам, может быть, доведется вернуться, так что держите ваши лапы подальше от девушек, которые не хотят вас, а ваши кулаки подальше от физиономий приличных горожан. Я не хочу слышать также о том, что кто-либо из вас наблевал в саду какого-нибудь горожанина. Делайте это в сточную канаву, и оставьте в покое их дочерей.

Торопливо выпив по кубку меду, Мэтен и Эйтхан вышли прогуляться. Уже вечерело и улицы были многолюдны, горожане спешили по своим делам. Бросив быстрый взгляд на двоих наемников, горожане или переходили на другую сторону улицы, или сворачивали в другую сторону, чтобы избежать их. Покружив лениво по городу, друзья наткнулись на небольшую таверну, стоявшую рядом с лавкой булочника и вошли внутрь. Они выбрали местечко поуединеннее, прислуживала им круглолицая, пышногрудая, простоватая блондинка. Принеся им кружки темного пива, девушка слегка замешкалась у их стола и улыбнулась обоим им беспристрастной улыбкой.

– Неплоха, – подумал Мэтен и по загоревшимся глазам Эйтхана понял, что тот согласен с ним.

– Как тебя зовут? – спросил Эйтхан.

– Драффа, а вас?

– Меня Эйтхан, а это – Мэтен. У тебя, наверное, нет друга, достойного тебя? Мы можем присесть здесь все вместе и немного поболтать.

– А почему бы и нет? Я полагаю, вы увлекаетесь игрой в карноик и гветбукл.

– А ты можешь предложить что-нибудь лучше?

– Могу. Это зависит от того, насколько вы щедры.

Эйтхан посмотрел на Мэтена, вопросительно приподняв бровь.

– А как насчет подруги? – спросил Мэтен.

– Большинство из них в это время дня занято. Жаль, что вы не пришли вечером.

– Черт побери, что за сложности? – пожав плечами, спросил Эйтхан. – Почему ты не можешь просто пойти вместе в нами в наш постоялый двор? У нас есть приличная кровать, это лучше, чем сеновал, мы купим мех меда.

Мэтен еще не настолько опьянел, чтобы совершенно потерять разборчивость, он бросил на Эйтхана ужасный взгляд, но внимание друга было полностью сосредоточено на девушке. Драффа захихикала от приятной неожиданности.

– Это может получиться весьма забавно, – заявила она. – Я схожу за медом и скажу отцу куда я иду.

Когда она засеменила прочь, Эйтхан, пожав плечами, обернулся к Мэтену.

– Влажная шерсть, сухая шерсть – какая разница. – Голос его дрогнул. – В любом случае все они суки.

Двумя крупными глотками Мэтен прикончил пиво. У него появилась смутная мысль ускользнуть отсюда, оставив Эйтхана с этой девушкой и найти себе другую, но он был слишком пьян, чтобы без посторонней помощи найти дорогу обратно в незнакомом городе.

Зайдя через черный ход в свою гостиницу, Эйтхан довольно долго медлил, прежде чем прижать Драффу к стене и поцеловать ее. Мэтена охватило возбуждение. Он не протестовал, когда девушка предложила всем вместе подняться наверх.

Когда они уже были в своей укромной комнатке, в Мэтене с новой силой вспыхнуло чувство неловкости. Он запер дверь и принялся искать в седельном вьюке кружку, Эйтхан в это время развязывал мех с вином. Захихикав, Драффа отобрала у него мех.

– Давай оставим выпивку на потом, ты обещал мне, что мы немного позабавимся, Эйтхан.

– Так оно и будет. Раздевайся.

Хихикая, Драффа принялась развязывать явно не соответствующую ей девичью верхнюю юбку. Мэтен не отрываясь смотрел на это зрелище, кружка дрожала в его руке. Девушка раздевалась медленно, улыбаясь им двоим одновременно. Когда она перешагнула через нижнее белье, при виде ее бледного тела и темных сосков, Мэтен почувствовал как его пах свело от сексуального возбуждения. Девушка поцеловала Эйтхана, затем обернулась к Мэтену, взяла из его рук кружку и поцеловала также и его, увлекая их обоих за собой на кровать.

Лишь через несколько часов после захода солнца, когда Драффа продолжая хихикать и вперемешку с хихиканьем умоляла о пощаде, говоря, что она окончательно выдохлась, они позволили ей уйти. Пьяный в стельку Мэтен проявил все-таки галантность и, накинув на себя кое-что из одежды, провел ее вниз, вложив при этом ей в ладонь горсть монет. Хотя он явно переплачивал, Мэтен чувствовал, что она заслужила это.

Пошатываясь, он вернулся в комнату, свеча уже догорала, Эйтхан громко храпел на его половине кровати. Мэтен стащил бригги, набросил на Эйтхана одеяло, задул свечу и лег. Комната медленно вращалась вокруг него, перед глазами проплывали в темноте золотые пятна.

– Что бы подумал сейчас обо мне старый Невин, узнай он обо всем этом? Благодарение богам, он никогда не узнает, что случилось со мной. С этой мыслью он уснул, сон пришел так внезапно, как будто задул свечу.

Покинув Форт Дэвери, Невин отправился прямо на юг, следуя по дороге, бегущей вдоль Белавер<*4>. Пройдя не более пяти миль, он повстречал военный дозор, состоящий из пяти королевских всадников, они ехали прямо следом за ним. Невин автоматически отъехал в сторону, давая возможность всадникам обогнать его, но их командир окликнул его и, обогнав, преградил дорогу.

– У тебя хороший мул, знахарь, он послужит еще и королю.

– О, в самом деле? Невин пристально посмотрел командиру в глаза и послал из своей ауры магнетические успокаивающие флюиды. – Ты не хочешь этого мула, он стал слишком часто хромать и навряд ли пригодится тебе.

– Ты думаешь, я поддамся на такую неуклюжую хитрость? – смеясь спросил тот, затем он вдруг затряс головой, веки его приоткрылись. – Неуклюжая хитрость. Мне не нужен этот мул.

– Тебе в самом деле не нужен этот мул.

Воин зевнул, покачнулся, затем развернул лошадь.

– Пошли ребята, мне не нужен этот мул, он слишком часто хромает, чтобы подойти нам.

Хотя остальные воины выглядели ошеломленными, они без слов подчинились командиру и поскакали вслед за ним по направлению к Форту Дэвери.

Невин продолжал путь в плохом настроении, теперь он внимательно следил, не появятся ли снова всадники. Инцидент снова вернул его мысли к цели путешествия. Хотя он планировал добраться до Элдифа, ему не улыбалась мысль бесконечно завораживать в дороге патрули воинов, конфискующих имущество путешественников. Благодаря войне, он не мог нанять корабль из Кермора, но существовала менее законная возможность переправиться на кораблях, которые уходили далеко в море, минуя границы, где мало кто мог их поймать. Несмотря на то, что это был порядочный крюк, он решил завернуть в Форт Мананнан. Это был приятного вида небольшой городок с населением около двух тысяч душ, его круглые дома выстроились небольшими полукружьями по направлению от гавани. Несмотря на войну, каждый дом выглядел удивительно зажиточным; свежие соломенные крыши, свежепобеленные стены, на заднем дворе ухоженная корова и много кур. Городской постоялый двор был тоже небольшой, но опрятный, под стать ему была и конюшня. Настоящим сюрпризом для Невина оказалось то, что он увидел, войдя в таверну. Тавернщик готовил тушеное мясо, брызги жира из котла с шипением летели в пламя очага, а сам котел, и ложка, которой тавернщик мешал мясо были не железными, а бронзовыми. Когда Невин сделал по этому поводу замечание, тавернщик пробурчал в ответ:

– Вы не найдете и кусочка хорошего железа вдоль всего побережья Кермора, добрый господин. На юге со стороны Кантрэйя проходит линия фронта и через нее невозможно проникнуть, а нашему прекрасному королю и его великолепному войску нужны подковы для лошадей их ублюдков, мечи и тому подобное. Так что они отбирают каждый кусочек железа, который им удается найти, срывают даже ржавые пряжки с ваших ремней, а если вы просите возмещения, то получите только синяки.

Он замолчал и плюнул в огонь, затем продолжал:

– Даже лемеха для плугов делают бронзовые, а насколько они глубоко режут землю, вам известно. Так что урожай с каждым годом все меньше, а этот ублюдок король берет все те же налоги.

– Понятно. О, боги! Я никогда не думал, что все это так далеко зашло.

– Мне только интересно, как далеко они еще могут зайти. Так скоро у нас на дверях будут золотые петли – они будут дешевле, чем железные. – Тавернщик невесело рассмеялся.

С наступлением вечера постоялый двор заполнился изрядным количеством постояльцев. Как только они узнали, что он знахарь, он тут же стал принимать пациентов, создав возле стоящего в углу стола что-то вроде полевой амбулатории. Когда он закончил прием, к нему подсел моряк по имени Сакуер, купивший у него перед этим траву, помогающую при похмелье, и стал настойчиво предлагать Невину выпить с ним пива, что явно грозило ему возвращением прежнего симптома.

– Вы надолго собираетесь задержаться в Форте Мананнан, господин?

– По правде говоря, еще не знаю. Я надеюсь найти корабль, идущий в Морлен на границе с Элдифом, который мог бы взять на борт мою лошадь и мула. Я ищу целебные травы, которые растут только в той части королевства.

Сакер кивнул, принимая на веру эту ложь, и задумался.

– Ладно, я знаю человека, который гоняет на запад судно приличного размера. Может быть он швартуется в Морлене.

– Швартуется там? А насколько дальше на запад можно проникнуть в теперешнее время?

Сакер не удивился, казалось, его внимание полностью сосредоточилось на кружке с пивом.

– Послушай, – Невин перешел на шепот, – мне и вправду надо попасть в Элдиф, я заплачу за моих пассажиров. Это возможно?

– Все может быть. Подожди здесь немного.

Примерно через час появился крепкий, седеющий мужчина в клетчатых бриггах купца. Он задержался возле двери, и, прежде чем окончательно войти в зал, внимательно огляделся вокруг. Когда Сакер приветственно помахал ему, он не спеша подошел к их столу, не спуская при этом настороженного взгляда с Невина.

– Садись, Кабет, – пригласил его Сакер, – монеты имеются.

Слегка улыбаясь, купец сел. Сакер наклонился к нему через стол и зашептал:

– Этому знахарю необходимо попасть в Элдиф. Ему нужен корабль, который может взять на борт скот. Сомневаюсь, что ты не знаешь о таком.

– Да… – Кабет помолчал, смерив взглядом Невина, – это опасное путешествие, господин хороший. Я не могу гарантировать вашу безопасность в случае если военные галеры из Элдифа схватят нас.

– А, понимаю, – сказал Невин. Он то был вполне уверен, что сможет гарантировать эту безопасность, но разумеется, не решился сказать об этом Кабету. – Проскользнуть через границу по суше не более безопасно, а кроме того, это гораздо дольше.

– Довольно верно. Но что, если мы пойдем с запада, прямо мимо Каннобейна?

– Совершенно верно! Это как раз то, что я хотел.

– Тогда договорились. Как много у вас скота?

– Только одна лошадь и один мул.

– О, ну тогда не о чем беспокоится. Видите ли, у меня судно, для перевозки скота, оно легко берет на борт до ста голов, но на запад мы пойдем порожняком.

– Я думаю, что начинаю понимать. Вы нашли, мягко говоря, не патриота Элдифа, который продает военных лошадей для армии Кермора.

– Нет, этот человек не из Элдифа. – Кабет наклонился ниже и прошептал:

– Это некоторые западные люди. Вы когда-нибудь слышали о них? Они очень странные. Они обрезают своим детям уши как эльфы и говорят на таком языке, что можно вывихнуть челюсти, но они выращивают великолепных лошадей. Но самое главное, что они ненавидят всем сердцем людей из Элдифа, поэтому они продают лошадей по сходной цене, чтобы поддержать врагов Элдифа.

Невин слушал, затаив дыхание. Хотя он знал, что эльфы никогда не страдали недостатком недоброжелательства, он был удивлен, насколько далеко они могли зайти, чтобы удовлетворить его.

Следующей ночью Невин спустился в темный, молчаливый порт, это было время между двумя дозорами, начинался морской отлив. В конце длинного деревянного пирса мерцал приглушенный фонарь, он отбрасывал узкий пучок света рядом с приземистыми очертаниями судна для перевозки скота. Невин уговорил своих животных взойти по трапу и великолепно устроил их в отдельном стойле, затем снова вышел на палубу. Кабет показал ему невысокую каюту, она была построена на палубе наподобие хижины. Здесь они должны были жить вдвоем. К стене были прикреплены две узкие кровати, к полу привинчен крошечный стол и две скамьи.

– Ребята спят на палубе, но на случай дождя мы натягиваем старый брезент, – заметил Кабет. – Корабль, как ты видишь, выглядит потрепанным, и я должен выглядеть соответственно. – Он нервно вздрогнул. – Давай помолимся, чтобы нам не встретились галеры Элдифа! Как только мы пройдем Кермор, увидишь, у нас появится эскорт, но я не горю желанием очутиться в центре морской битвы.

Несмотря на свежий ветер, им все равно понадобилось два полных дня, чтобы достичь Кермора на громоздком, неуклюжем судне. Они не зашли в гавань, так как лоснящиеся военные галеры Кермора уже поджидали их. Кабет приказал морякам спуститься вниз и пустил судно в дрейф, в то время как галеры маневрировали вокруг и цеплялись за их борт. Гребцы, трое вольных человек, моряков, отдыхали у весел, пока их капитан готовился запрыгнуть на палубу судна.

– Будем следовать обычному плану, – сказал он Кабету. – Вы заходите в море приблизительно на пятнадцать миль, мы следуем параллельным курсом, так, чтобы вы были в поле нашего зрения. Встретимся как обычно, в гавани около лагеря Западных людей. – Договорились, но время от времени появляйтесь на нашем пути, чтобы я видел, что вы не потеряли нас.

Все время, пока они находились в водах Дэвери, два судна шли бок о бок, но приблизительно в полдень следующего дня Кабет и его команда повернули неуклюжий нос корабля в открытое море и они тяжело двигались против волн, пока капитан галеры не окликнул их и не сказал, что они зашли достаточно далеко. Несмотря на то, что Кабет снова развернулся, галера продолжала держать путь в открытое море. С этого времени Кабет проводил большую часть времени на носу корабля, ведя наблюдение; себе он доверял больше, чем матросам.

Четыре тревожных дня и ночи провели они в открытом море, наконец, они зашли достаточно далеко на запад, чтобы снова повернуть в сторону внутренней части страны. Вскоре к ним присоединилась галера Кермора, и они пошли рядом к крошечной гавани, немногим более, чем выемка в меловых скалах, с коротким, неустойчивым пирсом. Хотя судно подобралось почти вплотную к пирсу, галера направилась прямо на песчаный берег. Когда высокий резной нос галеры зацарапал о песок, матросы, ухватившись за планширы<*5>, натренированно перепрыгнули через борт и потащили ее на песок.

– Вы как, Невин, – спросил Кабет, – будете сегодня спать на борту?

– Благодарю, но уже скоро полдень, я пойду.

Как только Невин вывел лошадь и мула на палубу, они почуяли землю и буквально ринулись с судна. Он повел их через мягкий песок к тощему пастбищу, начинавшемуся прямо за берегом. Затем Невин вернулся за седлами и вьюками мула. Двое моряков помогли ему донести тяжести.

– Смотрите, – сказал один из парней. – Западные люди.

На золотистых лошадях к ним приближались двое мужчин и одна женщина, они свободно сидели на украшенных искусной чеканкой и кистями кожаных седлах, их светлые волосы были подобны лунному свету. Матросы побросали вещи Невина около его животных и со всех ног бросились по направлению к судну, казалось, что они думали, что эльфы готовы их съесть или что-то вроде этого. Когда Невин дружественно приветствовал прибывших на языке эльфов, женщина развернула лошадь и рысью направилась к нему, хотя мужчины продолжали встречать моряков.

– Приветствую тебя, старец, – сказала она на этом же языке. – Ты говоришь слишком хорошо, чтобы быть купцом.

– Нет, я не купец. Я друг Аверена Серебряные Крылья. Ты его знаешь?

– Я знаю о нем, но мне никогда не выпадала честь встретиться с ним. Вы тоже изучаете Лунную науку?

– Да. Отсюда я собираюсь предпринять путешествие на восток, по направлению к Элдифу. Как насчет безопасности на дороге?

– Такие люди как вы всегда в безопасности среди народца, но будьте осторожны с этими свиньями из Элдифа. От них всего можно ожидать.

– О, да, – согласился с ней Невин из вежливости. – Я вообще был удивлен, когда узнал, что вы ведете торговлю с моим народом.

– Чем дольше будет длиться война, тем больше погибнет людей из Элдифа. А кроме того, они не тронут наши земли пока будут драться на востоке. – Она подняла руку в насмешливом приветствии: – Пусть здравствует сотни лет король Кермора!

Хотя Невин планировал идти в Элдиф, истинная цель его путешествия находилась непосредственно на западной границе, где из моря возвышались три затопленных вершины, образовавшие острова Уммглейд.

Весь остаток дня и часть следующего Невин ехал вдоль морских скал по заросшему высокой травой, открытой всем ветрам, лугу пока не добрался до невысоких холмов, где не жили ни люди, ни эльфы. На третий день он прошел через узкое ущелье и вышел на широкий, каменистый берег, где с грустным бормотанием волны медленно обмывали гальку, казалось, что море ведет бесконечный разговор с самим собой.

Менее чем в двух милях от берега он увидал на фоне сияющей серебром поверхности Южного моря темное возвышение основного острова.

Так как было время полного прилива, Невину пришлось подождать, когда наступит отлив. Он свел своих животных вниз к двум каменным опорам, отмечавшим вход в каменную дамбу, которая в это время находилась еще под водой, и стоя наблюдал, как волны омывают выемки в камне. Вероятно, отлив уже начинался, так как каждая волна была ниже предыдущей. Крича и хныкая, вниз устремлялись морские птицы, как будто пытаясь взглянуть на него, изящные чайки, случайные скопы, неуклюжие пеликаны, которые были священными для бога Умм. Праздно наблюдая за птицами, Невин думал о предстоящей работе, надо было убедить священников Водного Храма помочь Двуумеру спасти раздираемое междоусобицами королевство. Его одолевали сомнения; обдумывая на холодную голову свой замысел, Невин находил его безумным.

По мере отступления волн обнажалась длинная дамба, стекающие с нее потоки воды были похожи на серебристых морских змей. Невин подождал пока солнце и ветер окончательно подсушат дамбу и повел через нее упрямившихся животных. Они фыркали, высоко поднимая копыта над незнакомой опорой. Впереди возвышался из воды остров, он был примерно десять миль в длину и семь в ширину, среди покрытых грубой морской травой лугов поднимались невысокие холмы. Так как день был солнечным, что было крайне редко на островах Уммглейт, переходя дамбу, Невин отчетливо видел храмовые постройки.

В конце дамбы стояла каменная арка, украшенная переплетающейся резьбой, выгравированными медальонами с изображениями пеликанов, надпись на арке гласила: «Вода все покрывает и все обнажает».

Как только Невин ступил на твердую землю, навстречу к нему торопливо устремился через луг молодой священнослужитель. Это был белокурый юноша лет шестнадцати, одет он был в темные бригги и льняную рубаху обычного покроя, но на вороте рубахи, в том месте, где обычно находилась эмблема лорда, был изображен оранжевый пеликан.

– Добро пожаловать, добрый путешественник. Что привело тебя в Храм Воды бога Умм?

– Мне нужна помощь оракулов бога. Меня зовут Невин.

– А я Кинрей. Бог дает предсказания всем, кто об этом просит.

Храмовый комплекс находился на расстоянии мили овеваемого ветрами луга. Пока они шли, Кинрей больше не произнес ни слова. Невину было интересно, кто он такой и что его заставило выбрать такую уединенную жизнь в столь молодые годы. Кинрей был красивым юношей, несмотря на то, что его тонкое лицо было покрасневшим и покрытым морщинами от постоянного морского ветра, взгляд его голубых глаз был удивительно глубоким, немного тоскливым, как будто он чувствовал, что обычная жизнь не может ничего предложить ему.

Под прикрытием холма поднимался брок, каменная башня, вокруг были разбросаны хозяйственные постройки, два небольших круглых дома и конюшня. Несколько искривленных ветром деревьев отбрасывали маленькие пятна тени; в тени стен пробились к жизни несколько цветков. Вокруг построек тоскливо вздыхал ветер, в постоянном водовороте вздымая песчаную пыль. За постройками Невин разглядел огороды, ячменное поле, на пастбище паслось несколько белых коров. Хотя набожные люди, которые хотели получить совет у бога Умм, делали пожертвования, этих денег никогда не хватало для обеспечения храма. Кинрей указал на маленькую круглую хижину с новой соломенной крышей, стоящей прямо у стены конюшни:

– Это дом для гостей, добрый господин. Я сначала заведу в конюшню ваших лошадь и мула, потом помогу занести вещи. Видите вон там большой дом? Он принадлежит верховному жрецу, вы можете прямо сейчас засвидетельствовать ему свое почтение.

– Спасибо, я так и сделаю. Адонек здесь все еще глава Ордена?

– О, он давно умер. На его место был избран Педратен.

Как это часто случается, Невин был поражен, как быстро бежит время – для других людей. Он помнил Педратена старательным прислужником, он был тогда не старше Кинрея, но приветствующий его у двери резиденции верховных жрецов человек был убелен сединой, широкими прядями проглядывающей в его темных волосах, походка у него была медленная и уверенная, соответствующая его годам и положению.

– Клянусь ногами и перьями святых птиц! Невин, действительно ли я вижу тебя?

– Да, это так. Ты помнишь меня? Должно быть прошло лет двадцать с тех пор, как я был здесь в последний раз.

– Да, но ты тогда произвел на меня большое впечатление. Это просто диво, до чего крепким ты выглядишь, Это лучшая из тех, которые только могут быть, характеристика твоим целебным травам, или же сохранить форму тебе помогает Двуумер?

– Действительно, это отчасти результат познания Двуумера. Я тоже сердечно рад видеть тебя.

Педратен провел Невина в комнату для гостей, там стоял один стол, одна скамья, узкая койка и огромное количество полок, на которых были сложены старинные рукописи и свитки в кожаных футлярах. В камине из розового песчаника тлели торфяные брикеты, прогоняя морскую прохладу. Верховный жрец хлопнул в ладоши и из боковой двери появился слуга. Это был мужчина лет тридцати, у него были темные волосы, лицо его обезображивал самый страшный шрам из тех, которые доводились до сих пор встречать Невину; блестящие толстые узлы и рубцы шрама тянулись через щеку мужчины и запекшимся бугром кончались в уголке рта, искривляя его в постоянной пародии на улыбку.

– Давен, принеси мне и нашему гостю приправленного пряностями молока. Затем до обеда можешь быть свободным.

Молча кивнув в ответ, слуга покинул комнату через ту же дверь.

– Он не может отчетливо разговаривать, – сказал Невину Педратен. – Когда-то он был моряком в Элдифе. Его выбросило к нам на берег, он был весь окровавленный и полуживой от ран. Это случилось семь лет назад. Он умолял нас оставить его здесь, и я не мог винить его за то, что он не хочет больше участвовать в этих войнах. А жрецу нужен молчаливый слуга.

После того, как Давен принес молоко, жрец и колдун сели рядом у огня. Невин прихлебывал сладкое молоко и сожалел о том, что жрецам бога Умм запрещено пить пиво и мед.

– Я удивлен, что с твоим знанием Двуумера ты пришел к нам за предсказаниями.

– Те предсказания, которые мне нужны, касаются всей земли Дэвери и Элдиф, а не просто моих личных дел, ваша Священность. Кроме того, я пришел просить помощи в одном особенном деле. Скажите мне, болит ли у вас сердце при виде того, как свирепствуют войны и им не видно ни конца, ни края?

– Тебе в самом деле необходимо об этом спрашивать? При виде этого болит сердце у каждого здравомыслящего человека.

– Вполне с тобой согласен. Все мы, служащие Двуумеру Света, объединились, мы разработали план, способный положить конец этим войнам, но мы не можем осуществить его без помощи тех, кто служит богам. Я пришел просить тебя помочь возвести на трон истинного короля.

У Педратена от удивления как у ребенка округлились глаза.

– Кто он? – шепотом спросил он.

– Я еще не знаю, но в твоих бумагах есть все основные родословные людей благородного происхождения. Когда Великий Умм даст нам знамение, мы сможем истолковать его с помощью архивов.

– Понятно. А когда ты узнаешь имя?

– Тогда Двуумер возведет его на трон. Разреши мне поведать мой план.

Педратен слушал поначалу спокойно, затем вскочил со стула и начал взволнованно расхаживать взад-вперед.

– Это сможет сработать! – воскликнул жрец. – С помощью богов, при поддержке Двуумера мы сможем сделать это. Даже если многие погибнут в этой войне, победа будет стоить этого.

– Да и разве жертв будет больше, чем тех, которых убивают уже сейчас? По крайней мере, эта война положит конец бесконечному кровопролитию, во всяком случае, мы на это надеемся. А какая надежда может быть сейчас?

– Определенно никакой. Завтра мы посоветуемся с богом.

Обед этим вечером был подан в броке, в огромной круглой комнате, от факелов и торфяных брикетов в камине шел дым, комната служила одновременно трапезной и кухней. За двумя длинными столами без всякого различия в званиях, все вместе, сидели пять жрецов, трое их слуг и гости. Даже верховный жрец самостоятельно подливал себе молоко и подкладывал тушеное мясо. Текла тихая беседа; разговаривали о книгах, огороде, религиозных учениях жрецов и тихой жизни на острове. Невин завидовал им. Его жизнь будет скоро вращаться вокруг королей и военных баталий, политики и смерти – вокруг всех тех вещей, которые он хотел отбросить, когда выбрал дорогу познания Двуумера. Он сказал об этом Педратену.

– От своей вэйр не убежишь; убегая от нее, человек обнаруживает, что она все равно подстерегает его, пословица права, – сказал жрец.

После приятной ночи в чистой, удобной гостевой хижине, утром Невин с огорчением обнаружил, что все вокруг окутано серым туманом. Он так плотно укрывал остров и море, что и земля и вода сами казались частью этого тумана. В безветренной сырости каждое сказанное слово зависало в воздухе словно кусок овечьей шерсти, зацепившейся за куст ежевики. Пришедший за ним Кинрей был одет в оранжевый плащ с капюшоном.

– Надеюсь, что туман не слишком тревожит вас, господин, пожилые люди не всегда хорошо его переносят.

– Все в порядке, юноша, туман на меня не действует, но спасибо за заботу. У меня есть хороший теплый плащ.

– Это хорошо. Я люблю туман. Иногда он придает человеку чувство безопасности.

Кинрей повел Невина через покрытый серой пеленой комплекс строений и дальше, к садам, где ожидал его Педратен. Хотя это было всего в ста ярдах в стороне, вершина башни терялась в тумане. Молча пошли они на вершину холма, поросшего травой, где находился небольшой храм. Внутри храма находилась единственная простая комната, сделанная из камня, кругом стояло восемь свободных колонн, на алтаре находилась восемь маленьких масляных ламп. Педратен и Невин стали перед алтарем на колени, между тем, как Кинрей зажег лампы. В тяжелом воздухе свет был неестественно бледным. Казалось, что туман преследует их и в помещении и висит и над алтарем, и в соседней нише, где находилась фигура бога Умм, или Огмиоса, как называли его в старину. Бог сидел на скамеечке, скрестив ноги, правая рука его была поднята в благословении, в левой было тростниковое перо. Когда вспышки света падали на его лицо, он, казалось, улыбался своим почитателям.

Кинрей опустился на колени рядом с Невином и уставился на своего бога с истинным благоговением.

Педратен молился вслух, он просил бога снизойти к просьбе Невина и даровать им обоим мудрость, голос его эхом разносился по комнате. Хотя обычно молящиеся должны слушать то, что говорит жрец, Невин обладал искусством прямой связи с действительностью – или частью внутреннего мира земель, представитель которого – бог Умм. Он мысленно рисовал образ бога рядом с его статуей, вырезал его из Голубого света, трудился над этим образом, совершенствовал его, пока он не начал жить независимо от его воли. Затем он начал мысленно отделять образ от своего зрительного воображения, заставив его материализоваться, в конце концов, Невин увидел бога стоящим около алтаря. Постепенно в него вошла божественная сила, которую призывал Педратен. Увидев как со слезами радости вскричал Кинрей, поднятыми руками приветствуя появление божества, Невин понял, что достиг успеха. Он чувствовал себя слегка неловко, словно он обманул юношу, но ведь с другой стороны, образ то был реальным.

Кончив молиться, все трое долго сидели молча. Спустя некоторое время Невин перестал воздействовать на образ и поблагодарил бога за то, что тот появился перед ним. Кинрей продолжал еще какое-то время страстно молиться, но вскоре неустойчивая эфирная субстанция начала распадаться, кружась в водовороте, штопором вздымаясь вверх и растворяясь, по мере того, как божественная сила покидала свое временное пристанище. Кинрей еще раз тихонько всхлипнул; он был похож на ребенка, который видя, как уходит на работу в поле мать не хочет оставаться один, но не может ничего поделать.

Педратен встал, завершив богослужение пением короткой молитвы, затем величественно восемь раз ударил в ладони.

– Мы благословлены, – сказал жрец, – он явился нам.

И снова Невин почувствовал себя неловко. Он чувствовал сожаление, что священослужители, и в особенности молодой Кинрей, которому никогда не дано узнать правду об объекте своего поклонения, не узнают, что он может по своей воле являть божество.

– Наверное, это и к лучшему, – подумал Невин. В конце концов, возможно ли поклоняться искусственно созданному образу? Пожалуй, в Двуумере мало места для поклонения, в котором нуждаются представители рода человеческого, священнослужители подобные Кинрею.

Они молча вышли из храма и пошли в дальний конец холма. Туман все еще был густой, но сквозь висящую в воздухе сырость доносились отголоски шума бившихся о камни волн. По мере того, как они продвигались по огромному, поросшему грубой приморской травой лугу, шум этот становился громче и громче, пока, наконец, они не вышли к скале в дальнем краю острова. Внизу, за покрытым галькой берегом из белого водоворота бурунов возвышались огромные, зазубренные скалы. Океан обрушивал на них пелену из водяных брызг, похожих на крылья гигантских птиц, опадая, она белой пеной проплывала по узкому каналу между скалами.

– Вот голоса бога! – закричал Педратен.

Океан проревел ему в ответ сотней языков. Они начали спускаться вниз по мокрым, ненадежным ступеням, вырезанным в скале. По мере спуска рев волн становился таким оглушительным, что Невину казалось, что в его ушах и сознании звучит эхо этого рева.

Все трое стали на колени на мокрую гальку у самой кромки воды и вознесли к оракулу руки с распростертыми ладонями. Каждая огромная волна являлась как знамение, обдавая брызгами скалы и кружась в белом пенном водовороте почти у их колен.

– О, могущественный Умм, – взывал Невин. – Мы молим тебя: помоги нам выбрать истинного короля Дэвери. О, могущественный Умм, возведи на трон истинного короля, и никого иного. О, могущественный Умм, дай нам силу разоблачить неправду.

Одна за другой из океана накатывали волны, покрытого туманом океана, волны, которые могли донести эти слова до берегов Элдифа и до берегов любой другой земли. Волны ревели и шумели в ответ Невину что-то непостижимое. Неожиданно Кинрей всхлипнул и поднялся на ноги, взгляд его был неподвижен, он находился в глубоком трансе. Когда он заговорил, его тонкий, юношеский тенор превратился в глубокий и глухой, он звучал как бьющиеся о скалы волны:

– Посмотрите на северо-запад. Юноша, которому предстоит быть королем, родился на северо-западе. Король всего Дэвери и Элдифа родился в озере среди рыб и водяного тростника. Он будет тем, кто принесет мир.

С коротким криком Кинрей потерял сознание и упал, растянувшись во весь рост. Бог покинул его. Невин с Педратеном подняли юношу и отнесли его от воды в небольшое укрытие под выступом скалы. Педратен снял с себя плащ и завернул в него Кинрея.

– Невин, он священнослужитель, которые встречаются раз в сто лет. Он придет мне на смену и превзойдет в тысячу раз. Я каждый день благодарю бога за то, что он послал мне его.

– Да, ты прав. Но в том, что он попал сюда, есть и его спасение. Я не знаю, что с ним случилось бы, если бы он не пошел по этому пути.

– О, его в семье считали немного туповатым ребенком. Они привели его сюда, прося совета у бога, когда он был совсем маленьким мальчиком, и с тех пор он остался здесь навсегда. Иногда я задаюсь вопросом, не течет ли в нем кровь Западного народа, но, разумеется, я не могу спросить об этом у его родственников.

Он отечески положил руку на щеку юноши. – Она холодна, как лед. Надо убрать его из этой сырости.

– Нет ничего легче. Давай мне его.

Невин призвал спиритов стихии, он почти машинально сделал это среди ярости и водоворота стихии, и попросил их облегчить вес юноши. С их помощью он поднял Кинрея как мешок с зерном и свободно не отдыхая и не задыхаясь, понес его по ступеням вверх. Он отнес юношу подальше от скал, осторожно положил его на упругую траву. Педратен в изумлении наблюдал за происходящим. Через несколько минут Кинрей замотал головой и открыл глаза.

– Я скоро смогу ходить, – ваша святейшество, – прошептал он.

– Когда ты будешь к этому готов и ни минутой раньше, юноша. – Педратен опустился рядом с ним на колени. – И скоро ты научишься управлять божественной силой.

Невин отошел от них на несколько шагов и посмотрел на клубящийся над океаном туман. Голоса бога тихим эхом доносились издалека. – Северо-запад, – подумал Невин; я только зря потеряю время, если пойду в Кермор. – У Невина не было сомнения, что знамение верно; оно было подкреплено ритуалом и драматическим телесным появлением оракула. Чувствительный талант телекинеза Кинрея проник в глубину национальной души Дэвери. «Рожденный среди рыб и тростника» – это особенная фраза беспокоила его, но Невин был уверен, что со временем все выяснится. В целом и общем он был доволен. Лишь позже он вспомнил прозвучавшую в предзнаменовании фразу: «Король всего Дэвери и всего Элдифа», что бы это могло означать?

В этот же день после обеда, пока Кинрей спал, Невин и Педратен пошли в палату Рукописей, занимавшую весь второй этаж башни. С помощью еще одного новообращенного они сели за стоящий у окна стол и углубились в изучение запыленных старинных рукописей генеалогических описаний. Откладывая одну за другой рукописи, они составляли список наследников по прямой мужской линии и не прямой, идущей от ветви женщин королевских кровей. Одно имя повторялось три раза: Марен, наследный принц небольшого королевства Пайдон, отдаленно связанный с троном Элдифа, по линии матери основательно претендующий на Кантрэй, и наиболее непосредственно на Кермор по линии принца Кобрена, сына Даннена. Осознав, что мужчина по линии Даннена может в один прекрасный день завладеть троном всего Дэвери, Невин вздрогнул от пронзившего его холодом Двуумера. Это была как раз та разновидность иронии, которую, казалось, любил Властелин Вэйр.

– Меня интересует этот юноша. – Невин постучал костлявым пальцем по имени. – Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Нет. Пайдон далеко отсюда. Временам я даже сталкиваюсь с трудностями в получении правильной информации для моих записей.

– Ты не думаешь, что юноша мог умереть или что-нибудь в этом роде?

– Сомневаюсь, кто-нибудь непременно рассказал бы мне о смерти наследного принца. Я имел в виду, что я никогда не видел ни его, ни мать. Однажды я видел его отца, Каселу было тогда… лет двенадцать, я бы сказал. Он произвел на меня впечатление хорошего мальчика, но прошло столько времени, кто знает, что случилось за это время?

Чтобы их план был успешным, необходима была помощь по меньшей мере одного могущественного жреца Бел, и Невин вместо того, чтобы преодолевать сотни миль до Пайдона, отправился назад в Дэвери. Посмотреть на молодого принца Марена он поручил странствующему со своим алтарем у границ королевства Адерину. Невин контактировал с ним посредством пламени костра по дороге в Дэвери.

– Я думаю, мы нашли претендента на престол. – Образ Адерина улыбался, но это была задумчивая улыбка. – Пайдон суровое место, но это та суровость, которая нужна, она заставляет людей бороться за свое существование. На меня произвел сильное впечатление король Касел; он обладает благородством редким даже в лучшие времена. Молодой принц соответствует своему возрасту, но ему всего пять лет, так что рано говорить о том, что из него получится. Но он выглядит здоровым ребенком. Было бы жаль, если бы он умер в детские годы.

– Все, что ты говоришь верно. Но у Касела может быть еще сын, и не один. Я не люблю хранить весь мед в одном мехе.

– Также, как и я. Но мы вынуждены делать это. Проблема состоит в том, что у нас и так слишком много так называемых королей.

– Совершенно верно. А как насчет знамений?

– Вернее быть не могут. Форт Друлок – личная резиденция Касела, там родился и молодой принц. Это укрепленный остров, находящийся прямо посреди озера.

– Великолепно! Спасибо за помощь. Я направляюсь в Лагхарн. Я помню верховного жреца Бел честным, благородным человеком – если только он еще жив.

Так как Лагхарн находился довольно далеко от границы Кермора, то на него не подействовало опустошение, несомое войной. Он все еще был самым процветающим и большим городом Дэвери. Центр по производству стали, он постоянно был покрыт темной пылью, идущей от плавилен, кузниц и, конечно же, от больших коксовых печей. Над городом висела дымка, окрашивающая небо в желтый цвет. Невин держал путь в центр города, где среди покрытых копотью древних дубов стоял храм Белл. Невина хорошо знали в храме, и как только он вошел в священную рощу, к нему бросились неофиты, чтобы взять у него лошадь и мула. К его великому облегчению Олейт, верховный жрец, был еще жив, хотя его и мучили боли в суставах. Неофит провел Невина в покои Олейта, комната была абсолютно пустой, на полу лежал лишь жесткий соломенный тюфяк, да стоял единственный стул.

– Прости меня, что я не встаю, Невин. У меня сегодня страшно болит спина.

– Тебе надо сменить постель. Я не говорю, что она должна быть мягкой или более комфортной, что грешно для тебя; просто ее надо убрать со сквозняка.

– Я подумаю об этом.

Неофит принес Невину невысокую табуретку, а сам ушел. Невин, не откладывая дело в долгий ящик, тут же приступил к изложению своего замысла. Духовенство храма Бел занималось «правильным» толкованием знамений и пророчеств, это происходило от того, что к ним приходило множество людей с озадачившими их снами или событиями. Когда приходило время, именно они провозглашали нового короля и совершали монаршие бракосочетания.

– И я не сомневаюсь, что, взойдя на трон, он вознаградит храмы, – закончил Невин.

– Сомневаешься ты или нет, но почему ты пришел ко мне, вместо того, чтобы пойти к верховному жрецу Святого Города?

– Недавно я был там. Я узнал, что новым верховным жрецом стал Гварговен.

– Хм. Он, конечно, что бы я ни думал о нем, стоит выше меня.

Какое-то время они мысленно оценивали друг друга, решая, как много они могут сказать друг другу вслух. Так как он рисковал меньше, первым заговорил Невин.

– Я понимаю, что традиционно верховная власть принадлежит духовенству Дэвери, но, насколько я помню, это ни что иное, как лишь традиция – закона, дающего им это право нет.

– Совершенно верно, – глаза у Олейта блеснули.

– Эта традиция может наносить вред, если поддерживает несправедливые притязания на престол.

– В то время как Лагхарн поддерживает справедливые? – Олейт сложил домиком кончики пальцев и какое-то время не отрываясь смотрел на них. – Всего лишь через восемь дней в Лагхарне состоится Совет северных храмов.

– Не может духовенство Форта Дэвери прислать своего представителя?

– Конечно, но всегда есть возможность лично переговорить с надежными людьми. Возвращайся сюда после Совета, мы снова обо всем переговорим.

Невин направился в небольшую деревню, находящуюся примерно в десяти милях от города и остановился там в амбаре фермера под предлогом сбора лекарственных трав поблизости от деревни. Так как не только фермер, но вся деревня была рада соседству знахаря, скоро он стал хорошо известен. На вторую неделю его пребывания там, к Невину прибежала маленькая дочка мельника, чтобы рассказать о пришедшем чуде: коза родила двухголового козленка. В основном из-за того, что девочка ожидала, что знахарь пойдет взглянуть на козленка, Невин отправился с ней в деревню. Большинство жителей толпилось возле небольшого загона. Перевешиваемый уродливой частью тела, козленок не мог даже стоять, мать вылизывала его и в перерывах между этим занятием беспомощно блеяла.

– Он, несомненно, не проживет и дня, – заметил Невин мельнику.

– Не могу не согласиться с вами. Вы думаете, кто-нибудь наслал на моих коз порчу?

– Не думаю. Невин собрался было углубиться в обсуждение о взаимосвязи четырех жизненных соков в организме животных, но тут ему в голову пришла намного лучшая идея. – Держу пари, что это бог посылает нам знамение. Может ли жить животное с двумя головами? Конечно же нет. Так чем лучше королевство, имеющее две головы?

Толпа согласно внимала ученым речам.

– Готов биться об заклад, что вы правы, – сказал мельник. – Я пошлю своего старшего сына с этим известием к местному жрецу.

– Так и сделай, я уверен, что жреца это заинтересует.

Возвратившись в Лагхарн, Невин обнаружил, что слух о двухголовом козленке достиг города. Как только они остались с Олейтом наедине, тот упомянул об этом.

– Хотя ты сам истолковал это знамение в деревне, я уверен, что его в самом деле послал Великий Бел. Ты истолковал это знамение также, как сделал бы это и я. Если войны будут продолжаться и дольше, то не останется никакого королевства, за которое надо будет бороться, останется лишь кучка незначительных лордов, грызущихся между собой из-за границ. Мы обсуждали этот вопрос во время Совета. В конце концов, кто защитит храмы, если не король?

– Совершенно верно.

Олейт какое-то время рассеянно смотрел в сторону, но даже заговорив, он избегал встретиться взглядом с Невином.

– Произошла небольшая дискуссия по поводу Гверговена. Кажется, что часть духовенства, мягко говоря, недовольна его верховенством в Святом Городе.

– Вот что… я это предполагал.

– Существуют весомые основания для этого недовольства, во всяком случае, если верить некоторым слухам. – Он опять надолго замолчал. – Я не думаю, что им стоит беспокоить тебя. Позволь мне только рассказать им то, что я считаю, внушает наибольшее беспокойство.

– Я полностью полагаюсь на рассудительность вашего святейшества.

– Благодарю. Тем не менее, ты можешь рассчитывать на любую помощь северных храмов. Ах, временами я чувствую такую усталость! Мы говорим о планах, которые займут не один год, но кто лучше старого человека может приступить к осуществлению этого плана, человека, который может передать свою мудрость молодым последователям, которым суждено претворить этот план в жизнь?

– Совершенно верно. Я думаю, что никто из духовенства Святого Города ничего не узнает?

Олейт молча улыбнулся в ответ, на вопрос подобного типа можно было ответить лишь молчанием.

Поздней осенью, когда уже деревья вдоль дороги стояли застывшими, а в утреннем небе порошил снежок, Невин вернулся в Брин Торейдик. Воздух в закрытых на такое долгое время пещерах был сырой и затхлый. Он развел огонь, проветрил все помещения, затем взял мула и отправился в деревню за продуктами. Когда он въехал в деревню, каждый спешил поприветствовать его. Они знали, кем он был на самом деле, и гордились, что в их деревне есть такое, чего не было в других деревнях, по крайней мере, они об этом не слышали: у них был собственный колдун. Пока Невин упаковывал сыр, ветчину и ячмень для каши, он слушал летние деревенские сплетни, большинство из которых касалось Белиан, которая была беременна байстрюком, но не говорила, кто был его отец. Когда Невин проходил мимо дома кузнеца, его жена Игрейна зазвала его выпить кружку пива.

– Вы еще не видели Белиан? – спросила она, как бы невзначай.

– Я знал о ребенке еще до моего отъезда, я собираюсь к ним на ферму за сушеными яблоками, тогда и посмотрю, как она поживает.

– Я не сомневаюсь, что она легко все переживет. Ей можно позавидовать, она рожает как кошка. – Она какое-то время поколебалась, бросая на старика хитрый взгляд, потом все-таки проговорила: – Любезный Невин, здесь некоторые говорят, что у нее этот ребенок от одного из ваших духов.

Невин так расхохотался, что от смеха захлебнулся пивом, Игрейна выглядела разочарованной: такое хорошее предположение разбилось вдребезги.

– Уверяю тебя, что парень был вполне настоящий, из крови и плоти, и исходя из того, что вышло, кровь у него довольно таки горячая. А то, что она ничего не говорит, так она никогда не отличалась разговорчивостью.

Белиан родила ребенка несколькими днями позже. Невин прибирался в пещерах, когда прибежал ее старший сын и сказал, что Ма рожает нового ребенка. Пока Невин уложил некоторые травы и спустился в деревню, сбылось предсказание Игрейны: Белиан уже родила сына и так же легко, как обычно. Пока повитуха обмывала ребенка и устраивала Белиан поудобнее, Невин и Баннек сели у очага.

– Ну и как ты на это смотришь? – спросил Невин.

– Если ей так уж хотелось ребенка, я бы предпочел, чтобы она вышла замуж, но Белл всегда была своевольной. Повитуха сказала, что ребенок здоровый, так что это уже неплохо. На ферме никогда не помешает лишняя пара рук.

Тяжело вздохнув, Баннек пошел к загону для коз. Невин вытянул ноги поближе к огню и задумался о Мэтене. Вскоре его образ появился в огне, сначала это была крошечная фигурка, затем она начала увеличиваться пока Невин не смог хорошо рассмотреть все место действия. Мэтен сидел в грязной таверне с десятком таких же как и он людей, все они много пили и смеялись. У каждого из них на поясе висел кинжал, их рукоятки были украшены тремя одинаковыми серебряными шарами. Один из сидящих за столом людей от нечего делать вынул из ножен кинжал и вырезал на крышке стола полукруглое углубление, Невин увидал, что клинок был сделан из какого-то особого металла. – Что-то наподобие серебра, – подумал он, но видимость была недостаточно четкой, и он не мог с уверенностью определить, что же это все-таки было. Что было очевидным, так это то, что Мэтен нашел себе место в отряде наемников. На первых порах Невин почувствовал сожаление по этому поводу, но затем, поразмыслив, он пришел к выводу, что это и к лучшему; такой отряд, который не принадлежит постоянно никому, может быть в будущем полезен. Он сделал в памяти заметку, чтобы не терять след Мэтена и его отряда.

Немного погодя он пошел взглянуть на Белиан, которая, сидя в постели, держала у груди ребенка. Младенец был крупным, он весил не меньше восьми фунтов, головку Даумера покрывали мягкие, светлые волосики, он жадно сосал грудь, время от времени причмокивая от удовольствия.

– Скоро у меня будет много молока, – сказала Белиан, – иначе этого звереныша не выкормить.

– Вне всякого сомнения. Ты скучаешь об его отце?

Белиан ответила не сразу, поднося ребенка к другой груди, она о чем-то раздумывала.

– Немного, – ответила она наконец. – Все это время на ферме было так много работы, что мне некогда было особо об этом задумываться. Но теперь, когда почти наступила зима, я поймала себя на мысли, что думаю о нем. Надеюсь, что он в безопасности и у него все в порядке. Лучше думать о том, где он сейчас находится, чем ходить на его могилу.

– Да, с этой стороны ты права.

Улыбаясь, Белиан нежно погладила пушок на голове у ребенка. – Он немного отличается от остальных моих детей, когда они были новорожденными. Он похож на Мэтена с его кудрявыми волосами, но со временем, когда он вырастет, он будет такой же, как мы. Растить ребенка немного схоже с рукоделием – вы шьете платье теми нитками, которые у вас есть, но то, какую выкройку сделать, это зависит от вас самих.

Невин неожиданно улыбнулся. Она только что, сама того не ведая, дала ему недостающий кусочек его плана. Что может быть правильнее мысли: чтобы иметь истинного и благородного короля, надо сначала вырастить принца. Марен был еще столь мал и податлив, что ему необходим был домашний учитель, который отвечал бы за его должное воспитание.

– Один из нас должен найти путь во дворец, – подумал Невин. Без сомнения мальчик вырастет достойным человеком, если мы заложим нужный фундамент.

Этой ночью, когда Невин шел на свой холм, луна как раз была в зените. Со стороны озера надвигались облака, отбрасывая на спящую округу движущиеся тени. Темные тени уже давно убили в Дэвери всю радость. Невин сам себе улыбнулся. В глубине своего сердца он чувствовал приближение мира и победу Света.

3

На возвышении в центре большого зала стояло кресло с высокой резной спинкой, на кресле сидел король всего Элдифа и небольшой части Дэвери, которую в состоянии были удерживать его войска. Позади него висел прекрасной работы гобелен изображающий сидящую на лошади Эпону в окружении свиты. По обе стороны гобелена висели длинные голубые знамена, расшитые серебром с вышитым зеленым драконом, гербом Элдифа. У ног короля лежал голубой с зеленым ковер, прикрывающий инкрустированный аспидным сланцем пол. Рядом сидел его бард; за спиной стояла стража; в ожидании с золотыми кубками и кувшинами меда в руках стояли пажи. Король же, между тем, спал, завалясь набок и похрапывая, из его беззубого рта стекала слюна по морщинистому, обвислому подбородку. В стороне от него в круглом пространстве зала продолжали пировать со своими воинами лорды, стараясь не замечать своего сеньора.

Отряд наемников, как им и полагалось, сидел в самом конце зала, из двери их обдавало сквозняком, а из камина – дымом, но откинувшись на спинку кресла Мэтен мог видеть возвышение и спящего короля. Через несколько минут на возвышение поднялся наследник престола принц Кадлу и нерешительно склонился над отцом. Принц Кадлу был тощим, сухопарым, с вытянутым лицом, мускулы у него были тугие и крепкие от долгих лет проведенных в седле. Его цвета вороного крыла волосы часто перемежались с сединой, а василькового цвета глаза были в паутине морщин. Но он продолжал оставаться одним из лучших в искусстве владения мечом.

Кадлу взял короля за руку и потряс ее, пытаясь разбудить. В окружении стражи, с растеряно идущими позади пажами с подносами в руках, принц увел отца из зала. Все с облегчением вздохнули. Карадок наклонился к Мэтену и прошептал:

– Бьюсь об заклад, что множество людей предпочли бы увидеть сидящим на этом причудливом кресле нашего принца.

– Навряд ли бы ты проспорил. Послушай, я изнываю от любопытства. Что тебе сказал принц, когда он позвал тебя к себе после обеда?

– Предложил принять нас в свое войско. Я отказался.

– Что ты сказал?!

– Я отказался от его предложения. – Карадок замолчал и отхлебнул мед. – Я поблагодарил его за честь, но я предпочитаю наниматься каждое лето к кому-нибудь другому, чем присягать на верность одному хозяину.

– Ах, будь ты проклят!

– Послушай, Мэто, я знаю, что снова относиться к разряду благородных людей и всему, что с этим связано – это звучит великолепно, но обладатель серебряного клинка должен быть свободен в выборе, на чьей стороне сражаться, если не хочет оказаться после поражения повешенным.

– Да, ты прав, мы слишком часто меняли противников, чтобы с нами обращались с почтением независимо от того, что говорит о нас принц.

– Совершенно верно, и имей в виду, никому об этом разговоре ни слова.

– Я на твоем месте не волновался бы об этом, ты должен знать, что все мы готовы идти за тобой на смерть.

Карадок отвел взгляд в сторону, в глазах у него стояли слезы. Мэтен смутился и счел за лучшее прекратить разговор.

Прихлебывая мед, Мэтен размышлял об отряде: семьдесят пять сильных, как демоны сражающихся воинов, которых пьянит вид крови. На его формирование у Карадока ушло три года, он не пожалел на это труда, с трудом собирая подходящих людей, заключая с ними сделки, пока не добился таких результатов, что даже принц задумал включить его отряд в свое войско. У каждого воина их отряда на поясе висел неповторимый кинжал Ото. Лучшие кузнецы королевского двора на коленях умоляли его раскрыть секрет металла, но тот не соглашался сделать это ни за какие сокровища. Однажды Ото заметил Мэтену, что когда-нибудь, когда он встретит достойного парня, он передаст ему свой секрет, но покаместь кузнеца достойного этой тайны, не встречалось.

После тяжелых летних боев все войска Элдифа, и связанные обязательством, и наемные расположились на зимних квартирах в королевском дворце Абернаут. Сражения затянулись до самой осени; в горах продолжались мелкие стычки с отрядами Кермора, или же предпринимались рейды к границам Пайдона, который Элдиф упорно продолжал называть мятежной провинцией. Ходили слухи, что весной будет предпринята настоящая атака на Пайдон, но такие слухи были каждую зиму. Дело было в том, что Элдиф не имел возможности собрать столько людей и продовольствия, чтобы завоевать Пайдон, имея в два раза больше врагов на восточных границах. По правде говоря, Мэтену было совершенно безразлично, с кем они будут воевать весной. Что для него имело значение – так это чтобы зиму они провели в сытости и тепле.

Чтобы избежать пьяных драк между своими людьми и людьми короля, Карадок еще до завершения грандиозного празднества повел серебряных клинков в свои казармы. Когда они проходили через стражу, Мэтен замедлил шаг, приноравливаясь к темпу Каудера, который на своих искалеченных ногах не поспевал за остальными. С топотом копыт и клацанием подбитых гвоздями подметок в ворота вошел личный отряд охраны короля. Не один час простояв на страже, они были голодны и горели желанием попасть на празднество. Несмотря на то, что им предстояло пройти еще множество комнат, стражники принялись ругаться и кричать на Мэтена и Каудера, чтобы те отошли в сторону. Они оба не имели ничего против этого, но Каудеру не было места куда отступить, и ему ничего не оставалось, как медленно прихрамывать вперед. Один из всадников наклонился из седла:

– Эй ты, кролик, двигай вперед, не валяй дурака! Они вынуждены бегать на таких же искривленных от рождения ногах!

Раздался смех. Мэтен в бешенстве оглянулся вокруг и схватился за меч, но Каудер удержал его руку.

– Не стоит, я привык, что надо мной насмехаются.

Они продолжали путь, Каудер пытался идти быстрее.

– Ты посмотри, как он подпрыгивает! – закричал другой стражник, – ты совершенно правильно сравнил его с кроликом.

В ответ на этот выпад командир отряда, ехавший впереди, повернул коня и рысью вернулся назад. – Придержите языки, ублюдки!

Это был молодой Овайн, он был в ярости.

– Кто вы такие, чтобы насмехаться над человеком обиженным богами?

– Эй, послушай, парень!

Овайн подобно стреле, выпущенной из лука, вылетел из седла. Он подбежал к стражнику, стащил его с лошади и опрокинул на булыжник, прежде чем тот успел как-то среагировать. Охранник с проклятиями вскочил с земли и бросился на Овайна, но тот одним ударом свалил его с ног. Смех и свист внезапно смолкли.

– Я не желаю больше слышать никаких насмешек над человеком, который ничего не в силах изменить!

Мертвую тишину нарушали лишь лошади, нервно перебирающие ногами. Приятно пораженный Мэтен задержал взгляд на Овайне. Ему едва ли было семнадцать, но несмотря на столь юный возраст он уже три года участвовал в войне. Он был самым высокомерным человеком, из тех, с кем доводилось встречаться Мэтену. Ему было недостаточно эмблемы Элдифа – дракона, вышитого на рубахе, на его одежде, клинке, седле – на всем его снаряжении был изображен его личный девиз: атакующий сокол. Он лучше всех при дворе, а может быть и во всем королевстве, владел мечом и его товарищи-воины знали об этом. Спешившимся всадникам оставалось только поднять с земли бесчувственного воина, положить его поперек седла и продолжать свой путь. Отрывисто, по-дружески кивнув Каудеру, Овайн последовал за отрядом.

– Что-то невероятное, – сказал Каудер. – Овайн тот человек, от которого я меньше всего ожидал этого.

– Так же как и я. Я знаю, что Карадок всегда был высокого мнения об этом парне. В конечном счете, он, по всей вероятности, прав.

В казармах несколько человек развели в каменном очаге огонь. Другие сидели у ряда коек и говорили об игре в кости. Бледный, с волосами мышиного цвета Арген, наиболее хладнокровный и злобный убийца в отряде, уже спал, но, несмотря на то, что он храпел с шумом, подобно летнему урагану, никто не тревожил его. Длинная комната была наполнена запахами пота, дыма и лошадей, в особенности, лошадей, так как, так прямо под ними находилась конюшня. Что касается Мэтена, ему был приятен этот запах, после стольких лет войны он напоминал ему о доме. Он сел на кровать и вынул из кожаного мешка арфу.

– Послушай, Мэто! – крикнул ему Эйтхан, – ради всего святого, не пой эту проклятую песню о скотском походе короля Брана, ладно?

– Ах, помолчи. Я пытаюсь разучить ее.

– А что, мы не знаем об этом? – бросил Карадок, – я прямо заболеваю, когда ты снова и снова распеваешь этот станс до середины и обратно. Прими это как приказ командира, но только не надо отрывать мне за это голову, а то я никогда не услышу твоих новых песен.

К всеобщей досаде он отложил арфу в сторону и зашагал из казармы, сопровождаемый небольшой группой разочарованного дикого народца, которые дергали его за рукава и бригги, пытаясь заставить вернуться в казарму и петь. Видя, что Мэтен не обращает на них внимания, они все одновременно исчезли, но взгляд их при этом выражал укоризну. Мэтен направился прямо на кухню, работавшая там посудомойкой девушка по имени Клуна проявляла к нему благосклонность, и благосклонность эта распространялась настолько, что время от времени она ускользала из кухни и шла с ним на сеновал. По его расчетам, девушка должна была уже управиться с работой. Дверь в кухню была приоткрыта, оттуда падал свет, освещая булыжники и собравшихся у двери охотничьих собак короля, безнадежно ожидающих объедки. Мэтен пинками проложил себе дорогу среди своры собак и стал в дверях кухни. Мальчишки-судомойки мыли у очага последние котлы, а сама повариха, седовласая женщина с огромными мускулистыми руками, сидела на табурете и ела свой обед из деревянной чашки.

– Я знаю за чем ты пришел, серебряный клинок. Клуна уже ушла, и не сомневаюсь, что с одним из ваших парней.

– Не сомневаюсь. С любезного разрешения леди, я немного подожду ее здесь.

Повариха фыркнула и убрала со лба прядь седых волос.

– Ты, серебряный клинок, странный парень. Большинство мужчин взвыли бы от ярости, если бы их девушка ускользнула с другим парнем.

– Мы делимся тем, что смогли получить. Я только рад, что Клуна здравомыслящая девушка.

– Здравомыслящая, ха! Если ты называешь здравомыслием, что она знает, что известна как женщина одного из серебряных мечей. Я достаточно беспристрастна, чтобы говорить о чувствах девушки.

– Вот те на! Как вы можете так жестоко отказывать нам в некотором комфорте после того, как мы сражались во славу Элдифа?

– Вы его только послушайте! Петух возвел глаза к небесам, взывая к богам. Вон из моей кухни, бард! Ты подаешь плохой пример мальчишкам-посудомоям.

Мэтен насмешливо поклонился поварихе и пошел назад, прокладывая путь среди собак. Идя мимо стражи, он вспомнил, что когда он уходил из казармы, весь отряд был на месте. Хотя он добровольно делил Клуну с остальными серебряными мечами, мысль о том, что он делит ее еще и с посторонними, угнетала его. Он нырнул в боковую дверь большого зала, налетев на укрепленный в нише факел и с все возрастающим чувством раздражения оглядел стражу. После пира вокруг оставалось еще полно народа: слуги, носящие дрова и бочки с пивом, насытившиеся рыцари, медленно бредущие назад в казармы или в уединенные места, девушки-прислуги, настроенные на флирт или же бегающие по поручениям своих госпож с этими же целями. На полпути к конюшням Мэтен увидал свою добычу – Клуна шла под руку с одним из воинов королевской стражи. По измятому платью и небольшому количеству соломы в волосах, Мэтен понял, что его подозрения оправдались. Увидев его, Клуна вскрикнула.

– Так! – Мэтен поднял вверх факел, как глава семьи, поймавший вора. – И что все это значит, девушка?

Клуна жалобно пискнула и застыла, прижав ко рту костяшки пальцев. Положив руку на рукоятку меча, в круг света шагнул Овайн.

– Леди предпочла настоящего мужчину рабу с мечом.

Мэтен еле сдержался, чтобы не швырнуть в лицо Овайну горящий факел. Ослепленный яростью, он едва ли сознавал, что они собрали вокруг себя толпу, но слышал, как Клуна снова и снова жаловалась сочувствующим ей слушателям. Губы Овайна искривила самодовольная улыбка, он явно смеялся над Мэтеном.

– Продолжай, старик, – сказал он наконец, – ты ведь что-то хотел сказать мне? – О, мне есть много о чем сказать тебе, малыш. Ты забыл, что разговариваешь с бардом. Я очень давно не сочинял соответствующих песен.

– Ты не посмеешь! – его голос был похож на детский протестующий рев. – Это нечестно!

Окружавшие их кольцом зрители взорвались хохотом; несмотря на свою славу искусного фехтовальщика, он был похож сейчас на обиженного мальчика, как, усмехнувшись про себя, отметил Мэтен; с трудом верилось, что он только что спал с Клуной в сене. Мэтен уже собрался было сказать парню что-то успокаивающее, как Овайн вдруг залился краской гнева, расстегнул пряжку пояса, державшего меч и швырнул его на булыжник.

– Ну что ж, бард, – прорычал он, – я бы нарушил Гейс, напав на тебя, если бы не эта рука, направляющая на кое-кого факел, я разобью твою морду о эти камни!

– О, ради всех небесных богов, Овайн, – утомленно проговорил Мэтен, – едва ли она стоит того…

Овайн бросился на него с растопыренными руками, Мэтен едва успел увернуться. Послышались вопли, несколько человек из толпы бросились вперед и схватили парня. Осыпая всех проклятиями, он попытался вырваться, но его оттащили назад и крепко держали. По эмблемам на их рубахах Мэтен сделал вывод, что эти люди тоже из стражи короля. Вскоре выяснилась причина этой неожиданной любезности. Проталкивая себе дорогу среди зрителей, вперед вышел капитан королевской стражи Уервел.

– Что происходит? – спросил он. – Овайн, леший тебя побери! Клянусь, что Неприятности – твоя дама, а Двойные Неприятности – твоя гранд-дама! Что он с тобой сделал, бард?

– По правде говоря, ничего, если не считать, что глупо себя вел.

– Прими мои извинения.

Тут в разговор с плачем и причитаниями ворвалась Клуна:

– Я не собиралась доставлять никаких неприятностей, Мато. – Она снова разрыдалась. – Правда, я не хотела сделать ничего плохого.

– О, все из-за девушки, не так ли? – раздраженно спросил капитан. – Все те же старые жеребячьи игры? О, боги, а еще только осень! А что вы, ребята, будете вытворять зимой? А? Ладно, бард, забирай свою девушку. А что касается тебя, Овайн, то завтра утром получишь пару плетей. Я не хочу иметь неприятности еще и из-за этих кухонных сук.

Лицо Овайна стало мертвенно-бледным. В толпе послышались смешки.

– Послушайте, капитан, – сказал Мэтен, – если вы собираетесь пороть его из-за меня, то в этом нет никакой необходимости.

– Не ради тебя, а ради мира в форте. Ты можешь получить подобное в своем отряде. Я не потерплю таких драк. Попридержите свой пыл до весны и потратьте его на наших врагов.

На следующее утро, когда Овайна секли на глазах у всей стражи, Мэтен не пошел смотреть на это зрелище, хотя многие серебряные клинки были там, также, как и половина всего форта. Это было своего рода развлечение. Взяв с собой за компанию голубую фею и двух гномов, Мэтен побрел за конюшни и растянулся там на кипе соломы, греясь в лучах осеннего солнышка. Там и нашел его Карадок.

– Уже закончилось? – спросил его Мэтен.

– Да. Уеврел сказал мне, что Овайн с его первой битвы не доставляет ему ничего, кроме неприятностей, проявляя повсюду хвастовство и чванство, так что он решил, что пора поставить парня на место. У меня сердце ноет. Ты посмотри, они ставят эту молодую горячую голову в королевскую стражу, так как он лучший фехтовальщик из тех, кого они до сих пор встречали, и что он там делает? Большую часть года сидит во дворце и наблюдает, как спит король. Не удивительно, что он вспыхивает, как сухое дерево. Для него было бы лучше, если бы он был с серебряными клинками.

– Ты что-то задумал, если говоришь это. Ну да если он не оставит свое проклятое высокомерие, ты еще имеешь шанс завербовать его.

Говорят, что барды обладают даром пророчества. На протяжении ближайшей недели, Мэтен не видал никаких следов Овайна, его не было даже за обедом в большом зале. По-видимому, он уединился, заживляя свои раны, но дело было не только в ранах телесных, как решил Мэтен, более всего юношу донимало чувство стыда. Так как каждый серебряный клинок знал, что значит испытывать чувство стыда, то когда Овайн снова появился, они обращались с ним, словно ничего не произошло. Молодые отборные рыцари королевской стражи не имели такого тяжелого жизненного опыта и не были столь сострадательны. Когда мрачный Овайн в первый раз занял свое место за столом, он был встречен свистом и по-настоящему злобными замечаниями по поводу выпоротых собак и конуры. Так как Уеврела не было видно, на правах старшинства его заменил Карадок и пресек дальнейшие насмешки. Кровь бросилась в лицо Овайну, он с трудом глотал пиво и не отрываясь смотрел на крышку стола.

Вернувшись, Карадок сел рядом с Мэтеном.

– Это как небольшие гнойные фурункулы, которые могут прорваться, – заметил капитан. В самом деле глупо так обращаться с человеком, от которого в очередной стычке может зависеть твоя жизнь.

– Тем более глупо, если этот человек без особых усилий может изрубить тебя на кусочки.

– Увы, но это так.

Позже, этим же утром, когда Мэтен чистил лошадь перед конюшней, к нему бочком, нервно улыбаясь и отводя в сторону взгляд, подошла Клуна. Не будь она такой худой и бледной, она была бы привлекательной девушкой, но и в этом случае от ее светлых волос постоянно бы пахло жареным мясом, а под ногтями был бы жир.

– Ты еще не простил меня, Мэто?

– О, давным-давно. Будешь сегодня ждать меня на сеновале?

Она захихикала, прикрывая рот ладошкой, как это делали придворные леди, жест, который почему-то у нее выглядел умилительно.

– Послушай, я сегодня поеду в город, – сказал Мэтен. – Я куплю для тебя у портного ленты. Какого цвета ты хочешь?

– Ой, спасибо, голубую и зеленую, если можно. Какой ты милый, Мэто. Я люблю тебя больше всех.

– Ха! И скольким парням ты говорила это?

– Только тебе. Ну, может быть, еще Эйтхану, но всего несколько раз. Он иногда пугает меня. – Она бессознательно поднесла руку к горлу. – Иногда он так смотрит на меня, что мне кажется, что он собирается меня ударить, но он лишь говорит что-нибудь незначительное и уходит.

– Когда он так ведет себя, он думает о другой женщине, девушка, а совсем не о тебе. Будь от него подальше, пока он в таком настроении.

– А я так и делаю. Она вдруг посмотрела через плечо и вся напряглась: – О, боги…

Мэтен оглянулся на гогочущих стражников, среди которых был Овайн. При виде Клуны они начали подталкивать друг друга и хихикать.

– А она девица ничего себе, Овайн, правда, при дневном свете она не выглядит и наполовину так аппетитно, как ночью. А как она, стоящая, а Овайн?

Высоко подняв голову и плотно сжав губы, Овайн быстро зашагал прочь. Клуна разрыдалась и убежала. Мэтен хотел было догнать ее, но потом решил, что ей тоже следует получить урок.

Этой ночью с Южного моря пришел первый из хлещущих зимних дождей. Сидящие взаперти и не имеющие других развлечений, кроме игры в кости и пива, королевская стража продолжала безжалостно издеваться над Овайном. Мэтену казалось, что когда бы он ни встречал парня, он постоянно подвергался насмешкам своих товарищей. Это были остроты по поводу Клуны, отхлестанных собак, шуточки по поводу его вызова барду и так далее, и так далее, и каждый раз это звучало все более надоедливо и ничтожно. Мэтен мог только предполагать, что Овайн уже не один год раздражал своим высокомерием товарищей; несомненно, они тоже и завидовали ему. Мэтен заметил, что Карадок внимательно следит за происходящим. Когда насмешки и приставания становились слишком уж злобными, Карадок частенько вмешивался и утихомиривал разошедшихся товарищей Овайна.

Наконец, на четвертый день непрерывного дождя, события достигли апогея. Этим вечером Карадок задержался после обеда в большом зале, оставив вместе с собой Мэтена, в то время как остальные серебряные клинки отправились в казарму. Они выхватили у служанки две кружки темного пива и направились к стоящему в углу столу, там, в тени, их почти не было видно, но сами они прекрасно видели Овайна, сидящего у края стола, за которым обедала стража.

– Завтра должна закончиться эта дьявольская буря, – заметил Карадок. – Я надеюсь, что кто-то еще совершит очередную глупость, и это случится вскоре. Это даст им новую пищу для шуток.

Разговаривая и попивая пиво, они просидели еще часа полтора. Королевский бард мужественно старался перекрыть своим пением стоящие в зале смех и разговоры. Из-за этого шума Мэтен не заметил, когда началась драка. Вскочив одновременно на ноги, Овайн и остальные парни из стражи принялись яростно выкрикивать что-то друг другу. Карадок сорвался с места и помчался к спорящим, но было слишком поздно, мечи уже были обнажены. Мэтен не успевал следить за движениями Овайна. В свете факелов блестел металл, противник Овайна пошатнулся, кровь залила его лицо. Подбежавший Карадок схватил его за плечи и осторожно положил на солому как раз в ту минуту, когда к месту поединка подоспел Мэтен. Зал наполнился криками и воплем. Овайн швырнул свой меч на стол и уставился на него невидящим взором, с открытым в шоке ртом. Когда его обхватили сзади, он обвис в держащих его руках. Мэтен опустился рядом с Карадоком и окровавленной жертвой.

– Рана тяжелая?

– Рана? Он мертв.

Не в силах повторить сказанное, Мэтен уставился на лежащий на полу труп. Овайн в беспамятстве почти пополам разнес лицо парня, рассек ему горло. Крича и ругаясь, вокруг столпились люди; Карадок и Мэтен оставили им труп и, протискиваясь сквозь толпу, направились к выходу; в это время они увидели как стража выводит из зала Овайн, он рыдал.

– Ах, куча дерьма! – прорычал Карадок, – просто он дьявольски хорошо владеет клинком. Будь на его месте кто-нибудь другой, я успел бы остановить его. Ах, куча дерьма!

– Да еще и вонючая. Готов ли ты поспорить, что он даже не понял, что убил этого парня, пока не услыхал это от тебя?

Карадок в ответ лишь прорычал что-то нечленораздельное и пошел искать их пивные кружки.

На протяжении долгих часов Мэтен и Карадок вместе с напряженной толпой ожидали решения принца Кадлу. Наконец появились два пажа с горящими от возбуждения глазами и объявили, что принц собирается завтра повесить Овайна. Так как погибший парень первым затеял драку, никто не считал это решение справедливым, но в то же время никто не мог оспаривать приговор принца. Те же самые ребята, которые довели Овайна до такого состояния, с раскаянием защищали его, а молодые служанки плакали, говоря что такой красивый и молодой юноша должен умереть. Карадок не переставая пил, затем вдруг швырнул кружку на стол. – Я не собираюсь так это все оставить! Как ты думаешь, Мэто, должен я вызволить его шею из петли?

– Во что бы то ни стало, но как?

– Посмотришь. Найди мне одного из этих жалких пажей.

Получив соответствующую взятку, паж согласился передать принцу послание с просьбой об аудиенции. Спустя несколько минут паж вернулся и повел их в приемный покой, это была роскошная комната, уставленная резной дубовой мебелью, устланная толстыми бардекскими коврами в голубых и зеленых тонах и окнами с настоящими стеклами. Кадлу стоял у камина с золотой чашей меда в руках. Когда Мэтен и Карадок встали перед ним на колени, он приветливо кивнул им.

– Встаньте. Можете изложить свою просьбу.

– Премного благодарны, ваше высочество, – сказал Карадок. – Давно, еще в середине лета, вы милостиво обещали мне выполнить любую мою просьбу.

– Да, я обещал это. Я помню эту битву, которую ты провел великолепно. Я могу дать тебе в награду множество лошадей, или драгоценные ножны для твоего клинка. О, послушай, тут у нас есть новые мечи из Бардека, они изготовлены из особо хорошей стали.

– О, нет, мой синьор, я прошу у вас гораздо меньшую ценность, чем эти, и, будь я проклят, если не думаю, что лишился ума, прося вас об этом вместо тех щедрот, которые вы мне тут предлагали.

– В самом деле? – коротко усмехнулся принц. – Приятно видеть, что даже у серебряных клинков есть свои причуды. Излагай свою просьбу.

– В таком случае, мой синьор, отдайте мне жизнь молодого Овайна, не вешайте парня.

Пораженный до глубины души этой просьбой, принц поднял кубок и отпил небольшой глоток, затем безразлично-вежливо пожал плечами.

– Согласен, но при одном условии: ты забираешь его от меня в свой отряд. С меня достаточно неприятностей.

– Покорно благодарю, ваше высочество. И пусть не тревожится ваше королевское сердце, рано или поздно, парень войдет в нужные рамки.

– Не сомневаюсь, капитан, что вы в состоянии вогнать в должные рамки и дьявола, и, скорее раньше, чем позже. Скажите, чтобы вызвали стражу, я не имею понятия, куда они поместили парня.

Стражники с факелами в руках повели Мэтена и Карадока к расположенным за наружной стеной группе круглых каменных складов. Здесь же находился крошечный сарай с железной дверью, без единого окна. Подойдя к стоявшему опершись о стену стражнику, они сообщили ему новость, услышав которую, тот с радостью отступил в сторону.

– Мне кажется, это было несправедливо. Рад, что вам удалось переубедить синьора, капитан.

Пожав плечами, Карадок поднял засов и открыл дверь. Овайн сидел, обхватя руками колени, на куче грязной соломы, на лице его были видны следы слез. Увидев вошедших, он с трудом поднялся на ноги и стоял в позе напряженного ожидания, высоко подняв голову.

– Уже пришли меня вешать? – голос Овайна звучал совершенно спокойно. – Я был бы только рад, чтобы все побыстрее закончилось. – Тебя вообще не повесят, молодой дурень, – сказал Карадок. – Я выкупил тебе прощение. А теперь идем отсюда.

Неотрывно глядя на капитана, Овайн сделал несколько медленных, осторожных шагов по направлению к двери, как будто боясь проснуться посредине чудесного сна. Карадок одной рукой схватил его за руку, а второй влепил пощечину.

– Это за то, что ты забыл, что находился в королевском зале. – Размахнувшись, Карадок ударил его еще раз, на этот раз даже сильнее. – А это за то, что ответил на удар. Еще что-то подобное, и я сам перережу тебе горло, понятно?

– Да, – едва прошептал в ответ Овайн; несомненно лицо его горело от пощечин. – Но почему вы просили за меня?

– Я хочу, чтобы ты служил в моем отряде. Так или иначе, как у серебряного клинка у тебя будет довольно короткая жизнь.

Весь дрожа, Овайн кивнул в ответ и, обернувшись, долго смотрел на свою камеру, как будто это было лучшее место в мире.

«Он побывал слишком близко от Иного Мира, – подумал Мэтен, – и повешение не слишком хороший путь, чтобы умереть».

– А теперь слушай, – продолжал Карадок. – Из-за тебя я отказался от возможности заполучить один из тех бардекских клинков, но ты чертовски хорошо владеешь клинком, и поэтому твой найм стоит этой потери. А теперь, пошли. Я пошлю кого-нибудь, чтобы принесли твое снаряжение из казарм стражи. Мне не хотелось бы видеть тебя в твоей старой компании.

Овайн снова кивнул в ответ, все еще продолжая дрожать; скорее всего, он не слышал, что ему говорил Карадок. Мэтен положил ему на плечо руку.

– В отряде нет человека, который не испытал бы в свое время такого же позора как и ты, – сказал Мэтен. – Многим из нас было еще хуже. Пошли, парень, тебе будет легче среди себе подобных.

Овайн засмеялся тихим истерическим смехом, он не переставал смеяться всю дорогу от места своего заключения до казармы.

Сине-серое небо низко нависало над землей, среди обнаженных ветвей деревьев, которые словно часовые стояли на берегу широкого озера, шелестел холодный ветер. Среди ряби волн, длиной, примерно с полмили, до острова, на котором стоял дворец Касела, короля Пайдона, тянулась каменная дамба. Приподнявшись в стременах, Невин увидел возвышающуюся над крепостными стенами высокую башню. Он остановил лошадь и придержал за узду идущего позади груженого мула, чтобы получше рассмотреть место, которое если все пойдет как надо, должно стать на несколько будущих лет его домом. Дрелок, конечно, подходил к описанию, данному в предсказании Умм. Остров был окружен водяным тростником, высоко на берег от надвигающегося шторма были подняты сплетенные из ивняка и обтянутые кожей рыбачьи лодки.

Невин подъехал к дамбе, где опершись о ворота стояли два стражника. Увидя Невина, стражники тут же выпрямились и насторожено посмотрели на старика. К их большой досаде Невин был одет как важная персона, на нем был новенький, с иголочки костюм, хорошие серые бригги, рубаха из белейшего полотна и темно-синий плащ, застежка на нем была из великолепной круглой драгоценной броши. Он не был больше знахарем, превратясь в странствующего ученого, с ним были рекомендательные письма очень важных жрецов нескольких основных богов.

– Добрый день, господин, – приветствовал его с поклоном стражник. – Разрешите спросить, что привело вас сюда?

– Меня зовут Невин, я послан Ретеком, верховным жрецом Белл в Лугхарне, мне поручено узнать, как обстоят дела с наставником для молодого принца.

Услышав это, оба стражника низко поклонились приезжему.

– Конечно, господин. Нам сказали, что король ожидает вас. Въезжайте, только будьте осторожны, смотрите под ноги, местами здесь очень скользко – мох и тому подобное.

Ради безопасности Невин сошел с лошади и повел животных по дамбе. Она была достаточно широкой, чтобы на ней поместилось в ряд четыре лошади. Дамба была великолепно укреплена; в случае необходимости десять хороших воинов могли здесь в течение дня противостоять целой армии, но зато свобода Пайдона была завоевана и удерживалась военным искусством и кое-чем еще. Дамба заканчивалась крошечной полоской земли, за которой находились двойные железные ворота – непосредственный вход в форт. Здесь Невина встретило уже большее количество стражников, которые повели его в мощеный булыжниками участок форта, густо застроенный складами, конюшнями и казармами. Было ясно, что форт был построен с прицелом на будущее. Подошли пажи, чтобы взять у Невина лошадь и мула, другой юноша сопроводил его в брок.

Хотя повсюду – на креслах, камине, на висящих на стенах красных с серебром знаменах был вырезан или оттиснут королевский герб, изображающий вздыбленную лошадь, мебель была скудная, грубо вырезанная из темного дерева. За столом на почетном месте сидел в обычном низком полукруглом кресле сам король и пил пиво из простой оловянной кружки. Каселу был тридцать один год, он был высокий и стройный, с редеющими светлыми волосами и глубоко посаженными голубыми глазами. Его тяжелые руки кое-где были покрыты шрамами, небольшими метками, напоминающими о битвах. Когда Невин собрался встать перед ним на колени, король взмахом руки и добродушной улыбкой остановил его.

– В вашем возрасте, добрый господин, вы можете обойтись без этого обычного низкопоклонства. Паж, принеси ученому господину пива.

Невин сел по правую руку от короля и достал из-под рубахи рекомендательные письма, которые он держал там для пущей сохранности. Король посмотрел на печати, стоящие на свитках, молча кивнул, узнав их, и бросил письма на стол.

– Позже мой переписчик прочтет мне их. К сожалению, мой отец придерживался старых взглядов и, будучи ребенком, я не выучил ни буквы. А сейчас у меня нет времени на такую роскошь, но я и не намерен повторить эту ошибку с собственным сыном.

– Это мне и сказали жрецы Умм, ваша светлость. Я восхищаюсь людьми, которые проявляют уважение к учености.

– Исходя из этого, чем вы признаны заниматься, я не сомневаюсь в этом. Сейчас мой переписчик начал учить парня грамоте, но мне надо, чтобы кто-нибудь рассказал ему об истории, законах и тому подобных вещах. В своем последнем послании Педратен писал, что вы должны привезти с собой книги.

– Я привез их, они на вьючном муле, ваше высочество. В случае, если вам не потребуются мои услуги, я оставлю их для моего следующего кандидата в ученики.

– О, вы можете не сомневаться, что останетесь здесь. Происходят странные вещи. Когда я впервые написал в храмы, прося для сына наставника, я ожидал, что пришлют жреца, как это они обычно делают. Но они сказали мне, что в настоящее время у них нет подходящего человека. Но я ведь обращался с этой просьбой не в один храм, но отовсюду пришел одинаковый ответы.

– В самом деле? Как необычно, ваше высочество.

– Так что я чертовски обрадовался, когда Педратен сообщил мне, что приедете вы. Нет сомнения, что это вэйр, судьба, какие могут быть еще по этому поводу вопросы?

Невин лишь вежливо улыбнулся, ничего не ответив. Несмотря на разговоры о вэйре, Касел не менее часа задавал Невину серьезные вопросы об образовании, о том, чему мыслит Невин научить принца. Как большинство неграмотных людей, король имел удивительную память, он выуживал из ее запасов ссылки на книгу или автора, слышанные им когда-то, как только видел, что Невину они тоже известны. Они только было начали обсуждать условия содержания и оплаты Невина, как в дверях возник шум и суматоха: пронзительно визжали служанки, кричали и ругались стражники. В зал вбежала огромная серо-черная охотничья собака с мертвым цыпленком в пасти. Следом за ней мчался маленький мальчик с такими же как у Касела светлыми волосами. Вопя что было мочи, он преследовал в панике бегущую собаку, она ринулась под королевское кресло, что произошло так неожиданно, что король чуть было не свалился на пол. Подпрыгнув словно юноша, Касел схватил собаку за ошейник.

– Назад, Спидер! Дрянная собака! Марен, ты что, не видишь, что я беседую с важным гостем?

– Извини, отец, – принц потянул собаку из-под кресла. – Но он стянул этого цыпленка и я пообещал кухарке, что принесу его назад, потому что это моя собака.

С драматическим вздохом король отступил в сторону и позволил принцу вынуть еще несъедобного цыпленка из собачьих челюстей. Невин был и смущен и очарован одновременно: это был будущий король всего Дэвери и Элдифа. Как и требовалось по плану, это был красивый ребенок, с большими серьезными серыми глазами на розовощеком овальном лице и волосами цвета золотой пшеницы.

– Сейчас же вынеси из зала эту окровавленную птицу, слышишь? – проворчал Касел. – Подожди, я позову пажа.

– Пожалуйста, папа, разреши мне лучше самому отнести его кухарке, я ведь обещал ей…

– Ну что ж, иди сам, раз обещал. – Король замахнулся на пса: – Пошел прочь!

Принц и охотничья собака стремглав бросились из зала. Вздохнув, Касел сел на место и взял со стола кружку.

– Он совершенно дикий ребенок, любезный ученый, так как и сам наш двор, как вы, несомненно, заметили.

– Ну, что вы, ваше высочество, это большая добродетель, жить простой жизнью, в менее чем обеспеченных условиях.

– Приятно это слышать. Я вижу, что вы в состоянии научить принца тактичности как никто другой. Я не вижу никакого резона в великолепии, которое я не могу себе позволить. Слава моего королевства всегда была в его солдатах, а не в хороших манерах.

– И молодой Марен должен усвоить это как нельзя лучше, если он хочет управлять королевством, когда придет его черед.

Невину потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к жизни во дворце. Но утрам он давал Марену уроки, но после обеда принц шел к капитану войска учиться верховой езде и искусству владения клинком. Первое время Невин много времени проводил в одиночестве в своей большой, клинообразной комнате на самом верху брока. Она была заботливо меблирована кроватью, письменным столом и резным сундуком для его одежды, но самым прекрасным – это был вид из окна, отсюда был отличный кругозор: внизу раскинулось обширное озеро и чередующиеся фермерские угодья. Ел он вместе с другими высокопоставленными приближенными и их семьями, это были королевский бард, дворецкий и королевский хирург. Поначалу они смотрели на него с осторожностью, опасаясь особой благосклонности к нему со стороны короля, но так как он не заботился о привилегиях и знаках отличия, они вскоре приняли его.

Для обучения Марена Невин привез с собой много важных книг, среди которых было общее краткое изложение законов для начинающих и несколько томов истории, начиная от древнейших времен и охватывающих различные анналы истории Дэвери и Элдифа. Со временем он мог послать в Абервин за копиями книг принца Майла, особенно «Трактате о благородстве», но эти труды были слишком утомительны для начинающего. Каждое утро он предоставлял принцу возможность некоторое время почитать вслух, тот часто запинался при чтении, но читал быстро. Затем Невин забирал у мальчика книгу и продолжал читать сам. Они сообща обсуждали прочитанное. Однажды Марен обнаружил, что история полна в равной степени как битвами, так и скандалами, его интерес к истории возрос неимоверно.

Когда Невин окончательно освоился во дворце, он начал проводить некоторое время с королевой, которая была рада, что в форте появился новый, хорошо образованный человек. Сериана была родом из Кантрэйя и относилась к роду, претендовавшему на трон, она была далекой кузиной теперешнего короля, Слумара Второго. В девятнадцать лет она вышла замуж за Касела – в основном против своей воли, не только потому, что король был младше ее на пять лет, но и потому, что его королевство было диким местом по сравнению с ее родным домом в Лагхарне. Сейчас, спустя семнадцать лет, она смирилась с жизнью. Она была занята двумя старшими дочерьми и младшим сыном, и как-то призналась Невину, что со временем она полюбила Касела.

– Как старый человек, скажу откровенно, – сказал Невин, – он гораздо лучше любого мужчины из своры тех хорьков, которые толпятся вокруг трона в Кантрэйе.

– О, теперь то я согласна с вами, но что могла понимать девятнадцатилетняя девушка? Все, о чем я тогда думала, это то, что он такой молодой и что я никогда уже не буду участвовать в великолепных пирах, которые устраивала моя мать.

Вздохнув, королева сменила тему разговора, переведя русло беседы с сугубо личного к разговору о песне, которую пел накануне бард.

Вскоре после появления Невина во дворце, пошел первый снег. Озеро покрылось толстым блестящим льдом, фермерские угодья лежали покрытые белым покрывалом и лишь по далеким следам дыма можно было определить где стоят дома. Жизнь в форте текла однообразно, она была сконцентрирована у громадного камина в большом зале, где сидя поближе к огню сидели знатные господа, слуги проводили время, зарывшись в теплую солому вместе с собаками. По мере того, как одна за другой проходили сонные недели, Невин по-настоящему полюбил Марена. Его было трудно не полюбить – всегда счастливый, всегда учтивый, в высшей степени уверенный в себе и благосклонно относящийся к окружающим. Невин знал, что если его работа окажется успешной и Марен в самом деле получит трон Дэвери, все будут оглядываться на его детские годы и говорить, что, вероятно, он и в самом деле был рожден, чтобы стать королем. Вне всякого сомнения его храбрость в юные годы вырастет в легенды и обычные события его детства будут трактоваться как знамения. То, что его мать была чрезвычайно умной женщиной, а отец необычайно благородный человек никогда не будут приняты во внимание. Невина вполне устраивало, чтобы все шло таким путем. В конце концов, он создавал миф, а не писал историю.

И миф, казалось, начал создаваться. Незадолго до Праздника Солнца, который совпадал с десятилетием Марена, принц пришел к своему наставнику на занятия необычно задумчивым. После того, как мальчик во время чтения думал неизвестно о чем, Невин спросил у него, что случилось.

– О, ничего, в самом деле, ничего. Но господин, вы мудрый человек, вы знаете, что означают сны?

– Иногда, но иногда сны означают, что ты всего лишь слишком много поел перед сном.

Марен хихикнул, затем задумчиво склонил голову на плечо.

– Я не думаю, что это сон такого рода. Когда я спал, все казалось таким реальным, но когда я проснулся, то сон казалось просто сумасшествием. – Марен скорчился в кресле и в смущении смотрел куда-то в сторону. – Отец говорит, что настоящий принц никогда не должен важничать.

– Твой отец прав, но никто не может отвечать за то, что он делал во сне. Если хочешь, расскажи мне свой сон.

– Мне снилось, будто бы я король своего Дэвери. Это было очень реально. Видите ли, я вел свою армию, и мне был слышен даже запах лошадей и всего остального. Мы были в Кантрэйе и мы побеждали. Вы, господин, тоже были там. Вы были моим королевским советником. Я был весь потный и грязный, так как шла битва, но люди приветствовали меня как короля.

На мгновение у Невина перехватило дыхание. Возможно, что принц всего лишь впитал в себя образы из сознания своего наставника, каким-то сверхъестественным образом дети иногда могут читать мысли взрослых людей, но такие детали, как запах лошадей…

– Вы считаете, что это сумасшествие, ведь так? – спросил принц.

– Не думаю. Как хорошо ты умеешь хранить секреты?

– По-настоящему хорошо, если хотите, я могу поклясться.

Невин пристально посмотрел в глаза мальчика, которые были зеркалом его души, она была подобна готовому вспыхнуть пламени, стоило лишь как в очаг подбросить сухое дерево.

– Поклянись мне, что ты никому не повторишь то, о чем я сейчас скажу тебе – ни отцу, ни матери, ни жрецу, никакому сплетнику, никому.

– Я клянусь в этом моим родом, моим королевским происхождением, и всеми богами моего народа.

– Ну и прекрасно. Когда-то ты в самом деле станешь королем, королем всего Дэвери. Великий бог Умм предсказал это и послал меня сюда помочь вашему высочеству.

Марен смотрел в сторону, лицо его было бледно, мягкий рот слабым, но взгляд был будущего короля.

– Вы ведь знаток Двуумера, господин, да? Совсем как в сказках? Но отец говорит, что сейчас ничего подобного не существует, что знатоки Двуумера были только в старые времена.

– В самом деле, мой синьор? Посмотри в камин.

Невин вызвал дикий народец, которые сначала любезно загасили огонь, затем, когда Невин щелкнул пальцами, зажгли его опять, пламя вспыхнуло высокими языками. Марен подпрыгнул и засмеялся:

– О, это великолепно! Так значит мой сон был правдивым, по-настоящему правдивым?

– Да, это так, но ни слова ни одной живой душе, пока я не скажу, что пришло время.

– Не скажу ни за что, я скорее умру.

Он сказал это так торжественно, что казался скорее взрослым мужчиной, чем ребенком, это был момент, когда в душе что-то смещается и из подсознания выступает судьба. Это длилось лишь мгновение, затем все стало на свои места.

– Да, но если я буду королем, то догадываюсь, что мне необходимо изучить все эти несчастные законы, а они такие нудные. Не можем ли мы еще немного почитать про сражения?

– Хорошо, ваше высочество. Как пожелает принц.

Этим вечером Невин вынужден был признать, что он доволен тем, как идут дела. Он мог лишь надеяться, что у него будет достаточно времени, чтобы должным образом воспитать принца, ему необходимо было еще по меньшей мере пять лет. Хотя он никогда не оставит Марена, пока не закончатся бесконечные войны и на земле воцарится мир, Невин хотел посадить на престол не марионетку, а короля.

4

Теплым осенним днем, на закате дня, серебряные клинки остановились на привал на травянистом берегу Требек Авер. Стояла организационная суматоха: девяносто мужчин занимались сто пятьюдесятью лошадьми. Пятнадцать женщин, сопровождавших отряд, натягивали палатки и доставали продовольствие из двух фургонов, между ними с криком бегала стайка байстрюков, которые радовались, что наконец-то вырвались на свободу после долгого сидения позади седла. Пока все работали, Мэтен и Карадок прогуливались между ними, покрикивая и отдавая распоряжения то тут, то там. Около кучи седел утомленная Клуна нянчила капризничавшую новорожденную дочь, Помеан. Клуна выглядела такой бледной и слабой, что Мэтен опустился рядом с ней на корточки.

– Как поживаешь, девушка? Не рано ли тебе ездить верхом после рождения ребенка?

– О, я себя чувствую, как и должно быть. Это лучше, потом никогда не догнать вас.

– Мы могли бы подождать несколько дней.

– Ха, я уверена, что ради меня капитан не стал бы ждать.

Когда она перекладывала девчушку к другой груди, та подняла головку и затуманенными глазенками посмотрела на Мэтена. Он улыбнулся ей, гадая при этом, кто бы мог быть ее отцом. Это был извечный вопрос, касающихся каждого ребенка, рожденного женщинами, сопровождающих отряд. Подойдя к позвавшему его Карадоку, Мэтен заметил ему, что Клуна выглядит больной.

– Ладно, сейчас у нее будет возможность пару дней отдохнуть, – сказал Карадок. – Я думаю, мы оставим здесь этих, прости за отряд, засранцев, а сами в это время пойдем посмотрим на этого так называемого короля Касела.

– Очень хорошо. Я согласен, что за эти дни мы мало что увидели.

– Абсолютно, и эти жалкие женщины, и эти казарменные дети не способствуют поддержанию боевого духа.

– Ты мог приказать нам, чтобы мы оставили их, когда покидали Элдиф.

– Куча дерьма. Поверишь или нет, в сердце твоего старого капитана, парень, осталось еще немного благородства. Они, конечно, куча проституток, но именно мои ребята обрюхатили их, не так ли? А кроме того, было и так достаточно ропота, когда мы покидали Элдиф. Хотел бы ты открытого мятежа? – Карадок глубоко вздохнул. – Мы слишком изнежились там. Вот почему нельзя так долго оставаться на одном месте. Нам следовало бы уехать из Элдифа гораздо раньше.

– А я не понимаю до сих пор, почему мы уехали сейчас.

Карадок бросил на него недовольный взгляд и пошел из лагеря по направлению к берегу. В лучах заходящего солнца, вода в реке словно подернулась позолотой, покрытая рябью река струилась между мягких диких трав.

– Если ты расскажешь еще кому-нибудь об этом, я набью тебе морду, – сказал Карадок, – но я двинулся с места, потому что мне приснился сон.

Мэтен, потеряв дар речи, ошеломленно смотрел на него.

– Во сне кто-то сказал мне, что время пришло. Не спрашивай меня, чему пришло время и когда, но я слышал этот голос, и голос этот звучал как голос короля, он был высокомерный и властный, он сказал мне, что пришло время покинуть Элдиф и отправиться на север. Если бы мы умирали от голода в Пайдоне, я решил бы, что сон этот послан демонами, но, о Боги, раньше мне не снилось ничего подобного. Попытайся убедить меня, что все это чепуха, вернуться назад, если хочешь, можешь назвать меня сумасшедшим.

– Ничего подобного. Но должен тебе сказать, что я потрясен до глубины души.

– Не меньше меня. Я старею. Слабоумный. Скоро я буду сидеть у очага в таверне и пускать слюни. – Карадок снова вздохнул и с грустной насмешкой покачал головой. – Мы примерно в десяти милях от форта короля Касела. Завтра мы поскачем туда и посмотрим, насколько я сошел с ума. А теперь, давай возвращаться в лагерь. Я оставлю вместо себя Овайна и хочу дать ему кое-какие распоряжения.

На следующий день Мэтен с Карадоком ранним утром покинули лагерь и направились вдоль реки к городу Друлок. После великолепного Абернаута этот город мало походил на королевский; за обшитыми деревом каменными стенами теснились около двух тысяч домов. Когда они вели лошадей по улицам, мощеных вместо булыжника наполовину вросшими в землю бревнами, Мэтен подумал, не сошел ли Карадок в самом деле с ума? Если это было украшение королевства, казалось очень маловероятным, что король мог позволить себе нанять серебряных клинков. Около северных ворот они нашли таверну, заказали себе пива, затем начали расспрашивать, как бы невзначай, о короле и его владениях. Когда тавернщик начал превозносить благородство своего синьора, его храбрость и дальновидность, даже не упоминая о роскоши или запасах монет, Карадок явно начал впадать в уныние.

– Скажи мне еще вот что, – сказал наконец капитан. – У его высочества большая армия?

– Такая большая, какую он только в состоянии прокормить. Никогда нельзя наверняка знать, что замышляют эти элдифские собаки.

Эта новость немного приободрила Карадока. Они взяли пиво и вышли на улицу, присесть на небольшую деревянную скамью у входа в таверну. Стоял теплый, подернутый дымкой день. Жители города спеша проходили мимо по своим делам; старый крестьянин вел мула, груженого капустой, молодой кузнец, одетый в неоднократно штопанные бригги, хорошенькая девушка, не обращающая на них обоих никакого внимания…

– Завтра нам надо пораньше выехать на север, – сказал Карадок. – Его высочество не захочет кормить слишком много людей, когда летние бои уже закончились. Ах, этот проклятый сон! Пусть бы тот демон, который наслал его на меня, утонул в лошадиной моче!

– Ну ладно тебе, мы ничего не теряем, если поедем и спросим, не наймет ли он нас.

Угрюмо кивнув Мэтену в ответ, Карадок продолжал прихлебывать пиво.

Внизу извилистой улицы раздался звук серебряного горна; показался отряд всадников, ведущих своих лошадей полным достоинства шагом. Во главе отряда находилось два всадника, на рубашках которых были эмблемы вздыбившихся жеребцов, позади ехало четыре стражника, в центре, на великолепном гнедом жеребце ехал красивый светловолосый юноша лет пятнадцати. Его плащ в красно-белую и золотую клетку был заброшен за спину и крепился на одном плече великолепной золотой брошью, украшенной рубинами. Позади него на таком же великолепном коне ехал старик, голову старика покрывала копна седых волос, из-под которой выглядывали пронзительные голубые глаза.

Увидев старика, Мэтен с криком вскочил со скамьи:

– Невин! Ради всего святого, Невин!

Широко улыбаясь, старик, развернув лошадь, выехал из строя, остановился, чтобы что-то сказать юноше, затем подъехал к Мэтену и спешился. Мэтен обеими руками ухватил старика за руку и горячо тряс ее.

– Черт побери, господин, как я рад видеть вас!

– Также, как и я тебя, – сказал Невин, пряча лукавую улыбку. – Видишь, я ведь тебе говорил, что когда-нибудь наши пути пересекутся опять.

– И вы оказались правы. Что вы делаете в Пайдоне?

– Я наставник наследного принца. А остальные серебряные клинки с тобой?

– Они недалеко отсюда, лагерь на берегу реки. Погодите, а откуда вы о них знаете?

– А ты как думаешь? Не снился ли вашему капитану недавно странный сон?

Вдоль позвоночника Мэтена тающим снегом пополз страх. С кружкой в руке к ним подошел изумленный Карадок, молодой принц в это время слез с лошади и направился к своему наставнику. Когда Мэтен и Карадок встали перед ним на колени, принц в знак признательности вежливо кивнул им, но жест этот был исполнен собственного достоинства и твердости для такого молодого юноши. Мэтена сразу поразило благородство молодого принца, его осанка, гордая посадка головы, то, как легко он держал руку на рукоятке меча, казалось, он участвовал не в одной битве. Он подумал, что принц и в самом деле рожден, чтобы быть королем. При этой мысли пронзившее его чувство холодящего страха усилилось, он сразу понял, почему колдун Невин оказался в этом неизвестном королевстве.

– Ваше высочество, – проговорил между тем Невин, – разрешите представить вам Мэтена, серебряный клинок и капитан отряда Карадока из Кермора. Люди, вы стоите на коленях перед Мареном, наследным принцем Пайдона.

При упоминании его имени неизвестным человеком Карадок бросил на старика свирепый взгляд, но тот с вежливой улыбкой игнорировал этот взгляд.

– Серебряные клинки, говорите? – спросил Марен с очаровательной мальчишеской улыбкой. – Пайдон, наверное, находится на краю земли, но я слышал о вашем отряде. Как много в отряде воинов?

– Девяносто, ваше высочество, – ответил Карадок. – И кроме того, у нас есть свои кузнец, хирург и бард.

Марен вопросительно посмотрел на Невина, как бы прося у него совета.

– Похоже, что за них надо платить дополнительно, ваше высочество, но вам необходимо будет сначала проконсультироваться с вашим отцом.

– Ну и прекрасно. Вы можете подняться и стоять в нашем присутствии. – Принц снова вопросительно посмотрел на Невина.

– Я не думаю, что смогу прямо сейчас отправиться посмотреть на них?

– Нет, король ожидает вас назад. Попросите капитана привести их завтра утром.

– О, очень хорошо. Капитан Карадок, соберите завтра утром ваш отряд перед воротами королевского дворца. Дайте мне знать о том, что вы прибыли через стражу, стоящую на дамбе.

– Прекрасно, ваше высочество. Мы прибудем около полудня.

Возбужденно смеясь, молодой принц зашагал к своим людям. Невин подмигнул Мэтену и последовал за своим господином.

Ошеломленный Карадок, открыв рот, смотрел вслед удаляющемуся королевскому эскорту. Он взял оставленную прямо на улице пивную кружку и медленно пошел к скамье. Сев на скамью, он преувеличенно тяжело вздохнул и спросил:

– Ладно, Мэто, скажи кто этот старик?

– Знахарь, который спас мне жизнь в Кантрэйе. Помнишь, я рассказывал тебе о Брин Торейдике? Он также тот самый человек, который подтолкнул Каудера покинуть Форт Дэвери.

– Знахарь – наставник принца? Куча дерьма.

– О, боги! Ты что, не можешь рассмотреть то, что у тебя под самым носом? Старик – знаток Двуумера.

Карадок от неожиданности захлебнулся пивом.

– Да, именно он послал тебе сон, – сказал Мэтен после того, как Карадок откашлялся. – Он сам сказал мне об этом.

– И если нас наймут, конец нашей теперешней проклятой нудной жизни? Двуумер, впечатлительные молодые принцы – все это звучит как одна из твоих новых песен.

– О, это удивительнее любой моей песни. Раз Невин пришел в Пайдон, значит он затеял что-то грандиозное, и только богам известно, что именно у него на уме.

– Но, послушай, – резко сказал Касел, – когда я говорил о твоей личной страже, я имел в виду человек двадцать, но никак не девяносто.

– Но отец, это будет подготовка к сражениям следующего лета. Будет великолепно, если я смогу повести за собой около сотни человек!

– Повести? Послушай, юнец, я уже тысячу раз говорил тебе, что в твою первую боевую компанию ты будешь находиться в тылу.

– Ладно, если вы так обо мне беспокоитесь, то у меня будет больше людей для моей безопасности.

Касел что-то раздраженно пробормотал себе под нос, но раздражение это было направлено не против сына.

– Мой король, позвольте мне вставить слово, – молвил Невин.

– Конечно.

– Хотя я и сомневаюсь в мотивах, которые движут принцем, но он говорит правильную вещь. Большой отряд стражи ему не повредит. Скоро может придти такое время, когда потребуется, чтобы его окружало много людей.

Касел повернулся к Невину и, прищурившись, посмотрел на старика. Они сидели за круглым столом в обшарпанном зале заседаний, горело всего два бронзовых расшатанных канделябра.

– Отец, – Марен перегнулся через стол к Каселу, – ты ведь знаешь, что предсказания Невина всегда сбываются.

– Дело не в предсказаниях, а в деньгах. Как мы сможем содержать девяносто наемников?

– У меня есть налоги от небольшой части земли, которая принадлежит мне. Это поможет прокормить отряд. Для начала этой осенью я получу две коровы.

– И насколько хватит этой говядины голодным мужчинам?

– Но отец! Ты же слышал все эти рассказы о серебряных клинках. Если даже только половина из них соответствует действительности, они дерутся как дьяволы!

Касел откинулся на спинку кресла и задумчиво потер подбородок тыльной стороной руки, он что-то обдумывал. Невин молча ждал, зная, что Марен в конце концов настоит на своем.

– Ладно, – сказал, наконец, Касел, – мне надо еще на них посмотреть. Завтра я рассмотрю их, а потом решим.

– Спасибо, отец. Ты ведь знаешь, что принц всегда подчинит себя королевской воле.

– Выйди, маленький лицемер! Иди, найди твою мать. Она утром говорила мне, что хочет поговорить с тобой.

Марен поклонился ему, кивнул Невину и, хлопнув дверью, выбежал из зала заседаний. Послышался свист и топот бегущих ног.

– О, боги, следующим летом мой сын отправится на войну! Сейчас, Невин, я чувствую себя таким же старым, как и вы.

– Не сомневаюсь, ваше высочество, но я до сих пор вижу в нем мальчика, а не мужчину, когда он с восхищением говорит о войне.

– Конечно, но жизнь научит его. Я только молюсь, чтобы следующая компания была легкой. Послушайте, у вас было какое-нибудь знамение?

– Конечно. Ваше высочество, королю Кермора суждено вскоре умереть, я думаю, это случится до окончания зимы.

Касел замер, крепко обхватив подлокотники кресла.

– Его единственный сын умер, – продолжал Невин, – трое его дочерей еще слишком молоды, чтобы иметь сыновей. Скажите мне, ваше высочество, вы когда-нибудь представляли себя королем Дэвери? Когда умрет Глен, вы наследник престола.

– Ах, черт побери, этого не может быть! Он еще совсем молодой.

– Лихорадки и тому подобные болезни бывают не только у стариков, но и у молодых. Ваше высочество должно хорошенько об этом задуматься, потому что с женой из Кантрэйя он не будет очень популярен среди новых вассалов.

Касел неподвижно сидел в кресле, прикрыв тяжелыми веками глаза, казалось, он спал. Невин помолчал некоторое время, давая Каселу обдумать услышанное, затем продолжал:

– Теперь, по поводу серебряных клинков, ваша светлость. Если вы собираетесь использовать шанс завладеть троном Кермора, вам нужны именно такие люди.

– Шанс? Не говорите глупостей! Если бы даже у меня была армия вдвое больше той, которую я имею, то все равно мой шанс равен шансу блохи в мыльной пене, и мне кажется, что вы и сами понимаете это.

– Если лорды Кермора признают вас, то у вас появится очень очень хороший шанс, мой синьор.

Касел поднялся с кресла и подошел к открытому окну, сквозь которое проникал прохладный вечерний воздух с сильным запахом сырости.

– Если я уведу войско в Кермор, Элдиф тут же устремится на север. Это еще вопрос, стоит ли обменивать одно королевство на другое, не правда ли? Бросить свои земли ради тех, которые я никогда не видел. В Керморе есть люди, которые также как и я претендуют на этот трон. Окажется, что когда-то в нашем роду был незаконнорожденный сын, и другая группировка использует это против меня. И пока мы будем грызться из-за Кермора, Кантрэй захватит остальное королевство. Как вы думаете, это будет выгодная сделка?

– Нет, мой синьор, тем более я знаю, что есть человек, который претендует на трон всего Дэвери больше, чем кто-либо из живущих на земле.

– В самом деле? – Касел обернулся к нему, небрежно оперевшись о раму окна, с легкой улыбкой заинтересованности на губах.

– И кто же это может быть?

– У вашего высочества в самом деле нет никаких мыслей по этому поводу?

Касел замер, рот его болезненно искривился.

– Я думаю, что он достоин этого, – непреклонно продолжал Невин. – Ваш сын, мой синьор. Тот факт, что жена происходит родом из Кантрэйя, играет против вас, но то, что мать Марена из Кантрэйя усиливает его позицию в сотни раз. Он оказывается связанным с каждой королевской линией, даже Элдифа.

– Да, так оно и есть, – прошептал Касел. – О, боги, до этого времени я никогда не задумывался над этим! Мне никогда и присниться не могло, что линия Кермора угаснет таким образом. Вы думаете, что Марена могут признать, или ему придется бороться за трон?

– Я думаю, что Кермор приветствует его. Не захотят же они вместо него короля из Кантрэйя?

– Разумеется нет. – Касел начал расхаживать взад вперед по комнате. – Дорога к трону сопряжена с трудностями и опасностями, но как я могу стать на пути вэйр моего сына?

– Это вэйр не только Марена, в еще большей степени это вэйр всего королевства. Я знаю, что говорю вам об этом без всяких доказательств, но вы поймете, что мое предсказание верно, когда умрет Глен. А между тем благоразумнее будет нанять для Марена как можно более многочисленную стражу.

– Это в самом деле будет благоразумно, раз он претендует одновременно на два трона. Решено, завтра утром я посмотрю на этих серебряных клинков.

Утром следующего дня Марен весь дрожал от возбуждения в ожидании возможности получить собственную стражу. Когда Невин предложил ему поговорить, он настоял на том, чтобы уйти из форта на узкую полоску песчаного берега, где они могли быть совершенно одни. Хотя все еще было необычно тепло для этого времени, небо затянули перистые облака, листья на ветвях были совершенно желтыми.

– Очень хорошо, ваше высочество, – сказал Невин, как только они сели на выступающий из песка камень, – о чем вы хотели поговорить со мной, что вас тревожит?

– Может быть, это все чепуха, может быть я схожу с ума или что-нибудь в этом роде.

– Что вы говорите? Выбросьте это из головы.

– Видите ли, когда я встретил вчера тех серебряных клинков, я испытал странное чувство, как будто кто-то сказал, что это начало. Говорят, что есть люди, с которыми разговаривает их вэйр, но я раньше не понимал этого. Теперь я верю в это, потому что слышал обращение ко мне моей вэйр, или я сошел с ума?

– Вы абсолютно в здравом уме, это действительно так. Определенно произошла твоя встреча с вэйр.

Приоткрыв рот, принц пристально смотрел куда-то поверх озера, налетавшие порывы ветра рябили его поверхность, раскачивали ветви деревьев.

– Вы боитесь, ваше высочество?

– Не за себя. Я просто кое о чем подумал. Невин, если мне предназначено стать королем, значит люди готовы умереть за меня. Прежде чем я смогу претендовать на трон, там будет война?

– Да, это так.

Он снова надолго замолчал. Марен выглядел настолько юным, настолько у него была нежная кожа и широко открытые глаза, что казалось невозможным, что здесь сидел истинный король всего Дэвери. Несмотря на то, что Марен прошел хороший курс обучения, в свои пятнадцать лет он еще далеко не был готов к тому, что ждало его впереди, но Невин сомневался, существует ли вообще человек, независимо от его возраста и мудрости, который мог быть по настоящему готов к этой миссии.

– Я не хочу, чтобы все эти смерти были на моей совести, – отрывисто сказал Марен, голос его звенел от напряжения.

– У вашей светлости нет иного выбора. Если вы откажитесь следовать своей вэйр, может погибнуть еще большее количество людей в борьбе за возведение на трон ложного короля.

Из глаз принца хлынули слезы; прежде чем ответить, он раздраженно смахнул их рукавом рубашки.

– В таком случае я подчиняюсь вэйр. – Он поднялся на ноги и неожиданно показался взрослее. – Я не позволю никому встать на своем пути к моему законному месту.

Ровно в полдень пришло сообщение, что прибыли серебряные клинки. Невин выехал вместе с Мареном и королем, чтобы проверить кое-что в своих планах. На лугу перед дамбой правильными рядами были выстроены всадники, перед ними стоял Карадок, Мэтен и между ними, какой-то молодой человек, которого Невин не узнал. Позади всадников стояли вьючные лошади, фургоны, женщины и даже несколько детей.

– Это для меня сюрприз, – заметил Марен, – я не думал, что у такого рода людей есть жены.

– Я бы не назвал их женами, – сказал Касел, – есть еще вещи, которые тебе предстоит узнать, парень.

Король направился к Карадоку, за ним рысью последовали Невин и Марен. С первого взгляда отряд не произвел на Невина большого впечатления. Несмотря на то, что они были достаточно чистыми и их оружие было в хорошем состоянии, они были грубые, неряшливые, неуклюже сидели в седлах, глядели на королевское семейство с плохо скрываемой наглостью. На поясе у каждого как предостережение блестел серебряный клинок. Карадок, тем не менее, при приближении короля низко поклонился ему, свесившись из седла.

– Приветствую вас, ваше высочество. Я привел моих людей, как приказал молодой принц. Я в высшей степени смиренно надеюсь, что ваше высочество найдет их приемлимыми.

– Мы вместе пришли посмотреть на них, но если я решу предоставить вам кров, вы будете выполнять не мои приказания, а принца.

Карадок глянул на Марена с легкой скептической улыбкой, как будто прикидывая его возраст. Невин мысленно призвал Властелинов Воздуха и Огня, которые тотчас ответили заранее заготовленным знаком и окружили юношу. Их сила окутала его, распространяя вокруг слабое мерцание, ауру силы. Появился легкий ветерок, растрепавший его волосы и раздувающий его клетчатый плащ, казалось, что каждый падающий на него солнечный луч становится ярче. Карадок начал было снова говорить, потом замолчал и поклонился снова, склоняясь перед молодым принцем низко, как только мог.

– Я считаю, что служить вам, великая честь, мой принц. Не изволите ли произвести смотр моим людям?

– Я сделаю это, но позвольте вас предупредить, капитан. Если вы найметесь ко мне, нам предстоит долгий совместный путь. И естественно только трудная дорога ведет к истинной славе.

Карадок снова поклонился, он явно дрожал, слыша от юноши слова, свойственные героям баллад бардов. Серебряные клинки с неожиданным почтением внимательно слушали принца, у молодого лейтенанта, стоявшего позади Мэтена, перехватило дыхание. Когда Невин глянул в его сторону, он чуть не выругался вслух: Геррейнт с меткой сокола на рубашке и на рукоятке меча, казалось, все было совсем как всегда.

– Это Овайн, господин советник, – сказал Карадок, заметивший интерес Невина. – Заместитель командира в бою. Мэтен, наш бард, тоже заместитель командира, но только в мирных делах.

– Кажется, вы хорошо все держите в руках, капитан, – сказал Марен.

– Я делаю все, что в моих силах, мой принц.

Овайн заинтересовал Невина больше, чем он показал это принцу или королю. В этих твердых голубых глазах Невин видел едва заметный след узнавания, искру из старой, взаимной ненависти, которая длилась лишь короткий миг, прежде чем он в замешательстве отвел глаза. Несомненно Овайну было интересно, почему он испытывает такое сильное чувство к безоружному старику, которого он встретил первый раз в жизни. Невин слегка улыбнулся ему и снова отвел взгляд. Его охватило волнение; здесь находился Геррент и Блейн, которых теперь звали Овайн и Мэтен, здесь был и Карадок, который в прежние времена сам был королем Кермора и звали его тогда Глен Первый. Глен был таким хорошим королем, что Невин был потрясен, обнаружив его как изгнанника и серебряного клинка, пока не вспомнил, что именно такой человек необходим сейчас королевству. Наемник типа Карадока сражается ради одного: победы. Осторожность и условности благородства не для него; он пойдет на любое мошенничество и нарушение закона, если это будет необходимо для победы. Вэйр сводила вместе весь очарованный круг лиц, это значило, что вскоре к ним присоединится душа Брангвен. Скоро у него появится еще одна возможность распустить узел судьбы.

Неожиданно он вспомнил о маркитанках, следовавших на почтительном расстоянии за своими мужчинами. Невину стало не по себе при мысли, что среди них может находится ОНА. Пала ли она в теперешней жизни столь низко? На мгновение он по-настоящему испугался, но затем взял себя в руки.

Когда Касел и Карадок начали обсуждать сроки найма, Невин оставил принца на попечении лордов, которые не спеша объезжали ряды наемников, а сам, как советник принца, решил поближе взглянуть на людей, желавших служить в страже его высочества. Мэтен выехал из строя и присоединился к Невину.

– Давай предоставим эти торги Карро и вашему королю. Черт побери, Невин, я ужасно рад, что мы проведем всю зиму вместе. Я знаю, что Каудер хотел тоже поговорить с вами.

– Каудер? – старик на мгновение задумался, пока не вспомнил, что это хирург из Форта Дэвери. – Так Карадок говорил о этом молодом калеке, говоря, что у вас есть свой хирург? Как я понял, он последовал моему совету, который я дал ему несколько лет назад?

– Да, и готов поклясться, что это спасло ему жизнь, особенно после того, как умер Слумар.

– Хорошо, и насколько я понял, увидев с вами кучу ребятишек, он также внял моему совету по поводу абортов. Сколько девушек ты подобрал за это время, а, Мэто? Как мне кажется, ты всегда был любитель женщин?

– О, трудно сказать, что это были мои девушки, мы делим между собой то, что нам удается заполучить, как видите.

Невин хорошо это видел. Мысль о Брангвен, переходящей из одной жизни в другую отдавала у него во рту горьким привкусом отравы. Большинство женщин ездило верхом, их юбки были подоткнуты и обернуты вокруг них, у некоторых позади сидел маленький ребенок, но у всех них, как у матерей, так и не матерей, был, как у их мужчин, тяжелый и подозрительный взгляд. В самом тылу, в запряженной мулом телеге сидела светловолосая бледная женщина, она нянчила завернутого в одеяло ребенка.

– Это Клуна, – показав на нее, сказал Мэтен, – когда мы будем в форте, я был бы вам очень признателен, если вы или какой-нибудь другой знахарь осмотрели ее. С тех пор, как она родила ребенка, она не очень хорошо себя чувствует, а Каудер, как мне кажется, не может ей помочь. Она настолько моя женщина, насколько всех остальных.

– О, давай поговорим с ней прямо сейчас, – сердце у Невина замерло. – Король и ваш капитан еще не скоро освободятся.

Когда они подъехали поближе, Клуна с безразличием посмотрела на них. Под глазами у нее чернели огромные круги, похожие на синяки, кожа была мертвенно бледной. Невин с облегчением вздохнул, это была не Брангвен.

– Это Невин, лучший знахарь королевства, – бодрым голосом сказал Мэтен, – он сразу же поставит тебя на ноги, моя сладкая.

Клуна в ответ лишь слабо улыбнулась, будто сомневалась в этом.

– Да, диагноз, действительно, довольно простой, – сказал Невин. – Хорошая акушерка моментально бы все определила, но Каудер всегда имел дело только с богатыми и хорошо питающимися женщинами. У тебя, девушка, слишком слабая кровь, потому что ты только недавно родила ребенка, и, держу пари, что питаешься ты недостаточно и неправильно. Возьми яблоко, воткни в него железную иголку и оставь на ночь. Затем вытащи иголку и съешь яблоко. В тебе засветится жизнерадостность. Это все, что тебе необходимо.

– Спасибо, – заикаясь от удивления сказала Клуна. – Это так любезно с вашей стороны, дать совет девке серебряных клинков.

– О, это не такая уж любезность, мне кажется. Какое хорошенькое дитя, кто его отец?

– Откуда мне знать, господин, – она с искренним недоумением пожала плечами. – Мэтен, или, скорее всего, Эйтхан, но ее отцом может быть и капитан.

В обмен на зимнее содержание и по серебряному на брата при условии отсутствия военных действий, Карадок гарантировал принцу Марену свою преданность до праздника костров в начале мая, когда кончится срок соглашения. Разместить такой большой отряд на небольшом пространстве острова, где находился форт, была проблема не из легких. Королевский камергер и капитан войска Касела обсуждали этот вопрос не менее часа, затем послали слуг по всему острову, пока, наконец, не были найдены для серебряных клинков отдельные казармы и конюшни для их лошадей, а также укрытие для фургонов и крупного снаряжения. Карадокевский камергер был пожилым человеком с преувеличенным стремлением вникать во все детали и чрезмерным чувством пристойности. Он сказал Невину, что находит возмутительным, что серебряные клинки не видят ничего дурного в том, что женщины живут в одних с ними казармах.

– А почему бы и нет? – спросил Невин. – Это оберегает девушек от Карадокевских рыцарей. Или вы хотите, чтобы на протяжении всей зимы у нас тут были битвы?

– Но что будет с этими невинными детьми?

– Будем надеяться, что они не просыпаются от шума.

После ужина Невин пошел в казармы навестить Мэтена. Войдя в длинную комнату, тускло освещаемую светом из камина, он, помимо воли остановился и закашлялся от смешанной вони лошадей, человеческого пота и дыма. Большинство присутствующих играли в кости; женщины, болтая между собой, занимались шитьем, неподалеку от них спали дети. У камина сидел Мэтен, Карадок и Каудер и о чем-то разговаривали, рядом с ними, вытянувшись на полу и положив голову на сложенные руки, на животе лежал Овайн. Хотя он казался спящим, он резко поднял голову, когда Мэтен представил его Невину, затем снова опустил голову и продолжал смотреть на огонь.

– Подходите и садитесь, – сказал Каудер, отодвигаясь в сторону и освобождая для старика место. – Рад вас видеть опять. Я еще тогда подумал, что чародей вроде вас должен заниматься чем-то более серьезным, чем продажей целебных трав.

– О, целебные травы тоже, в своем роде, важны, юноша. А теперь расскажи мне, как у тебя в конечном итоге оказался на поясе серебряный клинок?

Каудер, Мэтен и Невин долго разговаривали о былом, Карадок внимательно слушал их беседу, Овайн спал. Разговор неизбежно вращался вокруг странной деятельности Невина во дворце. Старик всячески уходил от расспросов, пока не вмешался Карадок:

– Послушайте, господин колдун, для чего знатоку Двуумера нанимать группу никчемных людей, вроде нас? Я думаю, мы в праве знать это, если вы пригласили нас умереть за принца, нравится нам это, или нет.

– Послушайте, капинан, я ни о чем не просил вас. Кто вам дает мясо и мед, так это принц.

– Бред сивой кобылы. Принц делает то, что скажите ему вы, во всяком случае, без вас он не принимает никаких важных решений.

Он переглянулся с Мэтеном.

– Юноша произвел на меня впечатление, очень сильное впечатление, должен вам сказать.

– В самом деле?

Когда Карадок заколебался, Мэтен наклонился вперед:

– Вы ищите настоящего короля, ведь так? Признайте это, Невин. Если не этому парню суждено быть истинным королем, то такого человека вообще не существует на земле!

Хотя Невину хотелось радостно воскликнуть и затанцевать, он сдержался и лишь слегка улыбнулся.

– Скажите мне, капитан, – небрежно спросил он, – что вы думаете о том, чтобы однажды повести ваших людей на Форт Дэвери?

Карадок выдернул из ножен серебряный клинок и поднял его острием вверх, глядя на мерцающее пламя камина.

– Это единственная честь, которая осталась в нашей жизни, и я присягаю на нем: или же я увижу на троне короля, или умру у тела принца.

– И ты хочешь умереть за человека, которого сегодня увидел первый раз в жизни?

– А почему нет? Это лучше, чем умереть за небольшой фурункул второстепенного лорда, – он с улыбкой спрятал в ножны клинок. – И когда начнется война?

– Скоро, капитан. Очень скоро.

Карадок кивнул, улыбаясь чему-то своему. Невин едва не разрыдался. Он увидел в бесстрашных глазах капитана кровавую цену, которую всем им суждено заплатить за победу.

Так как в Элдифе все знали о серебряных клинках, новость, что они собрались наняться на службу в Пайдоне, распространилась быстро. Браноик решил, что ему просто повезло, что они продолжили свое передвижение как раз тогда, когда ему понадобилось найти их. Несмотря на то, что одинокий всадник путешествует быстрее, чем целый отряд с гружеными фургонами, они вышли девять дней назад, ему никак не догнать их в дороге. Проведя последнюю ночь на улице, так как он не мог позволить себе постоялый двор, и хорошо промерзнув при этом, примерно в полдень он въехал в Друлок, нашел там дешевую таверну и потратил последние медяки на кружку пива и ломоть хлеба. Он ел, опершись спиной о стену, и поглядывал на остальных клиентов, слишком грязных по его мнению. Так как это ремесло было разрешено, к нему с жеманным видом подошла девушка-служанка с легкой предлагающей себя улыбкой. Немытая и неряшливая, она привлекала его не больше, чем собачьи блохи у очага, но он решил, что с помощью девушки он сможет получить кое-какую информацию.

– Далеко ли до форта короля Касела, девушка?

– Около двух миль в восточном направлении. Вы, наверное, издалека, если не знаете этого.

– Да, ты совершенно права. А теперь скажи мне, проходил ли здесь отряд наемников? Эти парни из Элдифа, у них у всех серебряные кинжалы.

– О, совершенно верно, они были здесь, совершенно отвратительные на вид. Я не знаю, почему король взял их на службу.

– Потому, что они, без сомнения, лучшие воины во всех трех королевствах.

Он быстро зашагал прочь, не давая ей возможности продолжить флирт. Во дворе таверны его ожидала гнедая лошадь, груженая всем, что у него вообще осталось в мире: свернутые постельные принадлежности, пара почти пустых вьючных мешков и щит, в зарубках и вмятинах под слоем грязной известковой побелки. Он надеялся, что у Карадока нет недостатка в кольчугах, но, в крайнем случае, у него есть меч и он знает, как с ним обращаться.

Когда Браноик подъехал к дамбе, ведущей в форт Касела, стражник не пропустил его, не захотел он взять и послание у грязного, опасного на вид чужестранца. Так как у него не было денег для взятки, Браноик сначала пытался вежливо уговорить стражника, затем принялся ругаться, но ничего не помогало. Тот лишь смеялся и говорил Браноику, что если ему нужно видеть Карадока, пусть разобьет здесь лагерь и дожидается, пока капитан не выедет наружу. Браноик так разъярился, что готов был выхватить меч и силой добиться своего, но здравый рассудок взял верх. Он не для того ехал из самого Элдифа, чтобы быть повешенным мелким королем. – Раз так, – сказал он, – я сяду около твоих ворот и буду умирать с голода, пока тебя не замучает совесть и ты не впустишь меня. По правде говоря, так как у него не было ни монет, ни еды, то ему больше ничего и не оставалось. Выехав на пересекающую луг дорогу, Браноик ослабил удила своей гнедой, спешился и сел так, чтобы ему был виден стражник и был виден он сам. По мере того, как ползло время, стражники начали бросать на Браноика нервные взгляды, которые можно было бы истолковать как чувство вины, но их, конечно, тревожил его вспыльчивый нрав. Несмотря на то, что ему было только двадцать лет, рост его достигал шестидесяти четырех футов, у него были широченные плечи, длинные руки прирожденного фехтовальщика и воинственный вид. Его правую щеку пересекал толстый, морщинистый рубец, память о смертельной дуэли, которая привела к его изгнанию из отцовского форта в Белглеафе. Люди, не чета этим стражникам, находили его весьма нервным.

Он сидел уже на дороге почти два часа, когда вдруг услышал звук серебряных труб. Дальние ворота открылись и стражники у дороги поспешно замерли. По дамбе, легко сидя в седлах, с надменным видом, который он помнил, ехали серебряные клинки. Впереди них ехал юноша лет четырнадцати, с его плеча свисал плащ в красно-белую с золотом клетку. Когда Браноик двинулся было вперед, стражники заорали на него:

– Эй ты, назад! Это наследный принц Марен и нечего тебе приставать к капитану, когда принц едет вместе с ними!

Хотя у него сжалось сердце, Браноик отъехал в сторону. Он знал свое место. Браноик собрался было снова сесть на землю, как его окликнули, на этот раз это был сам принц. Он поспешил назад и смиренно схватился за стремя юноши.

– Все кто бы не спрашивал меня, должны иметь ко мне доступ, – сказал Марен, метнув взгляд в сторону стражников. – Принц – пастырь своего народа, а не волк. Запомните это раз и навсегда. Он снова обернулся к Браноику и сухо, но, вместе с тем милостиво, улыбнулся ему. – Говори, что за дело у тебя ко мне?

– Покорно благодарю вас, ваше высочество. – Браноик начал заикаться от изумления. – Но, правду говоря, все, что я хотел, так это поговорить с Карадоком.

– Это легко сделать. Садись на лошадь и поехали с нами.

Браноик последовал его приказу. Когда он влился в строй позади Карадока, тот одарил его странной лукавой улыбкой.

– Браноик из Белглеафа, не так ли? Что ты делаешь так далеко на севере?

– Ищу тебя. Помнишь нашу последнюю встречу? Ты сказал мне тогда, что если бы я захотел, то взял бы меня к себе. Это были только слова?

– Да, это были только слова, потому что я не думал, что тебе захочется покинуть двор твоего благородного отца, а не потому, что я не был бы рад иметь тебя в своем отряде.

– Благодарю богов за эти слова. Незаконнорожденный сын менее желанен, чем серебряный клинок, если он каждый раз не проявляет должной почтительности. Я изгнанник. Это случилось после честной дуэли.

Карадок нахмурился.

– Я слышал об этом. Ты убил младшего сына гвербрета Элрета? Но почему твой отец выгнал тебя за это? Я слышал, что это была справедливая дуэль.

– Так оно и было. Так рассудил и жрец Белл. – На мгновение Браноику стало трудно говорить; он почувствовал физическую боль от несправедливости. – Но из-за этой дуэли мой отец нажил могущественных врагов и он вышвырнул меня, поддавшись на уговоры этого проклятого гвербрета. Всю дорогу, пока я ехал на север, я опасался за свою жизнь, боялся, что люди гверберта убьют меня по дороге. Но я или совсем заболел от этой несправедливости, или у меня появилась излишняя подозрительность, или же я ускользнул от его людей.

– Я бы скорее считал правильным последнее предположение, насколько я помню его светлость. Ну, да ладно, ты здесь, но тебе еще надо будет заслужить серебряный клинок. Если нам доведется драться, ты получишь полную плату, но тебе надо будет проявить себя, прежде чем я закажу Ото для тебя серебряный клинок. Согласен?

– Согласен. И спасибо тебе – ни единая душа в мире, кроме тебя, не поддержала меня.

Несколько минут они ехали молча. Браноик изучающе рассматривал принца, ехавшего на несколько ярдов впереди него. Он пытался понять, отчего он кажется таким необычным. Принц был красивым юношей, но в королевстве было сколько угодно красивых мужчин, но ни у кого из них не было такой ауры волшебства и силы. Конечно, были и другие принцы, обладающие чувством собственного достоинства, милосердием, но ни один из них не казался, подобно Марену, героем из старой эпической поэмы. Временами казалось, что сам воздух вокруг него искрит какой-то невиданной силой.

– И что ты думаешь о нашем господине? – тихо спросил Карадок.

– Знаешь, он заставляет меня вспомнить о некоторых странных слухах, которые я слышал в Элдифе.

– Слухах?

– Да, о знамениях и тому подобном.

– Знамениях чего?

Браноик в замешательстве пожал плечами.

– Давай, договаривай, парень.

– Ладно, о истинном короле Дэвери.

Карадок тихо рассмеялся.

– Если ты останешься в этом отряде, парень, ты оставишь далеко позади себя и Элдиф и Пайдон. Ты в состоянии это переварить?

– Вполне. О, послушай, я правильно тебя понял? В один прекрасный день мы пойдем на Форт Дэвери?

– Да, пожалуй, мало того, я могу пообещать тебе длинный кровавый путь в Святой Город – Карадок развернулся в седле и позвал:

– Мэтен, подъезжай сюда. У нас новый рекрут.

По тем или иным причинам, Браноику не доводилось видеть Мэтена при прошлых встречах с серебряными клинками. Мэтену было года тридцать три, он был стройный, мускулистый мужчина с шапкой кудрявых, светлых волос, с слегка тронутыми сединой висками и уставшими от жизни голубыми глазами. Он понравился Браноику с первого взгляда. У него было странное ощущение, что они должны были встречаться ранее, хотя он не мог вспомнить где и почему. Всю вторую половину дня Мэтен знакомил Браноика с окружающей обстановкой, объяснял правила, существующие в отряде, нашел стойло для его лошади и койку, когда они вернулись в казарму, и вообще делал все, чтобы парень побыстрее освоился. За ужином они сидели вместе, Браноику было легко с ним.

Второй лейтенант отряда, Овайн, оказался прямой противоположностью Мэтену. Едва они кончили есть, как он вскочил с кружкой в руке. Браноик почувствовал, что ненавидит его. Было что-то отталкивающее в этом человеке, в том как он высокомерно стоял, откинув голову назад, свободная рука на рукоятке серебряного клинка.

– Ты! – резко сказал Овайн. – Я вижу по твоей блузе, что ты сражался за род Орла Белглеафа?

– Да. А тебе что до этого?

– Ничего, за исключением одной маленькой вещи. – Овайн оскорбительно громко хлебнул из кружки пиво. – У тебя девиз этого рода на всем твоем снаряжении. Я хочу, чтобы ты убрал его.

– Что?!

– Ты прекрасно слышал меня. – Овайн коснулся воротника своей рубахи, на котором резвился вышитый сокол. – Этот орел слишком похож на мой девиз. Я хочу, чтобы его не было.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? – Браноик не спеша отодвинул скамью и встал перед Овайном лицом к лицу. Он смутно сознавал, что весь зал затих в молчании. – Ты, маленький ублюдок, я родился в этом роду и имею полное право носить этот девиз, если захочу, а я – хочу!

Карадок подобно знатоку Двуумера материализовался между спорящими и успокаивающе сжал руку Браноика, уже державшуюся за меч.

– Послушай, Овайн, – сказал капитан, – довольно скоро снаряжение парня износится или потеряется, а с ним, соответственно, улетят и орлы.

– Это случится недостаточно скоро.

– Я не хочу драки в зале нашего принца.

– Тогда давайте выйдем во двор, – вмешался Браноик, – пусть все разрешит схватка, кто победит, у того и останется девиз.

– Как для новичка, ты ведешь себя дерзко, ублюдок. – Перехватив мрачную улыбку Карадока, он сказал, – хорошо, твоя взяла.

Почти все, присутствующие в зале, двинулись толпой за выходящими. Пока пажи бегали за факелами, противники отстегнули пояса, держащие шпаги и передали их Мэтену. Когда принесли факелы, Браноик и Овайн стали друг перед другом, описывая круги и примеряясь друг к другу. Так как Браноик всегда был первым в схватках, он был уверен в себе, слишком уверен. Он нырнул вниз, размахнулся и почувствовал, как Овайн блокировал его удар и в это же мгновение в его живот вонзился кулак… задыхаясь, он увернулся назад, но Овайн был уже там, пританцовывая, он нанес ему удар в челюсть. Несмотря на то, что удар был скорее жгучий, чем болезненный, Браноик пришел в бешенную ярость, он бросился на Овайна, нанося удары с близкого расстояния, не чувствуя ничего, кроме все увеличивающегося головокружения, в то время, как Овайн, пританцовывая вокруг него блокировал все его удары и наносил ответные.

– Достаточно! – прорезался сквозь красный туман, окружающий Браноика голос Карадока. – Я сказал прекратить и стоять, дьявол вас побери!

Чьи-то руки схватили Браноика и оттащили его назад. Задыхаясь, он вскинул голову и увидел кровь, сочащуюся из раны под левым глазом. Перед ним стоял Овайн, из носа у него текла кровь. Он засмеялся, увидев как Браноик сделал шаг назад, у него подкосились колени и он упал. Когда поддерживающие его люди осторожно положили парня на булыжники, все что он чувствовал, хватая ртом воздух, это пульсирующее от боли лицо и живот, и стекающую по щеке кровь.

– Этот конец лучше, чем мог быть, – сказал Карадок. – Овайн получит своих маленьких цыплят, если они так уж нравятся ему, но тем не менее, я не хочу слышать никаких насмешек над Браноиком по этому поводу, понятно?

Серебряные клинки пробормотали, что они согласны, добродушно смеясь, толпа разошлась. Браноик остался на улице; он чувствовал себя таким униженным, что ему казалось, что он никогда не сможет посмотреть никому в глаза. Мэтен схватил его за руку и помог подняться.

– А теперь, послушай, парень. Я еще не встречал человека, который мог бы в кровь разбить Овайну нос.

– Не надо утешать меня.

– А я не утешаю. Если ты смог устоять, чтобы Овайн не швырнул тебя о булыжник, то ты одержал своего рода победу.

Это было сказано так искренне, что Браноику стало стыдно. Он оперся о Мэтена и спотыкаясь и пошатываясь пошел вместе с ним в казарму. На полпути их остановил старик, о котором Мэтен говорил, что это советник принца. Невин поднял вверх фонарь, который он нес, и вгляделся в окровавленное лицо Браноика.

– Я пришлю Каудера в казарму. Этому парню надо наложить пару стежков под глазом. Проследи, чтобы он лег, Мэто.

– О, держу пари, что этой ночью он не собирается танцевать!

Браноик попытался улыбнуться и небрежно махнуть рукой, но рот его искривился от боли. Неожиданно Невин посмотрел ему глаза, и этот взгляд пронзил Браноика как копье, проникая в самую душу. В смятенном состоянии, в котором он находился, юноша почувствовал вдруг, как будто он пытался всю жизнь найти этого человека, найти по какой-то причине, которую он должен знать, которую ему необходимо вспомнить. Затем это чувство исчезло, все поглотила подступившая тошнота.

– Его сейчас стошнит, – спокойно сказал Невин. – Все в порядке, выдай все наружу.

Браноик упал на колени и у него началась рвота, живот у него пылал от кулаков Овайна. Никогда за всю свою жизнь он не чувствовал себя таким униженным, ему было невыносимо, что Невин видит его в таком состоянии, но когда рвота кончилась и он поднял голову, чтобы извиниться, старик уже ушел.

Невин вернулся в свою комнату, разжег, махнув рукой, камин и, сев в удобное кресло, принялся думать о светловолосом молодом элдифце, которого Карадок подобрал на дороге как бездомную собаку. Невин узнал его, как только увидел, или, вернее, он совершенно точно знал, что должен узнать эту душу, проглядывающую сквозь васильково-синие глаза. К сожалению, он не мог вспомнить, кем был Браноик в прежних жизнях. Тогда, как Мэтен с первой минуты расположился к этому парню, Овайн возненавидел его с первого взгляда, и, кажется, это чувство было у них взаимным. Логически, вытекало, что в прошлой жизни Браноик мог быть преданным воином войска Гвенивера, до сих пор продолжая испытывать неприязнь к человеку, который пытался похитить священную жрицу. Так как Невин никогда не обращал особого внимания на войско, было естественно, что он не помнил его воинов. С другой стороны, он испытывал такое сильное прикосновение Двуумера при виде этого юноши, что наверняка тот был кем-то более важным, чем воином Гвена или Рикена.

– Может быть это ее зять? – подумал вслух Невин. – Но как же его все-таки звали? Ах, я и этого не могу вспомнить! Должно быть я старею.

На протяжении нескольких дней мысли Невина неотрывно кружились над вопросом, кем же все-таки был в прежней жизни Браноик, мысли эти были подобны терьеру перед клеткой с крысой: собачка рычала, лязгала перед клеткой зубами, но достать крысу из клетки не могла. Тем не менее Невин решил, что появление этого юноши было знамением своего рода, это было настоящее знамение, а не фальшивое, украшенное театральным блеском, вроде тех, что организовал он вместе с жрецами, чтобы подготовить приход короля.

Люди, которым он верил в прошлой жизни приходили к нему несколько раз, чтобы помочь принести мир в королевство.

Вскоре он получил зловещие известия, приковавшие его внимание. Спустя несколько недель он послал в храм Белл в Хендере за двумя важными трудами, посвященных общим законам Дэвери. Вернувшийся посланник привез с собой также письмо от Даннера, верховного жреца Кермора, письмо было запечатано двойной печатью и написано на древнем языке Отечества, который понимали лишь немногие.

«Король Глен смертельно болен, – писал Даннер. – Все вокруг шепчут об отравлении, хотя я в этом сомневаюсь. Королевский хирург поставил диагноз «застой печени», но ведь, и в самом деле, не секрет, что король позволял себе мед в чрезмерных количествах, и даже вступив в довольно преклонный возраст, он продолжал пить. Тем не менее, я счел необходимым информировать вас об этих слухах, так как мы не можем допустить, чтобы говорили, что истинный король отравляет своих соперников. Любой присланный вами совет будет принят с благодарностью, но, во имя всего святого, пишите только на древнем языке».

Читая письмо, Невин громко выругался одновременно на древнем и современном языках. Даннер был абсолютно прав; никто не поверит, что Марен истинный король, если они подумают, что ради достижения своей цели пользовался ядом. Вся вина за отравление, если оно и в самом деле имело место, должна падать на других претендентов в Форте Дэвери, или скорее, на многочисленных фаворитов из клана Боар, окружавших восьмидесятилетнего короля. Тут Невин вспомнил Каудера, и он от всей души поблагодарил Властителя Света, что он дал в его руки необходимое для борьбы оружие. Он был свидетелем обстоятельств, повлекших за собой смерть последнего короля, и не было никакого сомнения по поводу того, какие именно эти обстоятельства. С мрачной улыбкой Невин подошел к письменному столу и немедля написал ответ Даннеру.

Написав письмо и тщательно запечатав, на тот случай, чтобы никто посторонний не смог прочесть его, он еще долго сидел за столом и размышлял о происходящем. Хотя казалось, что король умирал по естественной причине, от болезни, не было сомнений, что отравление стало обычным делом в растерзанных королевствах. Кто готовил эти яды? Что, если это были последователи темного Двуумера, выжидающих свой час, чтобы погрузить страну в еще больший хаос? Знают ли они о Марене? Его проняла холодная дрожь, – глупец, – клял он себя, заносчивый болван, ты думал, что в состоянии удержать такой секрет от профессиональных ищеек, вынюхивающих чужие тайны! – Ему надо было убедиться, что его подозрения имеют под собой основание, а если это так, то простая магия, скриинг, посредством пламени будет бесполезна.

Он запер дверь лег на кровать, скрестив на груди руки. Первым делом он успокоил дыхание, затем призвал Тело Света, предварительно мысленно увидев в своем сознании светящееся человеческое очертание, после чего начал вливать в него свою волю, покаместь человеческая фигура не стала существовать самостоятельно, став рядом с Невином в его комнате. Он перевел свое сознание в подсознание, услышал щелчок и полетел по воздуху, видя свое неподвижное тело. Выскользнув сквозь окно, он устремился ввысь пока внизу под ним не раскинулся весь форт, черный мертвый выступ в пульсирующем серебряном тумане стихийной силы, поднимающейся из озера. Хотя туман представлял для него определенные трудности, ему приходилось бороться с некоторыми поистине опасными потоками, он все же был рад ему, так как из-за тумана было действительно трудно проникнуть в форт с помощью скриинга. Озеро превращало форт в неприступную крепость.

Тщательно маневрируя, Невин освободился от ауры озера и полетел над спящей сельской местностью, мрачной, красно-коричневой сейчас, когда осень лишила жизненной силы покрывающую ее растительность. Роясь вокруг него, Невина сопровождали дикий народец, в их нормальном внешнем виде, они были прекрасны, постоянно меняющиеся прозрачные создания цветного света. Примерно в пяти милях от форта он получил первое предупреждение о зле, когда спириты вдруг остановились, задрожали, а затем исчезли в серебряной вспышке света. Невин остановился и подождал, паря над лесистой местностью, плохо скрытый их угасающим сиянием. Никто из спиритов не вернулся. Кто бы это не был, он слишком испугал их. Невин начал подниматься выше, пока голубой свет не стал таким густым, как туман, он даже кружился в водовороте и плыл, скрывая раскинувшийся внизу ландшафт. Невин мысленно представил себе свет, исходящий от кончиков его пальцев, свет появился, он был быстро меняющийся, непостоянный, приобретающий ту форму, которую Невин мысленно придавал ему. Сияющими световыми линиями он нарисовал перед собой огромный сигил, магический рисунок, заграждения. Так как он был виден на большом расстоянии, то это была хорошая приманка, чтобы привлечь внимание, путешествующего в эфире этой ночью любого другого путешественника.

Долгое время он ждал, подобно охотнику, караулящему около западни, пока, наконец, не увидал далеко от себя в голубом тумане другое человеческое очертание Тела Света. Он нарисовал другой сигил, на этот раз приветственный и дружественный и был вознагражден, увидев как его попутчик остановился, как вкопанный, затем развернулся и быстро полетел прочь. Невин инстинктивно бросился было за ним, но тот был уже слишком далеко. Невин не имел понятия, насколько силен его враг, и даже был ли он один. Но в одном Невин был уверен – это был враг. Каждый слуга Света ответил бы на это приветствие Сигил подобным приветствием и пошел бы к нему навстречу.

Чтобы безрассудно не рисковать, Невин вернулся в форт и в свое физическое тело. Потянувшись, он сел на кровати и посмотрел в пламя камина.

– Плохие новости, боюсь, что кто-то шпионит за нами.

В тревоге вспыхнули спириты огня, посылая дождь искр в дымоход.

– Если увидите что-нибудь хоть немного необычное, скажите мне.

Светящиеся в пламени камина саламандры согласно кивнули в ответ.

Невин поднялся, взял теплый плащ и вышел из комнаты. Он пошел по спиральной лестнице вверх, на последний этаж брока, где находился люк, ведущий на крышу. Быстро оглядевшись вокруг и убедившись, что нигде поблизости не видно слуг, которые могли бы увидеть эксцентричное поведение советника принца, он поднял люк и вскарабкался на крышу. Он выбрал странное место для сторожевого поста.

Сначала он поднял руки и привязал силу Священного Света, стоящего за всеми богами. Ее видимый знак пришел к нему в виде сияющего копья, пронзившего его с головы до ног. Отдавая дань уважения, какое-то время Невин стоял неподвижно, затем широко раскинул руки, так что поперек его груди пролег луч света. Пока он стоял так, свет разрастался, придавая ему силу, затем медленно начал угасать сам по себе. Когда свет исчез окончательно, Невин опустил руки и визуализировал меч сияющего света в своей правой руке. Когда изображение стало существовать помимо его воли, самостоятельно, Невин обошел по кругу крышу и нарисовал в небе с помощью меча огромное золотое кольцо света. Когда кольцо осело на землю, оно раскинулось вширь, образуя вокруг всего форта пылающую стену. Невин трижды повторял это действие, пока стена не стала самостоятельно существовать в эфирной плоскости.

На определенном расстоянии друг от друга Невин расставил печати в виде горящих синим огнем пятиконечных звезд. Поставив печати с четырех сторон, он принялся расширять свет, пока он вместо кольца не стал полушарием, нависающим над фортом в виде купола. Невин поставил еще две последних печати в зените и в надире, затем начал удалять силу астрального меча, пока тот не исчез. В знак того, что работа завершена, он три раза топнул ногой по крыше. Купол, между тем, оставался видимым, но видимым лишь для тех, кто обладал видением Двуумера. Хотя ему было необходимо обновлять печати пять раз в день, всякий раз, когда изменялось направление астрального потока, все, находящиеся внутри этого купола были защищены от зла и любопытных взглядов.

Плотно завернувшись в плащ, так как воздух был уже морозным, Невин подошел к стене и посмотрел вниз. Там кто-то ходил, и то, как он это делал, было подозрительным: сделав несколько шагов, он остановился, осторожно оглядывался вокруг и снова медленно шел вперед. Думая лишь о шпионах, Невин поспешно покинул крышу и так стремительно ринулся вниз по лестнице, что едва несколько раз чуть не пришел конец его физическому существованию. Когда он выбежал во двор, таинственной фигуры уже нигде не было видно. Бормоча что-то себе под нос, Невин собрал дикий народец, среди которых был крупный, покрытый крапинками гном, который видел крадущуюся фигуру. Гном повел Невина вокруг главного брока, по направлению к конюшням. Он не проявил никаких признаков страха, что привело Невина к мысли, что он чрезмерно драматизирует события, считая, что шпион темного Двуумера находится непосредственно в форте. Он убедился в этом, когда увидел свою добычу. Это был Браноик. Даже в темноте Невин сразу же узнал его по огромным размерам и осанке.

– Добрый вечер, юноша, дышишь воздухом?

– В некотором смысле, господин советник. Я… а… Мне кажется что я видел огонь.

– О, боги! Где?

– Да, но, как видите, я ошибся, – смущенно сказал Браноик. – Я чертовски рад, что не поднял тревогу. Должно быть, мне просто приснился дурной сон.

– В самом деле? Расскажи мне о нем.

– Ладно, видите ли, так как я новый человек в отряде, мне досталась кровать, стоящая на самом сквозняке. Мне снилось, что я не сплю и смотрю в окно, стены дома горели ярким пламенем. Я собрался было поднять тревогу, но вспомнил, что в этом форте стены каменные, а не деревянный частокол или тому подобное. Сразу же после этого, я должно быть, проснулся, но продолжал лежать, обдумывая увиденное, оно не давало мне покоя. Я схватил башмаки и вышел наружу, чтобы посмотреть, в чем дело. И тут я понял, что это был сон, но сон, насланный дьяволом, он был удивительно явственный, добрый господин.

Невин был совершенно ошеломлен. Очевидно, этот неуклюжий парень был отмечен Двуумером, и в своем полусне он видел, как Невин запечатывал стены. Еще ни разу за всю его долгую жизнь судьба не посылала Невину человека, обладающего таким даром.

«Но кто же он, черт побери, такой?» – раздраженно подумал Невин.

– Скажи мне, а ты часто видишь подобные сны?

– Да нет, только иногда. Я думаю, что мне никогда раньше не снились сны про огонь, но временами мне снятся такие реальные сны, что я готов поклясться, что все это происходит в действительности. Время от времени… – он не закончил.

– Время от времени каким-то образом получается так, что твои сны становятся явью?

Схватив ртом воздух, Браноик резко отшатнулся. – С вашего позволения, – заикаясь сказал он, – я лучше пойду, становится холодно.

Он развернулся и побежал прочь от человека, раскрывшего его тайну.

– Молодой болван! – подумал Невин, но подумал он так с любовью. Ему необходимо будет еще поговорить с Браноиком, не имеет значения кто он – и тут он увидел то, что было у него прямо под носом, но чего он не видел, а увидев, захотел, чтобы этого не было.

– Этого не может быть! Властелин Вэйр не мог так поступить со мной!

А почему бы и нет?

И он вспомнил последнее воплощение Брангвен, когда как Гвенивер она мечтала стать лучшим воином во всем Дэвери. И в этой жизни Властелин Вэйр дал ей такое тело, чтобы она смогла осуществить свою мечту, или так он надеялся, что таким образом она успокоится. В то время, как каждая душа является корнем одной полярности, которое выражается в поле физического тела, каждая душа тратит часть своего жизненного времени в теле противоположного пола, с тем, чтобы иметь более полное представление о разновидностях жизни. Невин попросту отказывался верить, что такое время пришло и для Брангвен, его любимой, нежной, маленькой Гвенни, как он до сих пор мысленно называл ее. Все, что он знал, это то, что ее вэйр до сих пор не пересекалась с ним непосредственно. По неизвестной причине она вернулась к нему не такой, как он знал ее, а как Браноик из Белглеафа.

Идя назад через темный, пустынный двор, Невин чувствовал себя больным от усталости. В том, какое тело выбрала ее душа, он видел мрачное послание для себя. В глубине души он надеялся, что она снова сможет полюбить его, что у них будут теплые, человеческие взаимоотношения, а не просто холодная дисциплина ученика по отношению к учителю. Очевидно, такая любовь была запретна; он увидел в Браноике предупреждение, что должен учить Двуумеру внутреннюю душу и забыть о внешней форме и эмоциях. Несмотря на боль в сердце, он принимал волю Великих Богов, точно так же, как он принимал ее много раз и раньше на протяжении всей своей долгой жизни, с тех пор, как он опрометчиво дал клятву.

И в конце концов, перед ним стояла такая важная задача, что его собственные чувства, даже его собственная вэйр казались Невину несущественными. Думая о предстоящей битве, он откладывал в сторону свои печали и пламенеющие в сердце надежды. Впереди ожидает опасность и великие беды, но со временем снова восторжествует Свет в разбитом королевстве.

На следующий день утро было прохладным, но солнечным. Мэтен пошел прогуляться по берегу озера, он нашел теплое местечко под прикрытием безлистой ивы и сел настраивать свою арфу. Она никогда не была дорогим инструментом, а сейчас, после того, как долгие годы путешествовала позади седла своего хозяина, арфа была вся в выбоинах и царапинах, но звучала она лучше всякой другой арфы в королевстве. Несмотря на то, что многие барды знатных лордов предлагали ему за нее золото. Мэтен готов был скорее потерять ногу, чем свой инструмент, и, хотя те же барды умоляли Мэтена раскрыть свой секрет, он никогда не соглашался. В конце концов, разве они поверили бы ему, скажи он правду, что арфу зачаровывают для него спириты, дикий народец? Мэтен часто видел, как они касаются инструмента, поглаживая арфу, как любимого кота, и каждый раз после этого она звучала как обновленная, проникая в самую душу.

И сейчас, как только он коснулся струн, из воздуха, из воды появились сильфиды, феи и гномы, они окружили человека, которого считали своим собственным бардом.

– Наверное, настало время сочинить песню о принце Марене. Я полагаю, что вы тоже считаете его истинным королем. Я видел, как вы ехали с ним на его седле и толпились вокруг него в зале дворца.

Они кивнули ему в ответ, при этом у них был такой торжественный вид, какого Мэтен никогда не видел у них ранее, пока эту торжественность не нарушила ундина, которая не могла долго стоять на месте. Капая иллюзорной водой, она вытянулась и изо всех сил ущипнула гнома. Он шлепнул ее в ответ, затеялась драка, они лягались и тузили друг друга пока Мэтен не завопил, чтобы они тут же прекратили это безобразие. Они надулись и сели друг от друга как можно дальше.

– Так-то будет лучше. Наверное, сначала я спою про Дилли Блинд. Согласны?

Кивая и улыбаясь, они продвинулись поближе. За долгие годы Мэтен переработал простую народную песню о Дилли Блинд и диком народце в что-то наподобие эпической поэмы с продолжением, добавляя постепенно все новые и новые детали и приключения. Он обучил этой шуточной саге бардов, в данных которых были дети знатных родителей и скоро уже половина Элдифа распевала новую песню. В такие минуты, как теперь, когда все войны казались очень далекими, Мэтену было забавно думать, что эта детская песенка переживет его, переходя от барда к барду, а он к этому времени будет уже давно лежать в своей воинской могиле.

Когда песня была спета, на это ушло хороших двадцать минут, большинство дикого народца ускользнуло, но некоторые задержались. Среди них была его голубая фея, сидевшая рядом с ним, в то время, как Мэтен глядел на водную рябь поверхности озера, молчаливая арфа лежала у него на коленях. Мэтен вспомнил другое озеро в Кантрэйе, с того времени, как он, мучаясь от жажды, ехал умирать, прошло десять лет. Он подумал, что тогда было такое же время дня, потому что солнце точно также золотило водную поверхность раскинувшегося перед ним Друлока. Мэтен мысленно видел камыши и белую цаплю, ощущал ту же пылающую жажду и боль, отвратительное жужжание мух и черное отчаяние.

– Но это стоило того, – заметил он фее. – В конечном итоге, это привело к встрече с Невином.

Фея кивнула Мэтену в ответ и нежно похлопала его по колену. Мэтен улыбнулся, думая о том, что ждет его впереди. Не было не малейшего сомнения, что Невин нашел человека, рожденного быть королем всего Дэвери. Он верил всем сердцем и душой, что молодой принц избран богами, чтобы воссоединить королевство. Скоро он и остальные серебряные клинки пойдут за Мареном, когда он отправится требовать то, что принадлежит ему от рождения. Единственное, что хотел знать Мэтен – когда придет это время. Когда за озером угас солнечный свет и подул холодный, ночной ветер, Мэтену показалось, что вся его жизнь привела к этой точке, когда он, Карадок, Овайн и все остальные люди отряда, были, как натянутая тетива в ряду лучников, были готовы к бою. Скоро поступит приказ выступать. – Скоро, – сказал он себе, – теперь, в самом деле, скоро.

Мэтен вскочил на ноги и громко закричал, этот радостный, бесстрашный крик зазвенел на все озеро, до самого солнечного заката. Струны арфы тихо звенели в ответ, дрожа на ветру. Улыбаясь самому себе, Мэтен забросил арфу через плечо и зашагал в форт, светящийся теплыми огнями в сгущающейся ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛЕТО, 1065

1

Со двора в большой зал доносился приятный шум дождя. В кресле у камина дремала над своим шитьем тетушка Гверна. Время от времени она поднимала взгляд и покорно отвечала на очередной риторический вопрос своего мужа: «совершенно верно». Беноик, тиэрин Прен Кладана, дядя Перрена был не в настроении. Он сидел выпрямившись в кресле, держа в одной руке кружку с пивом, а второй выразительно похлопывал по подлокотнику стула. Беноик был уже почти седой, но все еще по молодому сильный и мускулистый, он также по-прежнему был сильным фехтовальщиком.

– Это все эти паршивые пикинеры, – бушевал он. – Сражение – это не драка простонародья. Они годятся только на то, чтобы сопровождать подводы, и ни на что больше. Упрямство – то же, что богохульство, скажу я вам.

– Совершенно верно, – послушно поддакнул Перрен.

– Ха! Все дело в том, что большая часть этой несчастной страны превращена в мясорубку. На юге возвышаются такие же руины, как и здесь. Неудивительно, что королевство уже не то, что было.

Пока Беноик успокаивал свои чувства длинным глотком пива, Перрен пытался разгадать связь между человеком, ловко посылающим копье, сидя на лошади, и хорошими манерами королевского двора.

– Вы, нынешняя молодежь! – продолжал дядя. – Если бы вы участвовали в таких боях, в каких побывал я, будучи в вашем возрасте, вы бы поняли, что значит жить сейчас в Кергонеи. Посмотри на себя, парень, как ты шатаешься без гроша в кармане. О, боги! Тебе следовало бы поступить в войско и стараться выслужиться до капитана!

– Послушай, Перро, – вмешалась Гверна, – мы всегда рады видеть тебя за своим столом.

– Конечно же это так, женщина! – огрызнулся Беноик. – Дело не в этом. Он сам должен что-то предпринять, чтобы добиться чего-то, вот в чем дело! Я не знаю, парень, что с тобой, а с твоим окаянным кузеном Нетом дела обстоят еще хуже! Для тебя, по крайней мере, есть некоторые извиняющие обстоятельства.

– О, благодарю вас.

– Но Нет владеет фортом и поместьем, а он единственно чем занимается, так это охотится целыми днями!

– Но послушай, дорогой, – снова примирительно сказала Гвена, – и Нет, и Перро еще слишком молоды.

– Им обоим уже по двадцать! Вполне достаточно, чтобы жениться и остепениться.

– Но послушайте, дядя, как же я могу жениться, если у меня даже нету дома, куда бы я мог привести свою жену?

– Вот это я как раз и имел в виду, когда говорил, что у тебя есть извиняющие обстоятельства.

Перрен слабо улыбнулся. Хотя он принадлежал к северной ветви древнего объединенного рода Волков и, таким образом, обладал титулом лорда, он был также и пятым сыном в семье, владеющей незначительным количеством земли, а это означало, что он был лишь обладателем титула и многочисленных родственников, вынужденных неохотно оказывать ему гостеприимство, когда он стучался в их ворота.

– Ты увидишь Нета, когда уедешь от нас? – спросил Беноик.

– Да, я думаю, завтра.

– Ну так скажи ему, что я хочу услышать о его женитьбе, и скоро.

На следующее утро Перрен встал с рассветом и пошел в конюшню задолго до того, как в форте проснулись. Он вывел своего серого в яблоках жеребца, лошадь была хорошая, Западной верховой породы, и принялся одевать на нее седло. Для путешествий у него было с собой удивительное количество снаряжения: две переметные сумы, скатанное одеяло, маленький железный чайник, а на луке седла, где многие лорды возили свой щит, у него был привязан топор, который при случае можно было метать. Когда Перрен упаковал все свои пожитки, пришел Беноик.

– О, боги, ты похож на коробейника! Почему ты не возьмешь вьючную лошадь, если собираешься путешествовать таким образом?

– О, это хорошая идея.

– Фыркнув, Беноик опустил руку на шею лошади и потрепал ее по загривку. – Великолепное создание. Откуда такой молокосос как ты мог наскрести монет на такую лошадь?

– Да, знаете ли… – Перрену надо было что-то срочно придумать, – выиграл в кости.

– Стоило догадаться! О, боги, ты и твой ублюдок кузен раньше срока отправите меня в Мир Иной!

Покинув форт, Перрен отправился по дороге, ведущей на запад в поисках вьючной лошади. Вокруг него раскинулись владения Беноика, поля, покрытые бледно-зелеными всходами молодого ячменя. Кое-где фермеры сгоняли с посевов ворон, которые с негодующим карканьем, хлопая крыльями, взлетали в воздух. Вскоре на смену полям пришли каменистые невысокие горы, темные от покрывающих их сосен. Перрен свернул на пересекающую дорогу грязную тропу и продолжал свой путь среди широко раскинувшихся деревьев. Раз он находился в дикой стране, у него не было необходимости в дорогах, чтобы найти свой путь.

Вскоре после полудня он достиг своей цели, горного луга, раскинувшегося в длинной долине, принадлежавшей некому лорду Нертену, одному из вассалов его дядюшки, человеку, которого Перрен особенно не любил. В высокой траве мирно паслись двадцать голов лошадей, стадо охранял сильный гнедой жеребец, хороших шестнадцать ладоней в высоту. Когда Перрен направился к табуну, жеребец норовисто захрапел, остальные лошади вскинули головы, готовые каждую секунду сорваться с места. Перрен принялся тихонько уговаривать жеребца, он едва ли не мурлыкал, стараясь говорить как можно ласковее. Наконец, лошадь расслабилась и позволила Перрену погладить ее по шее. Увидя это, остальные лошади снова начали щипать траву.

– Мне очень надо одолжить одного из твоих друзей, – сказал Перрен, – я надеюсь, ты не будешь возражать, я буду очень хорошо заботиться о нем.

Как бы в знак согласия, жеребец махнул головой и неторопливо поскакал прочь. Перрен выбрал гнедого жеребчика и, похлопывая его по шее, принялся пальцами расчесывать ему гриву.

– Ты ведь не будешь тосковать по своему жирному лорду? Идем со мной смотреть мир.

Гнедой повернул к нему голову, Перрен улыбнулся ему своей особенной улыбкой, которая словно бы шла из глубины его сердца; после такой улыбки он чувствовал внутри какой-то холод, как будто вместе с этой улыбкой из него выходила часть его тепла.

Он еще немного похлопал лошадь и медленно пошел в сторону, гнедой как привязанный пошел следом за ним. Перрен не понимал сам, почему после того, как он немного поговорит наедине с лошадью, животное следовало за ним без всяких веревок и уздечек. Этот трюк приносил пользу. Когда у него кончались деньги, Перрен попросту брал лошадь у какого-нибудь хозяина, которого он не любил и продавал ее одному из мошенников-торговцев, которых он знал. Благодаря его благородной крови, никому и в голову не приходило, что он один из самых отъявленных конокрадов в северных провинциях. Он часто крал лошадь у какого-нибудь своего родственника, а потом через неделю возвращал ее, вызывая у потерпевших бурю эмоций, выражавшихся сначала в восторженном удивлении, а потом признательности. От подобных налетов были избавлены только Беноик и Нет.

Этой ночью Перрен удобно устроился на ночевку вместе с двумя своими лошадьми на лесной поляне, но на следующий день ему надо было или возвращаться на дорогу или продолжать путь по крутым горам. Едва он добрался до проселочной дороги, как начался дождь. Несмотря на это, Перрен продолжал свой путь, пока дорогу окончательно не развезло и лошадям стало трудно идти. Он свернул с дороги в лес и слез с лошади. Найдя надежное укрытие под кронами сосен, он скорчился между лошадьми, ожидая, когда стихнет дождь. Приятного, конечно, было мало, одежда прилипла к телу, в ботинки натекла вода, но Перрен не обращал на это внимания; точно также не обращает внимания на дождь лесной олень, когда утоляет голод молодыми побегами. Если бы кто-нибудь спросил у Перрена, о чем он думал на протяжении этих двух часов, он затруднился бы ответить. Он попросту ни о чем не думал: просто дождь, запах сосны, лоснящиеся от дождя стволы деревьев и бледно-зеленый папоротник. Каждый звук о чем-нибудь говорил: поспешно прячущаяся в дупло белка, где-то вдалеке осторожно пробирается через лес олень, журчит совсем рядом ручей. Наконец дождь прекратился. Пока Перрен добрался до форта Нета, он успел окончательно высохнуть. Он и позабыл, что его застигла буря.

Форт стоял на грязном пригорке за разрушенной каменной стеной и ржавыми воротами, они дьявольски скрипели, когда Перрен открывал их. Вместо брока у Нета был круглый дом с протекающей по краям крышей и двумя отчаянно дымившими очагами. Хотя здесь, как это обычно бывало, над конюшнями располагались казармы, крыша и здесь была в таком плачевном состоянии, что Нет попросту переместил своих десятерых воинов в полукруглую комнату в своем доме, которая служила большим залом. Спали они на соломенных тюфяках, как попало разбросанных на сухих местах в центре комнаты. У Нета, как и полагалось хозяину, кровать стояла у очага. Среди разбросанных в беспорядке тюфяков стояло также два стола, скамейки, кожаные ведра для собирания капающей с потолка воды, одно элегантное кресло с вырезанным изображением герба, которым являлся Волк. Поставив в конюшню лошадей, Перрен зашел в зал, где увидел своего кузена сидящим в кресле, с вытянутыми на соседний стол ногами.

– Хвала богам, – с улыбкой приветствовал его Нет, – ты появился подобно знамению, кузен. Возьми себе пива. Открытая бочка стоит у второго очага.

Так как их матери были родными сестрами, кузены были очень похожи. У обоих были огненно-рыжие волосы, оба были веснушчатые, с ярко-голубыми глазами, но, в то время, как Нет был красивым парнем, то, говоря о Перрене, наиболее подходящим выражением было бы «ни то, ни се».

Наполнив кружку, Перрен подсел к столу около Нета. На другом конце стола пили пиво и играли в кости воины Нета.

– Так почему я явился как знамение?

– Ты явился как раз вовремя, чтобы отправиться со мной на войну. – Нет сказал это с такой радостной улыбкой, как будто предлагал Перрену роскошный подарок. – На западе у меня есть союзник, тиэрин Граймен, ты ведь кажется, встречал его? – он просит о помощи. Я предполагал послать ему двенадцать человек, но у меня в наличии только десять, так что мне надо где-нибудь наскрести еще двух воинов. Идем со мной, кузен? Это будет хорошее развлечение, а я сэкономлю благодаря тебе расходы на серебряный клинок.

Перрен безнадежно вздохнул. На протяжении долгого времени Нет кормил его, а кроме того, лорду полагалось с радостью встретить приглашение идти на войну. Он выдавил из себя улыбку:

– О, с радостью, а по какому случаю война?

– Будь я проклят, если знаю. Я только сегодня получил известие.

– У тебя есть лишний щит?

– Разумеется. О, боги, Перро, не хочешь ли ты сказать, что ездишь без щита?

– Как видишь, он занимает слишком много места на седле.

– Клянусь, тебе следовало бы родиться дровосеком!

Перрен задумчиво поскреб подбородок, раздумывая над этим предложением.

– Я это так, к слову, – торопливо сказал Нет. – Надеюсь, что вскоре мне подвернется серебряный клинок. Их всегда полно в Кергони. В любом случае, подождем пару дней, а потом отправимся в путь, даже если не будет хватать одного человека. Лучше приехать не в полном составе, чем явиться, когда битва будет закончена.

Боги видно решили, что раз уж лорду Нету суждено отправиться на войну, то надо, чтобы он сделал это немедленно. На следующее утро, незадолго до завтрака, неторопливо зашел огородник и объявил, что у ворот ожидает серебряный клинок. – С ним также и женщина, – добавил он, – мне чертовски жаль ее родственников.

– Она хорошенькая? – спросил Нет.

– Весьма.

Нет и Перрен расплылись в улыбке.

– Великолепно! – сказал Нет, – приведи их сюда, понял?

Через несколько минут вошли серебряный клинок и женщина, оба они были грязные с дороги, женщина была одета в мужскую одежду, на поясе у нее также были меч и серебряный клинок. Хотя ее светлые волосы были коротко, как у юноши, подстрижены, она была не просто хорошенькая, но прелестная, с огромными голубыми глазами и маленьким ротиком.

– Доброе утро, милорды, – изысканно поклонился серебряный клинок. – Я Родри из Абервина, я слышал в вашей деревне, что вы нанимаете людей вроде меня.

– Да, это так, – сказал Нет. – Я не могу предложить вам больше одного серебряного в неделю, но если вы хорошо проявите себя в сражении, я предоставлю вам и вашей девушке приют на всю зиму.

Родри глянул на потолок, где сквозь длинные щели проглядывали солнечные лучи, затем на пол, где на заплесневелой соломе спали собаки Нета.

– Зима еще не скоро, милорд, мы к этому времени уедем.

– Ну, ладно, торопливо сказал Нет, я буду платить по два серебряных, это все, что в моих силах, военные трофеи тоже в вашем распоряжении.

– Договорились. Ваша светлость известна своей щедростью.

Ради Джил Нет выделил серебряному клинку комнату, вместо обычного соломенного тюфяка в большом зале. Хотя стены, плетенные из прутьев, были грязными, но в комнате была дверь. Вместо того, чтобы сесть на солому на полу, Джилл взобралась на неустойчивый деревянный сундук и наблюдала оттуда за тем, как Родри чистит свою кольчугу. Свет свечи падал на его нахмуренные брови, он энергично счищал старой тряпкой ржавчину с колец кольчуги.

– О чем ты думаешь? – спросила Джил.

– О старой поговорке: «бедный, как лорд Кергонеи».

– Лорд Нет удивительно соответствует этой поговорке, не правда ли? Что, мы и вправду собираемся остаться здесь на все лето, да еще и на зиму?

– Разумеется, нет. Я скорее буду спать на обочине дороги. Ты уверена, что когда я уеду, тебе будет здесь спокойно?

– О, несомненно собачья конура может быть довольно удобной, когда в ней нет собак. Как ты думаешь, сколько времени продлится война?

– Война? – он с усмешкой поднял голову. – Это слишком громко сказано, любовь моя. Если союзники Нета похожи на него, то несомненно, будет много крика, небольшая стычка, этим и закончится «война».

– Буду надеяться, что ты прав. Я чувствую приближение опасности.

Улыбка Родри угасла, он отложил в сторону кольчугу. – Что-то большее, чем этот твой Двуумер?

– Совершенно верно, но это не совсем опасность, вызванная битвой, я даже не совсем уверена, что именно я чувствую, прости меня. Я ничего больше не могу сказать.

– Хотелось бы, чтобы ты ошиблась. – Он замолчал, надолго опустив взгляд на солому на полу. – Я… ах, пропади оно все пропадом, давай забудем об этом!

– Я знаю, о чем ты думаешь. Я не вижу твоей смерти. О, боги, а если бы я когда-нибудь и увидела это, не думаешь же ты, что умоляла бы тебя не идти на войну?

– А какой в этом смысл? Когда настанет мое время, я с таким же успехом могу умереть от лихорадки, или упасть с лошади, как и пасть от меча. Позволь мне просить тебя о милости, любовь моя. Если ты когда-нибудь увидишь мою смерть, не говори мне об этом.

– Не скажу, обещаю тебе.

Благодарно кивнув ей в ответ, Родри поднялся на ноги, потянулся и посмотрел вниз на блестевшую в свете свечи кольчугу. Он был так прекрасен, что Джил почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы; он вынужден рисковать жизнью из-за мелких междоусобных войн таких людей, как лорд Нет. Как это она делал всегда в ночь, перед тем, как Родри отправиться на войну, она гадала, увидит ли она его вновь живым?

– Давай отдохнем, любовь моя, – сказал Родри, а то мне уже не скоро доведется лежать с тобой в постели.

Лежа на его руке, Джил ощутила все нарастающее ощущение боли, которое становилось ближе и ближе к чувству страха. Она крепко сжала его в своих объятиях, он целовал ее и эти поцелуи изгоняли из нее этот страх.

Рано утром был произведен небрежный смотр войска. Джил стояла на обочине дороги и наблюдала как воины выстраиваются в беспорядочную линию позади двух лордов. В конце шеренги четверо воинов, в том числе и Родри, вели нагруженных провизией вьючных лошадей, так как у Нета не было собственной повозки, запряженной волами и он не мог одолжить ее у фермеров, как он это обычно делал. Когда, казалось, шеренга была уже выстроена, кто-то завопил, что что-то забыли и стремительно бросился назад в дом, потом в конюшню. В последний момент Нет обнаружил, что у Перрена нет шлема. В конюшню, которая одновременно служила и складом оружия, был послан слуга.

Перрен стоял и невозмутимо потирал себе шею, пока Нет почем зря ругал его, называя дровосеком и кое чем похуже. Джил перехватила взгляд Родри, он вздохнул и возвел глаза к небесам, призывая в свидетели странности Перрена богов. Джил никогда не доводилось видеть благородного лорда, подобного Перрену, она не знала, что ей делать, то ли плакать, то ли смеяться над ним. Высокий, но худой, с узкими плечами, длинными руками и непропорционально тяжелыми кистями, хотя лицо его нельзя было назвать уродливым, у него были огромные глаза, тонкий рот, приплюснутый нос, ходил он с грацией цапли.

Когда слуга принес заржавленный шлем, Нет объявил, что если кто-нибудь еще что-либо забыл, то будь оно проклято, они обойдутся и так. Джил в последний раз поцеловала Родри, затем побежала к воротам, чтобы еще помахать на прощание войску. Беспорядочной шеренгой они рысью спустились с холма и исчезли вдали за брызгами грязи. Молясь про себя за безопасность своего любимого, Джил пошла назад к форту и долгому утомительному ожиданию новостей.

Небольшие владения тиэрина Граймена находились в трех днях езды на восток от Форта Нет. Узкая дорога петляла среди остроконечных гор и низкорослых сосен. Местность в большинстве своем была необитаемой, только в десяти милях от форта тиэрина войско подошло к небольшой деревне, одной из трех, находящихся в вассальной зависимости у Греймена. Когда воины поили у деревенского родника лошадей, Перрен заметил испуганно наблюдавшие за ними глаза жителей. Война в Кергонее была подобна буре, срывающей с крыш домов соломенные крыши.

До форта Греймена они добрались к вечеру. Он был расположен на невысоком холме, возвышающемся среди обширного плоского пастбища, окаймленного деревьями. Большие ворота были распахнуты, во дворе было полно народу и лошадей. Как только воины Нета спешились, к их полному замешательству, к ним тут же подбежали помощники конюха и увели их лошадей. Тиэрин вышел лично поприветствовать подкрепление. Это был седой темноволосый мужчина, под полотняной рубахой у него выпирали крепкие мускулы.

– Искренне рад видеть тебя, Нет, – сказал он, – не хватало как раз твоих двенадцати человек к тому, количеству войска, что мы собирали.

За уверенным голосом тиэрина Перрен уловил скрытую тревогу, и для этого, как выяснилось позже на военном совете в большом зале, были основания. Даже с Нетом и тремя другими союзниками у Греймена было всего две сотни человек. Тиэрин Натрек выставлял вместе со своими союзниками против него триста человек. Спор был из-за двух квадратных миль пограничных земель между их владениями, но вражда давно уже переросла эти пределы. Хотя Греймен хотел представить вопрос на суд верховного короля, Натрек несколько недель назад отказался от этого предложения. В результате стычки между двумя конными патрулями был убит единственный сын Натрека.

– В результате он жаждет моей крови, – завершил свой рассказ Греймен. Я ободрал всю округу, чтобы снабдить провизией форт. Никогда не знаешь, что придет в голову человеку, ставшему на путь кровной мести.

Остальные лорды глубокомысленно закивали в ответ, а Перрен искренне пожалел о том, что он не родился дровосеком. Кровавая месть может длиться годами, а он, связанный законами чести, ради Нета должен будет участвовать в этой войне.

После еды лорд собрал вокруг стола совет, разложив грубую карту западной Кергонеи. Стоя над картой, они пили, спорили, кричали друг на друга, в то время как Перрен лишь молча слушал все происходящее. Он был членом совета лишь благодаря своему происхождению; так как у него не было никакого войска, он не имел права голоса при принятии решений. Он оставался, пока лорды принимали план Нета, состоящий во внезапной атаке на врага, а потом тихонько улизнул. Он взял у пажа фонарь со свечой и отправился в конюшню. Найдя там своего серого в яблоках, он повесил фонарь на гвоздь на стене и сел на ясли. Серый склонил голову к груди Перрена и тихонько захрапел. Перрен нежно поскреб его за ушами.

– Да, дружище, неизвестно, увижу ли я зиму, дела и в самом деле обстоят таким образом.

Счастливый, что не надо задумываться о таких вещах, как будущее, серый покусывал его рубаху.

– По крайней мере, тебе не грозит эта опасность, хоть это радует.

Если бы в Дэвери, битвы велись бы верхом на лошадях, то никакие чувства чести или долга не заставили бы Перрена идти на войну, но так как в этой бедной провинции лошади были слишком большой ценностью, чтобы посылать их на бойню войны, то в битвах они не участвовали. Но даже зная, что его другу не угрожает опасность, при мысли о предстоящей битве у Перрена защемило сердце. Каждый раз, когда он был вынужден идти на войну, Перрена мучил вопрос, не трус ли он. Несомненно, что каждый лорд в провинции посчитал бы его таковым, если бы им довелось узнать о его истинных чувствах по поводу чести и воинской славы, которые значили для Перрена гораздо меньше, чем ловля рыбы в горных речках или сидение на лугу и наблюдение за пасущимися оленями. В такие минуты его преследовала пословица: «Что может быть у человека дороже чести?» Перрен никогда не говорил вслух о своих сомнениях, даже Нету, самое первое чего он не понимал – почему он должен идти на войну и убивать людей, которых никогда до этого не видел.

– Ах, ладно, дружище, моя вэйр придет, когда это будет суждено, я думаю. Интересно, а у лошадей есть вэйр? Жаль, что ты не умеешь разговаривать. Мы могли бы великолепно поболтать на эту тему, правда?

Неожиданно Перрен услышал, как тишину нарушил звук открываемой двери. В свете фонаря сверкнул серебряный кинжал, к стойлу быстрыми шагами подошел Родри.

– О, это вы, милорд. Капитан тиэрина поручил мне присматривать за конюшнями, я услышал внутри какой-то разговор. – Родри удивленно огляделся вокруг, – здесь есть еще кто-нибудь?

– А… видите ли, я просто разговаривал с моей лошадью.

В глазах Родри промелькнула скрытая насмешка, Перрен привык к этому.

– Понятно. Милорд, позвольте вас спросить, мы завтра идем в атаку?

– Да. Планируется атака с фланга, чтобы нанести неожиданный удар.

Родри искренне улыбнулся, услышав эту новость. Он был красивым, сильным мужчиной и стремился в бой. Он был как раз таким человеком, на которого хотел бы походить Перрен, но как раз такие люди обычно презирали его. Перрен не был уверен, завидует ли он серебряному клинку или ненавидит его. И то, и другое вместе, – решил он позже.

Утром перед рассветом армия собралась во дворе, в свете фонарей блестели доспехи. Люди были молчаливы, лорд угрюм, лошади беспокойно перебирали ногами, вздергивая головы при каждом отблеске шлема или меча. Как обычно, воины Нета последними заняли свое место в строю, они кричали друг на друга, перебранивались из-за пустяков, вроде того, кто с кем стоит. Заняв свое место позади кузена, Перрен увидел Родри, который улыбался сам себе, как будто пожирал глазами прекрасную женщину.

– Нам надо пересечь деревню, – сказал Нет, – тебе предстоит пойти в разведку, Перро.

– Не сомневаюсь. Клянусь, никому из вас не найти дорогу среди деревьев в горах. – И в лесорубах есть своя польза.

В ответ Перрен лишь пожал плечами. Нетерпеливость лошадей наводила его на мысль, не ожидает ли их впереди несчастье: иногда животные могут сказать об этом, это Перрен знал по собственному опыту.

Наконец Греймен подул в серебряную трубу. Когда рассвет посеребрил небо, открылись ворота. Первым с высоко поднятым в руке мечом, выехал тиэрин, вслед за ним, стуча копытами, следовал его личный отряд, шеренга в четыре ряда змеилась вниз по холму. Неожиданно Перрен услышал далекий боевой клич, как будто кто-то спешил встретить Греймена прямо под стенами. Ближайшие к воротам люди в ярости закричали; зазвучали трубы, зовущие к бою. Натрек приготовил свой собственный сюрприз.

Началась толчея, крики, суматоха, люди поспешно слезали с лошадей, хватали шлемы и щиты и стремительно бежали из форта. Перрен слез с лошади, в последний раз похлопал своего серого:

– Прощай, дружище и молись Эпоне, чтобы мы снова встретились.

Попрощавшись с лошадью, Перрен побежал вслед за Нетом через ворота форта. Битва развернулась на середине холма, яростный водоворот ощетинившихся мечами и пиками воинов Натрека вперемешку с лошадьми без всадников рвались наверх, в то время как Гремен со своими людьми пытался оттеснить их назад. В стоящей столбом пыли Перрен почти что сразу потерял из виду Нета. Тут справа его атаковал плотный парень с сине-желтой вражеской эмблемой. Перрен выбросил вперед щит, отразил удар, затем отпрянул назад и нанес противнику сильный удар в бедро, тот, чертыхаясь, споткнулся. Перрен, в свою очередь, был тяжело ранен в правую руку. Размахивая мечом, противник ретировался. Преследуя его, Перрен увидел, что вражеский поток откатился назад к подножию холма. С воинственными криками люди Греймена устремились за ними.

– Нам следовало бы закрепиться на этой высоте, – подумал Перрен.

Но было уже слишком поздно, а кроме того, никто не подчинился бы его приказу, если бы даже Перрен и отдал его.

Внизу на равнине битва превратилась в беспорядочную драку столпившихся в тесноте людей. Перрен рванулся к ближайшему от него противнику, но в этот момент неожиданно услышал смех, радостный гогот, переходящий временами в вой, он перекрывал треск и звон мечей, ударяющихся о щиты и кольчуги. Это звучало так жутко, что Перрен на мгновение остановился, глядя в сторону, откуда доносился этот смех и стараясь определить его источник. Это любопытство спасло ему жизнь. Оглянувшись, он увидал, что прямо на него бегут три человека, у всех были желто-голубые щиты. Закричав от ужаса, Перрен взметнул щит и меч, и как раз вовремя, в ту же секунду на него обрушилось два удара, которые он успел парировать.

Если третий противник вел себя как при поединке, то двое остальных быстро приближались к нему как грязные убийцы. Отчаянно увертываясь и парируя удары, Перрен вновь услышал смех, пронзительный, завывающий, сейчас он был даже громче, пока вдруг справа одного из его врагов неожиданно атаковал Родри и двумя ударами с плеча убил его. Задыхаясь, Перрен изо всех сил размахнулся мечом на другого желто-голубого, но промахнулся, и, оступившись, чуть не упал. Стараясь удержать равновесие, он увидал, как его противник упал, пронзенный в спину сквозь соединения его кольчуги. Родри выдернул из раны меч, с которого брызгами полетели капли крови.

– Спасибо, серебряный клинок, – выдохнул Перрен.

В ответ Родри лишь рассмеялся, глаза его при этом так дико блестели, что Перрен испугался, что сейчас он бросится на него.

Крича что было мочи, подбежали пятеро воинов Нета и увлекли Перрена и Родри к гуще сражающихся, в центре которой находился сам Греймен. Несмотря на то, что Перрен старался держаться, сплошной строй был разрушен и вовлечен в общий водоворот, в то время, как началось сказываться численное преимущество войска Натрека.

Перрена оттолкнули двое союзников и он оказался отрезанным от остальных, ему показалось, что он видит впереди Нета, и Перрен побежал следом за ним, но когда бегущий впереди парень повернул и поднял щит с изображением красного желудя, оказалось, что это противник. Проклиная все на свете, Перрен атаковал его, но тут что-то ударило его сзади.

Его словно обожгло пламя, потом жгучая боль распространилась на плечи, пальцы, сжимающие рукоятку меча ослабли, у него закружилась голова, но он сумел подставить щит под очередной удар. Он попытался занести меч, но пальцы его разжались и выпустили клинок. Он почувствовал как по руке течет кровь и стекает в латунную рукавицу.

Враг продолжал теснить его, Перрен размахнулся щитом, как оружием и, продолжая размахивать им, уклонялся от ударов, земля качалась у него под ногами, позади тоже были враги.

С криком отчаяния Перрен бросился с выставленным вперед щитом на таран стоящего перед ним противника. Застигнутый врасплох этим самоубийственным маневром, воин поскользнулся и упал на спину. Испуганный Перрен упал вместе со щитом на него сверху, придавив его с размаху всей своей тяжестью. Голова соперника резко откинулась назад и он затих, то ли мертвый, то ли всего лишь оглушенный.

Перрен кое-как поднялся, без зазрения совести бросил свой щит и побежал в сторону форта, до которого было всего несколько ярдов. Но неожиданно он понял, что битва проиграна, что поле битвы принадлежит врагу, что остатки его товарищей бегут к воротам прямо перед рядами желто-голубых щитов. Он упал на колени и смотрел, как захлопываются ворота. Мимо бежали перекликаясь враги.

– Они собираются сидеть в осаде – ублюдки – заходите с тыла!

Никто не обращал внимания на полумертвого воина, тяжело сидящего на земле. Тут Перрену пришло в голову, что без щита в этой суматохе никто не признает в нем врага. У него ужасно кружилась голова, шатаясь, он поднялся на ноги, левой рукой схватил меч с ближайшего трупа, и побежал за остальными, крича:

– Заходите с тыла! Несмотря на то, что Нет презирал Греймена, он очутился в этой ловушке в форте, в полуголодной осаде, без всякой надежды, что кто-то поможет снять эту осаду. Греймен собрал на эту битву всех своих союзников.

В этой пыли и суматохе хитрость сработала хорошо. Перрен держался с остальными примерно ярдов двадцать, затем откатился назад и побежал к деревьям, растущим на краю поля. Если кто-то и видел, как он бежит туда, то не было времени его преследовать. Среди сосен находились аккуратно привязанные лошади Натрека, с ними было всего несколько слуг. Перрен напал на ближайшего конюха, который без сопротивления моментально сорвался с места и побежал. Одним взмахом Перрен перерезал веревку, отшвырнул меч и схватился за поводья великолепного гнедого жеребца. – Хорошая лошадка, пожалуйста, помоги мне.

Гнедой терпеливо ждал, пока Перрен взбирался в седло. Держась в тени деревьев, Перрен направился подальше от поля битвы. Хотя каждый шаг лошади отдавался жгучей болью в правой руке и весь мир кружился у него перед глазами, он, до крови закусив нижнюю губу продолжал ехать. Ему было необходимо сообщить обо всем Беноику, это было единственное, о чем он позволял себе думать. Выехав на дорогу, Перрен пустил лошадь галопом. Галоп, рысь, галоп, рысь – вперед и вперед – мысль о том, что в Спейбруне он сможет получить помощь, придавала ему силы, хотя временами он сомневался, доберется ли он живым до деревни; кровь на руке высохла, свежая не появлялась.

Незадолго до полудня Перрен достиг вершины последнего перед Спейбруном холма и остановил лошадь.

Он долго смотрел вниз на покрытое раскаленной золой и обуглившимися бревнами пространство, над которыми плавали клубы дыма. Легкий ветерок принес вместе с запахом дыма другой тошнотворный запах, очень напоминающий запах горелой свинины; некоторые жители не успели убежать.

– О, боги, по-моему наш Натрек, мстит слишком сурово.

Жеребец захрапел и вскинул голову, испуганный запахом гари. Перрен тронул с места лошадь, объехал руины и повернул назад в сосновый лес. Несмотря на то, что был не в состоянии ни поднять руку, ни шевельнуть пальцами, он собирался попытаться добраться до форта Нета. Пробираясь дикими тропами, он мог сократить путь миль на пятьдесят. Заехав вглубь леса, Перрен снова остановился и подумал о форте, он отчетливо видел его в мыслях, вспоминал те теплые, безопасные времена, когда он наслаждался там компанией Нета.

Отогнав от себя эти мысли, он снова двинулся в путь, держа курс прямо на форт. Каждый раз теряя основную тропу, он испытывал глубокое беспокойство, что-то наподобие страха или тревоги кололо его. Как только он повернул в правильном направлении, беспокойство исчезло. Хотя Перрен не мог понять, как это произошло, но он вышел на дорогу, которая должна была привести его к тому месту, которое он в прошлом мысленно не раз считал своим домом. Перрен продолжал пробираться через лес, пока не село солнце. Затем он слез с лошади и несколько миль вел ее за собой; он спотыкался и с трудом заставлял себя идти. Вскоре они вышли к небольшой речке. Он ослабил левой рукой удила лошади, казалось, это заняло у него вечность. Наконец, лошадь смогла напиться.

– Прости, дружище, но овса нет.

Лес медленно кружился вокруг него в золотом тумане. Перрен сел на землю, и тут же упал.

Остатки армии подобно овцам, застигнутых снежным бураном, сбились в большом зале. Девяносто из них находились в удовлетворительном состоянии, человек двадцать было тяжело ранено. Родри сидел на полу с семерыми оставшимися в живых воинами Нета. Они молча смотрели на стоящий поперек зала почетный стол, за которым, голова к голове, пригнувшись к столу, скрытно держали совет Греймен и его союзники. Перепуганные служанки, еле переставляя ноги, двигались между воинами и раздавали им скудные порции водянистого пива. У очага, предназначенного для слуг сидел юный паж и рыдая спрашивал, доведется ли ему когда-нибудь еще увидеть свою мать. Наконец Нет кончил совещаться и прихрамывая, подошел к своим людям. Он скорее соскользнул по стене, чем сел на набросанную на полу солому.

– Вам следовало бы лечь, милорд, – сказал Родри.

– Эта проклятая рана не так уж и тяжела. – Нет положил руку на бедро, как бы стараясь прикрыть окровавленную повязку.

– Простите, милорд.

– Как и вы меня. Всем нам надо следить за собой.

Остальные молча кивнули, глядя кто в пол, кто в пространство, но все избегали смотреть друг на друга.

– Провизии у нас хватит на хороших семь недель, – продолжал лорд. – А если мы начнем есть лошадей, то и на дольше.

– Есть какие-нибудь надежды на переговоры? – спросил Родри.

– Надежды всегда есть. Завтра Греймен пошлет вестника.

Родри наблюдал за переговорами с расстояния, с крепостного вала, встав на рассвете на дозорную вахту. Он увидал, что люди Натрека очистили поле боя от трупов, обнажив израненную, залитую кровью землю, занимавшую пространство ярдов в триста. Дальше виднелись палатки и лошади осаждающих. Вокруг форта рысью проскакал конный патруль. По грубым прикидкам Родри у Натрека по меньшей мере сто тридцать человек.

Примерно через час после рассвета ворота распахнулись и наружу выскользнул камергер, в руках у него был длинный посох обвитый красными лентами. К нему подскакал патруль, прямо в седлах совершили полупоклон и эскортировали его к лагерю. Родри оперся о крепостной вал и ждал. Когда мимо с карканьем пролетели вороны, Родри позавидовал их крыльям.

Хотя вестник вернулся примерно через полчаса, Родри был вынужден ждать новостей, пока не освободился от вахты. Он спустился со стены по лестнице и поспешил в большой зал, где в зловещем молчании ели воины. Хотя остальных лордов в зале не было, Нет ел вместе со своими людьми. Родри сел за стол и потянулся в корзинку за толстым ломтем хлеба, вопросительно глядя при этом на лорда.

– Натрек не пошел на переговоры, – тихо сказал Нет. – Он предложил Греймену, что если мы сдадимся без боя, он пощадит женщин и детей. В противном случае, он разрушит форт до основания и уничтожит в нем все живое.

Родри тихо выругался, остальные лишь молча кивнули.

– Этот Натрек жестокий человек, – продолжал Нет, и он поклялся кровно отомстить.

– Ну, а если мы сдадимся, он что, повесит каждого мужчину в форте?

– Совершенно верно, серебряный клинок.

Родри отложил хлеб в сторону… У него мелькнула мысль, что лучше было бы сделать вылазку, умереть в бою, умереть достойно, чем раскачиваться в петле как конокрадам, но здесь, в форте, находилась жена тиэрина, ее служанки, его дочери и маленький сын.

– Ах, ну и ладно, – сказал Родри, – лучше умереть от веревки, чем от лихорадки. Говорят, что это лишь одна конвульсия, и конец.

– Несмотря на то, что ты серебряный клинок, ты порядочный малый, Родри из Абверена. Я могу лишь надеяться, что мои благородные союзники поступят столь же благородно.

– Послушайте, милорд! Не думаете же вы, что у них будут по этому поводу споры?

– Да. Ладно, черт побери, мы протянем еще некоторое время, пока окончательно что-то предпримем. Ублюдок может подождать несколько дней, пока будет смаковать свою никчемную победу.

– А почему ему не подождать, пока мы не умрем от голода?

– А что, если он изменит свои условия?

Перрен очнулся от солнечного света, лучи которого словно золотые копья, коснулись его затуманенных глаз. Перрен сел и вскрикнул от пульсирующей боли, пронзившей его руку. Он на четвереньках подполз к речке и напился, черпая воду левой рукой. Оглядевшись вокруг, он понял, что его лошадь ушла. Он с трудом поднялся на ноги, ступил несколько шагов и понял, что ему ни за что не пройти двадцать миль, отделявших его от форта. Он прошел еще несколько ярдов и продолжал идти дальше, едва переставляя ноги, у него вдруг появилось очень странное ощущение, какой-то настороженный трепет, уверенность, что где-то поблизости находится если не его, то какая-нибудь другая лошадь. Подчиняясь этому ощущению, не обращая внимания на мысли, что все равно он не сможет прямо сейчас направиться в форт, он пробирался между деревьями, пока наконец, не увидел впереди брезжущий свет, который означал, что за деревьями находится горный луг. Желание увидеть лошадь было настолько сильным, что он позабыв обо всем на свете ринулся вперед и ударился раненой рукой о дерево. Взвыв от боли, он услыхал в ответ прямо перед собой ржание. На этот раз осторожнее, он поспешил из лесу на небольшую, поросшую травой долину, на которой пасся гнедой жеребец, поводья его тянулись по траве. Шатаясь, Перрен взобрался в седло, лошадь подняла голову и ткнулась мордой в его руку.

– Давай снимем уздечку, дружище, а то если я умру по дороге, ты погибнешь от голода, запутавшись поводьями за кусты или еще что-нибудь.

Снять уздечку одной левой рукой стоило большого труда, но в конце концов, Перрен справился с этой задачей. Склонившись, чтобы не упасть, на жеребца, Перрен порылся в седельном вьюке и нашел там запасную рубашку бывшего хозяина и ломоть молодой оленины. С помощью зубов и левой руки он кое-как разорвал рубаху на полосы и соорудил перевязь для раненой руки. Затем поел на ходу оленины, управляя лошадью с помощью колен.

Всю вторую половину дня он медленно продвигался вперед, лавируя между разросшимися деревьями, взбираясь на горы и спускаясь вниз, пока сумерки не покрыли оставшиеся десять миль. Найдя очередной луг, Перрен дал возможность лошади попастись, позавидовав ей при этом, что она может набить желудок травой, в то время, как у него самого сводило желудок от голода. Несмотря на то, что он рассчитывал отдохнуть совсем немного, Перрен уснул, как только коснулся земли.

Когда он проснулся, луг освещала луна. Рядом, опустив голову, спал гнедой. Ночь была неправдоподобно тихой; ни крика совы, ни пения сверчков. Перрен сел, удивленный этой тишиной. У края луга кто-то стоял. Чертыхнувшись, он поднялся на ноги, мысленно сожалея о брошенном на поле боя мече. Стоявший сделал шаг вперед, он был очень высоким, или это только казалось в лунном свете? Казалось, он источал бледный свет, ощутимый, как вода, стекающая с его обнаженных рук, мерцающая на золотом обруче на шее, блестящая на развесистых, похожих на оленьи рогах, хотя из-под них на Перрена смотрели вполне человеческие глаза. Перрен зарыдал от неистовой радости: – Каран, – прошептал он. – Мой самый главный бог.

Божество продолжало идти. Его прозрачные темные глаза рассматривали Перрена не недоброжелательно, а просто сдержанно; бог поднял руки, благословляя человека, который, наверное, был его последним почитатель во всем Дэвери. После этого он исчез, оставив Перрена дрожащим в благоговейном страхе, который свел на нет всю его боль и изнеможение. Обливаясь слезами он подбежал к тому месту, откуда появилась фигура бога и упал коленями на траву, которая была теперь священной, так как ее касались ноги бога.

Гнедой поднял голову и сонно заржал, нарушив чары. Перрен сел в седло и направил лошадь через темный лес, инстинктивно выбирая дорогу. Хотя он продолжал ехать всю оставшуюся ночь, до самого утра, Перрен не чувствовал ни боли, ни голода, рана напоминала о себе лишь отдаленной тупой болью. Примерно через час после рассвета Перрен вышел из лесу, до форта Нета оставалось около мили. Он рысью поднялся на вершину холма, слез с лошади и повел усталое животное к воротам. Он услышал крики, навстречу ему выбежали люди, ему стало не по себе. Навстречу бежала Джил, Перрен сосредоточил все свое внимание на собственных ногах.

– Лорд Перрен! Они все погибли?

– Чертовски близко к этому. Осаждены.

С этими словами он потерял сознание, погружаясь в благословенную темноту, где, казалось, на встречу с ним пришел священный олень.

Джил и слуга по имени Сейбен стояли по обе стороны от Перрена, лежащего на столе в большом зале. Размочив засохшую, пропитанную кровью рубашку, Джил отделила ее от раны и стала вспоминать все, что говорил ей когда-то Невин об искусстве применения целебных трав, но от этого было мало пользы, так как у нее не было ни должных навыков, ни драгоценных нужных трав. Единственное из целебных трав, что мог найти на огороде Сейбен – это был розмарин. Но, как говорил Невин, любое зеленое растение лучше, чем ничего. Освободив рану полностью от рубашки, Джил послала Сейбена за дополнительной горячей водой и медом, затем тщательно очистила рану от остатков ворсинок льняного полотна. Появился ее серый гном и пригнулся на столе, чтобы посмотреть, что происходит.

– Не так плохо, как я боялась, – сказала ему Джил. – Видишь? Просто срезана мышца и поврежден тот большой кровеносный сосуд под мышкой.

Мрачно кивнув в ответ, гном, склонив голову к плечу, сосредоточенно рассматривал лежащего без сознания человека. Неожиданно он подпрыгнул и зашипел, как кот, он широко разинул рот, так что был виден каждый клык, вытянул руки и скрючил пальцы как когти. Джил так была поражена этим неожиданным проявлением эмоций, что, едва успела схватить гнома, когда тот собрался броситься на Перрена.

– Прекрати! – она встряхнула гнома, – что случилось?

Лицо его исказилось от ненависти, но он обмяк в ее руках.

– Не смей кусать лорда Перрена. Он и так болен, а кроме того, он не сделал тебе ничего плохого.

Гном тряхнул головой, как будто ему необходимо было что-то сказать.

– Что? Послушай, маленький братец, почему бы тебе не прийти попозже и не попытаться все мне объяснить?

Вернулся Сейбен, за которым шел следом помощник конюха, и гном исчез. Джил промыла рану водой, затем сказала, чтобы Сейбен держал Перрена за руки, а помощник конюха – за ноги. Скрежеща зубами, она вылила мед прямо на открытую рану. Завыв от боли, Перрен вернулся из забытья и завертелся на месте. Двое мужчин едва удержали его.

– Простите, милорд, – твердо сказала Джил, – но это необходимо проделать, чтобы рана не загноилась.

С минуту Перрен просто хватал воздух открытым ртом; затем повернул голову и посмотрел на Джил.

– Я забыл, где нахожусь, продолжайте, – пробормотал он.

Джил туго свернула кусочек тряпки и дала ее Перрену, чтобы он закусил ее зубами, затем второй раз промыла рану. Он всего лишь раз содрогнулся, а потом продолжал лежать так тихо, что Джил подумала, что он снова потерял сознание, но глаза раненого были открыты и в них было такое сопротивление боли, что она пришла в восхищение. К счастью, худшее было позади. Джил приготовила припарку из листьев розмарина, положила ее на рану и забинтовала чистой льняной тряпкой.

– Беноик, – проговорил Перрен, – мне надо скакать к Беноику.

– Вы не в состоянии, если вы попытаетесь это сделать, вы умрете от потери крови. Скажите мне, что вы хотите ему передать и я выполню ваше поручение.

– Скачите к моему дяде. Скажите ему, что Нет сидит в ловушке в форте Греймена. – Голос его превратился в шепот. – Ваш Родри был еще жив, когда я в последний раз видел его.

– Спасибо. – Хотя Джил готова была разрыдаться, она сделала все возможное, чтобы голос ее звучал спокойно. – Я буду молиться, чтобы он остался жив.

Пока Сейбен рассказывал Джил, кто такой Беноик и как добраться до Прен Кладана, она оторвала от окровавленной рубашки Перрена эмблему с изображением волка, чтобы взять ее с собой как опознавательный знак. Отправившись в путь, Джил взяла с собой двух лошадей, меняя их, она могла скакать с курьерской скоростью. Отъехав от форта на порядочное расстояние, она позвала гнома, который тотчас появился на выступе седла.

– Ты сможешь разыскать Родри? Можешь сказать мне, жив он еще, или нет?

Гном согласно кивнул в ответ, похлопал ее по руке и исчез. Оставшись на дороге одна, когда никто не мог видеть ее, Джил разрыдалась в голос.

На следующий день, вскоре после рассвета, Родри вскарабкался на крепостной вал и выглянул за стены форта. Было туманное утро, вражеский лагерь просыпался; между грязными парусиновыми палатками красными цветами горели костры для приготовления завтрака, позевывающие люди возились со своими лошадьми. Прямо за лагерем начинался круг земляных укреплений, футов в двадцать, пока насыпь граничила со рвом, который вскоре полностью окружит их и блокирует все попытки бегства. Со стороны Натрека это было бесполезное усилие. Решение было принято. Скоро лорды капитулируют и все мужчины будут повешены, чтобы спасти женщин и детей. Все, чего хотел Родри, чтобы это поскорее произошло, чтобы не мучиться ожиданием. Когда ему было четырнадцать лет, он впервые столкнулся со смертью, начал узнавать, как жизнь готовится к встрече со смертью; в двадцать три года он был уже мастер в этой области военного искусства. Теперь пришел его черед, но его вэйр ждет его на конце веревки.

Умереть в петле, быть брошенным в ров вместе с сотней остальных людей, встретивших такой же конец, лежать далеко от Элдифа, безымянным, неоплаканным, просто серебряным клинком, которому не повезло, что он нанялся не к тому хозяину – не это ли его вэйр? Родри потряс головой, отказываясь в это верить, к этому концу привели его неистовая боевая гордость, те странные пророчества Двуумера и магические битвы; он был в таком оцепенении, что не ощущал никакого страха, было лишь немного грустно, да угнетала его черная депрессия, что никогда ему не увидеть больше Джил. Что было бы, если бы он вместо запада отправился на восток и нанялся бы не к Нету, а к Натреку? Он решил, что было бы еще хуже, ему пришлось бы быть участником этого бесчестного акта. Он умрет, а Натрек останется жить, но, по крайней мере, он сохранит свою честь, в то время как лорд ради ненависти отшвырнул свою честь прочь.

Родри был так погружен в свои раздумья, что когда кто-то дернул его за рукав, он, не думая ни о чем, выхватил меч из ножен и начал размахивать им вокруг. На крепостном валу стоял серый гном Джил и улыбаясь смотрел на него, в то время как он возбужденно продолжал размахивать мечом. У Родри вспыхнула надежда. Если он только сумеет понять это маленькое существо, если он только сможет передать Джил – но что она сможет сделать? Побежать к великому лорду и сказать, что рассказал ей дикий народец? Надежда снова умерла.

– Дьявольски приятно видеть тебя, маленький братец, но понимаешь ли ты, какое зло обрушилось на меня?

К его большому удивлению, гном кивнул в ответ, потом поднял длинный палец, как бы призывая к вниманию. Неожиданно вокруг него появился дикий народец, маленькие голубые феи, толстые желтые гномы, незнакомые серые малые и уродливые маленькие девушки. Родри никогда еще не видел на крепостном валу такой многочисленной толпы.

– Что все это значит?

Серый гном щелкнул пальцами, и дикий народец выстроился по парам и принялся ритмично подпрыгивать, выставив при этом вперед одну руку. Серый гном стоял во главе строя, как и остальные, выставив вперед руку, но левая рука при этом тоже была поднята вверх, как будто держала меч. Наконец, Родри все понял.

– Армия! О, великий Белл! Ты имеешь в виду, что кто-то собирается вызволить нас из осады?

Гном подпрыгнул и затанцевал, в то время как остальные согласно кивали Родри в ответ. Послышался шорох, и все, кроме гнома исчезли. Глаза Родри наполнились слезами, он вытер их и сделал судорожное глотательное движение, не в силах сразу заговорить.

– Ты сказал Джил, что я в западне?

На этот раз ответа не последовало. Гном пососал палец, затем принялся расхаживать взад и вперед, имитируя деревянную, неуклюжую, кривоногую походку.

– Лорд Перрен? Он убежал с поля сражения?

Хотя гном утвердительно кивнул, выражение его лица при этом было странно кислым. Он пожал плечами, будто отгонял что-то неприятное, затем прыгнул на плечо Родри и поцеловал его, прежде чем исчезнуть. Родри откинул голову назад и рассмеялся – он сообразил, что надо пойти к благородным лордам и довести до их сознания, что спасение уже в пути и что нет никакой необходимости капитулировать, естественно, говоря все это, не следует упоминать дикий народец.

– О, куча дерьма!

Все утро, наблюдая за конным патрулем, постоянно объезжающим форт, Родри снова и снова обдумывал вставшую перед ним проблему, пытаясь найти нужные фразы и тут же отвергая их, и снова ища нужные слова. В конце концов, он дождался пока лорд Нет неуклюже вскарабкался по веревочной лестнице и прихрамывая подошел к нему.

– Решил взглянуть на этих ублюдков. – Нет оперся о стену и посмотрел вниз, его рыжие волосы были странно тусклыми в свете солнечных лучей, как будто он был болен. – Ах, все равно скоро будем висеть и все будет кончено.

– Послушайте, милорд, я как раз сейчас думал об этом, и…

– По крайней мере, у меня нет вдовы, которой пришлось бы оплакивать меня, – продолжал лорд, как бы не слыша Родри. – Черт побери, я всегда хотел передать после смерти свои земли Перрену, а получилось, что он умер раньше меня.

Нет был близок к тому, чтобы разрыдаться, чему Родри был крайне удивлен, так как считал смерть Перрена небольшой потерей. Вернее сказать, он мог бы считать ее потерей еще несколько часов назад.

– Послушайте, милорд, а если он убежал с поля?

– В самом деле! А если вдруг ворона запоет как зяблик? Перрен не был искусным фехтовальщиком, серебряный клинок, а Натриковы сукины сыны приканчивали после боя всех раненых.

– Это верно, но…

– Я знаю, о чем вы думаете, – резко сказал Нет, – к чему оплакивать бедного Перрена? Для него же лучше, что он умер.

– Совсем нет, милорд, ничего подобного!

– Простите. Я забыл, что вы плохо знали его. Мне тошно от этой болтовни, типа: что случилось с вашим несчастным кузеном, как вы можете его принимать в вашем форте, он легкомысленный, он не совсем в здравом рассудке, он такой, он сякой. К дьяволу! Никакой он не сумасшедший! Может быть… немного эксцентричный, но не полоумный.

Нет тяжело вздохнул. – Ладно, теперь это не имеет никакого значения, завтра утром я встречусь с ним в Мире Ином.

– Милорд, он жив.

Нет одарил Родри таким взглядом, как будто тот сам был полоумным. Наступил самый трудный момент. Родри, как будто набираясь си для предстоящего объяснения, поглубже вздохнул.

– Милорд, вы должны были слышать старый афоризм, что жители Элдифа имеют дар ясновидения? Это в самом деле так, и я могу поклясться, что в глубине души я чувствую, что Перрен жив и что он приведет армию, чтобы вызволить нас из осады.

Лорд сузившимися от гнева глазами посмотрел на Родри. – Посмотри на меня, серебряный клинок! Я побывал в большем количестве боев и пьяных драк, чем большинство людей могло даже слышать. Стоял я и перед угрозой быть повешенным. Похож я на человека, который предается фантазиям, потому что не может посмотреть в лицо смерти? Не ты ли хвалил меня за отвагу на поле боя?

– Да, так оно и было. – Лорд отвел взгляд в сторону, размышляя о чем-то. – Я видел, что ты тоже неистовый воин. Почему бы тебе не предвидеть всего остального? Но…

– Я знаю, что это звучит глупо, но умоляю, поверьте мне, это правда. Это приходит ко мне, как во сне. Я знаю, что помощь уже в пути.

– Но кто – о, боги, мой дядя! – Неожиданно Нет улыбнулся. – Конечно, Перрен прямиком направился к Беноику, если он только и в самом деле жив.

– Я знаю, что он жив, милорд, я присягаю в этом на моем серебряном клинке.

– И это самая сильная клятва, которой может поклясться такой человек, как ты. Ах, черт побери, какое это имеет значение, если так или иначе, нас повесят завтра или через несколько дней. Пошли, серебряный клинок, расскажем об этом моим союзникам, но я держу пари, что они ухватятся за любой лоскуток надежды, который только увидят.

Через четыре дня после того, как она покинула форт Нета, Джил возвращалась с армией из двухсот двадцати человек, это все, что смог наскрести Беноик где призывом своих союзников, а где и прямыми угрозами. Когда войско начало вливаться во двор, выбежал Сейбен, схватился за стремя тиэрина, что было проявлением верности вассала, и начал рассказывать все, что услышал от Перрена за эти несколько дней. Джил бросила поводья помощнику конюха и поспешила в большой зал, где на кровати Нета, окруженный охотничьими собаками, лежал Перрен. Джил оттолкнула собак на одну сторону, присела на край кровати и посмотрела на своего пациента, ясные глаза которого были полны тревоги, щеки его уже не горели в лихорадке.

– Рана заживает хорошо? – спросила Джил.

– Да. По шуму, который доносится сюда, я понимаю, что вы привели моего дядю с армией. Я знал, что он должен прийти. Если бы он постоянно не проявлял недовольство по поводу нашего с Нетом поведения, жизнь его была бы скучна.

В это время, крупно шагая, в зал вошел Беноик, нетерпеливо хлопая себя по бедру латными рукавицами.

– Ты болван, Перро! А Нет дважды болван! Но Натрек со своими сукиными сынами имел наглость осадить моего родственника. Ну что ж, мы сотрем его за это с лица земли. Ты едешь с нами?

– Конечно. Волк может скакать и на трех ногах.

– Погодите, милорд, – вмешалась Джил, – если вы поскачете, рана может открыться снова.

– Ну и пусть. Я должен идти со всеми. Я смогу провести армию через лес, мы сэкономим двадцать миль, и таким образом, целую ночь.

– Великолепно, – сказал Беноик. – Рад видеть, что ты, наконец, проявляешь твердость духа, парень. Не беспокойтесь, Джил, мы вызволим вашего мужа из этого изъеденного червями форта как можно быстрее.

– Ваша милость очень великодушна. Если бы я была бардом, я бы прославила ваше имя в балладах.

Поклонившись, она вышла, оставив их одних.

Во дворе двое вассалов Беноика совещались со своими капитанами, остальные расседлывали и привязывали лошадей. Джил вышла из ворот и побрела вниз по холму, пройдя полпути, она присела в укромном месте, так чтобы никто не видел ее и позвала серого гнома, он явился немедленно.

– С Родри все в порядке?

Гном утвердительно кивнул в ответ, присел перед ней на корточки, ковыряя ногтем зуб.

– Ты все еще не сказал мне, почему ты ненавидишь лорда Перрена.

Гном раздраженно скривил лицо и ничего не ответил, продолжая ковырять свой клык.

– Ну, говори, маленький братец, можешь ты, наконец, рассказать мне, в чем дело? Или это слишком трудно объяснить?

Довольно неохотно гном кивнул в знак согласия.

– Ладно, давай разберемся. Он обидел тебя или кого-нибудь из дикого народца?

– Нет, ничего такого не было.

– Он хотя бы видел тебя?

– Очевидно, нет, во всяком случае, ничто не подтверждает этого.

– Он злой человек?

Сосредоточенно нахмурившись, гном помахал рукой, как бы говоря, что это не совсем то.

– Ты же знаешь, что у меня нет времени придумывать еще вопросы.

Гном улыбнулся, сжал руками виски, будто страдал от головной боли и исчез.

Джил подумала, что ей никогда не узнать причину этой ненависти, но по тому, как вел себя гном – не щиплет лорда и не путает ему волосы, это не имеет особого значения в настоящий момент, когда она должна беспокоиться о безопасности Родри. Джил решила, что не может сидеть в заплесневелом форте Нета и ожидать новостей. Так как у нее были собственная кольчуга и щит, на следующее утро она начала готовиться к походу вместе с остальными воинами. Когда армия собралась за воротами на перекличку, Джил вывела свою лошадь и поставила ее с самого края шеренги. Так как воины собирались спешно и разными союзниками Беноика, то каждый считал ее серебряным клинком, нанятым другим лордом, а это был для них лишний меч.

Стараясь не выделяться и ни с кем не разговаривать, Джил удавалось в течение всего дня не попадаться на глаза ни Перрену, ни Беноику, так как Перрен вел армию по бездорожью, через лес такими узкими тропами, что они могли продвигаться лишь по одному, гуськом. Весь день они петляли вокруг холмов среди деревьев по таким запутанным тропам, что Джил молилась о том, что Перрен, в самом деле, знает, что делает. Она также поняла, почему вся провизия была упакована на мулах, а ее не везли на телегах; очевидно Беноик слишком хорошо знал своего безрассудного племянника и предполагал, по каким дорогам им придется пробираться. Беноик был превосходным командиром, во время стоянки он ходил по лагерю и разговаривал со всеми воинами персонально. Подойдя к Джил, он на мгновение остолбенел, затем разразился хохотом:

– Что, все мои люди ослепли? В кольчуге или без нее, по мне, Джил, вы совершенно не похожи на парня. Что вы здесь делаете?

– Послушайте, ваша светлость, мой муж – это все что у меня есть в этом мире. Я должна увидеть его своими глазами и как можно скорее.

– Ха! Ну что поделаешь, мы не можем отослать вас сейчас назад. Только не заблудитесь на этих проклятых оленьих тропах Перро. Вам лучше держаться поближе ко мне. Вы можете присматривать за раной Перро, и все будут знать, что вы под моим покровительством.

Когда Джил перенесла свое снаряжение к костру тиэрина, она увидела там Перрена, тяжело слезавшего с седла. Хотя он был бледным от усталости, он поднял на нее взгляд и улыбнулся.

– Я вижу, вы нашли бы выход из любой ситуации.

– Почему вы так думаете, милорд?

– Да… просто вы такой тип девушки, я надеюсь, что Родри достоин вас.

– Я высоко ценю его, милорд.

Рассеянно кивнув, он принялся пристально смотреть на огонь. Джил поразилась, каким печальным он выглядел, постоянная грусть проложила на его лице первые морщины, слишком ранние для его возраста. Джил была в замешательстве.

Утром Джил заметила в лорде еще одну вещь, приведшую ее в замешательство. Так как она ехала непосредственно за ним, она могла наблюдать, как он ведет за собой людей. Когда они подходили к двум пересекающимся тропам, или когда одна из троп вдруг внезапно обрывалась, он останавливал армию, ехал на лошади немного вперед, безучастно оглядываясь вокруг, как будто принюхиваясь. Какое-то мгновение он выглядел крайне встревоженным, затем неожиданно улыбался и уверенно вел людей вперед. Джил была также поражена тем, как он едет на лошади. Большую часть времени его поводья были обмотаны вокруг луки седла и он правил лошадью с помощью колен, при этом он хорошо сохранял равновесие, несмотря на то, что одна рука у него была на перевязи. В седле он выглядел более изящным, как будто его пропорции были созданы специально для езды верхом и он составлял с лошадью единое целое.

Часа за два до захода солнца, Перрен привел армию на большой луг, где разбили лагерь. Он объявил, что они находятся менее чем в семи милях от форта Греймена. После того, как позаботились о лошадях, Джил наложила свежую повязку на рану Перрена, из которой снова начала сочиться кровь и лимфа. Хотя он отказывался есть, говоря, что слишком устал, Джил заставила его съесть немного сыра.

– Завтра мы будем около форта, – заметил Перрен. – После боя, я думаю, что смогу отдохнуть.

– Послушайте, милорд, вам нельзя идти в сражение. Когда вы попытаетесь размахивать мечом, вновь откроется рана.

– Пусть ваше сердце не тревожится по этому поводу. Я просто погарцую немного по полю, посмотрю, что смогу увидеть.

Это было так глупо, что Джил не нашла, что ответить.

– А… э… я слышал, как мой дядя разговаривал с остальными лордами, они собираются сразу ринуться в бой. – Он выглядел неподдельно огорченным. – Могут быть ранены лошади я, наверное, не смогу обезопасить их.

– О, я забыла, как высоко вы цените здесь, в высокогорье, лошадей.

– Он кивнул, пристально глядя в огонь, как будто что-то напряженно обдумывая. Прошло несколько минут, прежде чем он снова заговорил.

– Я чертовски надеюсь, что Нет и Родри еще живы.

Хотя Джил наверняка знала, что это так, у нее не было возможности сказать об этом Перрену.

– Я тоже надеюсь на это, – сказала она, – мне кажется, вы тоже высоко цените благородство своего кузена, милорд.

– Я не могу сказать, что это совсем верно, потому что, по правде сказать, он не благородный. Но я люблю его. Мы вместе росли в форте Беноика. Мне кажется, что если не станет Нета, я сойду с ума.

– Тиэрин такой же грубый?

– Нет, совсем нет. Это касается меня, как вы видите. Просто я… а…

Ожидая, когда он выскажет то, что хотел сказать, Джил подумала, удалось ли Нету удержать его в здравом рассудке… В конце концов Перрен встал и пошел к своим одеялам, так ничего и не сказав.

– Ты уверен, что это произойдет сегодня? – спросил Греймен.

– Так же, как в том, что светит солнце, – ответил Родри. – Ваша светлость, я знаю, что это звучит глупо, что вы можете подумать, что я сумасшедший, но клянусь вам, помощь близка!

Греймен надолго задумался, колеблясь между сомнениями и благоговейным страхом. Сидя на плече у Родри, серый гном извивался от нетерпения, пока, наконец, тиэрин не кивнул в знак согласия.

– Ладно, серебряный клинок. – Он повернулся к своему капитану: – Держите людей под рукой, так или иначе, а сегодня все кончится.

Гном схватил Родри за волосы и изо всех сил дернул, затем исчез.

Войско выстроилось у ворот; дозорные вскарабкались на крепостной вал. Время тянулось медленно, чтобы не стоять на жгучем солнце, воины уселись в тени на булыжник. Никто не разговаривал; лишь время от времени кто-нибудь, нахмурившись, бросал взгляд на Родри, как будто думая, что они сошли с ума, поверив словам серебряного клинка. Вдруг раздался радостный вопль дозорного:

– Из леса показались всадники! Я вижу эмблемы волка! О, боги, это Беноик!

Со смехом и криками люди вскочили на ноги. Нет раскинул руки и крепко обхватил Родри за плечи; с пол-десятка человек хлопали его по спине. По приказу тиэрина двое слуг опустили засов. Снаружи донесся шум сражения; кричали люди, звучали трубы, ржали в испуге лошади, и сквозь все это раздавались звуки ударов мечей о щиты и кольчуги. Родри начал смеяться, потом бормотать что-то себе под нос; он ощущал такую легкость в ногах, что казалось, они парили над булыжником.

– Не забывай! – прошипел Нет, – мы выступаем после Натрека.

Несмотря на то, что он кивнул в знак согласия, Родри продолжал смеяться.

Со стоном и скрипом распахнулись ворота. Крича и толкаясь наружу ринулись воины, подобно прорвавшимся через плотину в несущемся потоке листьям и веткам. У подножия холма во вражеском лагере среди криков и толчеи творилось кровавое безумие. У половины воинов Натрека не хватило времени даже схватить оружие; остальные пытались прорваться сквозь кавалерийскую атаку, но в руках у них были только мечи, а не пики. Падали лошади, но на каждую потерянную лошадь приходилось три растоптанных врага. Неожиданно раздался крик: «Атака с тыла!», «Атака с тыла!» Смех Родри превратился в вой. Вниз по холму вел своих людей Греймен, сопротивление было сломлено.

– Вот он! – пронзительно закричал Нет, – с украшенным щитом!

Через поле убегал плотный человек в кольчуге, но без шлема, серебряное обрамление на его щите блестело на солнце. Круто развернувшись, Родри бросился за ним, не переставая хохотать, скоро Нет остался далеко позади. Натрек начал бежать медленнее, он задыхался, вдруг он споткнулся и Родри забежал вперед, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга, приводя в норму дыхание, рот Натрека под светлыми усами то открывался, то закрывался.

– Итак, – сказал Родри, – это тот самый человек, который собирался убить женщин и детей. – Он разразился холодным, сумасшедшим хохотом.

На его выпад Натрек отскочил назад, взметнув вверх щит и меч. Он ловко парировал удары, щит слегка поднят, чтобы защитить обнаженную голову; он нанес смертельный удар, но Родри легко увернулся. Неожиданно в плывущем черном дыме вспыхнуло пламя; кто-то поджег палатки. Родри сделал ложный выпад в сторону, затем нанес удар; Натрек едва успел парировать его, затем начал описывать вокруг Родри круги. Когда Родри снова очутился с ним лицо к лицу, мрак покрыл их – дым, пыль были плотнее морского тумана. Оба они закашлявшись, остановились на мгновение, но запах гари привел Родри в бешенство.

Кашляя, задыхаясь он набросился на Натрека как раненый лев, он наносил удары, парировал встречные, чертыхался сквозь кашель, в то время, как Натрек отчаянно пытался отражать его атаки, изредка нанося ответные удары и защищаясь одновременно и мечом, и щитом. Даже в своем безумном состоянии Родри видел, что Натрек устает. Он снова сделал ложный выпад, затем быстро увернулся в другую сторону, после чего отскочил назад, Натрек метался вслед за ним, но слишком медленно. Меч Родри опустился на его шею. Со страшным булькающим криком он упал на колени, затем изогнулся, из артерии хлынула кровь.

Неистовство покинуло Родри, но его вдруг охватила паника. Где-то лежит мертвая или раненая Джил, где-то в пламени. Он знал это, хотя понимал, что для тревоги у него не было причин. Он слышал, как его зовет Нет, но он развернулся, и побежал в сторону пылающих палаток, он бежал также отчаянно, не разбирая дороги, как делал это, преследуя Натрека. Вдруг он услышал топот копыт и увидел появившуюся из дыма лошадь. Даже покрытая копотью, бледно-золотистая шерсть Утренней Зари продолжала сиять.

– Родди! – пронзительно закричала Джил. – Садись позади меня! Лошади Натрека вот-вот понесутся!

Родри сунул меч в ножны и вспрыгнул в седло позади Джил. Он еле удержался, когда она послала Утреннюю Зарю рысью.

– Что ты здесь делаешь?

– Спасаю тебя. Я слышала твой хохот и поскакала прямо на звук. Оглянись, они скачут?

Родри оглянулся, но он мало что мог рассмотреть в пыли и дыма, но все-таки он различил движущуюся вереницу, очертаниями похожую на лошадей, удаляющуюся от пылающих палаток.

– Должно быть, это сама Эпона. Когда несколько минут назад я проезжала мимо, я слышала как они кричат и рвутся с привязи.

Джил остановила лошадь и оглянулась назад, изумленно глядя на Родри. Он обхватил ее и поцеловал, вспомнил свой неразумный страх за нее и поцеловал еще раз. Смеясь, она оттолкнула его.

– Ты сломаешь мне шею, выкручивая меня назад. Подожди, пока мы останемся одни, любовь моя.

Тут только Родри вспомнил, что он находится посреди поля боя, но когда он оглянулся вокруг, то понял, что битва уже окончена. Превосходящее войско Натрека было разбито, большинство воинов убито, те, немногочисленные, кому повезло остаться в живых, были взяты в плен.

Они сошли с лошади и пошли вперед, ведя лошадь по изрытой земле. Около трупа Натрека они увидели разговаривающих между собой Нета и Греймена.

– Иди сюда, серебряный клинок, – громко окликнул Родри Нет. – Ваше сиятельство, это тот человек, который убил этого ублюдка.

– Ты будешь хорошо награжден за это, серебряный клинок, – сказал Греймен. – По-настоящему хорошо, за все, что ты сделал для меня.

Тиэрин опустился на колени рядом с трупом, затем вынул меч и одним сильным ударом отсек Натреку голову. К горлу Родри подступила тошнота; это был нечестивый поступок. Греймен схватил голову за волосы и встал, вызывающе глядя на присутствующих, как будто ожидая от них слов неодобрения, затем широко шагая, пошел прочь, голова раскачивалась в его руке. Хотя жрецы давно запретили брать в качестве трофея голову врага, грозя за это проклятием, вид Греймена с головой своего врага в руке глубоко подействовал на Родри, это было то же, как одни пальцы, касаясь арфы, извлекают из нее звуки, а другие, только дергают за струны. И хотя Нет и Джил наблюдали за тиэрином с явным отвращением, он ощущал определенное темное удовлетворение.

– Я поступил бы с врагом, который угрожал жизни моей жены и детей точно также, – сказал Родри.

– Ладно, резко оборвал дальнейший разговор на эту тему Нет. – У него были на это веские основания.

Прежде чем отправиться обратно в форт, Родри опустился на колени перед обезглавленным трупом и методично снял с него все военные трофеи – все маленькие и ценные вещи, такие как монеты, брошь в виде кольца, украшенные золотом ножны и серебряную пряжку с пояса. Этот наем подходил к концу, а серебряному клинку надо было думать о еде в предстоящем длинном пути.

Когда вспыхнули палатки, Перрен объезжал вокруг поля, на котором происходила битва, сгоняя раненых лошадей и отводя их в безопасное место за земляные укрепления. Он не обращал внимания на распространяющийся дым, вернее, не придавал ему значения, пока его жеребец не начал нервно храпеть и пританцовывать. И тут он вспомнил о лошадях Натрека, привязанных позади палаток. С проклятиями он развернул жеребца и галопом поскакал прямиком к лагерю. Поначалу лошадь упиралась, но Перрен поговорил с ней, ласково поглаживая по шее, пока она, наконец, набралась храбрости и позволила подвести себя к самому огню.

Между земляными укреплениями и пламенем ржали, кричали полу-человеческими голосами, которыми они кричат только в минуту ужаса, лошади, били копытами пытавшегося спасти их конюха, который пытался развязать удерживающие их веревки, которые затягивались мечущими лошадями еще больше. Перрен обмотал свои поводья вокруг луки седла и коленями направил своего гнедого прямо в гущу бьющихся в панике лошадей. Хотя жеребец дрожал то и дело вставал на дыбы, он двигался вперед, в то время как Перрен продолжал уговаривать его, улыбался своей особой улыбкой, ласково поглаживая и похлопывая животное то по спине, то по боку, то по шее, как будто он сам был жеребцом стада, который доказывает свою правоту на управление стадом наряду с щипками, укусами и пинками также и нежным, ласковым пожатием. Паника пошла на убыль. Несмотря на то, что лошади продолжали гарцевать и покрываться от страха серой пеной, они уступали, идя за ним в клубящемся дыме. Наконец, конюх развязал последний узел.

– Уводи их! – заорал он, – и благословят тебя боги!

Маша руками и крича, Перрен вел лошадей вперед. Обойдя внутренние земляные укрепления, они вышли из охваченного пламенем лагеря как раз в ту минуту, когда взвился сноп искр и пылающих мелких частиц и начали рушиться палатки. Перрен без слов позвал лошадей и они галопом ринулись на спасительный луг. Оглянувшись назад, Перрен увидал едва видимый за клубами дыма возвышающий форт. Окруженный лошадьми, он с добрых полчаса ждал, пока не спадет дым. Когда он вел лошадей к форту, навстречу ему вышел Нет.

– Я искал тебя, – сказал Нет. – Я догадываюсь, что ты единственный человек на земле, который мог спасти лошадей Натрека.

– А… да… ну… они верят мне, как видишь.

С минуту они лишь стояли и молча смотрели друг на друга.

– Ладно, – сказал, наконец, Перрен. – Ты думал, что меня убили в той первой стычке?

– Да, но теперь вижу, что я не такой счастливый.

– Мне также не удалось от тебя отделаться.

Откинувшись в седлах, они схватились за руки и все улыбались, как будто не могли остановиться.

В форте кузены передали лошадей слугам и пошли в большой зал, где шло важное совещание. В то время, как мелкие лорды и союзники просто слушали, разгоряченные, с раскрасневшимися лицами громко спорили Беноик и Греймен.

– Послушайте! – ревел Беноик. – Вы чертовски усложнили ситуацию, как теперь мирно договориться с братом Натрека, что он скажет, когда получит рассеченное на две части тело брата!

– Ни черта он не скажет! Чем он собирается воевать со мной? Духами рыцарей из Мира Иного?

– А как насчет союзников Натрека? Что, их матери настолько неплодородны, что имеют только по одному сыну? Или у них нет дядей, которые будут мстить за своих племянников кровной местью?

Тут Греймен замолчал и начал теребить свои усы.

– Если вы хотите покончить с этим делом, – продолжал Беноик уже нормальным тоном, – вам лучше послать в Форт Дэвери посланников и просить вмешательства верховного короля. Если вы это сделаете, я буду на вашей стороне в этой войне, ради моих паршивцев племянников и только поэтому. Если нет, я немедленно забираю своих лошадей, и Нета тоже.

У Беника был великолепный талант шантажиста.

– Тогда решено, – сказал Греймен, – я сегодня же пошлю посланников.

Удовлетворенно кивнув, Беноик поднялся и жестом пригласил Нета и Перрена следовать за ним. – Идемте, ребята, надо посмотреть на раненых и этот серебряный клинок заслуживает награды. Ведь это он прикончил Натрека? Ха! Как раз то, что заслужил этот ублюдок – пасть от руки жалкого серебряного клинка!

Хотя голова у него кружилась от усталости, Перрен пошел вместе с ними, так как боялся, сказать дяде, насколько он слаб. Они нашли Родри стоящим у двери и пившим пиво как воду, в то время как Джил улыбалась ему с таким видом, будто он сам выиграл эту битву. Перрен вздохнул от жестокой несправедливости, что она так искренне любит этого надменного, неистового воина. Он находил Джил очаровательной девушкой, диковатой, склонной к странствиям, ей как нельзя больше шли ее золотые волосы, но в то же время она была предана лучшему фехтовальщику из всех, которых ему доводилось до сих пор видеть. Хоть Перрену была ненавистна эта мысль, но Родри внушал ему ужас.

– Значит так, серебряный клинок, – сказал Беноик, – ты заслужил двойную награду. Часто можно слышать о людях, которые предчувствовали смерть, кораблекрушение и тому подобное, но твое предчувствие было чертовски кстати.

– Да, ваша светлость, людям из Элдифа это свойственно.

Несмотря на то, что все рассмеялись, услышав это заявление, Перреном овладела еще большая тревога. Было что-то странное в этом серебряном клинке, что-то такое, что он не мог выразить словами, но что кололо его, это чувство было похоже на то, когда он сворачивал в лесу на неверную тропу. Родри был для него более, чем опасен; он был укором, частью проклятия, или чем-то вроде этого. Перрен был так озадачен, что потряс головой, это было как раз то, чего не следовало делать. Казалось, все закружилось вокруг него, его окутал потрескивающий золотой туман. Хотя он быстро пришел в себя, когда Нет и Беноик положили его на кровать, он сразу же после этого уснул. Он проспал целый день, и снилась ему Джил.

На следующее утро из ворот форта выехали все боеспособные воины вместе с вельможами, они якобы были почетным эскортом тел павших воинов Натрека и его союзников, но в действительности, это была армия, на случай, если родственники Натрека решат продолжать кровную месть. Все утро Джил помогала Камме, жене Греймена, в уходе за ранеными, этой работой обычно занимались жены лордов Кергонеи из-за недостатка в провинции хирургов. Только к полудню они с радостью воспользовались возможностью помыться и посидеть немного у камина, закусывая хлебом с сыром.

– Спасибо за помощь, Джил. Вы достаточно много знаете о хирургии.

– Миледи преувеличивает. Просто я видела за свою жизнь достаточно много кровопролития.

– Это неудивительно, сопровождая серебряного клинка. Он, конечно, красивый мужчина. Я обратила внимание, как на него поглядывают молоденькие девушки, но неужели вы никогда не сожалели, что ездите с ним? Вы должно быть, многим жертвуете ради этого Родри.

– Нет, миледи. Я никогда не видела в своей жизни ничего, кроме бедности. Родри никогда не оставляет меня голодной и этого для меня достаточно.

Камма изумленно посмотрела на нее, удивленная ее грубостью, затем слегка улыбнулась ей снисходительной улыбкой. Джил поняла, что пора сменить тему разговора.

– Рана лорда Перрена, кажется, заживает хорошо. Я ужасно этому рада. В конце концов, Родри жизнью обязан ему.

– Как и все мы. – На мгновение лицо Каммы стало непроницаемым. – Да, их род всегда славился своим упрямством, это самые неподатливые люди во всей Кергонеи, могу поклясться в этом, а это о многом говорит.

– А вы хорошо знаете их род?

– Да, его тетя и мать, обе мои кузины. Должна сказать, что его мать была сущим ягненком, бедняжка. Она умерла несколько лет назад, но я часто вижусь с тетушкой Перрена Гверной. Гверна, фактически, и вырастила его. Он был младшим из семерых детей, видите ли, и после его рождения мать так никогда окончательно и не оправилась. Она тяжело вынашивала его, у нее были боли и кровотечения, она родила его семимесячным.

– О, боги! Я удивляюсь, как вообще ребенок остался жив!

– Также были поражены и мы с Гверной. Он был таким маленьким, тощим, но жизнеспособнее всех виденных мною младенцев. Так как мать его была так больна, Гверна нашла ребенку кормилицу и заставила девушку день и ночь носить его в чем-то типа перевязи, укрепленной под грудью. Я думаю, это и спасло ему жизнь, он все время находился в тепле. – Она замолчала, размышляя. – Наверное, начало его жизни сделало бедного парня таким странным. Гверна называет его подмененным эльфами ребенком. При виде него вспоминаешь о всех этих странных историях, в которых дикий народец похищает человеческого младенца и оставляет вместо него своего собственного.

Джил была странным образом озадачена, в самом ли деле в случае с Перреном старые предрассудки могут оказаться правдой, но на столе материализовался серый гном и с такой злобной насмешливостью посмотрел в сторону Каммы, что было ясно – ничего, кроме презрения это предположение у него не вызывало. Гном сел рядом с доской, на которой режут сыр, подпер подбородок руками и принялся слушать, о чем будет рассказывать Камма дальше.

– Это нехорошо с моей стороны, рассказывать о нем подобные истории когда он уже вырос и стал мужчиной, но это поможет вам, Джил, лучше понять его. Он был худющим, кожа да кости и эти рыжие вихры на голове, похожие на птичье гнездо, как Гверна не пыталась их расчесывать. – Рассказывая все это, Камма улыбалась, ей было приятно вспоминать те времена. – И он никогда не был дома, он все время лазил по холмам и в лесу, используя всякий удобный случай, чтобы сбежать туда. Всякий раз, когда наступала осень, а потом выпадал снег, мальчик рыдал, так как ему на месяцы приходилось оставаться под крышей. А однажды он убежал. Ему было тогда не больше одиннадцати. Мы с Грейменом приехали навестить Гверну и Беноика и он стянул на кухне сладкий пирог. Это, в общем-то пустяк, каждый мальчишка в этом возрасте время от времени занимается этим, но Беноик рассвирепел. Он собрался отлупить мальчика, но маленький Нет не переставая умолял дядю пощадить его, в конце концов, Беноик смягчился. А на следующее утро нигде не было и следа Перрена. Гверна расспрашивала о нем каждого человека в форте, но все две недели, что мы там находились, его не могли найти. Грейменверна была вся в слезах, она была уверена, что он или умер от голода, или утонул. Я думала также. Но позже, уже почти накануне зимы, я получила от Гверны известие. С первым снегом у ворот форта появился Перрен, он был весь грязный, в лохмотьях, но вполне упитанный. В течение трех месяцев он жил один в горах.

– О, боги! И что же он рассказал?

– Что он слышал, как его все время называют подмененным и вбил себе в голову, что должен уйти и жить вместе с диким народцем, к которому принадлежит. «Но я так никого и не нашел», – сказал бедный мальчик. Бедняжка Гверна не могла успокоиться, и даже Беноик стал менее строгим по отношению к нему, впрочем, лишь на некоторое время.

Джил была не прочь послушать и дальше, но к столу подошел объект воспоминаний. Гном злобно взглянул на него и исчез.

– Перро, тебе следует быть в постели, – сказала Камма. – Слуга принесет тебе поесть.

– Ужасно нудно лежать в постели, я уже здоров.

Баюкая свою подвязанную руку, Перрен сел за стол напротив Джил. Под глазами у него были, похожие на темные пятна сажи, тени.

– Вам и в самом деле лучше было бы отдохнуть, милорд, – сказала Джил.

– Я никогда не выздоровлю, сидя как боров взаперти. Я хочу выйти и посидеть немного в лесу.

Все это соответствовало рассказу Каммы. Джилл оседлала серого жеребца Перрена и помогла ему сесть в седло, после чего вывела лошадь за ворота форта. Она сделала это не из чувства долга за спасение жизни Родри. В поле осталось только часть земляных укреплений, день назад люди Беноика свалили тела сраженных во рвы и насыпали над ними могильные холмы. Они прошли мимо этих жестоких шрамов земли к опушке леса и нашли среди разбросанных сосен полянку, устланную мягкой сосновой хвоей, освещенную теплыми солнечными лучами. Со вздохом удовольствия Перрен сел на землю, опершись спиной о ствол сосны. Он и в самом деле выглядел сейчас лучше, его лицо порозовело, приобрело здоровый цвет, в глазах загорелся жизненный свет.

– Как великодушно с вашей стороны так заботиться обо мне, Джил!

– О, едва ли! Я так многим обязана вам за спасение Родри.

– Абсолютно нет. Я сделал это ради Нета и самого себя. А что я должен был делать? Лечь там и позволить убить себя? У меня и в мыслях не было Родри, так что вам не за что благодарить меня.

– Я никогда никого не встречала похожего на вас. Вы такой же совестливый, как священнослужитель.

– Все так говорят. Знаете, а я собирался стать священнослужителем. Мой дядя вспылил по этому поводу, а отец только посмеялся.

– Да, я не могу себе представить, чтобы Беноик позволил кому-нибудь из своих родственников служить Беллу вместо меча.

– О нет, не Беллу, я хотел быть жрецом Керана, но я не смог даже найти его храма.

Джил была крайне удивлена. Она совсем мало знала о культе почитания Керана, разве только, что он был один из неизвестных богов Старых времен, который был вытеснен, когда вошли в силу храмы Белл и Нат. Бог олень был властелином охоты, в то время как Белл покровительствовал оседлой жизни и выращиванию зерна. Она смутно помнила, что полагалось первого в новом году добытого оленя преподнести Керану, но Джил сомневалась, что в состоянии вспомнить что-либо еще.

– Он превосходный бог, – заметил Перрен.

– Как все боги, – ответила Джил, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Это в самом деле так. Но Керан единственный, кто… а… э… ну, кто подходит мне, как я думаю. – Перрен надолго задумался, потом продолжил: – Или… правильнее будет сказать, что он единственный бог, которому я подхожу. Или что-то вроде этого. У меня такое чувство, что если бы я молился остальным богам, они восприняли бы это как оскорбление.

– Что? Что вы, не надо быть таким строгим к самому себе. Богиня Луны – мать всем нам, она и Три Матери услышат любую молитву.

– Но не мою. И кроме того, Луна не моя мать.

Хотя Джил считала, что это заявление граничит с богохульством, она не знала, как опровергнуть его слова, так как ее вообще мало заботили проблемы поклонения богам.

– Я это чувствую сердцем, а не разумом, – продолжа Перрен. Керан единственный бог для меня. Я хотел бы быть его жрецом, жить где-нибудь в дикой местности и совершать те обряды, которые полагаются ему. Но я не могу даже никого найти, кто достаточно знал бы об этом.

– Послушайте, наверное, вам надо пойти в Форт Дэвери. Я слышала, что там есть старые храмы, жрецы которых все знают. Готова поклясться, что существуют старые книги, или что-нибудь еще, и, по всей вероятности, вы сможете нанять кого-нибудь, чтобы вам их прочитали.

– А это мысль! – улыбнувшись Джил, сказал Перрен. – Вы в самом деле говорите это серьезно?

– Конечно. Мой отец всегда говорил, что если человек хочет быть жрецом, боги будут благосклонно помогать ему в этом.

– Ваш отец говорил великолепные слова. Но меня никто не воспринимает всерьез, даже Нет. Мне кажется, он заботится обо мне, защищает и тому подобное, но он все равно считает меня полоумным, хотя, может быть, даже сам себе не хочет в этом признаться.

– Я не считаю вас полоумным.

– Правда?

– Правда. Я буду откровенна с вами. Я в самом деле, считаю вас странным, но я встречала людей, более странных чем вы, в сравнении с ними, вы самый обыкновенный человек.

Перрен отбросил назад голову и рассмеялся. Джил удивилась этому смеху, глубокому, ровному, искреннему, она ожидала, что и смеяться он будет, как разговаривает – запинаясь, странно.

– Ладно, наверное, мне и в самом деле следует поехать в Форт Дэвери и посмотреть мир, – наконец сказал он. – Я смог наскрести у моих братьев немного денег. Наверное, они дали бы и больше, только бы хоть на время избавиться от меня. Спасибо вам, Джил. Я ненавижу города и мне никогда не приходило в голову, что там может быть что-нибудь стоящее.

– А я люблю города. Они вонючие, но, несмотря на эти запахи, всегда есть много на что посмотреть.

Он улыбнулся, наблюдая за ней с такой нежностью, что Джил вспомнила, что они одни и в укромном месте. Она не боялась его, так как легко взяла бы над ним верх, но она не хотела дать не малейшего повода для беспокойства Родри. У нее не было ни малейшего желания видеть беднягу Перрена убитым своим ревнивым мужчиной. Поняв, что настроение Джил изменилось, Перрен вздохнул и отвел глаза в сторону.

– О… а… да… я мог бы стать хорошим жрецом. Я, и в самом деле, никудышный воин.

– Ну, не стоит мазать грязью собственное имя.

Перрен рассеянно кивнул в ответ. Она все ждала и ждала, пока он продолжит говорить, пока минут через двадцать не поняла, что он способен сидеть молча часами. Хотя он совершенно не интересовал ее как мужчина, как загадка он был очарователен.

Этой ночью армия разбила лагерь примерно в двадцати милях в северо-восточном направлении от форта Греймена, на той же самой поляне, которая послужила причиной войны, отсюда они послали посланника к брату Натрека. Так как было тепло, телеги с благородными останками оставили подальше от лагеря с подветренной стороны. Как заметил Нет Родри, было вполне возможно, что Эйгвек даже не развернет труп брата, чтобы посмотреть, как он изуродован.

– Так что у нас есть надежда, милорд, – сказал Родри. – Как далеко форт лорда Эйгвека?

– До него ровно десять миль. Если повезет, он придет завтра к заходу солнца.

Они вместе возвращались в лагерь, неуклюже шагая через луг. Хотя сумерки сгущались, становясь бархатно-серыми, Родри, конечно, видел все вполне отчетливо, благодаря своему зрению полуэльфа. Когда они проходили мимо зарослей низкорослого кустарника, он заметил внутри какое-то движение и остановился, чтобы лучше рассмотреть; непохоже, чтобы это был кролик или какое-нибудь другое животное, слишком близко находились люди. Съежившись среди искривленных ветвей сидел один из дикого народца, но Родри никогда не видел ничего похожего на него; черноватый, изуродованный гном с длинными клыками, с глазами навыкате и красными когтями. Мгновение он с ужасом смотрел на него, потом исчез.

– Что-то случилось? – спросил Нет.

– Ничего, милорд. Было похоже… как будто кто-то уронил там кусок упряжи, но это оказался всего лишь камень.

Позже, когда они уже сидели у костра, у Родри было отчетливое ощущение, что за ним наблюдают, но как он не оглядывался, он не мог заметить ни человека, ни бестелесного живого существа, спирита.

– Использование дикого народца с целью шпионажа может быть чертовски опасно, – сказал человек, называвший себя Гвин.

– Я знаю это, но я ничего не могу больше сделать, пока не увижу Родри во плоти. – Его собеседник посмотрел в магическое зеркало, лежавшее перед ним на квадратном куске черного бархата на столе. – По крайней мере, он выбрался из этой осады. Эта отвратительная междоусобная война могла нарушить все наши планы.

Гвин лишь кивнул в ответ, хорошо сознавая, насколько близки они были к потере своей жертвы во время боя. Человек, пользующийся именем Меррек тщательно завернул зеркало и положил его в потайной карман своего седельного вьюка. Хотя оба они были люди Бардека, они были выбраны для этой охоты, так как в их роду текла кровь Дэвери. У обоих были прямые темно-коричневые волосы и довольно светлая кожа, так что они не выделялись внешностью в королевстве, особенно в северных провинциях, где редко кто видел уроженцев их родной земли. Надо сказать, что мать Гвина была девушкой из Дэвери, проданная ее обнищавшей родней купцу Бардека как наложница. Насколько он смутно помнил, его отец также едва ли подходил к стандартам Бардека, но это был единственный человек, которого он видел на протяжении короткого отрезка времени, прежде чем они продали его в возрасте четырех лет как ненужного ребенка раба. Он ничего не знал о Мерреке, даже его настоящего имени. Люди, которых выбирали для Ястребиного Братства хранили свои собственные секреты и уважали чужие.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– Да, – ответил Меррек, застегивая седельный вьюк. – Это не так далеко. Я думаю, для нас не будет представлять никакой опасности, если мы проедем там утром. На нас никто не обратит внимания. Что, проезжий путешественник не может остановиться и поглазеть на знатных вельмож?

– Абсолютно верно. Ну, а потом?

– Мы только посмотрим, и ничего более. Хорошенько запомни это! Все, что нам требуется, это понаблюдать издали и дождаться, пока Родри с девушкой не останутся на дороге одни. После этого мы можем собрать остальных и тронуться с места.

– Ну и прекрасно, но кое-что в этом плане беспокоит меня. Он слишком сложный, путанный, как эти сплетенные украшения, которые здесь любят.

– Да, в этом я согласен с тобой, но кто будет спорить с начальством?

– Никто, разумеется.

– Эта твоя острота по меньшей мере не смешна.

– У меня и в мыслях не было шутить по этому поводу. Не в интересах моих.

Гвин неожиданно вздрогнул от охватившего его страха, как будто сказав среди фразы «нев ин» он мог призвать в комнату постоялого двора Невина – казалось, сам демон заставлял его назвать это имя. Он постарался отбросить от себя этот безрассудный страх. Этот страх был всего лишь результатом его тревоги по поводу запутанного плана, исполнение которого возложили на него начальники. Устроившись в безопасности на островах, им легко было приказывать похитить Родри, не причинив ему вреда и не привлекая внимание Двуумера Света.

– Тебе говорили, что надо сделать с его девушкой? – спросил Меррек.

– Говорили, ее надо убить. Если будет время, нам разрешено немного с ней позабавиться.

– Великолепно. Все считают ее очаровательной.

– Но только в том случае, если это не привлечет внимания. Мне сказали, что она не представляет для них никакого интереса, ее просто надо убрать с дороги.

Меррек кивнул, размышляя над полученной информацией. Оба они были на слишком низкой ступени Ястребиного Братства, чтобы им говорили больше самого необходимого минимума. Хотя он воспринимал такое к себе отношение как необходимую часть дисциплины, Гвину было интересно, что намерен делать кровный союз с Родри и почему он должен быть доставлен в Бардек живым и здоровым. Несомненно, дело было малоприятное, но это его уже не касалось. В сущности, ни он, ни Меррек не знали, кто нанял союз для выполнения этой миссии. Кровный союз брался за любую работу, лишь бы хорошо платили, и, как в Дэвери, так и в Бардеке были люди, которые хорошо это знали.

Утром они выехали из Бобер, деревушки, в которой они останавливались, и направились на северо-восток. В два часа после полудня они подъехали к широкому лугу, на котором был разбит лагерь армии, палатки были натянуты в футах тридцати от дороги, за ними паслись лошади. Одни люди просто сидели на траве, другие играли в кости, через равные интервалы друг от друга вокруг лагеря ходила стража, охранявшая лагерь.

– Будем надеяться, что Родри не по ту сторону лошадей, – пробормотал Меррек.

Через минуту у них появились более основательные причины для беспокойства, чем то, где может находиться сейчас Родри. В то время, как они медленно вели своих лошадей вдоль лагеря, с притворным изумлением поглядывая по сторонам, время от времени останавливаясь, они услыхали громкий окрик. Из-за палаток к ним галопом подскакала группа всадников из десяти человек. Они, разъединив их, моментально окружили Гвина и Меррека, те не успели даже подумать о том, чтобы убежать. Хотя, в любом случае, попытка бегства была бы ошибкой с их стороны.

– Вынуждены побеспокоить вас, ребята, – сказал седоволосый командир группы, одетый в клетчатые бригги знатного вельможи. – Скажите, кто вы и куда едите.

– Меня звать Гвин, а это Меррек, милорд, мы не причиним вреда благородным лордам. Мы работаем на одну купеческую гильдию в Лен Эбоне, в основном, как сопровождающие караваны, но сейчас нас послали с письмами для новой гильдии в Форт Пер.

– У вас есть какие-либо доказательства этого, ребята? Видите ли, сейчас война, и откуда мне знать, может быть вы шпионы?

Гвин сунул руку за пазуху и достал тонкую цепочку с украденным кольцом-печатью купеческой гильдии. Лорд изучающе осмотрел его, удовлетворенно хмыкнул и повернул назад.

– Примите мои извинения. Езжайте дальше, но будьте осторожны на дороге. Скорее всего, вы не встретитесь ни с какими неприятностями, но не помешает держать ухо востро.

– Вы совершенно правы, милорд, и спасибо вам.

Лорд махнул рукой, отряд разделился и дал им возможность проехать, они проехали мимо воина, который в точности соответствовал описанию Родри.

– Двойная удача, – подумал Гвин, но он лишь с безразличным видом посмотрел вслед серебряному клинку. Родри так же безразлично проводил их взглядом, затем развернул лошадь и вместе с отрядом поехал по направлению к лагерю.

Ни Гвин, ни Меррек не проронили ни слова, пока не отъехали на милю, или около того; после этого Меррек мрачно захихикал себе под нос. – Прекрасно. Теперь я обойдусь без дикого народца.

– Другие его уже видели?

– Еще нет. Прошлой ночью я разговаривал с Бритеном посредством огня, они все еще далеко на юге. Им самим не надо заниматься скиингом, разве только в том случае, если со мной что-нибудь случится.

– Ничего не случится. Для этого я с тобой.

– Самонадеянно, не так ли? Меррек обернулся в седле и с улыбкой посмотрел на Гвина. – Но я не отрицаю, что ты лучший фехтовальщик в Братстве. Будем надеяться, что если дойдет до этого, что ты превосходишь в этом и Родри.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет. Помни, что он нужен им живым.

Первые дни после того, как уехала армия, в форте напряженно ожидали новостей, Джил много времени проводила с Перреном, обычно, где-нибудь в лесу. Такие лекарства, как солнце и свежий воздух помогали Перрену гораздо больше, чем всякие снадобья и отдых в постели. Вскоре у него вообще исчезли темные круги под глазами и у него уже не было необходимости спать днем. Сколько бы времени Джил не проводила с ним, у нее не было ощущения, что она начинает узнавать его, так как он все время был настороже и погружен в себя, совсем как те дикие звери, которых он так любил. После того первого дня Перрен никогда не упоминал о своем стремлении посвятить себя службе Керану. Когда же Джил пыталась заговорить о его родственниках или о его жизни в форте, он всегда уходил от прямого ответа и стремился закончить разговор. Хотя, казалось, он был рад ее обществу, иногда Джил сомневалась в этом и задавалась вопросом, не предпочитает ли он одиночество. Тем не менее, на третий день ей открылись его чувства и это открытие смутило ее.

В полдень они отправились на обычную прогулку, но на этот раз Перрен попросил Джил зайти немного дальше в лес, где протекала крошечная речушка, граничащая с зарослями папоротника. Напоив своего серого, Джил, чтобы сделать приятное Перрену, повосхищалась папоротником, после чего села в тени рядом с ним.

– Скоро мы должны получить новости от армии, – заметил Перрен. – Если бы была битва, они прислали бы гонцов.

– Давайте молиться, чтобы они благополучно вернулись домой, чтобы их не преследовала другая армия.

– Все это верно, хотя… а… да…

Джил терпеливо ожидала, пока он собирается с мыслями. Она уже начала привыкать к этой его особенности излагать свои мысли.

– Э… а… так чудесно сидеть рядом с вами в лесу. Наверняка, когда вернется Родри, этого уже не будет.

– Разумеется, нет. Родри ужасно ревнивый, даже если для этого нет никаких оснований.

– Э… э… у него нет никаких оснований?

– Нет, милорд.

Она продолжала смотреть на Перрена, ожидая увидеть, какое впечатление произведет на него ее категорический ответ. С минуту он грустно смотрел на папоротник.

– В самом деле никаких? – спросил он наконец. Он смотрел на нее и улыбался своей странной улыбкой, искренней и напряженной, которая, казалось, распространялась и окутывала все вокруг, обдавая ее волнующим теплом, таким явственно ощутимым, как прикосновение его руки. Когда Джил отвела взгляд в сторону, он ласково коснулся ее щеки. Джил изогнулась и оттолкнула его руку, но он снова улыбнулся улыбкой, от которой, казалось, засветилось его лицо. Джил изумленно глядела на него, так как какое-то мгновение она не в состоянии была пошевелиться. Перрен поцеловал ее, губы его были мягкими и нежными, но чувственными и многообещающими.

– Ты и в самом деле прекрасна, – прошептал он.

Собрав всю свою волю, она оттолкнула его.

– Довольно! – резко сказала она, – между нами ничего не может быть!

– А почему не может?

Его улыбка была такой волнующей, что Джил поспешно поднялась на ноги и зашагала прочь, как будто он был вооруженным врагом. Перрен не пытался догнать ее, лишь молча наблюдал за ней, как ребенок, вопросительно склонив голову к плечу. Отойдя на несколько шагов, Джил почувствовала, что чары перестали на нее действовать.

– Я возвращаюсь в форт, – резко бросила она. – Я думаю, вы уже достаточно окрепли, чтобы добраться самостоятельно.

По дороге к форту Джил обдумывала возникшую проблему.

– Он не может быть знатоком Двуумера, – должно быть, он все-таки знает Двуумер – но где он мог обучиться ему? – но тогда, что это могло быть еще?

Теперь, когда она была от него далеко, все происшедшее казалось смутным, нереальным. В конце концов она решила, что знаток Двуумера он или нет, но ей следует с этого времени избегать оставаться с Перреном наедине. Позже, уже к вечеру, когда он вернулся из лесу, Джил увидала его в большом зале. Он был таким слабым, рассеянным, неуклюжим, что она подумала, не приснилось ли ей все.

В центре поля собрались для переговоров лорд Эйгвек с эскортом из десяти воинов и лорд Греймен с десятью своими людьми, среди которых был Родри. Так как он был именно тем человеком, который убил брата Эйгвека, он находился там, чтобы, если лорд Эйгвек, потребует этого, признать этот факт. Родри глубоко надеялся, что этого не произойдет, хотя Греймен заверил его, что сам будет платить лут. Пока у Греймена почти не было возможности что-либо сказать, так как переговоры вел, в основном, Беноик.

– Значит решили? – спросил, наконец Беноик.

– Да, – устало ответил Эйгвек. – Я подожду суда верховного короля – я считаю, что это справедливо.

– Я думаю то же самое, – поспешил сказать Греймен, прежде чем с ним согласился Беноик. – Честью моего рода клянусь, что это так.

– И моего тоже. – Вздохнув, Эйгвек поднялся, пристально глядя мимо них на присутствующую в полном составе армию. Родри решил, что он подсчитывает перевес этой армии перед небольшим количеством воинов, которых он смог бы выставить. – Дайте мне знать, когда появятся люди короля.

– Обязательно. Беноик встал и махнул рукой, чтобы вставали остальные. – Позвольте пожать вашу руку.

Они торжественно пожали друг другу руки. Эйгвек на какое-то время замешкался, оглядывая десятерых воинов, окружавших тиэрина. Он знал, что один из них – убийца его брата, он пристально вглядывался в лицо каждому, на Родри его взгляд задержался дольше, чем на остальных. Родри нагло посмотрел на него в ответ и увидел, что губы лорда плотно сжаты, в их уголках залегли горькие складки. Серебряный клинок мог быть участником переговоров только по одной причине. Неожиданно Эйгвек резко развернулся и повел своих людей прочь. Родри с облегчением вздохнул.

– Ах, ты справедливо убил этого ублюдка, серебряный клинок, – сказал Беноик.

– Да, это так, но все же тяжело смотреть в глаза человеку, родственнику которого ты принес его вэйр.

Взбираясь на лошадь, чтобы ехать назад в лагерь, Родри почувствовал, что за ним наблюдают. Развернувшись в седле, он огляделся вокруг, но все были заняты своим делом, садились на лошадей.

– Здесь некому смотреть на меня, разве что Эйгвек издали посылает мне злобный взгляд, – подумал Родри.

Но еще некоторое время спустя, чувство, что за ним наблюдают, упорно не покидало Родри. Во время долгого пути в форт Греймена у него то и дело возникало ощущение, что кто-то по неизвестной причине следит за ним.

– Я чертовски рад видеть, что рука у тебя уже не на перевязи, – сказал Нет.

– Я рад этому не меньше, – ответил Перрен.

Он взял кожаный мячик, плотно набитый соломой, и принялся сжимать его пальцами больной руки, тренируя ее. Скоро он уже сможет свободно ею действовать, но пока она порядочно болела, и он решил еще несколько дней пощадить ее. Нет мерил шагами небольшую спальню и, нахмурившись, обеспокоенно смотрел на Перрена. – С ней будет все в порядке? – спросил он.

– Еще не знаю. Но я никогда не отличался искусством владения мечом, так что, думаю, это не отразится на моем умении.

– Да, с войной покончено, если ты это имеешь в виду. Эйгвек не может причинить большего беспокойства.

– Так наш дядюшка отбывает?

– Нет. Ему доставляет удовольствие задирать Греймена и донимать его своими разговорами. Но я знаю, что тебе невыносимо сидеть взаперти в таком форте, как этот. Если хочешь, можешь тотчас уезжать.

– Спасибо, но я останусь. Только, если… о… а… ну, если что-нибудь случится…

– Даже если снова разгорится сражение, ты из-за своей руки не сможешь присоединится к нам.

– Я это знаю, дело не в этом.

– А в чем?

– О… а… э… Джил.

– Что? Ты сошел с ума! Родри изрежет тебя на кусочки, я не думаю, что обидел тебя, сказав это, так как он легко может сделать это и со мной.

– Какой смысл откровенно напрашиваться на драку?

– Никакого. Также, как и нет никакого смысла, чтобы каждое утро всходило солнце, но оно почему-то всходит.

Нет смотрел на Перрена с таким видом, словно тот тонул.

– Клянусь, я смогу увести от него Джил! – сказал Перрен.

– Разумеется. Это как раз то, что меня больше всего волнует. Боги, я никогда не встречал мужчину, пользующегося таким успехом у девушек. Ну, и тем не менее, как ты собираешься это сделать?

– Надо только улыбаться им и расхваливать их. Джил такая же женщина, как и остальные, не надо придумывать ничего нового.

– В самом деле? У меня почему-то это не срабатывало.

– О, ты просто неправильно улыбался. Надо просто… ну… а… немного больше тепла в улыбке, это легкий прием.

– Ты должен был рассказать мне об этом, но послушай, если ты готовишь эти силки для Джил, ты скорее поймаешь в них волка.

– Волк будет сопровождать моего любимого кузена в Кергонеи.

– Я не могу этого сделать, это бесчестно!

– А как насчет того, что я из-за тебя все это время лгал нашему дядюшке? Это тоже было бесчестно.

– Да, это так. Тебе так хочется провести ночь в постели Джил?

– Никогда в моей жизни я не жаждал ничего больше, чем это.

– Будь ты проклят, ублюдок! Ну, ладно. Мы отправимся куда-нибудь вместе с Родри.

– Спасибо тебе, кузен.

Им предстояло долгое ожидание, пока курьер преодолеет две сотни миль до Форта Дэвери. Хотя он мог оплатить проезд на одной из многих барж, перевозящих руду в Камен Ерейн, он отправился в обратную сторону. Конечно, в других частях были местные гвербреты, к которым можно было обратиться с апелляцией, но это не относилось к Кергонеи. Многочисленные гвербреты, которые когда-то правили в Кергонеи, вели между собой такие беспрерывные войны, что король Марек Второй в 962 году упразднил это звание. После кровавого восстания 984 года его сын, Кассел Второй, издал декрет об упразднении местного управления. С этого времени короли лично принимали присягу на верность каждого лорда Кергонеи и выступали судьями в различных возникающих между ними спорах.

На протяжении ожидания Перрен неотступно следил за Джил, но только издали, подкарауливая редкие минуты, когда она была без Родри. Ему было трудно уличить момент, чтобы остаться с ней наедине, так как Джил всячески избегала его. Так как она была первой женщиной, не поддавшейся его странному очарованию, это одновременно и изумляло и подзадоривало Перрена. Но наконец у него появился шанс. Перед заходом солнца десятого дня вернулся курьер Греймена, он принес весть, что король милостиво согласился рассудить их королевским судом. Фактически герольд и судебный советник следовали буквально за ним.

– Великолепно! – воскликнул Беноик. – Послушайте, Греймен, вам надо выслать им навстречу почетный караул.

– Я как раз это собирался сказать. Я буду весьма признателен, если кто-либо из моих благородных союзников возьмет на себя эту миссию.

Перрен выразительно посмотрел на Нета. Тяжело вздохнув, тот сказал:

– Я с радостью возьмусь за это, ваша светлость, у меня осталось семь человек, да еще серебряный клинок. Я думаю, этого будет достаточно для почетного эскорта?

– Вполне. Если отряд будет слишком большим, Эйгвек может воспринять это как запугивание. Примите мою благодарность, лорд Нет.

Нет бросил на Перрена сердитый взгляд, лицо его было при этом таким кислым, как будто Бардек предложил ему откусить от лимона. Перрен лишь улыбнулся ему в ответ.

– Да, любовь моя, на рассвете мы выезжаем, – объявил Родри.

Джил похолодела от страха.

– Послушай, что случилось, что ты так дрожишь, нам не угрожает ни малейшая опасность.

– Я знаю, – с трудом произнесла Джил, – просто мы так часто расстаемся.

– Я знаю, но мне много заплатили за битву и, кроме того, я получил награду от тиэрина Греймена, так что после окончания этого найма мы сможем на некоторое время пожить в приличном постоялом дворе.

Джил кивнула ему в ответ и отвернулась; ей хотелось рассказать Родри истинную причину своего страха, почему она не хотела, чтобы он покидал форт, но правда означала бы кровопролитие. Хотя она с радостью увидела бы, как Родри убил бы этого Перрена, но его родственники из мести тоже убьют его. Родри обнял Джил и притянул ее к себе.

– Я скоро вернусь, любовь моя.

– Я надеюсь на это. – Она потянулась к нему и поцеловала. – Родди, о Родди, я люблю тебя больше своей жизни!

Вышло так, что отряд отправился в путь спустя хороший час после восхода солнца, так как Нет и его люди никогда не могли собраться должным образом, просто и спокойно двинуться в путь было выше их сил. Когда они, наконец, двинулись, Джил долго стояла в воротах и глядела им вслед, всем сердцем желая быть вместе с ними, она чувствовала как предупреждающий холодок Двуумера снова окутывает ее. Обернувшись, она увидела, что Перрен наблюдает за ней. Она стремительно прошла мимо него, не сказав даже «доброе утро» и поспешила в спасительную компанию леди Каммы и ее служанки. На протяжении всего дня Джил старательно избегала Перрена, а на ночь замкнула свою дверь изнутри.

Тем не менее, на следующее утро Перрен застал ее одну. Джил пошла в конюшню поухаживать за Утренней Зарей, так как она никогда не полагалась на помощников конюхов, которые довольно неряшливо ходили за лошадьми. Она как раз вела лошадь назад к вычищенному стойлу, когда прогулочным шагом к ней подошел Перрен.

– Доброе утро, – сказал он, – я думаю проехаться верхом, не хотите составить мне компанию?

– Не хочу, милорд.

– Пожалуйста, не называйте меня все время лордом.

Он снова улыбнулся своей чарующей улыбкой, обвивающей ее сердце.

– Я люблю вас, Джилл.

– У меня нет времени, оставьте меня!

Отступив назад, она очутилась около двери конюшни. Перрен снова улыбнулся и коснулся ее щеки, ее обдало жаром от этого прикосновения. – Знаток Двуумера, – подумала Джилл, – это, должно быть, Двуумер.

Перрен поцеловал ее, Джилл с ужасом почувствовала, что слабеет, что этот тощий, полоумный, неописуемый человек заставляет ее предать Родри.

– Мы можем поехать на луг, – шептал Перрен, – там на открытом воздухе прекрасно.

Его слова, очень рациональные, разрушили чары. Джилл с такой силой оттолкнула его, что он едва не упал.

– Оставьте меня в покое! Можете любить меня сколько угодно, но я принадлежу Родри!

Когда Джилл вернулась в большой зал, ее испуг превратился в ненависть, ее охватила слепая ярость от беспомощности; она, которая могла постоять за себя перед кем угодно на долгих дорогах, которыми ей довелось пройти, была сейчас совершенно беспомощна. Если бы она могла убить Перрена и безнаказанно ускользнуть, она бы это сделала. На протяжении целого дня, видя как он все время пытается подкрасться к ней, ее ярость все возрастала. Наконец, перед вечером, она заметила, что Перри вышел из зала. Слуга сказал, что пошел в постель, так как его беспокоит рана. – Очень хорошо, – подумала Джилл, – пусть бы она огнем у него горела!

Она сидела в зале, прихлебывая пиво из высокой кружки и едва ли слышала, о чем говорят вокруг. Она думала о том, что необходимо что-то предпринять в отношении Перрена, вдруг она поняла, к кому ей следует обратиться за помощью – конечно же к Невину! Наверняка, он все поймет и скажет, что ей делать. Она взяла подсвечник со свечей и пошла к себе в комнату. С помощью пламени свечи она сможет войти в контакт с Невином, где бы он в это время не находился.

Она зашла в комнату, поставила подсвечник и закрыла дверь. Обернувшись, она увидела Перрена, тихонько сидевшего в углу. Он сидел так тихо, что погруженная в мысли о Двуумере, она могла и не заметить его.

Когда она гневно подошла к нему, Перрен улыбнулся, но это была обычная торжествующая улыбка.

– Вон! Пошел вон сию минуту! Или я вытряхну из тебя душу!

– Что за грубые речи, любовь моя?

– Не смей называть меня так!

– Джилл, пожалуйста, – он одарил ее одной из своих чарующих улыбок. – Позволь мне сегодня остаться с тобой.

– Не позволю. – Но она услышала колебание в своем голосе.

Не переставая улыбаться, Перрен подошел к ней. Джилл почувствовала смятение, мысли ее путались, язык не повиновался ей, она попробовала двинуться и зашаталась. Перрен обхватил ее за плечи и поцеловал. Губы его были теплые и влекущие и она мимо воли ответила на поцелуй. Тело Джилл не повиновалось ей, не владела собой как река, вышедшая из берегов. Когда он снова обнял ее и поцеловал, Джилл подумала, а любила ли она по-настоящему до этого, или же была подобна молодой девушке, которая флиртует, не зная даже, что она предлагает.

– Ты знаешь, что хочешь, чтобы я остался, – шептал Перрен. – Я уйду рано. Никто ничего не заметит.

Джилл заставила себя подумать о Родри и этого оказалось достаточно, чтобы она с силой оттолкнула от себя Перрена, но он схватил ее за запястья и опять притянул к себе. Хотя она пыталась сопротивляться, ноги ее, казалось, стали свинцовыми, руки совершенно расслабились. Продолжая улыбаться своей чарующей улыбкой, Перрен притянул ее и поцеловал. В ее одурманенном рассудке мелькнула мысль, что Родри никогда ничего не узнает. От своей капитуляции она получала такое же удовольствие, как и от его ласк. Путь до кровати показался им слишком длинным, когда они легли, она вся дрожала. Но Перрен не спешил, он целовал ее, ласкал, постепенно раздевая, потом принялся ласкать все ее тело. Когда, наконец, его терпение истощилось, он страстно набросился на нее, и эта страсть была пугающей. Она могла покоряться собственным чувствам, которые несли ее куда им было угодно.

Когда все было кончено, она лежала на его руке, прильнув к нему, бледное пламя свечи причудливыми тенями плясало на стене. Каменные стены казались живыми, тени ритмично увеличивались и сокращались и, казалось, стены дышали. Пламя само по себе рассыпалось и ярко вспыхнуло, как будто отблески одного большого огня запылали на стеклянных осколках. Если бы Перрен не поцеловал ее снова, Джилл испугалась бы, но его умелые ласки слишком поглотили ее, чтобы она еще на что-нибудь обращала внимание. Когда они кончили, она уснула у него на руках.

Через несколько часов Джилл внезапно проснулась. Перрен спал рядом. В подсвечнике оплывал огарок свечи. На мгновение она пришла в замешательство, не понимая, что делает здесь Перрен, но тут же вспомнила и чуть не разрыдалась от стыда. Как она могла предать своего Родри? Как она могла заниматься любовью с человеком, которого ненавидит? Джилл села и разбудила Перрена.

– Уходи, – сказала она, – я никогда больше не желаю тебя видеть!

Он лишь улыбнулся и потянулся к ней, но тут снова вспыхнула свеча последним танцующим пламенем. Красный глаз в сплошной темноте, фитиль медленно угас. В темноте Джилл была свободна от его улыбки, она вскочила прежде, чем он успел схватить ее.

– Пошел вон, или я найду свой меч и изрублю тебя на кусочки!

Он без слов поднялся и принялся шарить вокруг себя в поисках одежды. Джилл оперлась о стену, так как комната, казалось, кружилась вокруг нее. Каждый его шаг или шорох казались неестественно громкими, как будто этот шум десятикратным эхом отзывался в стенах комнаты. Наконец, он оделся.

– Я и вправду люблю тебя, – сказал он смиренно. – Я не собирался просто позабавиться с тобой, чтобы потом бросить.

– Пошел вон! Сейчас же пошел вон!

С драматическим вздохом он выскользнул за дверь, закрыв за собой дверь. Джилл упала на постель, сжала в руках подушку и, уткнувшись в нее лицом, разрыдалась, она плакала, пока не уснула. Когда она проснулась, густой, как мед, солнечный свет наполнял комнату. Она продолжала лежать, удивляясь этому удивительному свету. Вогнутый оловянный подсвечник сиял как лучшее серебро, и даже серые каменные стены комнаты, казалось, пульсировали этим великолепным светом. Оделась она с некоторым трудом, так как платье ее было испрещено пятнами и выдернутыми нитками, как хорошее рукоделие. Подойдя к окну, Джилл подумала, что она еще никогда не видела такого хорошего солнечного дня, небо было ярким, как сапфир. Внизу во дворе помощники конюхов чистили лошадей, и стук копыт о булыжник казался колокольным перезвоном. На подоконнике появился ее серый гном.

– Ты уже знаешь о моем позоре?

Гном бросил на нее непонимающий взгляд.

– Молодец. О, боги, я могла жить в мире с собой, но не сумела. Молю, чтобы Родри никогда не узнал об этом.

Озадаченное маленькое существо село на корточки и стало перебирать свои пальцы. Посмотрев на него, Джилл поняла, что его кожа не однообразно серая, как она всегда думала, а состояла из самых различных цветов, переходящих из одного в другой, что на расстоянии казалось просто серым цветом. Она была так увлечена своим открытием, что не услышала, как открылась дверь, уже не было слишком поздно. Она резко обернулась и увидела Перрена, в руках у него была охапка диких роз, он улыбаясь смотрел на нее.

– Я собрал это на лугу для тебя.

Джилл собралась было швырнуть эти розы прямо ему в лицо, но их цвет привлек ее внимание. Она вынуждена была взять их, чтобы рассмотреть поближе, более красивых роз она еще не встречала. Лепестки их были переливчато кровавого цвета, который, казалось постоянно перемещался и мерцал, серединки роз пылали золотом.

– Нам надо поговорить, – сказал Перрен, – и у нас мало времени. Нам надо составить план.

– Что? Какой еще план? Для чего?

– Не сможем же мы оставаться здесь, когда вернется Родри.

– Я никуда не собираюсь идти с тобой. Я не желаю больше видеть тебя в своей постели!

Но он улыбнулся, и на этот раз, после того, как они занимались любовью, чары этой улыбки подействовали на нее во сто крат сильнее. Несмотря на то, что ее мысли все больше путались, она понимала, что он чем-то привязывает ее к себе, что действует какая-то неведомая сила. Перрен обхватил ее за плечи и поцеловал, запах от раздавленных цветов волной поднялся между ними.

– Я так люблю тебя, – говорил Перрен, что никогда не отпущу. Идем со мной, любовь моя, идем со мной в горы. Мы будем там на свободе все долгое лето.

У Джилл мелькнула последняя связная мысль: он не был полоумным, он был настоящим сумасшедшим.

Отряд лорда Нета встретил герольда короля на полпути к форту. Родри ехал рядом с его светлостью, когда взобравшись на вершину невысокого холма, они увидали внизу на дороге королевских эмиссаров, все они были на белых лошадях, украшенных красными попонами и красными же сбруями с позолоченными пряжками. Во главе ехал герольд, в руках у него был жезл из полированного черного дерева с золотым наконечником и привязанными к нему атласными лентами. Позади него ехал более пожилой мужчина в длинной черной тунике и сером плаще – судебный советник, рядом с ним на белом пони ехал паж. Замыкали шествие четверо королевских воинов, одетых в пурпурные плащи, ножны у них были украшены золотом. Нет смотрел на них, открыв рот. – О, боги! – еле вымолвил он, – надо было заставить моих людей надеть чистые рубашки!

Два отряда встретились на дороге. Когда Нет назвал себя, герольд, светловолосый молодой человек с вытянутой верхней губой, которую он от гордости выпячивал еще больше, оглядел его с ног до головы, делал он это дольше, чем позволяла учтивость.

– Покорно благодарю за честь, ваше сиятельство, – наконец, проговорил он. – Меня радует, что тиэрин Греймен воспринимает нашу миссию с серьезными намерениями и печальным сердцем.

– Разумеется, так оно и есть, – ответил Нет, – в противном случае, зачем бы он в первую очередь посылал печальное известие?

Герольд позволил себе едва заметную холодную усмешку. Родри выехал вперед, отвесил в седле изящный полупоклон, он лично обратился к герольду:

– О, благородный голос короля, мы приветствуем вас и вверяем вам свои жизни как гарантию вашей безопасности.

Герольд поклонился, с видимым облегчением, что нашелся человек, знакомый с церемонией приветствия, даже несмотря на то, что это был всего лишь серебряный клинок.

– Нижайше благодарю, – ответил он на приветствие. – Кто вы такой?

– Человек, который любит нашего сеньора больше своей жизни.

– Тогда мы должны быть горды тем, что едем рядом с вами на нашем пути к справедливости.

– Все мы в этой стране верим в справедливость короля.

Родри должен был подсказать Нету как расположить его людей: его сиятельство едет рядом с герольдом, а его отряд – позади людей короля. Сам Родри выбрал для себя наиболее скромное место позади всех, но когда он ехал в конец шеренги, советник перехватил его взгляд и жестом указал следовать следом за собой.

– Итак, Родри Мейлуэйт, – сказал он, – ты все еще жив. Я скажу об этом матери вашей чести, когда следующий раз встречу ее при дворе.

– Я был бы весьма благодарен вам, добрый господин, но разве, я имел честь встречаться с вами раньше? Боюсь, что я не помню ваше имя.

– О, сомневаюсь, что ты когда-либо его знал. Меня зовут Канвелен, и я знаю твою матушку довольно хорошо. Он проницательно посмотрел на Родри. – Я в самом деле сердечно рад видеть тебя в полном здравии. Не сомневаюсь, что ты не знаешь новостей из Абервина.

– Нет, добрый господин, за исключением случайных обрывков, услышанных от путешественников.

– Ну, тогда слушай. Вторая жена твоего брата оказалась бесплодной, в то время, как его брошенная жена официально родила здорового сына.

Родри тихонько отборно выругался себе под нос, но советник лишь улыбнулся. В эту минуту Родри вспомнил всю свою жизнь, это было похоже на неожиданный восход солнца в ночном небе, когда ночь волшебным образом превращается в день. Когда умрет Риис, он сможет стать наследником Абервина; Родри позволил себе возродить в душе надежду, которую давно уже похоронил: его вернут из изгнания. Абервин был такой важный, огромной территорией – ханом, что король лично может вернуть его домой, после долгих лет странствий по дорогам страны.

– Я посоветовал бы тебе поостеречься, насколько это только возможно, – сказал Канвелен. – Как у тебя с деньгами?

– Пока есть.

– Хорошо. Значит ты можешь не спешить вербоваться.

– Я так и сделаю, добрый господин.

Хотя Родри не терпелось еще расспросить Канвелена, он знал, что придворная выучка не позволит старику продолжать отвечать на расспросы. Некоторое время они ехали молча. Затем советник повернулся к Родри:

– Кстати, с твоей маленькой дочерью все в порядке. Госпожа, твоя мать, все время держит ее около себя.

Родри был вынужден на мгновение напрячься, чтобы вспомнить о незаконнорожденном ребенке, которым он наградил девушку-простолюдинку. – Сколько лет прошло с того времени, – подумал он, – по всей вероятности, года три.

– Это очень любезно со стороны моей матушки, – поспешно сказал он. – И как ее назвали?

– Хота, в честь вашего отца.

– Я понял. Матушка всегда знала, как досадить Риису.

Советник позволил себе мимолетную усмешку.

Весь остаток пути Родри горел нетерпением сообщить новость Джилл. Если он правильно понял намек, скоро они снова будут в Элдифе, будут жить в комфорте и роскоши, как она этого всегда хотела. И на этот раз она будет не просто любовницей, он был уже не просто непослушным младшим сыном, которому требовалась строгая жена, чтобы держать его в узде; он был мужчиной, который им требовался, мужчиной, способным требовать. Он наградит ее титулом, землями и женится на ней, независимо от того, что подумают по этому поводу его матушка или король.

На закате великолепного солнечного дня герольд со своим эскортом подъехал к форту Греймена. Как только они миновали ворота, Родри принялся искать взглядом Джилл. Двор был полон всадников, выстроенных в относительном порядке, оба тиэрина стояли у двери брока, чтобы приветствовать знатных гостей. Родри был в смятении, нигде не было видно и следа Джилл, не пришла она встретить его и когда он отводил в конюшню лошадей – свою и Нета. Хотя он был довольно уязвлен этим, но все равно не придал особого значения случившемуся, подумав, что ее по какой-либо причине задержала леди Камма.

– Милорд, – спросил он вошедшего в конюшню Нета, – Джилл в большом зале?

– Нет. А Перрен здесь?

– Нет, его здесь нет. А что, он не со всеми остальными знатными людьми?

У Нета вокруг рта проступила бледность.

– О, черт побери! – прорычал Нет. – Он не мог этого сделать, паршивая маленькая проныра!

– Милорд, что все это значит?

– Я еще не знаю. Идемте со мной.

Родри шел за ним по пятам, в то время как Нет искал в большом зале Камму. Наконец он нашел ее, отдающую распоряжения служанкам, по поводу праздничного обеда. Нет схватил ее за руку, но при виде Родри у нее перехватило дыхание.

– О, боги! Но все равно, рано или поздно, вам надо об этом сказать. Нет, если мне когда-нибудь попадет в руки это негодное создание, ваш кузен, я изобью его до синяков!

– Я буду держать его, пока вы будете делать это. Что с Джилл?

Камма по-матерински положила ладонь на руку Родри, ее большие темные глаза были полны искреннего сочувствия.

– Родри, ваша Джилл ушла. Я только могу догадываться, что ушла она вместе с Перреном, потому что он исчез меньше чем через час после нее. Я от всей души сочувствую вам.

Родри молча открыл рот и снова закрыл его, затем схватился за рукоятку меча с такой силой, что кожаная обшивка врезалась в его ладонь. Нет стоял бледный, как смерть.

– Ты знал что-нибудь? – прорычал Родри.

– О, э… а… нет, правда. Я считал, о боги! Я знал, что он мечтает о вашей девушке, но я никогда не предполагал такого!

Огромным усилием воли Родри сдержал себя, посчитав, что будет неблагородно, убить его перед леди. Камма слегка потрясла его за руку.

– Ну послушайте, – сказала она, – кому могло прийти в голову, что Джилл сможет оставить такого мужчину, как вы, ради такого, как Перрен?

Родри отпустил рукоятку меча.

– Послушайте, – обратился Нет к леди, – а мой дядюшка знает об этом? Я не могу поверить, чтобы он позволил Перрену совершить такой бесчестный поступок.

– А почему ты думаешь, что твой проклятый кузен ускользнул как ласка? Беноик со своими людьми погнался за ним, но Перрен убежал через лес. Они не нашли его след.

Нет начал было что-то говорить ей, потом просто посмотрел на Родри. Они находились в ужасном положении, и оба знали это.

– Эй, вы там! – послышался голос Беноика, – что все это значит?

Тиэрин энергичными шагами подошел к ним и, подбоченившись, стал между Родри и Нетом.

– Как я понял, Родри узнал правду?

– Да, – ответила Камма.

– Хм! Ну, тогда слушайте. Нет, твой паршивый кузен поступил дурно, и ты знаешь это также хорошо, как и я. С другой стороны, серебряный клинок, она не твоя законная жена, так что ты не имеешь права убить его. Избить до сине-фиолетового цвета – это бесспорно, но убить – нет. Можешь ты мне поклясться, что ты не изувечишь и не убьешь его? Если да, то ты уедешь отсюда с моим благословением и дополнительной суммой денег, если нет, то не уедешь отсюда вовсе.

Родри оглядел холм, заполненный вооруженными людьми.

– Будь благоразумен, парень, – продолжал Беноик, – я чертовски хорошо знаю, что первая мысль в такой ситуации – пролить кровь. Но спроси себя сам: если ты перережешь своей Джилл горло, не будешь ли ты не больше, чем через пять минут после этого, рыдать над ней?

– Да, ваша светлость, так оно и будет.

– Ладно, я стыжусь за своего племянника, он опозорил свой род. Хочешь ты вернуть ее, или нет? Если нет, я плачу тебе за невесту, так, как если бы она была твоей женой. Если да, то дай мне клятву и уезжай с моей поддержкой.

Перед лицом спокойной, справедливой рассудочности гнев Родри исчез. На его место пришло холодное осознание факта, который едва не заставлял его рыдать: Джилл больше не любила его.

– Ладно, ваша светлость, можете считать меня глупцом, но я хочу ее вернуть. Мне надо кое-что сказать ей, и клянусь всеми богами, я найду ее, если даже буду искать все лето.

– Это удача, – сказал Меррек.

– В некотором смысле, – ответил Гвин. – Теперь нам не придется возиться с девушкой, но Родри собрался искать ее, а не направиться в нужном нам направлении.

– В самом деле? Пошевели мозгами. Как я убедился, этот Перрен знает лес как свои пять пальцев. Что может знать о лесе такой человек как Родри? Когда он был лордом, у него были леса, он имел лесничих и егерей, а как серебряному клинку ему больше знакомы дороги.

Он улыбнулся. – Я поговорю по этому поводу с Бритеном посредством огня, но думаю, что мы найдем достаточно хорошую приманку, чтобы выманить нашу птичку на морское побережье. Мы подбросим на его пути путеводную нить.

2

На протяжении всего долгого лета Эбани Саломондериэл ездил по всему Дэвери в поисках своего брата, но делал он это не спеша, петляя по дорогам, так как народец никогда и нигде не спешил и, несмотря на свою человеческую кровь, он рос среди эльфов. Буквально вначале пути, едва перейдя границу Элдифа, он встретил хорошенькую девушку, которая занимала его больше, чем песни; Эбани провел с ней в Кернметене несколько приятных недель. Затем, когда он был уже в Пайдоне, знатный лорд хорошо заплатил ему за то, чтобы он развлекал гостей на свадьбе его дочери – пиршество длилось семь дней. После этого Эбани продолжал путешествие по Дэвери, все время держа путь на север, к Кергонеи, изредка задерживаясь в интересных городах на несколько дней. Прибегнув к помощи магии, скриинг, он увидел, что Родри находится в осаде, после чего он максимально увеличил скорость передвижения, но, в очередной раз прибегнув к скриинг и увидев, что осада снята, он решил, что его брат еще долго будет в абсолютной безопасности, Эбани опять принялся попусту тратить время, задержавшись с девушкой, честно ждавшей его с прошлого лета. Он решил, что было бы крайне неблагородно с его стороны сразу же бросить ее после того, как она так долго ждала его.

Таким образом, к тому времени, когда Родри эскортировал герольда и советника ясным солнечным днем, Эбани находился в сотне миль южнее форта Греймена. В этот день он остановился на отдых рано, разбив лагерь у небольшой речки. Он спутал ноги лошади на лугу и пошел к воде, чтобы с помощью скриинг через нее увидеть Родри. Он увидел брата в тот момент, когда Камма сообщала ему ужасную новость. Накал страстей был таким сильным, что Эбани мог не физически слышать, но ощущать, о чем говорят. Казалось, что он стоял рядом с братом, когда Беноик взял дело в свои руки. Затем внезапно изображение пропало, изгнанное взрывом его чувств. Эбани вскочил на ноги и громко выругался.

– О, боги! – От изумления, он даже затряс головой. – Кому бы это могло даже прийти в голову! Я не могу поверить, что Джилл могла бросить его, этого просто не может быть!

Снова встав на колени, он принялся пристально смотреть на покрытую пляшущими солнечными лучами воду, думая при этом о Джилл. В воде медленно появилось ее изображение, оно было странно колеблющееся и нечеткое. Она сидела на горном лугу и наблюдала за тем, как Перрен снимает путы с трех лошадей, в том числе с Утренней Зари. Первой мыслью Эбани было, что Джилл больна, так как она сидела очень тихо, неподвижно, рот у нее был безвольно опущен, как у слабоумной, подробнее было трудно рассмотреть, так как изображение было очень туманным. Откинув назад голову, Эбани отпустил изображение.

– Это выглядит весьма зловеще, странно, озадачивающе. Мне кажется, надо попытаться получить более четкое изображение.

Он громко позвал на языке эльфов дикий народец, перед ним материализовались четыре гнома и сильфида.

– Слушайте внимательно, маленькие братцы. Я даю вам задание, и если вы выполните его, я спою вам песню. Я хочу пойти спать, а вы останетесь здесь и следите, чтобы не появилась какая-нибудь опасность. Если какой-нибудь человек или животное подойдет ко мне, ущипните меня и разбудите.

Гномы с важным видом кивнули в ответ, в то время, как сильфида парила в воздухе. Эбани лег на спину, скрестил руки на груди и принялся замедлять дыхание, пока не почувствовал, что его тело тает в теплом солнечном воздухе. Он закрыл глаза и призвал свое тело света. В отличие от знающего Двуумер человека, использующего плотные голубоватые очертания, подобные очертанию собственного тела, мыслеформы эльфов больше походят на огромное мерцающее пламя с постоянно перемещающимся лицом выглядывающим из серебряного света. Когда он четко представил в своем изображении собственную фигуру, он перенес в нее свое сознание, поначалу лишь для того, чтобы посмотреть на свое лежащее тело, затем – оглядел голубоватый свет эфирного мира. Он услышал отрывистый звук, похожий на щелчок; он находился в эфирной плоскости и смотрел из мерцающего пламени на свое лежащее внизу тело, охраняемое диким народцем, он был соединен с собой длинным серебряным шнуром.

Он медленно поднялся вверх, ориентируясь на долины, на ярко красном фоне которых тускло светилась аура растений, и на речку, которая испаряла природную силу в тростниковую серебристую завесу, поднимающуюся высоко над водой. Запутавшись в этой завесе, он мог оторваться. До набора высоты, он осторожно двинулся в сторону. Затем он подумал о Джилл. Он ощутил рывок, тянущий его в определенном направлении, и последовал ему. Во время долгого пути, который невозможно измерить в эфирной плоскости, он быстро пролетал над блекло-красными лесами, перемежающимися то тут, то там яркими заплатками фермерских угодий, обрабатываемых крестьянами, с мерцающей вокруг них аурой, в основном желтой и зеленой в голубоватом свете плоскости. По мере путешествия, он все больше и больше освобождался от ощущения присутствия Джейн, тянущего его вперед.

В конце пути у него появился проводник. Он как раз пролетал над небольшой речушкой, когда увидел движущегося ему навстречу одного из представителей дикого народца. В этой сфере существо представляло из себя чудесную связку сияющих линий и цветов, глубокого оливкового, лимонно-желтого и желтовато-коричневого с разбросанными повсюду черными пятнышками, но оно явно было в стрессовом состоянии, оно то раздувалось почти вдвое, то уменьшалось и дрожало.

– Сюда, сюда, маленький братец, – мысленно обратился к нему Саламандер. – Что случилось?

В ответ тот закружился и затанцевал, но эти движения смутно выражали его эмоции: это были ярость и отчаяние. Саламандер вспомнил серого гнома Джилл.

– Ты знаешь Джилл?

Существо подпрыгнуло и раздулось от радости.

– Я ее друг. Отведи меня к ней.

Гном бросился впереди него, как охотничья собака. Летя вслед за ним, увертываясь от изгибов гор, Саламандер увидал далеко внизу горную долину, красный пылающий шар травы, усеянный тусклой серебристой аурой лошадей, и две человеческие ауры – Перрена, странного серо-зеленого цвета, не встречавшуюся никогда ранее Саламандеру, и бледно-золотую ауру Джилл, ее аура была огромная, она разрасталась вокруг нее, посылая большие волны, затем снова сокращалась, но и сокращенная она была слишком велика для любого живого человеческого существа. Когда он начал снижаться по направлению к ней, он увидал, как Перрен повернулся к Джилл и что-то ей сказал. Из ауры молодого лорда как выстрел света пошла волна, проливаясь над Джилл подобно океанской волне. Ее собственная аура в ответ взметнулась высокой волной и всосала сверху магнитный поток.

Саламандер парил над ней, дрожа от волнения. В этот момент Джилл подняла взгляд и, увидев его, громко вскрикнула. Она увидала его тело света.

– Джилл, я друг!

Хотя она и видела его, но не могла слышать его мысли. Она вскочила на ноги и громко крича, стала показывать на него рукой, Перрен выглядел попросту озадаченным. Саламандер полетел прочь, следуя серебряному шнуру и стараясь как можно быстрее вернуться к своему телу, которое в безопасности лежало там, где он его оставил, охраняемое диким народцем. Он устремился вниз, пока не увидел тело и начал парить над ним. Снова послышался щелчок, и он опять почувствовал тепло плоти, ощутив на мгновение тяжелую, мучительную боль. Он отпустил свое тело света, затем сел, трижды хлопнул рукой по земле, удостоверяя окончание работы. Гномы выжидательно смотрели на него.

– Спасибо, друзья мои. Давайте некоторое время путешествовать вместе. Я спою вам песню, как и обещал, но мне надо спешить. Мой хороший друг по-настоящему околдован.

В потоке серебристого цвета рассвет взбирался на пурпурные горы и омывал луг, зеленый водоворот трав, вздымаемый летним ветром. Джилл сидела на одеялах и смотрела как Перрен согнулся у костра, где он кипятил воду в маленьком железном чайнике. Он взял свою бритву, кусок мыла и осколок зеркала из седельного вьюка и принялся бриться. Он делал это так спокойно и умело, как будто был в спальне. У Джилл мелькнула смутная мысль перерезать ему горло лезвием бритвы, или, по крайней мере, ее серебряным клинком, но думать об этом было слишком тяжело.

– Ты бы лучше что-нибудь съела, – заметил Перрен.

– Потом. – Говорить тоже было тяжело. – Я еще не хочу есть.

Безучастно отведя взгляд в сторону, она увидала своего серого гнома, который скорчившись сидел в нескольких ярдах от Перрена. Она была так рада видеть маленькое существо, что подскочив с места, подбежала к нему, но когда она нагнулась, чтобы взять его на руки, оно сердито заворчало, ощерило на нее клыки и исчезло. Очень медленно Джилл села на место, мучаясь вопросом, отчего гном был так сердит на нее. Казалось, что она должна это знать, но память не возвращалась к ней. Она подняла из травы кусок горного хрусталя и принялась пристально глядеть на него, поворачивая различными гранями, пока Перрен не отвлек ее от этого занятия.

Все это утро они ехали через лес, пробираясь длинными, окольными тропами. Каждое дерево казалось живым существом, склонившимся над тропой и тянущимся к ней ощетинившимися ветками пальцами. Одни пугали ее, другие казались вполне безобидными существами; были однако и такие, которые, казалось, просили помочь им, протягивая ей покрытые листьями руки. Когда она отводила взгляд от тропы, лес превращался в сплошные плотные стены, пробиваемые, как стрелами, лучами солнечного света. Если бы Джилл решилась попросту сбежать от Перрена, она непременно заблудилась бы. Время от времени она думала о Родри и спрашивала себя, пытается ли он найти их? она сомневалась, что он поверит ей, если она скажет, что уехала против своей воли – если он когда-нибудь поймает их. Как он сможет найти ее, если изменился весь мир?

Каждый цвет, даже мрачные серые камни, казались такими яркими, как самоцветы. Когда бы они не выходили на поляну или на горный луг, солнце разливалось над ними как вода; Джилл готова была поклясться, что ощущает на коже капли и потоки этой солнечной воды. Небо было твердым куполом лазурита и впервые в жизни она поверила, что боги путешествуют по небу также, как люди путешествуют по земле, потому что цвет и впрямь был божественный. Она чувствовала, что шатается в седле под тяжелым бременем всех этих красот, временами от всего этого очарования слезы текли у нее по щекам. Однажды, когда они ехали через луг, вспорхнули два жаворонка и залились душещипательными трелями, поднимаясь все выше и выше в лазурное небо, их крылышки стремительно трепетали издавая слабые раскаты грома. Джилл поняла, что если когда-нибудь и можно быть счастливой, так именно в этот момент, это хлопанье крыльев, этот вечный, проверенный временем звук – чистая нота в расстилающейся музыке вселенной.

Когда Джилл попыталась рассказать Перрену о своем ощущении, он лишь пристально посмотрел на нее и сказал, что она сумасшедшая. Джилл рассмеялась, соглашаясь с ним.

После обеда они разбили ранний лагерь на берегу большой реки. Перрен достал леску и крючок, сказал, что он идет удить рыбу и пошел вверх по течению реки. Джилл долго сидела на берегу, наблюдая за кружащимся в водовороте воды диким народцем – белой пеной маленьких лиц, мелькающими лоснящимися от воды телами, смешивающимися и переходящими друг в друга. Казалось, они чего-то хотели от нее, в конце концов, она сбросила платье и присоединилась к ним. Хихикая, смеясь, она ныряла, брызгалась с ундинами водой, пыталась поймать их, в то время, как они улепетывали от нее; впервые она отчетливо слышала их – они хихикали в ответ и звали ее по имени, Джилл, Джилл, Джилл, снова и снова повторяя ее имя. Неожиданно они вскрикнули и исчезли. Оглянувшись, Джилл увидела Перрена, стоящего на берегу, в руках у него была бечевка с нанизанными на ней тремя форелями. Сердце у нее упало, совсем как у расшалившегося ученика, которого застает учитель с невыполненным заданием.

Но когда она вылезла из воды на берег, он совсем не сердился на нее, а наоборот, схватив, принялся целовать, окутывая ее таким желанием, что она тоже захотела его и добровольно легла с ним в траву. После всего он встал, оделся и начал методично чистить рыбу, но Джилл продолжала лежать обнаженная в мягкой траве, стараясь вспомнить имя мужчины, которого она когда-то любила и который, как она полагала, до сих пор любит ее. Но так как она не могла воскресить в памяти его лицо, то эта память отказывалась назвать его имя. Зайдя в тупик в своих бесплодных усилиях, она встала и оделась, потом снова посмотрела на воду. Дикий народец снова был там, он укоризненно смотрел на нее.

– Родри, Джилл, – прошептали они, – как ты могла забыть своего Родри?

Она согнулась вдвое и в голос разрыдалась. Когда Перрен бросился к ней, чтобы успокоить, она с такой силой оттолкнула его, что он упал. Как испуганный зверь, она бросилась бежать, мчась среди высокой травы поляны, нырнула в лес. Зацепившись на бегу за корень дерева, она со всего маху растянулась на земле, головой вперед. С минуту она продолжала лежать, тяжело дыша, глядя на темные деревья, они угрожающе тянули к ней свои ветви, как бы пытаясь схватить. Теперь они были похожи на строй вооруженных стражников, с оружием наготове в руках. Когда за ней пришел Перрен, она не споря пошла с ним.

Этим вечером он развел костер и, нанизав форель на зеленый прут, как на вертел, изжарил ее. Джилл откусила кусочек от рыбы, но он, казалось, застрял у нее в горле, рыба вдруг показалась приторно-сладкой, как чистый мед. Перрен, тем не менее с жадностью набросился на свою долю, казалось, он умирает от голода. После этого он сразу же уснул у костра. Джилл долго смотрела на него. Хотя сейчас было до смешного легко убить его, воспоминание о лесе останавливало Джилл. Если он умрет, она останется одна, в западне, будет ходить по кругу, умирая от голода и впадая во все большую и большую панику… Усилием воли она заставила себя отключиться от этих мыслей, которые могли закончиться истерикой. Она задрожала, внезапно ей стало холодно. Она смотрела на пламя костра, где возникали и снова падали в огонь спириты, танцуя на дровах, так заботливо положенных туда парой человеческих существ. Джилл почти слышала их разговор среди шипения и потрескивания костра. Взметнулся высокий язык пламени, рассыпая дождь искр. В танцующем пламени появилось золотое перемещающееся лицо. Существо заговорило настоящим человеческим голосом, внушающим доверие:

– Что с тобой, дитя? Что случилось?

– Случилось? – она едва не заикалась. – Что это?

С минуту лицо изучающе смотрело на нее; затем исчезло.

Почему-то в полном смущении, не в состоянии думать, Джилл легла рядом с Перреном и уснула.

День сменялся днем совершенно незаметно, как переливающаяся вода. Джилл потеряла им счет; она утеряла само понятие счета, как будто та часть ее сознания, которая имела дело с такими понятиями, как ночи и деньги, выпала из ее седельного вьюка и затерялась в высокой траве. Когда бы Перрен не обратился к ней, ей было тяжело ему ответить, так как ее слова терялись в пышности леса. К счастью, он редко заговаривал с ней, очевидно, удовлетворенный одним ее присутствием рядом с ним. Ночью, когда они разбивали лагерь, он был страстным любовником, часто овладевающий ею на одеялах еще до еды, а затем приносил ей еду, словно паж, в то время, как она вяло продолжала лежать у костра. Его нерешительность, шаркающая походка, неопределенные улыбки и сбивчивые слова – все это ушло. Он громко смеялся, действовал спокойно. Когда он пробирался через дикую местность, то олицетворял силу и жизнь. Джилл решила, что его безумие и серость были, своего рода, щитом, которым он пользовался, когда жил среди людей.

Ее предположения подтвердились, когда они заехали в деревню, чтобы купить продукты на рынке. Перрен приобрел свой прежний вид, выглядел беспомощным, запинался, произнося простейшие фразы, торгуясь при покупке сыра и персиков, покупая у лавочника хлеб. Так как Джилл теперь могла говорить не более разборчиво, чем он, она мало чем могла помочь ему. Однажды она поймала на себе взгляд жены фермера, с изумлением смотревших на нее, женщина не могла представить, как эти два дурачка могут выжить на дорогах.

Сделав покупки, они пошли в таверну выпить пива. После того, как длительное время она не пила ничего, кроме воды, пиво показалось Джилл таким вкусным, что она медленно смаковала каждый глоток. Несмотря на то, что комната была маленькой, с грязной соломой на полу, нечищенным очагом и разбитыми столами, она была счастлива здесь. Было так приятно видеть других людей, таких же, как она, было приятно слышать человеческие голоса вместо бесконечного шума ветра в листве деревьев и журчание воды в реках.

– Послушай, девушка, а почему ты носишь серебряный кинжал? – спросил у Джилл дородный лысеющий мужчина, одетый в клетчатые бригги купца, дружественно улыбнувшись ей при этом.

– О… а… мой отец был серебряным клинком, видите ли, это память о нем.

– Это истинно благочестиво с твоей стороны.

Джилл неожиданно прочла его мысли: «хорошенькая девушка, но глупая; ах, да ладно, разум для девушки не имеет большого значения».

Мысли мужчины так отчетливо возникли в ее сознании, будто он произнес их вслух, но Джилл решила, что она заблуждается. Когда пришло время уходить из таверны, Джилл всплакнула, просто от того, что надо было снова возвращаться в дикий лес.

Этим днем после полудня они ехали среди пологих холмов, сосновый лес на которых был реже, а на защищенных лесом долинах начали появляться фермы. Джилл не имела понятия, где они находятся; все, что она знала, так это то, что солнце всходит на востоке, а садиться на западе. Лагерь, тем не менее, они разбили в месте, знакомом Перрену, так, по крайней мере, он сказал. Это была крошечная долина, растянувшаяся вдоль речки и окаймленная белыми березами. Прежде чем развести костер, он поцеловал Джилл. – Давай ляжем, – предложил он.

Мысль о занятии с ним любовью наполнила Джилл отвращением. Она оттолкнула его, но Перрен обхватил ее за плечи и притянул к себе. Хотя она пыталась вырваться, он был гораздо сильнее. Он схватил ее, поднял и силой положил на землю. Она продолжала сопротивляться, сознавая, что постепенно, неумолимо поддастся ему, сопротивляясь лишь в полсилы, позволяя ему целовать себя, затем ласкать, затем, наконец, сдаться, позволяя овладеть собой и превратить ее мир в пламя наслаждения.

Когда все кончилось, он лег рядом с ней, пытаясь заговорить, но уснул, изнуренно приоткрыв рот.

Лежа рядом с ним, Джилл сквозь ветви деревьев наблюдала заход солнца, он был похож на дождь золотых монет. Белые березы пылали внутренним огнем, как будто они наблюдали за ними и своим молчаливым присутствием благословляли их. Она слышала тихое журчание текущей рядом реки и бездумную болтовню дикого народца. Когда закат перешел в сумерки, Перрен, зевнув, сел. Она увидела темные круги у него под глазами, два озерца серовато-синей тени. Он какое-то мгновение пристально смотрел на нее, будто не понимая, где находится.

– С тобой все в порядке? – спросила Джилл.

– О… э… да, просто устал.

По мере продолжения вечера Джилл поняла, что дело далеко не в том, что он устал. Когда они ели, он жадно проглотил еду и снова уснул. Джилл села у костра, глядя на березы, которые, казалось наклонились вперед и придвинулись, наблюдая за парой, вторгшейся в рощицу. На мгновение Джилл показалось, что между деревьями кто-то стоит и смотрит на нее, но когда она встала и подошла ближе, чтобы посмотреть в чем дело, тень исчезла. Вскоре проснулся Перрен и, спотыкаясь, подошел к костру. Язык пламени осветил его лицо и, казалось, покрыл его кровью; его глаза казались большими дырами в прорезях маски. Джилл вскрикнула при этом зрелище.

– Что случилось? – спросил Перрен.

Она ни слова не сказала ему о том, что инстинктивно чувствовала: это послеобеденное занятие любовью подвело их к критической точке, совсем как скачущий в атаку воин, который не может думать ни о чем, кроме сверкающей вокруг стали, думающий только о том, чтобы оказаться за вражеской линией, отрезанным и в одиночестве, когда слишком поздно возвращаться назад.

Выехав из форта Греймена, Родри понятия не имел, куда ему направляться. В первый день он пошел на запад, но во время захода солнца появился серый гном, он прыгнул ему на руки и прижался к нему, как маленький, испуганный ребенок.

– Ты здесь! Ты здесь, мой маленький друг, где Джилл?

Гном, подумав, указал на восток и исчез.

– Я попросту потерял целый день, – подумал Родри. Затем, даже будучи в полном отчаянии, он снова почувствовал, что за ним следят.

Следующие три дня он ехал на восток. Он чувствовал себя скорее бурей, чем человеком, его гнев и отчаяние переплетались в его сознании, рвали его на части, гнали вперед по лесной дороге. Временами он хотел найти Джилл только для того, чтобы перерезать горло; временами он клялся себе, что хочет только одного – вернуть ее назад, он говорил себе, что не задаст ей ни единого вопроса о том, что она делала с Перреном. Постепенно он все больше вместо ярости начал ощущать безысходность. Перрен мог затащить ее так глубоко в леса, что ему никогда не найти их. Единственная надежда была на гнома, который неожиданно появлялся на его пути. И всегда он указывал на восток, при этом он был полон ярости, скрежетал зубами и тряс головой при каждом упоминании о Перрене. Рано или поздно, так, по крайней мере надеялся Родри, гном приведет его к Джилл.

Поздним днем, когда на небе начали собираться облака, грозя пролиться дождем, Родри ехал вдоль узкой тропы, которая вывела его на поляну. За дорогой стоял маленький деревянный круглый дом, по обе стороны его дверей росли дубы. Родри слез с лошади и подвел ее к домику, выкрикнув при этом приветствие. Вскоре из дома вышел пожилой человек с бритой головой и золотым знаком жреца Бэл.

– Добрый день, ваша Священность, – сказал Родри.

– Да благословят тебя боги, юноша. Что тревожит тебя?

– О, небеса! По мне это видно?

Жрец лишь улыбнулся, его темные глаза почти не стали видны в складках морщин. Он был худой, как палка, его рваная туника висела на нем мешком, пальцы его были искривлены как ветки.

– Видите ли, я кое-кого ищу, – продолжал Родри. – И я почти потерял надежду найти ее. Это прекрасная светловолосая девушка, но она всегда одевается как юноша и носит серебряный кинжал. Она должна ехать с тощим рыжеволосым парнем.

– Твоя жена бросила тебя ради другого мужчины?

– Да, так оно и есть, но как вы об этом узнали?

– Это довольно обычная история, юноша, хотя я не сомневаюсь, что тебе больно, как будто ты первый мужчина, которого покинула женщина. – Он вздохнул и покачал головой. – Я не видел ее, но идем, попросим богов, чтобы они помогли тебе.

Больше для того, чтобы сделать приятное одинокому отшельнику, чем надеясь получить предсказание, Родри пошел за жрецом в темную, таинственно пахнущую обитель, которая занимала половину круглого дома. На плоской стороне стоял каменный алтарь, покрытый грубой льняной тканью, чтобы скрыть кровавые пятна от приношения жертв. Позади алтаря возвышалась массивная статуя Бэл, вырезанная из ствола дерева, тело было вырезано грубо, руки были изображены схематично, а туника была лишь выцарапана на поверхности тела. Но лицо, тем не менее, было исполнено прекрасно, большие глаза смотрели, как живые, рот казался таким подвижным, что, казалось, сейчас заговорит. Родри формально поклонился королю мира, затем опустился перед ним на колени. В слабом свете казалось, что глаза божества следят за ним.

– О, святой повелитель, где моя Джилл? Увижу я ее еще когда-нибудь?

На мгновение в храме воцарилась тишина: затем в пустоту заговорил жрец, он говорил гулким голосом, непохожим на обычный человеческий голос:

– Она едет по темным дорогам. Не суди ее жестоко, когда встретишь опять. Тот, кто не соблюдает мне верность, пленил ее.

Родри задрожал, ему стало холодно и страшно от благоговейного страха. Глаза божества задумчиво смотрели на него, и вновь раздался голос.

– У тебя странная вэйр, человек из Элдифа, ты не совсем такой человек, как остальные люди. Однажды ты умрешь, служа королевству, но это не будет та смерть, которую ты представлял для себя. Люди будут помнить твое имя спустя долгие годы, хотя твоя кровь перельется через камень и уйдет. Истинно, они будут помнить тебя дважды, потому, что умрешь ты дважды.

Неожиданно жрец взметнул вверх руки и сильно хлопнул в ладоши. Родри в изумлении огляделся вокруг. Статуя была лишь куском дерева, хотя и искусно вырезанным. Бог ушел.

На протяжении всего дня, быстро двигаясь вперед, Родри изумленно размышлял над предзнаменованием. Что все это значит? Что значит, что Джилл едет по темным дорогам? Он отчаянно хотел, чтобы это означало, что Перрен каким-то образом принудил ее уйти с ним, а что она не пошла добровольно, но это было трудно себе представить, так как Джилл была в состоянии убить лорда, если он совершил над ней насилие. Но он все-таки хватался за первую часть своего предположения, так как надеялся, что Джилл все еще любит его. Его сердце так разрывалось от любви и страха за нее, что он не вспоминал второй части предзнаменования, вспомнил он ее только годы спустя: это противоречило природе и разуму, он должен умереть дважды.

Утром следующего дня предсказание, касавшееся Джилл, стало понятнее, когда он достиг небольшой деревни. В небольшой таверне он впервые за все эти дни поел горячую пищу и выпил пива. Когда он ел баранью отбивную, к нему подошел поболтать тавернщик.

– За последние дни вы второй серебряный клинок в нашей деревне, – сказал он. – Хотя я не думаю, что эта девушка и в самом деле была серебряным клинком.

– Светловолосая девушка? – Сердце Родри заколотилось в груди от случайно оброненного тавернщиком слова. – Прекрасная девушка, но одетая как юноша?

– Совершенно верно! Вы знаете ее?

– Знаю. Как давно она была здесь со своим рыжеволосым спутником? Я хотел бы снова встретиться с Джилл и Перреном.

Тавернщик задумчиво поскреб свою лысину.

– Не больше четырех дней назад, я бы сказал. Они что, ваши друзья? Но они немногословны, хочу вам сказать.

– О, Перрен и в самом деле никогда не был разговорчивым. – Родри старался, чтобы его голос звучал бодро и дружественно. – Но его девушка обычно не прочь поболтать.

– В самом деле? Значит она больна или еще что, потому что она едва в состоянии связать два слова. Я еще подумал, что она одна из тех хорошеньких девушек с пустой головой.

– Послушайте, я надеюсь, что она все-таки не больна, обычно, она подвижна, как жаворонок и вдвое жизнерадостнее.

Тавернщик надолго задумался. – По всей вероятности она слегка повздорила с этим парнем. По тому, как она смотрела на него, я бы сказал, что он хорошенько ее поколачивает, она выглядит порядочно запуганной.

Родри так сжал пивную кружку, что у него побелели костяшки пальцев. – Теперь понятно, что значит, что она едет по темной дороге, – подумал он.

– Но мне кажется, парень, что отсюда они направились на юг. Девушка говорила, что они поедут туда искать ее дедушку.

– Невин! – изумленно подумал Родри, – конечно, это он, она рассказывала о нем.

– Ну что ж, спасибо, – он бросил тавернщику серебряную монету Беноика.

Оставив на столе недопитую кружку пива, Родри вышел из таверны и поспешил на пересечение дорог, чтобы по проселочной дороге направиться на юг.

Тавернщик, вертя в руке серебряную монету, смотрел вслед серебряному клинку, пока тот не скрылся из виду. Он чувствовал одновременно страх и вину. Зачем он солгал, и всего за пару монет, которые дал ему незнакомец? Он ненавидел ложь. Он смутно помнил спор с незнакомцем, но теперь, после всего, что он сказал ему, он все-таки сделал это. Если бы у него была лошадь, он поскакал бы сейчас за серебряным клинком и сказал ему правду… подняв глаза, он увидал деревенского дурачка Марро, который, шаркая ногами, шел по улице. Тавернщик швырнул ему деньги Родри. – Эй, парень, возьми их и отдай матери, скажи ей, что я сказал, чтобы она купила себе новое платье или юбку.

Расплывшись в улыбке от уха до уха, Марро подобрал деньги и побежал прочь. Тавернщик вернулся к своим клиентам.

На юг? – спросил вслух Саламандер, – кипяток на лысину дьяволу, отчего это Родри решил вдруг повернуть на юг?

Столпившийся вокруг него дикий народец, казалось, вместе с ним решает эту задачу.

– Извините, маленькие братцы, это всего лишь риторический вопрос.

Потянувшись, Саламандер встал и, нахмурившись, посмотрел на ночное небо, сожалея, что он раньше не вызвал образ Родри через скриинг. Так как он был изучающим Двуумер, для него было трудно заниматься скриинг не фокусируясь на чем-либо, и невозможно вообще, когда он в это время занимался чем-нибудь другим, например, ехал верхом на лошади.

Продолжая обдумывать загадку, Саламандер решил, что Родри поехал на юг от отчаяния. Без Двуумера он никогда бы не смог найти след Джилл, так как этот странный человек, который увел ее, знал леса как дикий олень. Сам он находился сейчас в десяти милях к северо-востоку от них. Родри был от них на севере и направлялся на юг. Вопрос состоял в том, откуда Родри мог это знать?

– Завтра, маленькие братцы, завтра мы выследим медведя до его логова.

Дикий народец беспокойно шелестел вокруг него, они толкались и щипали один другого, широко разевали рты, изображая отчаяние и ненависть. Саламандер задрожал от страха. Насколько он знал, человек, укравший Джилл, был знатоком Двуумера, обладавшим большой силой, и он ехал навстречу своей гибели.

– Знаете, я считаю, что мне следует рассказать обо всем Невину.

Дикий народец энергично закивал в ответ.

– Но, с другой стороны, предположим, я это сделаю, а он скажет мне, что я должен оставить это грязное дело в покое. Как я смогу потом отчитаться за потерянное летом время? Я думаю, что будет лучше, если я продолжу дело.

Дикий народец махнул руками, показал ему языки и исчез, обдав его волной отвращения.

Утром темные круги под глазами Перрена выглядели как багровые свежие кровоподтеки на фоне неправдоподобно бледной кожи. Его рыжие волосы больше не пламенели; скорее они были тусклыми и матовыми, как мех больного кота. Двигался он медленно, доставая что-нибудь из седельного вьюка, он подолгу смотрел на этот предмет, затем клал обратно. Джилл, сидя в стороне, наблюдала за ним.

– Ты, и в самом деле выглядишь больным, – сказала она.

– Просто устал.

Джилл спросила себя, какое ей дело до того, болен он, или нет, но, по правде говоря, она начинала видеть в нем такую же жертву странной силы, которой была сама. Тем не менее, мысль эта приходила к ней лишь урывками; за эти дни ей вообще редко приходили в голову какие-либо мысли. Части снаряжения в руках Перрена, казалось, все время менялись в размере, то увеличивались, то сжимались, у них не было ни краев, ни определенного смысла, просто линии мерцающей силы, обозначающей место встречи с воздухом. Наконец он вытащил простой железный жезл толщиной, примерно, с палец и сел на деревянную рукоятку.

– Благодарение каждому богу, – сказал он, – я думаю, что потерял его.

– Что потерял?

– Походную метку. Никому не говори, что она у меня была, ладно? В Кергонеи за это могут повесить.

Во всем этом не было никакого смысла. Она заставила себя сдержаться и выяснить все постепенно.

– Мы все еще в Кергонеи? – спросила она, наконец.

– Да, но в южной части. Около Гвейнтейра.

– А… А для чего эта вещь?

– Изменять на лошади клеймо.

– А почему из-за него могут повесить?

– Потому, что его возят только конокрады.

– А для чего он тебе?

– Потому, что я конокрад.

Открыв рот, Джилл в изумлении смотрела на него.

– А как ты думаешь, где я брал деньги, которые мы тратили? – Он рассмеялся ее изумлению. – Я брал лошадь у знатного лорда, продавал ее кому-нибудь из знакомых…

Где-то в глубине сознания Джилл помнила, что воровство – очень плохая вещь. Она думала об этом, пока он перепаковывал свой седельный вьюк. Воровать было нехорошо, но хуже всего, было быть конокрадом. Если украсть у человека лошадь, он может погибнуть в дикой местности. Так всегда говорил папочка. Папочка всегда был прав.

– Ты не должен брать лошадей, – сказала она.

– О, я беру их только у людей, которые могут позволить себе такую потерю.

– Все равно это дурно.

– Почему? Я нуждаюсь в них, а они нет.

Хотя она помнила, что на его аргументы есть контрдоводы, но не могла вспомнить, какие именно. Она легла на спину и принялась смотреть на сильфид, играющих в легком бризе, крылья у них были в форме бриллиантовых кристаллов, они стремительно увертывались друг от друга, устремляясь вниз, затем плавно скользили.

– Я уйду попозже, – сказал Перрен через некоторое время. – У нет нет денег, мне надо достать лошадь.

– Но ты ведь вернешься? – Неожиданно ей стало жутко, она была уверена, что без него она будет здесь совершенно беспомощна. – Ты ведь не бросишь меня здесь?

– Что? Конечно, нет. Я люблю тебя больше собственной жизни. Я никогда не брошу тебя.

Он притянул ее к себе и поцеловал, потом обнял крепче. Она не знала, сколько они сидели вот так под лучами теплого солнца, но когда он выпустил ее, солнце уже клонилось к зениту. Джилл побрела к реке, легла у воды, наблюдая за диким народцем, резвящимся там, пока не заснула.

К вечеру этого же дня Родри прибыл в Лерен, один из самых больших городов Кергонеи с почти что пятистами домами, жавшихся за низкой каменной стеной на берегах Камен Ирейн. Так как Лерен был важным портом для речных барж, перевозивших с гор в Дэвери железо, Родри собирался купить проезд вниз по реке и таким образом сэкономить некоторое время и одновременно дать себе и лошади кой-какой отдых. Но в первую очередь он пошел на рыночную площадь, расспросить о Джилл и Перрене. Некоторые из местных жителей хорошо знали странного лорда Перрена.

– Он полоумный, – сказал торговец сыром, – а если эта девушка едет с парнем вроде него, то она полоумная вдвойне.

– Он немного больше, чем полоумный, – фыркнул кузнец. – Я долгое время раздумывал, где он берет всех этих лошадей.

– А, он благородного происхождения, – вмешался в разговор одетый в купеческое платье мужчина. – У знатных людей есть лишние лошади. Но я не видел его уже несколько недель, серебряный клинок, и никогда не встречал девушки, описанной вами.

– То же самое могу сказать и я, – сказал торговец сыром.

По дороге в замеченную раньше дешевую таверну Родри гадал, куда могли подеваться Джилл и Перрен. – Может они поехали на юг другой дорогой? Если это так, то ему надо отказаться от мысли плыть по реке, таким образом он сможет проплыть мимо них. Когда он ставил лошадь в конюшню, к нему подошел парень довольно невыразительной наружности с изогнутой спиной бродячего коробейника.

– Это ты тот серебряный клинок, который расспрашивал о лорде Перрене?

– Да, я. А тебе что за дело?

– Никакого, но я мог бы сообщить тебе кое-какую информацию за определенную плату.

Родри вынул из мешочка две серебряных монеты и зажал их между пальцами. Коробейник захихикал.

– Я иду с юго-востока. Останавливался на ночь в небольшом деревенском постоялом дворе, это в милях тридцати отсюда. Я пытался уснуть перед рассветом, когда услыхал, что в конном дворе кто-то кричит. Я высунул в окно голову и увидел Перрена, спорящего со светловолосой девушкой. Было похоже, что она оставляет его, а он кричал на нее, чтобы она не уходила.

Родри передал ему первую монету.

– Я не собираюсь искать никакого «невина», говорила она, – продолжал коробейник, – она сказала какую-то чертовски странную фразу, во всяком случае, это врезалось мне в память.

Так оно и было. Она сказала: где «невин»?

– Нет. Но она сказала его сиятельству, что если он попытается идти за ней в Кермор, она снесет ему башку серебряным клинком.

Засмеявшись, Родри отдал ему вторую серебряную монету и в дополнение вынул еще и третью.

– Спасибо, коробейник, это тебе за то, что потерял лишний час сна.

Когда Родри вышел из конюшни, Меррек тихонько засмеялся. Это была неплохая шутка, получить у серебряного клинка плату за фальшивую сплетню, которая может привести его к смерти.

Джилл неожиданно проснулась от лошадиного топота. Она села, удивляясь, почему она не пыталась убежать, пока не было Перрена. Теперь же было слишком поздно. Она встала, очень медленно, потому что земля, казалась, неустойчивой у нее под ногами, трава пружинила, как будто она шагала по огромному, набитому перьями, матрацу.

– Джилл! Не бойся! Спасение близко, хотя, по правде говоря, кто-то с большей охотой выступил бы в роли сияющего мстителя.

Джилл в испуге оглянулась и, открыв рот, пораженно смотрела, как на другой стороне поляны слезает с лошади всадник. На мгновение она подумала, что это Родри, но голос и светлые волосы были не его. Тут она вспомнила кто это.

– Саламандер! О, боги!

Неожиданно она разрыдалась, согнувшись вдвое и раскачиваясь из стороны в сторону, пока Саламандер не подбежал к ней и крепко не обхватил ее.

– Шш, шш, малышка. Все хорошо, по крайней мере, более или менее. Ты была околдована, но теперь это в прошлом.

Она перестала плакать и посмотрела на него.

– Это правда? Он знает Двуумер.

– Я не вполне в этом уверен, но ты была околдована хорошо и по-настоящему. Где он?

– Ворует у кого-то лошадь.

– Этот парень выглядит все более и более странным.

– Это слишком мягко сказано. Давай уйдем отсюда, пока он не вернулся.

– Нет, потому что мне надо сказать ему пару слов.

– Но он же знаток Двуумера!

Саламандер лениво улыбнулся. – Пришло время и тебе узнать правду. Я тоже знаю Двуумер.

Отскочив от Саламандера, Джилл изумленно на него посмотрела.

– А откуда, ты думаешь, я узнал, что ты околдована и как я вообще нашел тебя? Ладно, пошли. Давай уложим твое снаряжение на лошадь. Я хочу послать этого парня ко всем чертям, а потом мы отправимся в путь. Родри предусмотрительно выехал нам навстречу.

При упоминании имени Родри Джилл снова разрыдалась. Саламандер прижал ее к себе. – Ну, ну, малышка. Вспомни, ты же дочь воина! Позже будет достаточно времени для слез, когда мы уедем подальше отсюда. Мы найдем твоего Родри.

– О, боги! Я даже не знаю, захочет ли твой брат снова принять меня!

– Но… послушай! Как ты узнала?!

В его голосе прозвучал такой настойчивый вопрос, что она перестала плакать.

– Я… ладно, мне снился вещий сон. Я видела твоего отца.

– Боги! Если ты обладаешь такой силой, и этот парень до сих пор… ладно, по всей вероятности, он немного сильнее, чем я думал, но будь я проклят, если я уеду, не повидав его! Давай оденем седло на твою лошадь и ты мне все расскажешь.

Стараясь быть как можно более точной, Джилл рассказала ему о Перрене и событиях последних нескольких дней, но ей было трудно изложить все в определенном порядке или вспомнить сколько точно дней путешествовала она с Перреном. Иногда ей казалось, что это длилось годы, иногда – месяцы. Она была поражена, когда Саламандер сказал ей, что прошло, максимум две недели. По мере того, как он слушал, Саламандер все больше злился пока, наконец, взмахом руки не остановил ее сбивчивое повествование.

– Я слышал достаточно, малышка. Этот отвратительный подонок заслуживает того, чтобы его выпороли и повесили, во всяком случае, я так считаю. Я не знаю, вытерплю ли я до суда лордов.

– Не здесь. Все лорды его родственники.

– И, кроме того, кто мне поверит, если приду к ним и начну говорить о Двуумере? Ладно, для справедливого суда в королевстве есть и другие способы.

Посмотрев на него, Джилл увидала, что гнев, как призрачное пламя пылает на его лице, она отвела взгляд. Его вид натолкнул ее на мысль.

– Это тебя я видела, лежа на спине? Я видела в небе эльфа в серебряном пламени.

– Да, можно сказать, так. Но ты видела лишь… ладно… назовем это моим образом.

Джилл молча кивнула, эта мысль и воспоминание снова ускользали от нее. Ей было интересно, отчего Саламандер так зол на Перрена, казалось, что она должна знать ответ.

Саламандер как раз кончил привязывать позади седла ее скатанные постельные принадлежности, вдруг он склонил голову к плечу и прислушался. Это было за несколько минут до того, как Джилл услышала топот копыт. Ныряя и подпрыгивая среди деревьев, подъехал Перрен, ведя за собой двух жеребцов. Саламандер пошел ему навстречу, Перрен соскочил с лошади и пробежал оставшиеся несколько ярдов.

– Кто ты такой? – закричал Перрен. – Джилл, что ты делаешь?

Хотя она дрожала от страха и была не в состоянии вымолвить ни слова, ее оседланная и нагруженная лошадь были красноречивее всякого ответа. Когда Перрен бросился к ней, Саламандер встал между ними. Перрен замахнулся на него, сразу же весь дикий народец стаей налетел на него, их была хорошая сотня, они били, щипали его, пинали ногами; они были, как свора собак, налетевшая на кость. Перрен отчаянно кричал, слепо колотя руками врага, которого был не в состоянии видеть, наконец, он упал.

– Достаточно! – закричал Саламандер.

Дикий народец исчез, оставив дрожащего Перрена на земле.

– Славный потомок рода Волков, конокрад и похититель чужих жен, тебе больше подходит называться собакой!

Он выбросил вперед руку и нараспев едва слышно произнес несколько слов на языке эльфов. Неожиданно Джилл увидела как вокруг Перрена появилось серо-зеленое свечение – нет, он излучал облако света. От него исходили длинные дымящиеся усики, которые опутывали ее. Она вдруг сообразила, что сама стоит в таком же облаке, но оно было золотистого цвета.

– Ты видишь, лорд Перрен? Ты видишь, что ты делаешь?

Перрен переводил взгляд с себя на Саламандера и обратно, пока вдруг не застонал и не закрыл ладонями глаза. Гертхен сказал еще несколько слов на языке эльфов, и щелкнул пальцами. В его руках появился золотой меч, который, казалось, был сделан из плотного золотого воздуха. Он несколько раз взмахнул мечом, отсекая усики, связывающие Джилл с Перреном. Световые полосы рвались с треском, как веревки и с силой возвращались к нему. Перрен пронзительно закричал, но Джилл почувствовала, как к ней возвращается ее воля и разум, а вместе с этим ее наполняла дикая ненависть к человеку, который сломил ее, как дикую лошадь.

Саламандер снова заговорил нараспев, и сияющие облака, и меч – все исчезло. Перрен поднял голову.

– Не смотри на меня так, любовь моя, – прошептал он. – О, ради самого Керана, ты не покинешь меня?

– Конечно, я брошу тебя, ублюдок! Я никогда больше не желаю видеть тебя!

– Джилл, Джилл, молю тебя, не уходи! Я люблю тебя!

– Любишь? – Она почувствовала, как от ярости у нее перекосился рот. – Плевала я на твою любовь!

Рыдания Перрена звучали для нее музыкой. Саламандер хотел было пнуть Перрена ногой, но сдержался.

– Послушай, ты! – прорычал он, – прекрати воровать женщин и лошадей, иначе, я убью тебя! Ты слышишь меня?!

Перрен медленно поднялся на ноги и встал лицом с Гертхеном, он изо всех сил старался собрать остатки собственного достоинства. – Я не знаю, кто ты, – прошептал он, но я не собираюсь оставаться здесь, чтобы ты сыпал мне соль на раны. Я не могу остановить тебя, чтобы ты не уводил Джилл, так что уходи! Ты слышишь меня? Пошел вон! Он перешел на крик: – Пошли вон! Оба!

После этого он снова, рыдая, упал на колени.

– Прекрасно. – Саламандер обернулся к Джилл. – Давай оставим этого скулящего болвана, пусть боги сотворят над ним справедливый суд.

– С радостью.

Окруженные радостным водоворотом дикого народца, они сели на лошадей. Большой черный гном с пурпурными пятнами швырнул Саламандеру повод вьючной лошади и, когда они выехали на дорогу, исчез. Джилл резко оглянулась назад, чтобы в последний раз взглянуть на Перрена, он вытянулся на траве, все еще продолжая рыдать, его окружало раздувающееся море света, но у самых его плеч оно было серого цвета. Для Джилл не было приятнее картины, чем видеть его страдания.

Примерно милю они ехали молча, пока, наконец, не выехали из леса на грязную проселочную дорогу, которая вела к дороге на Кергонеи. Здесь Саламандер остановил лошадь и махнул Джилл, чтобы она сделала то же самое, затем повернулся в седле, чтобы посмотреть на нее. Она ответила ему безучастным взглядом.

– Как ты себя чувствуешь, Джилл?

– Изнуренной.

– Не удивительно, но скоро к тебе вернутся силы.

– Хорошо. Мир когда-нибудь станет прежним?

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Ну… все вокруг… не подернуто дымкой, но все не так, как прежде, и эти краски… все такое яркое и сияющее… – Она заколебалась, не зная, как передать свои ощущения. – Видишь ли, ни у чего нет конца, определенных границ, все вместе сверкает и переливается. И еще нет ощущения времени, это кажется неправдоподобным, но так оно и есть.

– О, боги! Что этот неуклюжий деревенщина сделал с тобой?

– Я не знаю.

– Извини, Джилл, но это не риторический вопрос, это чертовски серьезно.

– Спасибо, я это чувствую по себе. Смогу я когда-нибудь видеть мир таким, какой он есть на самом деле?

– Ты имеешь в виду, будешь ли ты видеть его таким, к какому привыкла, потому что действительный мир, моя горлица, этот тот, который ты видишь сейчас. До этого ты видела лишь тусклый свет, смерть, темноту и обманчивую поверхность, как и большинство людей видят это.

– Но послушай! Эти краски, и то, как все движется…

– Вполне реально. Но, правда, крайне беспокойна. Боги очень добрые, моя горлица. Они дают возможность большинству людей видеть только то, что им необходимо видеть, а всю красоту прячут. Если бы они этого не сделали, то все мы погибли бы от голода, так как даже такое простое действие, как сорвать яблоко с ветви было бы чрезвычайно серьезным и угрожающим событием.

– Я не могу в это поверить.

– А тебе и нет необходимости. Вера не выносит никаких перемен, вера – это иллюзия и, по правде говоря, все эти люди, которых ты видишь, тоже – иллюзия, так как вселенная – не что иное, как стремительный поток сути абсолютной энергии.

– Это не может быть правдой.

– Это правда, но сейчас не время спорить о трудных для понимания вещах, уподобляясь двум мудрецам из Бардека. Этот ничтожный, лопоухий ублюдок навредил тебе больше, чем я опасался, Джилл. – Он сделал длинную, тревожную паузу. – Я не совсем уверен, что надо предпринять по этому поводу. К счастью, у нас есть уважаемый Невин.

– Саламандер, ты болтушка! Что мог мне сделать Перрен?

– Ладно, слушай, ты видела те линии света? Он занимался тем, что вливал в тебя жизненную силу, ее было больше, чем ты могла потребить. Каждый раз, когда вы ложились, он излучал огромное количество жизненной энергии. Она не такая плотная как вода, но плотнее мысли, может передаваться туда и обратно. Обычно, когда женщина и мужчина находятся вместе, каждый из них отдает и получает какое-то количество энергии, при этом соблюдается равновесие, хотя я сомневаюсь, что тебе это понятно.

– О нет, понятно. – В расстроенном сознании Джилл всплыли образы Сакрена и Аластера, знатоков Двуумера Тьмы, которые прошлым летом испортили ей жизнь, коснувшись ее. В какое-то мгновение ее чуть не стошнило. Когда она заговорила вновь, то это был только шепот: – Продолжай. Я должна понять.

– Ладно, слушай. С Перреном тоже что-то неладно. Он расточает энергию, как мед на празднестве у лорда. Расточает ее больше, чем может возместить. И вся эта необычайная энергия свободно текла в твое сознание, ты вольна была ее использовать по своему усмотрению, но так как ты не имела понятия, чего ты хочешь, а ее в тебе было уже предостаточно, она, как та же вода, находила первый же проток, куда она могла еще влиться, чтобы, как можно образно представить, тут же из реки перелиться в канаву. Ты не можешь лгать и говорить, что у тебя нет призвания к Двуумеру.

– Я не хотела! Я никогда не хотела ничего подобного!

– Конечно, не хотела, глупышка. Я совсем не это хотел сказать. Послушай, это, в самом деле, темные и опасные дела. И они – причина многих странных вещей. Никто, изучающий Двуумер Света, не будет так глупо и неосторожно заниматься тем, что, похоже, делает Перрен.

– Ты имеешь в виду, что он идет темной тропой?

– Нет, потому что этот бедный, слабый, неуклюжий идиот, очевидно, не может делать ничего подобного. Я не знаю, кем может быть лорд Перрен, птичка моя, но я знаю, что нам надо убраться от него подальше. Поехали. Нам надо добраться до безопасного места, и потому я спрошу у Невина, что он обо всем этом думает.

После того, как Джилл уехала, у Перрена хватило сил расседлать свою лошадь и отправить ее пастись. После этого он лег на одеяла и уснул. Он проснулся перед заходом солнца, но затем уснул снова и проспал всю ночь. Проснувшись утром, он перевернулся и машинально потянулся рукой к Джилл, но вспомнив, что она ушла от него, он снова разрыдался.

– Как она могла бросить меня? Я так любил ее!

Он заставил себя перестать плакать, сел и огляделся вокруг. Несмотря на долгий сон, он все еще чувствовал себя усталым, все тело болело, словно его побили. Вспомнив человека, который увел Джилл, он снова похолодел от страха. Двуумер. Кто еще мог показать ему необычное видение облаков света и золотого меча? «Смотри, что ты наделал, лорд Перрен!». Но ведь он ничего не делал, он просто любил ее. Что сделали таинственные веревки света с любовью? А еще она сказала, что ненавидит его. Он затряс головой, чтобы не заплакать снова.

Наконец, он заставил себя встать и начать собирать снаряжение. Он и так подвергал себя опасности, слишком долго оставаясь на этом месте. Хозяева похищенных жеребцов могли прийти сюда в поисках их. Собравшись, он задумался, в какую сторону ему ехать. Он не мог вернуться к Нету, страшась гнева Беноика. – Ты дважды болван, – говорил он себе, – первый раз – потому что украл чужую женщину, а второй – потому что потерял ее. Беноик будет еще долгие годы презирать его, это он знал наверняка. После восхитительного ощущения, что тебя кто-то любит и ты любишь тоже, он отказывался верить, что Джилл его никогда не любила, его жизнь расстилалась теперь перед ним как унылая, туманная дорога. Он опозорен навсегда. Он был не в состоянии заняться никакой серьезной работой – только всякой мелочью, например, скатать свои одеяла. Как только что-либо напоминало ему о Джилл, он начинал рыдать. Его серый в яблоках жеребец стоял рядом и тыкался ему в плечо, как будто прося его взбодриться.

– По крайней мере, ты любишь меня, ведь правда? – шепотом спросил Перрен. – Но понравиться лошади ничего не стоит.

Наконец, он был готов в путь – был оседлан его серый жеребец, нагружена вьючная лошадь, привязаны за поводья два новых жеребенка. Он сел в седло и долго неподвижно сидел в нем, глядя на место, с которым были связаны его последние воспоминания о Джилл. – Куда теперь направиться? Вопрос казался неразрешимым. Когда, наконец, его серый начал пританцовывать от нетерпения, он повернул на северо-запад. Неподалеку находился город под названием Лерен, где, как он знал, жил торговец, который мог купить у него жеребят, не задавая лишних вопросов. На протяжении всего дня он ехал медленно и слезы сопровождали его весь этот путь.

Если бы не серый гном, Родри немедленно отплыл бы на барже. Он явился к Родри рано утром, в то самое утро, когда Саламандер встретился с Джилл. Маленькое создание было в экстазе, он танцевал вокруг Родри и улыбался так широко, что демонстрировал все свои длинные остроконечные зубы.

– Ну, маленький братец, я вижу ты узнал, что Джилл оставила Перрена?

Гном кивнул в ответ и показал на юго-восток.

– Там сейчас находится Джилл?

Гном отрицательно затряс головой, затем изобразил неуклюжую походку Перрена.

– О! И как далеко наш дорогой лорд Перрен?

Гном пожал плечами и махнул рукой, как бы показывая, что не очень далеко.

С одной стороны, Родри хотел поскорее увидеть Джилл, но с другой – он испытывал непреодолимое желание отомстить. В конечном итоге, стремление к мести победило.

– Ну что ж, маленький братец, я седлаю свою лошадь, а ты указываешь мне путь.

Гном улыбнулся и затрясся от радости, показывая на юго-восток.

К вечеру Родри пришел в небольшую деревушку, это была кучка домов на вершине холма, вокруг нее даже не было пристойной стены. Так как в деревне не было таверны, жена кузнеца держала на кухне несколько бочек с пивом для томимых жаждой путешественников, но она отказалась принять в своем доме серебряный клинок. Тем не менее, она позволила ему купить кружку пива и выпить ее в грязном дворе, где рядом с небольшим свинарником рылись цыплята, а в свинарнике лежали два подсвинка. Хозяйка, дородная женщина с тонкими седыми волосами, упершись руками в бедра, неотрывно смотрела на него все время, пока он пил, будто опасаясь, что он украдет ее кружку. Родри вернул кружку с подчеркнутым поклоном. – Благодарю вас, прекрасная леди. Я не думаю, что через вашу деревню проезжает много путешественников?

– А вам зачем это знать?

– Я ищу своего друга, это высокий, худой парень с рыжими волосами.

– Вам тогда лучше поспешить к булочнику. Парень, похожий на того, кого вы описываете, пил у меня пиво не более получаса назад, он сказал, что ему надо купить хлеб.

– Что вы говорите! А с ним была девушка?

– Нет, с ним была только пара великолепных лошадей. Слишком много лошадей, если вы спросите у меня. Мне не понравилось, как он выглядит.

Следуя ее указаниям, Родри поспешил по извилистой улице. Добравшись до дома с большими глиняными печами на переднем дворе, он увидал серого жеребца Перрена, его вьючная лошадь и пара жеребят были привязаны поблизости. Он громко засмеялся смехом неистового воина и от всего сердца поблагодарил Великого Белла. Привязывая свою лошадь он увидел через открытую дверь Перрена, который протягивал деньги мужчине в фартуке. Широко шагая, Родри зашел вовнутрь. С руками, полными буханок хлеба, Перрен повернулся к двери. Увидев Родри, он сделал глотательное движение и в ужасе закричал.

– Ты, ублюдок, – прорычал Родри, – где моя жена?

– О… э… а… я не знаю.

Побледнев как мел, булочник принялся пятиться к двери. Не обращая на него внимания, Родри наступал на Перрена. Он схватил его за рубашку и швырнул на стену, удар был таким сильным, что из рук Перрена посыпался хлеб. Родри отшвырнул ногой буханки и снова ударил Перрена о стену.

– Где Джилл?

– Я не знаю, – хватая ртом воздух, ответил Перрен. – Она бросила меня. Клянусь тебе. Она оставила меня в пути.

– Я знаю это, болван! Где именно?

Перрен ухмыльнулся в ответ и Родри ударил его в солнечное сплетение. Перрен согнулся вдвое, задыхаясь, но Родри выпрямил его и ударил еще раз.

– Где она оставила тебя?

Полуслепой от заливавших его глаза слез, Перрен поднял голову. Родри влепил ему пощечину.

– Я знаю, что ты собираешься убить меня, – задыхаясь, сказал Перрен. – Мне нечего сказать тебе.

Родри не видел причин признаваться, что он поклялся не убивать его. Он схватил Перрена за плечи, приподнял и снова бросил о каменную стену.

– Где она? Если скажешь, будешь жить.

– Я не знаю, клянусь богами!

Родри собирался еще раз ударить его под ложечку, но тут услышал позади себя шум. Он оглянулся через плечо и увидел бледного булочника, рядом с ним стояли кузнец с железной болванкой в руках и еще двое мужчин с молотильными цепями наизготове.

– Что все это значит, серебряный клинок? Ты не имеешь права врываться в дом и убивать кого тебе заблагорассудится!

– Я не собираюсь никого убивать. Этот сукин сын, этот ублюдок, украл у меня жену, и теперь он не хочет сказать мне, где она находится.

Мужчины задумались, глядя друг на друга и на меч на боку Родри. Даже если у них четверых хорошие шансы против него одного, еще неизвестно, насколько искусно он обращается с мечом; благоразумие взяло верх.

– Ладно, – сказал кузнец, – в конце концов, это не наше дело, если он сунулся к твоей жене.

– Пусть только уйдут из моего дома, – жалобно сказал булочник.

– С радостью. Крысам не место в амбаре.

Родри вывернул Перрену правую руку за спину и толкнул его к выходу из булочной. Когда его жертва попыталась сопротивляться, он швырнул его и ударил о стену другого дома, Перрен вскрикнул.

– Где Джилл?

– Я не знаю, а если бы и знал, то не сказал бы!

Родри с такой силой ударил его в живот, что Перрена вырвало и он упал на колени. Родри поднял его, опять заломил ему руку за спину и повел его за булочную к большому каменному сараю. Он развернул Перрена лицом к стене, и швырнул о нее, затем развернул его и снова толкнул на стену. Перрен едва держался на ногах.

– В последний раз спрашиваю, где она?

Задыхаясь, Перрен слабой рукой вытер кровь, струящуюся у него из носа и рассеченной брови. Родри отстегнул пояс для меча и он упал на землю.

– Ну, давай, трус! Налетай на меня, если осмелишься! Перрен едва дышал и стонал. Родри с презрением посмотрел на него. – Ты подлый полукастрированный хряк!

Он прыгнул на Перрена, схватил его одной рукой, и, что было сил, принялся колотить его второй рукой. Удовольствие от того, что он бьет Перрена, наполняло его сознание, точно так полоса пламени мчится через лес, сметая все на своем пути. Неожиданно Родри вспомнил святую клятву, которую он дал Беноику. Он отпустил Перрена и прислонил его к стене.

К счастью, лорд еще дышал. Он взглянул на Родри мутными глазами, один из которых уже полностью заплыл, хватая воздух ртом, он попытался что-то сказать, но начал сползать по стене и рухнул на землю. Родри в последний раз пнул его ногой и повернулся к четырем мужчинам, которые стояли торжественно, как судьи. Рядом с ними, широко открыв от возбуждения глаза, стояли трое деревенских мальчишек. Неподалеку от них находился серый гном. Он хлопал в ладоши, улыбался и танцевал маленький победный танец.

Родри поднял свой пояс и надел его.

– Так что я не убил его?

Они закивали в знак согласия.

– А я не знал, что у серебряных клинков бывают жены, – сказал один из подростков.

– У меня есть. Позволь мне кое-что тебе сказать. Когда ты когда-либо еще встретишь серебряного клинка с женой, держи от нее подальше свои жалкие руки.

Не отрывая от Перрена взглядов, парни снова кивнули в ответ. Когда Родри пошел в их сторону, они отступили на порядочное расстояние и, пока он шел к своей лошади, они следовали за ним как почетный эскорт. Родри сел на лошадь и поехал прочь из деревни, держа путь на северо-запад, снова возвращаясь к реке. Руки у него были окровавлены, разбиты, но никогда еще боль не доставляла ему такое удовольствие. Когда деревня скрылась из виду, на луке его седла появился гном.

– Это была великолепная забава, не так ли, маленький братец?

Со злобной улыбкой на губах, гном согласно кивнул в ответ.

– А теперь я иду в правильном направлении? Джилл находится на пути к реке?

Гном снова согласно кивнул.

– Она направляется в Кермор?

Гном махнул рукой и неопределенно пожал плечами, давая понять, что он не уверен в этом. Родри пришло в голову, что названия местности ни о чем не говорят дикому народцу.

– Ладно, если она будет у реки, я, вполне определенно, перехвачу ее. Спасибо тебе, маленький братец. Теперь тебе лучше вернуться к Джилл и присматривать за ней.

С одной стороны, испытывая чувство сострадания, с другой – чувствуя, что он получил по заслугам, кузнец и булочник подняли Перрена и отнесли в коровник булочника, где положили его на кипу соломы. Перрен едва видел их, глаза у него почти совсем заплыли, грудь у него так болела, что он был уверен, что Родри сломал ему несколько ребер, нижняя губа была разбита и кровоточила. Жена булочника принесла миску с водой, дала ему напиться и обмыла ему лицо. – Мне сразу не понравился этот серебряный клинок. Ты и вправду увел его жену?

Перрен пробормотал что-то похожее на «да». – Ха. Я не знаю, почему эта девушка предпочла тебя ему, но девушки иногда бывают капризны. Да, парень, тебе следует остаться здесь на день-два, я поухаживаю за тобой, если ты дашь деньги за корм лошадей.

Перрен кивнул, и потерял сознание.

Раздраженный до гнева, Невин сидел в кресле и глядел на изображение Саламандерела среди раскаленных древесных углей жаровни. Гертхен казался откровенно смущенным.

– Но я не мог оставить Джилл с этим неуклюжим…

– Конечно не мог, болван! Дело не в этом. Дело в самом Перрене. Ты оставил смертельно больного человека…

– Который неоднократно насиловал женщину моего брата.

– Я знаю это и в ярости по этому поводу, но я пытаюсь втолковать тебе, что он смертельно болен.

– А какая будет потеря от того, что он умрет?

– Попридержи свой язык, болтливый эльф!

Изображение Саламандрела отпрянуло и побледнело. Невин глубоко вздохнул и взял себя в руки.

– Послушай, Эбани. Если Перрен будет продолжать действовать таким образом, он будет расходовать свою жизненную энергию, пока ее останется совсем мало. Затем он заболеет, скорее всего, чахоткой – и, как ты уже догадался, умрет. Но между тем он будет вредить другим женщинам, так как ничем не может себе помочь. Он, подобно больному чумой человеку, распространяет заразу, сам того не желая. Теперь ты понял?

– Да, я понял, простите меня, – сказал Саламандер. – Но что я мог сделать? Расколдовать его? Опутать его как одну из его лошадей и притащить с собой? Джилл не выносит даже его присутствия, и в ее состоянии…

– Да, здесь ты прав. Дай мне подумать… ближайший знаток Двуумера – это Литен из Кантрэйя. Он в состоянии найти нашего Перрена и завладеть им. Твоя первая забота – это Джилл. Свяжись с ее аурой и постепенно, постарайся обязательно сделать это, оттяни избыток этого магнетизма. Процесс должен длиться несколько дней, так как ты можешь сам поглотить его. О, послушай, потрать его. Можешь проделать с ним твои жалкие трюки, это может развлечь ее.

– Я сомневаюсь в этом, любое проявление Двуумера еще больше напугает ее.

– Наверное, ты прав. О, боги! В какие отвратительные неприятности вы нас впутали!

– Так оно и есть. Послушайте, в отношении Перрена есть еще одна странность. Когда я впервые увидел его, я заглянул ему в душу. У меня появилась мысль, что возможно, он связан с Джилл его вэйр или чем-нибудь подобным.

– Это в самом деле так?

– Я не могу сказать наверняка. Я не смог прочесть его душу.

Саламандер вдруг опечалился. – Да, я обязан владеть своими эмоциями, не позволять гневу и ярости брать надо мной верх. Я смотрел на него как не на человека, а на монстра.

– Тебе это говорил Валандарио, и я тоже, что знатоку Двуумера необходимо контролировать свои чувства. Теперь ты видишь, что мы имели в виду? О, боги!

– Мастер, примите мои самые нижайшие извинения. Теперь, когда я видел Перрена, я могу увидеть его посредством скриинг, где бы он не был, как только вам или Литену потребуется моя помощь.

– Я не сомневаюсь, что она понадобится. Его необходимо поймать.

– Вы правы. Я не подумал. Я думал только о нашей Джилл… такой сломленной, опозоренной. У меня щемит сердце при мысли о ней.

– У меня тоже. – Невин понял, что частично его гнев на Саламандрела был результатом переполнявшего его гнева по поводу всего происшедшего. – Я только хотел бы, чтобы я смог присоединиться к вам. Если вы поедете на юг, то, наверное, у меня это получится. Это зависит от того, как дальше пойдут дела.

– А кстати, где вы находитесь?

Невин улыбнулся. – Теперь пришла моя очередь извиняться. Я в форте гвербрета Абервина.

– О, боги! Я удивлен, что Риис позволил вам переступить его порог.

– О, я здесь не по его воле. Меня пригласила леди Ловиан в качестве официального советника. В последнее время она пытается воздействовать на Рииса, чтобы он вернул из изгнания Родри.

– Скорее рак свистнет.

– Не сомневаюсь. Но с другой стороны, Риис любит Абервин и он может сделать все, что в его силах, в конце концов, ради него.

Саламандер смотрел на это крайне скептически, Невин тяжело вздохнул, соглашаясь с ним. Упрямство было решающим моментом в вопросе чести знатного человека, и Риис, как все Мейлуэйты, никогда не предавал его.

Поговорив с Саламандером, Невин подошел к открытому окну и, облокотившись о подоконник, выглянул наружу. Его комната находилась на самом верху брока и с этой высоты он видел сады, лужайки, освещенные сотней крошечных масляных ламп, по которым совершали вечернюю прогулку придворные дамы. Пели менестрели, знатные люди танцевали среди мерцающих огней. До Невина доносился их смех, запыхавшееся дыхание, они кружились в танце, притопывая и прихлопывая в такт звукам арф и деревянных флейт. – Моя бедная Джилл, – подумал Невин, – будешь ли и ты когда-нибудь также счастлива, как эти люди?

Его душил гнев, холодная ярость на Перрена, Рииса, упрямцев, которые настаивали на своем, не обращая внимания на то, что это стоит другим. Невин решил, что Риис был хуже, потому что его отказ вернуть из изгнания брата мог ввергнуть Элдиф в открытую войну. И тогда все эти благородные лорды, которые танцуют сейчас внизу, будут танцевать в кругу смерти, надолго забыв все развлечения. Он плотно закрыл ставни, хлопнув ими при этом так, что по комнате прокатился гром, затем отошел от окна и принялся мерить комнату шагами, расхаживая взад и вперед. В конце концов, он отбросил свое настроение в сторону и снова вернулся к жаровне.

Он подумал о Родри, и тотчас в жаровне появилось его изображение. Он стоял, прислонившись спиной к стене в переполненной таверне и, потягивая из высокой кружки пиво, следил за игрой в кости. В то время, когда Родри бывал в особенно меланхолическом настроении, Невин мог достичь его сознания и послать ему мысли, но сегодня он был озабочен, но что было странным, совершенно не несчастным. Временами он улыбался сам себе, как бы вспоминая свой триумф. – Весьма странно, – подумал Невин. Что, он не грустит о Джилл?

Но тут кто-то постучал в дверь, и Невин убрал изображение. Вошла леди Ловиан, ее клетчатый плащ был застегнут у плеча круглой брошью, украшенной рубинами, которые мерцали в свете свечей.

– Вы уже натанцевались, миледи?

– Больше, чем достаточно, но я пришла к вам далеко не по этому вопросу. Только что из Дэвери прибыл срочный курьер. – Она протянула Невину плотно свернутый свиток пергамента. – Предположительно, это предназначено лишь для моих глаз, но я сомневаюсь, что Блейну пришло бы в голову, что вы тоже прочтете его.

Не считая долгих церемоний приветствий, само по себе письмо было коротким: – Я нахожусь в Форте Дэвери в свите короля. Он говорит, что весьма заинтересован в беседе с неким серебряным клинком, которого ты знаешь. Зарычит ли дракон, если наш сеньор узурпирует одну из его привилегий? Между прочим, лорд Талит, кажется, нашел друга в Савеле из Каменвейна. Блейн, гвербрет Кум Пекл.

– Хм, – фыркнул Невин. – Блейн не большой мастер уверток.

– Риис мгновенно все понял бы, если бы прочел это послание. – Ловиан забрала у Невина письмо и бросила его на раскаленные угли. Комнату наполнил запах горящей кожи и Невин поспешил открыть окно.

– Новости о Савеле из Каменвейна тревожные. Мне не нравится, что Талит ищет другого гвербрета, чтобы защититься от нашего синьора.

– Меня это тревожит не меньше. О, боги, какие надвигаются проблемы!

– Вы думаете, что Риис восстанет, если король отменит его постановление о ссылке?

– Не сам он, но его могут склонить к этому другие, которые надеются получить шанс завладеть ханом, если Риис погибнет бездетным.

– Совершенно верно. Они пытаются подтолкнуть его к этому, как бы то ни было. С другой стороны, если король вмешается, то Риис сможет, не теряя своего лица, положить конец моим придиркам.

– Вы совершенно правы. Перед лордами он может возмущаться по поводу указа, а внутренне принять его.

– Я надеюсь на это. Да, но мы даже не знаем, собирается ли король вернуть Родри. – Она посмотрела на скореженный пергамент в жаровне, затем взяла кочергу и растолкла остатки послания в пыль.

– Будем надеяться, что вскоре Блейн пришлет свежие новости.

Родри без проблем купил проезд на барже, совершавшей рейс до Лагхарна. Лошадь он поместил вместе с баржевыми мулами, на корме, мулы тянули судно на обратном пути вверх по реке; спал он на носу корабля с четырьмя членами команды, которые разговаривали с ним только по мере необходимости. Остальные сто футов поверхности баржи были загружены грубыми железными слитками с плавильных заводов Ладотена, расположенного высоко в горах. Несмотря на то, что баржа плыла по низкой воде, течение реки было ровное и сильное и в течение трех дней они плавно двигались в южном направлении, Родри развлекал себя тем, что рассматривал окрестности, мимо которых они проплывали. Когда горы остались позади, перед ним раскинулись травяные луга и богатые зерном поля провинции Гвейнтейр; они зеленели и золотились под солнцем позднего лета, плоские и, кажущиеся, бесконечными.

На четвертый день они пересекли границу Дэвери, хотя Родри не видел между ними большой разницы. В полдень хозяин баржи сказал, что к вечеру они прибудут в Лагхкарн.

– Здесь конец нашего рейса, серебряный клинок, но я не сомневаюсь, что там ты сможешь найти другую баржу, идущую в Форт Дэвери.

– Великолепно. Это гораздо быстрее, чем ехать на лошади, а мне необходимо добраться до Кермора как можно быстрее.

Хозяин баржи задумчиво поскреб бороду. – Я немного знаю о речном движении из королевского города на юг, но, клянусь, что-то, да ты найдешь. – Он пожал своими массивными плечами. – В любом случае, найдешь ты баржу, или нет, тебе останется оттуда всего неделю езды до Кермора.

К вечеру Родри увидал первые признаки приближающегося города. Сначала он подумал, что видит на южном горизонте облака, но рулевой просветил его. Он сказал, что темная пелена дыма, висящая в воздухе, это дым из печей, переплавлявших грубое железо в лагхкарнскую сталь. Пока они вошли в доки, расположенные сразу за городскими стенами, льняная рубашка Родри была черной от копоти. Сами доки и пакгаузы были покрыты сажей. Проезжая через ворота черного от копоти города, он подумал о том, что с радостью покинет его.

Но под слоем копоти располагался богатый город. В поисках таверны подешевле, Родри миновал хорошие дома, некоторые из них были такие высокие, как небольшие броки бедных лордов, на дверях этих домов весели металлические пластинки с именами знатных купцов. В городе было много храмов, некоторые – непонятным богам, обычно имеющим крошечное место поклонения в углу храма Бэл, некоторые – похожие на сам великий храм Бэл, большие, как форты, со своими садами и постройками. Когда Родри нашел, наконец, бедный район города, расположенный на берегу реки, то и здесь он увидел лишь несколько нищих, и даже среди деревянных хижин портовых грузчиков и рыбаков и угольщиков он не увидел почти никого, одетого в лохмотья и не встретил ни одного ребенка с голодным взглядом.

Родри нашел захудалую таверну, хозяин которой позволил ему переночевать на сеновале в конюшне за пару медных монет. Поставив лошадь в конюшню. Родри вернулся в таверну и получил лучший обед, который ему могли здесь предложить – тушеную баранину с черствым хлебом, чтобы собирать им подливку. Он выбрал место спиной к стене, так, чтобы можно было наблюдать остальных посетителей. Большинство из них выглядели как честные работяги, собравшиеся здесь, чтобы выпить кружку пива и послушать местные сплетни, но один из них мог быть путешественником, как он сам. Это был высокий малый с прямыми темными волосами и с кожей цвета скорлупы грецкого ореха, которая выдавала в нем кровь Бардекца. Несколько раз Родри поймал на себе его любопытный взгляд, и когда он кончил есть, парень подошел к нему с кружкой пива в руках.

– Ты идешь с севера, серебряный клинок?

– А зачем тебе это?

– Дело в том, что я туда направляюсь. Меня интересует дорога на Гвейнтейр.

– Я ничего не могу сказать тебе, потому что приплыл баржей.

– Хороший вид путешествия, когда идешь вниз по реке, но не так хорош в обратном направлении. Ну, все равно, спасибо. – Он еще помедлил некоторое время, как будто хотел еще что-то спросить, потом, в конце концов, сел. – Ты знаешь, когда-то серебряный клинок оказал мне любезность, и я не прочь отблагодарить его коллегу. – Он понизил голос до шепота: – Внешне ты похож на выходца из Элдифа.

– Так оно и есть.

– Ты случайно не Родри из Абервина?

– Да, это я. Послушай, а где ты слышал мое имя?

– О, оно популярно на юге. Это как раз то, что я имел в виду, говоря об ответной любезности. Позволь дать мне тебе нечто вроде совета. Кажется, каждый подонок гвербрет охотится за тобой. На твоем месте, я отправился бы на запад.

– Что? За что, черт побери, они могут меня разыскивать?

Молодой человек наклонился поближе. – За обвинение, выдвинутое против тебя тиэрином Эйгвиком. Он обвиняет тебя в том, что ты отрубил голову его брату.

И тут Родри осенило, вернее, он подумал, что осенило. Несомненно, что Греймен, для того, чтобы заключить мирный договор, возложил всю вину на него. В конце концов кто поверит серебряному клинку больше, чем лорду?

– О, боги! Я не делал ничего подобного!

– Меня это мало тревожит. Но, как я уже сказал, тебе следует быть внимательным на дороге.

– Благодарю тебя от всего сердца.

Весь вечер Родри не сводил взгляда с двери таверны. Если ему выдвинуто это обвинение, то по закону ему должны отрубить голову. К счастью, долгие годы, проведенные на дорогах, научили его многим приемам, как избегать опасность. Он не мог больше продолжать путь на юг на барже, так как она может быть в любой точке призвана к берегу и обыскана королевской стражей. Ему надо будет проскальзывать на юг проселочными дорогами и, конечно же, не называть свое настоящее имя. Кермор довольно большой и он сможет по меньшей мере день-два находиться там неузнаваемым. После того, как он найдет Джилл, он займется поисками свидетелей своей невиновности. – А кроме того, – напомнил себе Родри, – есть еще Невин. Даже гвербрет прислушивается к тому, что говорит старик.

Утром, чтобы запутать след, он выехал через восточные ворота города. Много позже, когда было уже слишком поздно, он понял, что тиэрин Беноик никогда не принял бы участие в таком вероломстве.

– Кто-то хорошо над тобой поработал, парень, – сказал Гвел. – Кто это тебя так?

– О… э…. ааа… серебряный клинок, – промямлил Перрен.

– В самом деле? Надо быть дураком, чтобы дразнить серебряный клинок.

– Я… э… теперь я это знаю.

В блестящем зеркале, висящем на стене лавки лекарских снадобий, Перрен видел свое отекшее лицо со следами сине-зеленых кровоподтеков.

– Тебе уже давно надо было вырвать этот сломанный зуб.

– Совершенно верно, но я не мог встать пару дней, он, кроме этого, сломал мне несколько ребер.

– Понимаю. Да, после этого тебе надо обходить серебряный клинок десятой дорогой.

– Клянусь, что так оно и будет.

Вырвать зуб не больнее, чем его выбить, хотя времени это заняло гораздо больше, а в качестве болеутоляющего средства лекарь предложил ему кубок крепкого меда. Прошло несколько часов, прежде чем Перрен смог покинуть лекарскую лавку и, пошатываясь, приковылять на постоялый двор на окраине Лерена. Он упал на кровать и в отчаянии уставился на потолок, в то время, как его мысли бесконечно крутились над одним и тем же вопросом – что делать дальше? Мысль о том, чтобы вернуться в Кергонеи и предстать перед презрением его дядюшки, была невыносима. И еще Джилл казалось, что за прошедшие дни он полюбил ее еще больше, только потеряв ее, он понял, насколько она дорога ему. Мысль о том, что в таком положении как он находится множество людей, не утешала его. Если бы он только мог поговорить с ней, объяснить ей, как он любит ее – он был уверен, что она выслушала бы его, если бы только она была одна, без того парня с ужасным взглядом и еще более ужасным знатоком Двуумера. Если бы. Он даже не знал, куда она отправилась.

Или он сможет найти ее? В том одурманенном состоянии, в котором он находился – полу-сумашедший от боли и все еще опьяненный медом лекаря, он начал думать, что истинный дом Джилл – в его сердце. Как только Перрен подумал об этом, он почувствовал рывок, совсем как тогда, когда ему надо было найти в лесу дорогу домой. Медленно, помня о раскалывающейся от боли челюсти, Перрен сел и застыл, как будто к чему-то прислушиваясь. Он в самом деле ощущал это – юг. Ему надо идти на юг. Он заплакал, но на этот раз это были слезы надежды. Он сможет найти ее след, будет идти за ней, пока не улучит момент, когда она будет одна, и как-нибудь, может быть, с помощью Керана – он снова украдет ее.

– Происходят странные вещи, – заявил Саламандер. – Родри продолжает двигаться на юг, но, может Эпона скажет, с чего это он вдруг выбирает эти паршивые тропы и деревенские дороги вместо того, чтобы ехать по хорошей Королевской дороге?

Джилл обернулась к нему. Они сидели на носу речной баржи и Саламандер использовал пенящуюся и блестевшую под лучами солнца воду для скриинг. Так как Джилл все еще была под воздействием чар, вода казалась ей твердым, покрытым гравировкой серебром, но она могла теперь напомнить себе, что все, что она видит – всего лишь иллюзия. Она отказывалась верить, что видит скрытую реальность, как бы ни настаивал на этом Саламандер.

– Может быть он ищет, к кому наняться?

– Нисколько, я наблюдаю за ним уже два дня. Создается впечатление, что он знает, куда он идет, но он чертовски осторожен. – Раздраженно мотнув головой, Саламандер отвел взгляд от реки. – Ладно, позже я снова послежу за моим братом. Как ты сегодня себя чувствуешь?

– Много лучше. По крайней мере, предметы вокруг большую часть времени остаются неподвижными.

– Хорошо. Значит мое еще неумелое лечение действует.

– Я от всего сердца благодарна тебе.

Какое-то время она, не о чем не думая, следила взглядом за южным горизонтом, над которым, как крошечные облака, висел дым Лагхкарна. Она хотела бы попросту забыть о Перрене, чтобы Саламандер применил какую-нибудь магию, которая стерла бы с ее памяти все воспоминания, но Джилл знала, что чувство стыда будет изводить ее еще долгие годы. Она ощущала себя такой нечистой, как жрица, нарушившая свой обет, к тому же она чувствовала, что так, или иначе, она сама виновата в своем похищении. Если бы она только сказала обо всем Родри, или обратилась к Невину, или … этим «если бы» не было ни конца, ни края.

– По твоим глазам, – внезапно сказал Саламандер, – я вижу, что тебя опять одолели грустные мысли.

– О, но как я могу не грустить? Это прекрасно, что мы ищем Родри, но я представляю, как он проклянет меня в лицо, когда мы найдем его.

– Почему? Перрен украл тебя так же, как одну из своих лошадей.

Джилл в ответ лишь покачала головой да смахнула слезу.

– А теперь послушай меня, Джилл, моя горлица. Разум к тебе вернулся, ты в состоянии снова думать. Позволь мне сказать тебе кое-что. Я думал о нашем лорде-конокраде, говорил также о нем с Невином. В этом парне есть нечто чертовски особенное. У него есть нечто, что можно назвать раной души, сквозь нее у него вытекает жизнь.

– Да, но именно я упала в его мерзкие руки. Я никогда не думала, что у меня такая слабая воля, как у потаскушки из таверны.

Саламандер пробурчал что-то себе под нос, потом сказал:

– Ты можешь слушать то, что я говорю? Вопрос не в слабой воле. Ты была околдована, связана и одурманена знатоком Двуумера. Как только его жизненная сила захлестывает тебя, у тебя прекращает существовать собственная воля – только его… Его страсть неслась к тебе, как вода по рву.

Джилл едва не стошнило, когда она вспомнила необычную улыбку Перрена, которой он улыбался ей.

– Почему ты называешь это раной? – спросила она Саламандера.

– Потому что это рано или поздно, убьет его.

– Ну и хорошо. Мне бы только хотелось в этот момент быть рядом, чтобы я видела, как он умирает.

– Никто ничего другого от тебя и не ожидает, моя нежная крошка. Но как ты этого не видишь, Джилл? Ты так же невиновна, как если бы тебя связали и увезли силой.

– О, боги! Это то, что мне более всего ненавистно! Я чувствовала себя такой беспомощной!

– Ты была беспомощной.

– Да, это так. С этим чертовски трудно согласиться.

– Но с другой стороны, нарыв необходимо вскрыть.

Когда на эти его слова Джилл сделала вид, что замахнулась на него, Саламандер улыбнулся. – Ну, теперь я вижу, что ты становишься сама собой. Но ты не заметила ничего любопытного? Если этот Перрен не настоящий знаток Двуумера, то откуда у него, черт побери, эта сила? И кто нанес ему эту рану?

– Несмотря на то, что мне ненавистно само воспоминание об этом ползучем ублюдке, я согласна с тобой, что этот вопрос представляет определенный интерес.

– Огромный интерес, в особенности для Невина. К сожалению, в настоящее время у нас нет на него ответа.

– Да, но если кто-нибудь и в состоянии найти ответ, то это Невин.

– Совершенно верно. В особенности, если он попадет ему в руки.

– Он что, собирается разыскать Перрена?

– Нет. Я собирался сказать тебе это, когда ты окрепнешь, но, я думаю, что ты сможешь перенести это. Перрен следует за нами.

Джилл почувствовала, как кровь отлила от ее лица. Саламандер схватил ее за руки и сжал их в своих ладонях.

– Ты сейчас вне опасности, тебе ничего не грозит.

– Теперь, наверное, нет. Но когда мы снова очутимся на дороге, в поисках Родри?

– К этому времени Перрен будет на пути в Элдиф, сопровождаемый стражей. При дворе есть знаток Двуумера лорд Мадок. Он арестует Перрена, как только тот войдет в город, затем отошлет его Невину. Судя по тому, что ты мне рассказала, в седельном вьюке нашего лорда более чем достаточно улик, за которые его можно взять под стражу.

– Так что мы направляемся в Форт Дэвери?

– Совершенно верно. И мы не можем покинуть его. Ты знаешь кузена Родри Блейна из Кум Пекл?

– Да.

– Хороший гвербрет при дворе на данное время. Невин хочет, чтобы мы с ним поговорили. Кажется, король хочет видеть Родри. По-видимому, различные гвербреты сейчас заняты его поисками и как только они найдут его, они сразу же пошлют его в Форт Дэвери.

– Король? Что…

– Я не знаю, но думаю, что мы можем догадываться. Король знает, что у Рииса нет наследника для Абервина.

– Возврат из ссылки.

– Совершенно верно. Так что, Джилл, довольно скоро у тебя будет блестящая свадьба.

– О чем ты говоришь? Ты совсем, как деревенский дурачок. Ты только подумай! Они никогда не допустят, чтобы наследник одного из наиболее важного хана в Элдифе женился на байстрючке серебряного клинка. Самое больше, на что я могу надеяться, так это, что я по-прежнему буду оставаться его жалкой любовницей, живя при дворе и ненавидя его жену. Да и то только в том случае, если он этого захочет. Ты что же думаешь, что это одна из твоих историй?

– Я испытываю мерзкое чувство, что так и может быть. Джилл, пожалуйста, прости меня!

Джилл лишь пожала плечами, не отрывая взгляда от фермерских угодий, мимо которых они проплывали. Стадо белых коров с ржаво-красными ушами пило воду у берега, за стадом присматривали двое парней с двумя собаками.

– Ты простила меня? – спросил, наконец, Саламандер.

– Да, ты тоже прости меня. Я все еще как разорванная на кусочки.

– После того, как мы заманим Перрена в ловушку, ты можешь ехать дальше, не повидав Родри, если хочешь.

– Никогда. Может быть, он проклянет меня, но я хочу сказать ему, что всегда любила его.

Саламандер начал было что-то говорить, но Джилл закрыла лицо руками и разрыдалась.

Королевский дворец в Форте Дэвери был огромным, шесть башен, соединенных растянувшимися комплексом полу-броков, окруженные внешними постройками и защищенные двойным кольцом стен. Как благородный гость, Блейн, гвербрет Кум Пекл, имел роскошные покои в одной из внешних башен; сверху открывался красивый вид на сады, раскинувшиеся между двумя стенами. В его приемной палате было четыре кресла с подушками из пурпурового бардекского бархата, стол, в его собственном распоряжении был камин. Хотя Блейн не придавал большого значения роскоши, как таковой, но он ценил ее, как проявление благосклонности короля. Кроме того, его жена Канеффа сопровождала его в этом путешествии и ему нравилось, чтобы ее окружал комфорт. Канеффа была высокой женщиной с темными волосами и коричневыми, похожими на оленьи, глазами, она была всегда настолько спокойна, насколько возбудим был ее муж. Хотя ее замужество было обычным, как было принято в их кругу, по сговору, Блейн в душе считал, что ему исключительно повезло с женой. Временами он даже признавался ей в любви.

Этим утром Канеффа была приглашена прислуживать королеве в личных покоях ее величества – это была исключительная честь, хотя оказана она была уже не впервые. Блейн уселся на подоконник в спальне жены и наблюдал за тем, как она одевалась, на этот раз с особой тщательностью. После того, как одна из ее служанок разложила на кровати несколько платьев, Канеффа отослала девушку и принялась выбирать, что же ей надеть. Наконец, она остановила свой выбор на самом модном сизо-сером платье бардекского шелка, этот цвет выгодно оттенял красно-белую клетку плаща, которая принадлежала роду ее мужа.

– Я думаю, что жена гвербрета Савела также приглашена этим утром королевой, – заметила она. – Я полагаю, что милорд будет не прочь, чтобы я держала ушки на макушке?

– Для вашего лорда не может быть ничего лучше. А что из себя представляет его жена?

Канеффа на некоторое время задумалась, прежде чем ответить.

– Проныра, хищная ласка, но хорошенькая. Я считаю, что они похожи друг на друга.

– По качествам ласки, наверное. Никто не может назвать Савела красавцем. Будь я проклят, если я знаю, зачем он сунул свое весло в это течение! Каменвейн слишком далеко от Белглеафа. Какая ему польза от Талита?

– Я думаю, что здесь кровное родство, но тем не менее, цель их ясна, милорд. Посмотрю, смогу ли я обработать милую леди Брейфу. – Губы Канеффы тронула быстрая усмешка. – Но если я собираюсь жертвовать собой таким образом, я вправе ожидать от нашего Родри щедрый подарок, когда его вернут из ссылки.

– Несомненно, это будет лучшее бардекское серебро. Я не сомневаюсь, что он достойно отблагодарит тебя. Да, это в том случае, если нам удастся вернуть его.

Пока Канеффа была занята с королевой, Блейн принимал собственного гостя. Это был могущественный человек, который требовал обработки другого рода. Блейн приказал пажу принести серебряный графин меда и два стеклянных кубка, затем отослал юношу. Гвербрет собственноручно наполнил кубки и протянул один гостю, который, в свою очередь, в знак благодарности, отхлебнул из кубка. Лорд Мадок, которому недавно было пожаловано дворянство, третий конюший короля, был стройным мужчиной примерно, сорока лет с аккуратно уложенными светлыми волосами, кое-где тронутыми сединой и светящимися юмором голубыми глазами. ОН был также, или это были просто разговоры, племянником Невина. – Соответствовало ли это действительности? – подумал про себя Блейн, – но, готов побиться об заклад, что он колдун, независимо от того, племянник ли Невина, или нет. До того, как его недавно пригласили ко двору, Мадок был преуспевающим коневодом в провинции Кантрэй. Мадок, конечно же хорошо делал свое дело, но кроме того, он обладал манерами, которые позволили ему так плавно вписаться в окружение двора, как никакому мелкому лорду. И еще иногда в его взгляде и улыбке сквозило что-то такое, что выдавало, что пышность двора не так уж впечатляет его.

– Благодарю за приглашение, ваша светлость, – сказал Мадок. – Чему я обязан такой чести?

– Простое гостеприимство. Я хорошо знал вашего дядюшку.

– О да, конечно. Недавно я получил от него письмо. У него все в порядке.

– Великолепно. Он все еще в Элдифе?

– Да, ваша светлость. Ловиан, тиэрин Форта Гвербин, пригласила его на службу.

– Готов поспорить, – подумал про себя Блейн, – что более вероятно, что это она у него на службе, а не он у нее, независимо от того, знает она сама об этом, или нет.

– Это хорошие новости, – сказал он вслух. – Наш Невин становится слишком стар, чтобы путешествовать с мулом по дорогам.

– У него удивительное здоровье, не так ли ваша светлость? Но, с другой стороны, моя матушка еще жива и ум у нее острый, как меч, хотя ей уже за семьдесят.

– Будем надеяться, что боги даруют вам ее выносливость. – Блейн дружески улыбнулся. – Ловиан мне родственница, она сестра моей матери.

– Я слышал об этом, ваша светлость, но кроме того, в последнее время ходят разговоры о вашем кузене Родри.

– Не сомневаюсь. Пытаться что-либо удержать в секрете при дворе – это пустая трата времени. Клянусь, слухи пошли циркулировать как только наш сеньор пригласил меня сюда.

– Сказать по правде, немного раньше. – Мадок с притворной грустью покачал головой. – Первой сплетней была та, ваша светлость, что король собирается вызвать вас во дворец.

– Клянусь, что вы знаете, что наш сеньор разыскивает моего шалопая кузена.

– Да, это так, ходят слухи, что король собирается отменить его ссылку.

– Да, но я не могу сказать вам, насколько это соответствует действительности. Я не опасаюсь нарушить никаких секретов, просто наш сеньор ничего не говорил мне об этом. Я догадываюсь, что он еще окончательно не решил.

– Это наиболее вероятно, ваша светлость. Отменить декрет гвербрета о ссылке не так-то легко.

– Совершенно верно. – Блейн помолчал и сделал большой глоток.

– Но, черт побери, король в любом случае не сможет ничего предпринять, пока не найдут Родри.

– До сих пор никаких новостей, ваша светлость?

– Абсолютно. О, боги, что это за свора болванов, которых гвербреты называют рыцарями? Да, королевство большое, но к этому времени они уже должны были разыскать одного серебряного клинка!

– Это вы так думаете, ваша светлость. – На какое-то мгновение Мадок показался встревоженным. – Я в самом деле думаю, что вскоре они должны напасть на его след.

– Я даже надеюсь на это. – Последовала неловкая пауза. – Между прочим, я хотел спросить вас, может быть вы поможете в поисках?

– Я, ваша светлость? Да, я, конечно, сделаю все, что позволяют мне мои служебные обязанности, но я не уверен, что могу сделать нечто большее.

– Я не совсем в этом уверен, но подозреваю, что племянник Невина может видеть то, что скрыто от остальных.

Мадок заморгал от удивления, потом улыбнулся.

– А, ваша светлость, как вы знаете, что старик – знаток Двуумера?

– Да. Я узнал от него прошлым летом. Казалось странным, как легко он видит вещи, удаленные от него на значительное расстояние.

– Да, он это может, ваша светлость. Позвольте мне быть откровенным. Если бы я мог увидеть Родри посредством магии, я бы сделал это, но я никогда не видел его во плоти, поэтому здесь я бессилен.

Блейн отхлебнул меду, чтобы скрыть свое удивление. Он ожидал, что Мадок будет прибегать к всяческим уловкам, чтобы скрыть правду, а тот сразу прямо и откровенно сказал ему обо всем.

– Да, я понимаю, – сказал он, наконец. – Жаль.

– Да. Но я могу получить для вас новости другим путем. Его светлость права. Все это начинает вызывать беспокойство. Родри и в самом деле уже должны были найти.

– Совершенно верно. Знаете, чего я больше всего опасаюсь? Что некоторые люди, претендующие на Абервин после смерти Рииса могут предпринять определенные шаги, чтобы убрать законного наследника.

– О, боги! Неужели они могут опуститься до этого!

– Абервин один из самых богатых ханов королевства, и становится еще богаче. Как раз год назад король дал городу более либеральную хартию. Одно из условий предоставляет Абервину королевскую монополию в торговле совместно с Бардеком.

Мадок кивнул, легкая усмешка искривила его рот.

– Вы все прекрасно изложили, ваша светлость. Ну, ладно, вы извините меня, ваша светлость, если я отвлекусь немного?

– Разумеется.

Блейн ожидал, что Мадок выйдет из комнаты, но он вместо этого подошел к окну и посмотрел на небо, покрытое белыми облаками, по краям облака были разорваны летней бурей. Ожидая его, Блейн прихлебывал из кубка мед, гадая, что может делать у окна Мадок: наконец, тот вернулся назад, выглядел он встревоженным.

– Родри почти что в Драутбри, и кажется, он держит путь на юг. Для скорости он купил себе вторую лошадь. Может оказаться, что он направляется в Кермор.

– Интересно, что им понадобилось в Керморе?

– Им, ваша светлость?

– Да, а разве Джилл не с ним?

– Простите меня, ваша светлость. Я забыл, что вы не знаете. Он и Джилл разъединены несчастливыми событиями. Она следует за ним с другом, это гертфин, менестрель, который благородно предложил сопровождать ее. Последнее, что я знаю, это то, что они направляются в Форт Дэвери просить вас о помощи.

– Которую они, несомненно, получат. – Блейн на некоторое время задумался. – Вы когда-нибудь встречали моего кузена или его женщину?

– Нет, ваша светлость.

– Они подходят друг другу как пара хороших башмаков. Если Родри наследует Абервин, я скорее хотел бы видеть рядом с ним Джилл, чем благородного происхождения овцу, которую подберет для него его мать.

– Но она же не простолюдинка?

– Нет, но такие детали оформляются вовремя. Мне надо будет подумать над этим.

Несколькими часами позже Блейн безоговорочно поверил тому, что говорил ему Мадок. – Я и раньше встречал знатоков Двуумера, – напоминал он себе, но все равно вздрагивал, вспоминая Мадока. – Каким образом он читает то, что изображают в небе облака?

Благодаря дождю, владелец баржи навесил над носом баржи навес, это была несовершенная защита, но все же лучше, чем ничего. Джилл плотно завернулась в плащ и наблюдала за Саламандерелом, пристально глядящего на проносящуюся мимо пенистую воду. Время от времени он беззвучно шептал что-то. К этому времени ее зрение почти вернулось к нормальному состоянию. Вода была просто водой; Саламандер больше не изменял цвет, чтобы отразить то, что он чувствовал. Существовала определенная яркость цветов, определенные линии и очертания, которые напоминали ей великолепие, которое она видела, когда была погружена в запретную силу. Неохотно, смеясь над собой, Джилл вынуждена была признать, что она сожалеет об утрате этой опасной красоты. Наконец, Саламандер повернулся к ней и прошептал:

– Я только что разговаривал с лордом Мадоком. Он хотел знать, где я последний раз видел посредством скриинг Родри, чтобы сказать об этом Блейну. Что-то все это мне не очень нравится. Срочный курьер до сих пор не может перехватить его.

– Да, это так, но он может сказать, чтобы за ним проследили в Керморе.

– Если он останется в Керморе.

Джилл в отчаянии подняла руки. Она уже сожалела, что научила Родри так хорошо бродить по дорогам. Теперь он на протяжении многих дней выскальзывает из сетей ищущих его рыцарей, словно лисица сквозь живую изгородь.

– Ладно, завтра мы будем в Форте Дэвери, – сказал Саламандер