Book: Больше чем блондинка



Больше чем блондинка

Кэтлин Флинн-Хью

Больше чем блондинка

Као, Джейд и Камерон!

Вы самое лучшее, что есть в моей жизни.

Огромное спасибо маме за поддержку и терпение.

Выражаю благодарность всем, кто помог мне пройти путь от курсов парикмахеров до салона на Мэдисон-авеню.

Спасибо всем колористам на свете, а отдельно Хьюберту за то, что сделал меня блондинкой.

Друзьям и коллегам – за понимание, нынешним ассистентам за то, что мирятся с моим несносным характером.

Дженнифер Рудольф Уолш, Сильви Рабино, Карин Кармац, Руди и всем остальным из «Уорнер букс». С вами было так приятно работать!

И наконец, моим клиенткам, которые вместе со мной плакали, смеялись, делились самым сокровенным. Я услышала столько потрясающих историй! Одни вошли в мою книгу, а другие, как я и обещала, навсегда останутся тайной.

Зачем покупать одежду, или Чрезвычайное происшествие

Началом, вернее, началом конца, стало утро, когда Фейт Хоником упала в обморок прямо в зале салона «Жан-Люк». Начинался самый обычный день, сумасшедший, по-другому у нас не бывает. Хотя то утро было суматошнее обычного. Мне тридцать четыре, и за десять лет работы колористкой я подобного безумия не припомню. Все дело в благотворительном бале «Розы и пурпур», где должна была собраться вся нью-йоркская элита. Возрастного ценза не существовало: убеленные сединами матроны с Парк-авеню покупали пригласительные по тысяче долларов за штуку для себя, дочерей и внучек, а те, ради того чтобы сделать прическу, с радостью пропускали занятия в частных школах.

Каждые пять минут у дверей салона останавливались черные «мерседесы» со знаменитостями на борту, кое-кого из парикмахеров вызвали на дом, так что дел было невпроворот.

Наверное, в каждой квартире на Пятой авеню слышалось жужжание фена, пахло питающим волосы шампунем и жидкостью для смягчения кутикулы, безостановочно звонил телефон, а под ногами путались болонки и тойтерьеры в розовых попонках.

– Милая, ты где? – Пауза. – У Джона Фриды? Н-да…

В голосе хозяйки сквозит искреннее сочувствие менее удачливой подруге, которой пришлось «светиться» на людях.

– Я? Дома… Да, милая, к нам приехала… Как вас зовут, дорогая? Впрочем, не важно… Девушка из «Жан-Люка». Настоящая искусница: за полчаса так меня уложила!

Вызвать младшего стилиста из «Жан-Люка» на дом стоит пятьсот долларов, старшего – больше тысячи, при этом от клиентов отбоя нет. Главное достоинство хорошего стилиста – вовсе не виртуозное обращение с феном, а умение держать язык за зубами. Увидела за ушами свежие шрамы от подтяжек – молчи!

Вернемся к бедной Фейт Хоником. Несмотря на суету перед балом, мы работали спокойно, никакого мандража (слово «мандраж» в «Жан-Люке» произносится на французский манер, в дань уважения к национальности владельца). Кто бы мог подумать, что совсем скоро наше обитое бордовым и светло-серым плюшем святилище станет похожим на больницу «Скорой помощи»?

В моем кресле сидела миссис Икс – мультитональное окрашивание: основной тон шоколадный, а вокруг лица теплые красноватые пряди. Часы показывали десять сорок пять, а это уже третья клиентка… Ассистентка Тиффани подкатила ко мне низенький рабочий столик с разными видами ножниц, зажимами, круглой щеткой, расческами, пульверизатором и тремя упаковками краски «Л’Ореаль», одна из которых (ультрасветлый скандинавский блонд) явно попала сюда по ошибке.

– Слушай, Тифф, кажется, блонд не из той оперы, – чуть слышно прошептала я. Слава Богу, заметила: не то быть миссис Икс огненно-рыжей экстремалкой, а не почтенной шатенкой с Пятой авеню! Страшно представить, какой скандал она устроила бы!

Колорист – работа тонкая, да и конкуренция будь здоров. Некоторые идут к тебе, потому что ты тоже любишь мальтийских болонок, некоторые по знакомству, а кое-кто просто желает сделать «так же, как у Николь Кидман». Определенный процент посещает исключительно мастеров-мужчин: им, мол, виднее. Естественно, хорошо, если твое имя мелькает в журналах типа «Космополитена» или «Элль». Но заполучить клиентку – это еще полдела. Удержать ее гораздо сложнее…

Значит, права на ошибку я не имею, даже на малейшую! Нейрохирург может ошибаться, а колорист – нет. Поймите меня правильно: я вовсе не пытаюсь набить себе цену или сказать, что колористы важнее нейрохирургов. Я всего лишь крашу волосы, но для некоторых женщин цвет обрамляющих лицо прядей – вопрос первостепенной важности.

Так или иначе скандала удалось избежать. Краешком глаза я видела, как Тиффани переложила скандинавский блонд на соседний столик и приготовила новую смесь. Похоже, девочка не выспалась. Вчера у одной из ассистенток был день рождения и они до самого утра веселились в клубе. Боже, да у нее руки дрожат, хорошо хоть проявитель не пролила! Пожалуй, стоит с ней поговорить. Она ведь совсем молоденькая, пара ошибок – и Жан-Люк укажет ей на дверь. Ассистентки у нас подолгу не задерживаются: чуть что – они крайние, а оклад крохотный. Кормят их чаевые и надежда на повышение. Все до одной мечтают увидеть свое имя на голубой карточке рядом с букетом фрезий, что стоит в приемной: «Рады сообщить, что (имя счастливицы) переводится на должность младшего стилиста». Прекрасно понимаю, как живется этим девочкам: сколько лет сама существовала на смешное ассистентское жалованье!

– Прости, Джорджия, – прошелестела Тифф.

Миссис Икс ничего не заметила – с головой ушла в свежий номер британского «Вога». Я украдкой взглянула на страницу: кажется, статья о новой линии омолаживающих кремов.

– Все в порядке, – ответила я.

Да, жизнь ассистента вовсе не легка, особенно в «Жан-Люке», где обслуживается элита Манхэттена, и не только. Расстояние наших посетительниц ничуть не смущает. Кое-кто целый год копит и специально бронирует авиабилет, а все ради того, чтобы сесть в заветное кресло и услышать протяжный голос маэстро: «Нет, это невозможно. Очень вызывающе и неряшливо… Вы же настоящая красавица! Кра-са-ви-ца! – Жан-Люк ослепительно улыбается. – Давайте вместе создадим новый образ…»

На длинной банкетке три облаченные в бордовые накидки дамы, только что подошли еще две. По указанию Жан-Люка на окрашивание записывают с интервалом в пятнадцать минут, так что образовалась целая очередь. Наши клиентки не привыкли ждать, а тут приходится, иногда часами. Наверное, в каких-то правилах этикета прописано, что грубить стилисту или колористу категорически запрещено. Можно накричать на врача, адвоката, биржевого маклера, но на тех, кто служит в «Жан-Люке», – никогда! Мы на вес золота! А как иначе: для каждой клиентки у меня индивидуальный состав красящей смеси. Это мой маленький секрет, ноу-хау, если хотите! Бережно собранное досье хранится в небольшом сейфе. На что только не готовы пойти посетительницы, чтобы узнать, чем именно их красят! Целый год не делать подтяжки, всю зиму обходиться без автозагара… «Ну пожалуйста, Джорджия! Я на месяц в Аспен еду! Как же быть?!» Я бы уступила, да ведь какому-нибудь колористу из Колорадо никакие указания не помогут. Испортит волосы, а я останусь виновата. Дело-то не в компонентах, а в умении!

Миссис Эн взглянула на золотые часики от Картье. Сиди, милая, времени у тебя хоть отбавляй. От меня отправишься на массаж лица к Трейси Мартин, затем термообертывание и солевая ванна в спа-центре, а апофеозом дня станет чашечка кофе в каком-нибудь модном баре…

Хотите узнать, что представляет собой день типичной клиентки «Жан-Люка»? Представьте молодую особу, обитающую в двенадцатикомнатных апартаментах где-нибудь на Восточной Семьдесят пятой улице.

Итак, начнем с чашечки крепчайшего эспрессо в «Виа Квадронно» – уютной кофейне на Восточной Семьдесят третьей, посетить которую – все равно что съездить в Милан. Хотя это потом, сначала нужно завезти детишек в элитный детсад. Этим общение с отпрысками, как правило, и ограничивается – все остальное делает опытная няня, – отсюда острое чувство вины. Утешает лишь то, что посещение детсада можно сравнить со светским раутом – где же еще общаться женам промышленных магнатов, кинозвездам, наследницам миллионных состояний и представителям богемы, как не в дошкольных учреждениях? После вышеупомянутого кофе – домой на двухчасовые занятия йогой под руководством личного инструктора. Затем душ – волосы не укладывать! – и быстренько к психотерапевту обсудить семейные проблемы. На душе легко, так что следующая остановка – галерея бутиков. Сколько здесь соблазнов, сколько ловушек: джинсы за три сотни, вязаное пальто за шестьсот и бриллиантовые сережки из авторской коллекции. Через пять минут чувство вины снова захлестывает страшными волнами: как спрятать чек за сережки? В полном смятении бедняжка прибывает в «Жан-Люк». Тут и выслушают, и утешат, и дельный совет дадут, да еще приведут в порядок голову, причем в прямом и переносном смысле.

Миссис Эн – одна из таких беззаботных птичек. Я их называю Манхэттен, причем дело не в районе, а в типаже: Манхэттен, Гринвич, Бедфорд, Лонг-Айленд, ну и еще дальние: Нью-Джерси, Бостон и Калифорния. Чуть позже остановлюсь на каждом типе поподробнее.

Оставалось высветлить шоколадные пряди миссис Икс, и я решила быстренько подойти поздороваться с теми, кто ждет в очереди.

– Миссис Эн! – Чмок-чмок, будто я только что ее заметила. – Какой интересный оттенок помады!

Клиентка, естественно, в восторге.

– «Шанель», – гордо отвечает она, – вчера купила.

У нее бледно-зеленая кожаная сумочка с серебряным треугольником «Прада» в центре.

– А это только что, – заговорщицки шепчет миссис Эн. – Должна подойти к костюму. Что скажете, Джорджия?

«Семьсот девяносто пять долларов!» – вот что я скажу, вернее, подумаю. Ни за что не отдала бы столько за сумочку. Хотя… Я ведь давно не покупаю в магазинах одежду и аксессуары. Началось это еще в бытность младшим колористом. Денег не хватало, но если работаешь в «Жан-Люке», ты просто обязана хорошо выглядеть: без стильной обуви и со вкусом подобранных украшений клиентами не обрастешь!

Итак, дело было на седьмом этаже торгового комплекса «Барнис», где я стояла у кассы, готовясь расплатиться за кашемировую водолазку. Понравился цвет: ярко-мандариновый, вместе с белой форменной одеждой «Жан-Люка» получится очень даже ничего… Внезапно кто-то схватил меня за руку. Обернувшись, я увидела Кэтрин, одну из стилистов.

– Что это ты делаешь? – прошипела она.

– Вот, собираюсь водолазку купить… – отозвалась я, испуганно пятясь к кассе.

Кэтрин вырвала у меня водолазку.

– Ты разве не слышала, что мы одежду не покупаем? – Она внимательно осмотрела бирку. Водолазка из коллекции молодого дизайнера; далеко не Ральф Лорен, зато цена вполне приемлема.

– Она же у нас стрижется! – воскликнула Кэтрин. – Все, пошли!

Вернувшись в салон, подруга стала меня учить. В большинстве своем наши клиентки весьма щедры: подарки льются рекой, стоит только намекнуть… У Кэтрин это получалось изящно и ненавязчиво. С открытым от удивления ртом я слушала, как она звонит дизайнерше. «Нам с Джорджией понравилась ваша оранжевая водолазка… Такой интересный фасон!» Хотите знать, что произошло дальше? Думаете, нам подарили водолазку? Как бы не так! На следующий день в салон доставили два огромных фирменных пакета: один мне, другой Кэтрин, а в них трикотаж из последней коллекции, всего двенадцать предметов самых разных цветов…

Миссис Эн заждалась моей реакции. Сумочка – просто мечта. Нужно позвонить клиентке из «Прады».

– Чудесно! – совершенно искренне восхитилась я. – Чуть-чуть потерпите, займусь вами буквально через секунду.


Не стоит думать, что все представительницы манхэттенского типа – пустоголовые куклы вроде миссис Эн. Некоторые из них – настоящие язвы, хотя и строят из себя этаких урчащих кошечек. Я уже упоминала, что манхэттенский тип, включающий два вида, далеко не единственный. Тех, кто регулярно приходит в «Жан-Люк», можно разделить на несколько категорий.

1. Манхэттен-бездельницы – о них я уже рассказывала. Остается только добавить, что они никогда не оставляют чаевых. Наверное, неудивительно: кому не приходилось зарабатывать, не задумываются, на какие средства живут другие.

2. Манхэттен – деловые дамы – влетают в «Жан-Люк» под оглушительную трель сотового. Телефонные разговоры не прекращаются даже во время мытья головы и нанесения краски. Чаще всего эти дамы заказывают комплексные процедуры: стрижка, укладка, массаж, маникюр, педикюр. Прямо в салон для них доставляют бизнес-ленч и кофе. Энергия бьет ключом, а глаза МДД закрывают лишь во время моделирования бровей, когда накладывают горячий воск. Мужья им под стать – вечно занятые и деловые, по субботам нередко приезжают к нам на стрижку и маникюр, а особо волосатые особи – барабанная дробь – на депиляцию поясницы. Дети? У МДД это редкость. Я знаю лишь одну такую мамочку: вечно показывает фотографии домов и машин, о детях не заговаривает, зато оставляет щедрые чаевые.

3. Бедфорд – бескрайние поля, табуны племенных коней, фамильные особняки. Для меня это не просто женщины или дамы, а истинные леди. Даже адреса у них особенные, что-то вроде поместья «Прекрасные холмы» или имения «Привольные луга». Леди из Бедфорда носят одежду для верховой езды, из машин предпочитают черные «роверы» и регулярно посещают «Жан-Люк». «Одежда для верховой езды» в их понимании – брюки от Лорена с жемчужными пуговками, строгий черный сюртук и сапоги ручной работы. Ральф Лорен – просто Ральф, у него самого дом в Бедфорде, так что все дамы одеваются у Ральфа. В стрижке и укладке больше всего ценится естественность, оттенок – максимально приближенный к натуральному. Никакой косметики. Зато всегда с собой фотографии детей, а иногда и сами дети. Задача колориста – воспроизвести цвет детских волос. Идеальная осанка, ни грамма лишнего веса. Леди из Бедфорда ведут себя как королевы и дают соответственные чаевые, процентов двадцать от стоимости услуги.

4. Гринвич. Краткой характеристикой этого типа будет «богатая белая женщина». На карте Гринвич совсем рядом с Бедфордом, уровень достатка примерно тот же, однако этим сходство заканчивается. Черные «роверы»? Ни за что на свете! «Мерседес»? Да, именно! Обычно седан, хотя порой и внедорожник, ведь у дам из Гринвича много детей, в среднем по трое-четверо. Представительниц этого типа ни с кем не спутаешь. Прическа и макияж – в идеальном порядке. Казалось бы, зачем ехать в салон? Нет, кружат по Пятой авеню, потому что владельцы стоянок и подземных гаражей не рискуют оставлять у себя их огромные машины. Для жительниц пригорода вкус у них безупречный. Больше всего на свете дамы из Гринвича боятся прослыть провинциалками, вот и штудируют «Элль», «Вог» и «Космополитен» точно школьные учебники, от корки до корки. Средняя покупательская способность – три миллиона в день, примерно столько тратится в «Барнисе», «Бергдорфе» и на сайтах вроде Scoop.com. Иногда нанимают стилиста, чтобы помог сориентироваться в капризах моды. Это практически невозможно, но дамы из Гринвича стараются, буквально из кожи вон лезут. Цвет волос освежается каждые восемь недель, косметика в основном от Бобби Брауна, на тонких запястьях массивные мужские хронометры. В общем, если взять МДД, лишить карьеры, построить огромный особняк в псевдотюдоровском стиле и посадить во внедорожник, получится очень близко к гринвичскому типу. А чаевые? Не хотелось бы чернить тех, кто меня кормит, но, мягко говоря, ниже среднего. Если есть опасность опоздать за ребенком, дама из Гринвича может вообще ничего не дать.

5. Пять городов. Эти клиентки приезжают с «южного побережья», как называют пять городов: Лоренс, Сидархерст, Инвуд, Хьюлетт и Вудмир. Представительницы данного типа любят все яркое, броское, «веселенькое», как они сами говорят. «Поеду к Фреду Лейтону и куплю что-нибудь веселенькое». Любимые вещи – от Гуччи, Вюиттона, Дольче и Габбаны, причем ярлыками наружу, чтобы все поняли, что к чему. Чувство меры отсутствует напрочь. Дамы приезжают на принадлежащих мужьям «линкольнах-навигаторах» с затемненными стеклами, нередко в сопровождении охраны. Обычный гардероб – брюки от «Прады» плюс вышитая туника, плюс массивный ремень с золотой пряжкой от Дольче и Габбаны, да еще яркая сумочка с символикой Вюиттона и туфли от Гуччи. Гремучая смесь! Не поймите меня неправильно: ничего против Пяти городов я не имею. Многие представительницы этого типа очень славные женщины. Просто, хм, слишком увлекаются ролевой игрой, слепо копируя то Бритни Спирс, то Мадонну. Естественность у них не в цене! Вот на ком я пробую краски самых экстремальных цветов и даю полную волю фантазии. «На этот раз хочу быть огненно-рыжей». Справедливости ради нужно сказать, что Пять городов неизменно довольны результатом. А еще мало рассказывают о себе, предпочитая слушать. Постоянные клиентки знают абсолютно все обо мне, Тиффани и девушке, что моет голову. Больше всего мне по душе то, что в этих женщинах ни капли снобизма. Они прекрасно помнят, кем были и как жили, прежде чем им улыбнулась фортуна. Именно они оставляют самые щедрые чаевые, а нередко и подарки.



6. Шорт-Хиллз. Попробуйте представить себе Гринвич, только на нью-джерсийский лад, то есть Гринвич с комплексом неполноценности, ведь невозможно жить в Нью-Джерси и каждую минуту об этом не сожалеть. Жизнь женщины из Шорт-Хиллз – сплошная борьба с комплексами. Того, что зарабатывают их вполне довольные собой мужья, хватает на шикарный особняк и сказочную жизнь в Нью-Джерси, а в нью-йоркском эквиваленте это всего лишь небольшой дом, а если взять Пятую авеню, то и вовсе квартира. Комплексы искореняются в торговом центре «Шорт-Хиллз». Если кольцо, то от Картье и с бриллиантом в пять карат, если часики, то от Тиффани, и так далее и тому подобное… В общем, их стиль можно определить как провинциальный шик, и как ни странно, результат выглядит органично. В отличие от клиенток из Гринвича они не стараются копировать жительниц Нью-Йорка. Деловой костюм от «Джуси кутюр», туфли на гладкой подошве от «Тодс» и сумочка той же фирмы. Получается очень даже ничего. Любимый аксессуар – сотовый, непременно последней модели, инкрустированный горным хрусталем. Шорт-Хиллз – самые привередливые клиентки, к волосам относятся с особым трепетом. Им ведь совершенно не обязательно ехать в Нью-Йорк, хороший салон есть, например, в Милберне, но нет, желание показать, что они «ничем не хуже», гонит их в «Жан-Люк». Оставив у салона новенькую «БМВ», дамы на ходу достают из сумочек журналы. Я заранее знаю, что они хотят: если передо мной блондинка, то оттенок, как у Мег Райан или Джессики Симпсон, а если брюнетка, то как у Дженнифер Лопес. Иногда даже смешно, потому что приходится копировать собственный стиль, ведь многие знаменитости – мои давние клиентки. «Думаете, получится точно так же?» Думаю, да.

7. Беверли-Хиллз. Эти девушки летят к нам через всю страну! Можно подумать, в Калифорнии нет салонов… Отнюдь: «Лоран Д.», «Фредерик Феккай», студия Хосе Эбера – все очень приличные заведения. Зачем, спрашивается, им салон «Жан-Люк»? Потому что они могут себе это позволить! Нью-Йорк притягивает как магнитом: трава зеленее, небо синее, блондинки светлее. Эту категорию я чувствую за милю. Все до одной потрясающие красотки и выглядят не хуже, чем звезды. Любимый дизайнер – Фред Сигал: тертые джинсы, бриллианты, пояса с натуральной бирюзой, блузки из тончайшего хлопка, выгодно оттеняющие здоровый загар. Холеная кожа, ухоженные тела – вот она, Калифорния, страна вечного лета. «Бич бойз» знают, о чем поют. Девушки – мечта, ради таких мужчины готовы на все. А вот волосы у них просто ужас, настоящая солома от постоянного обесцвечивания. Не хочу обидеть моих калифорнийских коллег, просто ко мне попадали совсем юные девушки с безнадежно испорченными волосами.

Боже, ну кто сказал, что для счастья обязательно нужно быть платиновой блондинкой? Вот и приходится проводить многочасовые восстановительные процедуры. От масок волосы темнеют, я крашу их в средне-русый цвет, а вокруг лица пряди на полтона светлее. Получается вполне естественно, будто волосы выгорели под ярким калифорнийским солнцем. В «Жан-Люк» девушки приезжают во взвинченном состоянии, направляясь к своему первому нью-йоркскому продюсеру: пан или пропал, а возвращаться в Сан-Диего совсем не хочется. Таланта я не прибавлю, зато могу сделать отличную прическу… А вот чаевых не дождешься ни цента. Девочки искренне верят, что имеют право обслуживаться бесплатно. Реклама для салона важнее денег, а если в каком-нибудь интервью восходящую звезду из Беверли-Хиллз спросят, кто красит ей голову, она ответит: «Джорджия из “Жан-Люка”».


В салоне стоял густой туман от лаков, спреев и воды из пульверизатора. Фейт Хоником за своим обычным местом ретушировала корни волос актрисы, лицо которой казалось смутно знакомым. Темные волосы, высокие скулы, по-моему, я видела ее по телевизору, но в каком именно сериале? Фейт обслуживает многих актрис, кое-кто даже специально из Калифорнии к ней летит. Она настоящая профессионалка, одна из лучших колористок города. Никто не знает, сколько ей лет, по моим подсчетам – около шестидесяти. Никогда не знавшие краски волосы, снежно-белые, гладкие как шелк, глаза ярко-синие. Слушая бесконечные рассказы клиенток, она лишь мерно, словно китайский болванчик, кивает.

В противоположном конце салона, у окна, в персональном кресле Жан-Люка сидела Триш, типичная представительница МДД, скандально известная журналистка. Маэстро стоял рядом и что-то возбужденно шептал, то и дело показывая на гладкий, цвета воронова крыла паж журналистки. Интересно, что? Насколько я знаю, Триш верна пажу уже десять лет… Парикмахерское кресло уравнивает, пожалуй, даже усмиряет всех, включая скандалистку: бордовые накидки, белые полотенца на шеях, влажные волосы… Без косметики и украшений (хотя кое-кто сидит, нервно вцепившись в сумочку) наши посетительницы похожи на мокрых куриц. Примерно через час они снова облачатся в элегантную одежду и, расправив подкрашенные, подстриженные и тщательно уложенные перышки, будут вновь готовы к встрече с внешним миром.

– Пятнадцать минут под лампами, – сказала я Тиффани, передавая ей миссис Икс.

– А я не получусь слишком светлой? – поинтересовалась миссис Икс, сворачивая в сумочку салонную копию британского «Вога».

– Разве я хоть раз делала вас слишком светлой?

– Вообще-то нет… – начала клиентка, но вопрос был риторическим, и я уже отвернулась к миссис Эн.

Тиффани смешала краску цвета «Золотистый каштан», когда за спиной раздался оглушительный грохот.

– Боже! – испуганно кричала одна из посетительниц.

Обернувшись, я увидела, что Фейт без чувств лежит на полу, гладкие волосы рассыпались белым веером.

– Сделайте же что-нибудь! – визжал Голубчик, главный администратор салона, за долгие годы работы превратившийся в личного ассистента Фейт. Он склонился над колористкой, длинные каштановые кудри свесились на лицо, платье задралось, обнажив волосатые колени – единственный признак того, что Голубчик – мужчина. – Фейт, милая, ты меня слышишь? Ну пожалуйста, не надо меня пугать! Открой глаза!

В салоне воцарилась полная тишина, стих даже гул фенов, лишь из кабинета Жан-Люка лился бархатный голос Джо Дассена. Кто-то вызывал «неотложку».

Буквально через секунду послышался вой сирены. Неужели это за Фейт? Так скоро? Прижав лицо к стеклу, я смотрела на Пятьдесят седьмую улицу. «Скорая» проехала мимо. Может, выбежать на улицу и попробовать остановить ее?

Зловещий шепот напоминал жужжание пчел: «Припадок!», «Приступ!», «Аллергический шок!» На губах Фейт застыла довольная улыбка. Казалось, она спокойно спит.

– Джорджия, – прозвучал низкий мелодичный голос, и плеч коснулись длинные гибкие пальцы Жан-Люка. – Дорогая, возьмешь клиенток Фейт, ладно? – заговорщицки зашептал он, показывая на сидящих на банкетке. На лицах дам застыло одинаковое выражение. Неужели волнуются? Не похоже… Переживают? Тоже вряд ли… Подоспевшие врачи осторожно положили колористку на носилки и унесли в машину. Так, понятно, в чем дело: эти эгоистки боятся, что на бал «Розы и пурпура» придется идти с некрашеной головой!

– Фейт, дорогая, я с тобой! – выл Голубчик, размазывая по щекам тушь.

– Простите… мэм, – смущенно проговорил молодой медбрат, – в машину посторонним нельзя!

– Вы что, не понимаете, с кем имеете дело? – обрушился на него Голубчик. – Это же Фейт Хоником! – Покрытые виниловым блеском губы возмущенно дрожали.

– Да хоть Дженнифер Лопес, мне плевать! – рявкнул медбрат, не давая Голубчику пройти. – Правила одинаковые для всех. Все, ребята, пошли!

Фейт понесли мимо кресла Жан-Люка в приемную, едва не опрокинув огромную вазу с фрезиями. Голубчик рыдал, словно вдова на похоронах. Стеклянные двери беззвучно закрылись, на секунду в салоне воцарилась тишина, а потом все вернулось на круги своя: гул фенов, шипение воды в пульверизаторе, негромкие разговоры.

На меня смотрела взволнованная миссис Эн.

– Джорджия! – позвала она, смахивая невидимую пылинку. – Боже, ну и ситуация! – Такой фальшиво-сочувственный тон прощается только очаровательным дурочкам, в жизни не знавшим ни забот, ни хлопот.

Я едва сдержалась, чтобы не вонзить зажим в ее гладкий розовый череп.

Салон уже вернулся к жизни: две девушки-ассистентки, хихикая, листали «Хэмптонс», Триш пересела в кресло маникюрши, прижимая к уху сотовый. Женщина, которую начала красить Фейт, как ни в чем не бывало заказала коктейль из морепродуктов и царственным жестом поманила меня к себе. Я частенько вижу ее в «Жан-Люке», хотя, как зовут, не знаю. Кажется, какая-то профессорша – вечно ходит в брюках-карго и кашемировых джемперах. Похоже, подтяжками не увлекается. Чем-то она похожа на мою маму – улыбка такая же славная и добрая.

– Надеюсь, вы знаете, какой состав использует мисс Хоником?

Я не знала, что ответить. Бедная, бедная Фейт, куда ее везут? Аккуратно накрашенная, с белоснежными волосами, она очнется в грязном коридоре городской больницы. У нее ведь ни мужа, ни детей…

Со мной такое никогда не случится, никогда!

– Джорджия! – нетерпеливо позвала миссис Эн.

Никогда, никогда, никогда!

Пришлось растянуть губы в улыбке:

– Да, миссис Эн?

– Не хочу торопить вас, милая, но в час у меня встреча…

Откуда берутся колористки

Где-то в середине рабочего дня, когда на банкетке терпеливо ждут несколько клиенток, когда одни знаменитости заваливают подарками, другие обрывают телефон, пытаясь записаться на следующий месяц, а третьи умоляют прилететь в Лос-Анджелес, наступает время остановиться и вспомнить, кто я такая. Закрываю глаза, делаю два глубоких вдоха, и все возвращается на круги своя: перед вами наивная, готовая верить каждому девчонка из крошечного городка Википими, что в Нью-Хэмпшире. Это и есть настоящая я.

Мне очень нравится наблюдать за прохожими, гадая, откуда каждый из них приехал. Ведь коренных ньюйоркцев раз-два и обчелся… Вот, например, щупловатый паренек в тертых джинсах и черной футболке-поло, явно купленной в бутике Хельмута Ланга за семьдесят пять долларов. Бьюсь об заклад, он из Мэриленда! А затянутая в черную кожу девушка с колечком в носу? Да у нее на лбу написано «Нью-Джерси», ну, или «Филадельфия». Папочка, наверное, какой-нибудь врач, а мамочка сидит дома и по сто раз на дню звонит, проверяя, что доченька жива и здорова. Как ни странно, большинство из моих догадок верны. Откуда такая проницательность? Оттого, что много лет слушаю чужие истории. Иногда посетительницы рассказывают то, что ни одному психотерапевту не доверили бы. Другого выхода нет – приходиться слушать…

Я всегда хотела стать колористкой. В Википими у мамы небольшая парикмахерская, она же салон красоты. Знаете, какие названия чаще всего дают провинциальным заведениям? Что-нибудь французское: «Бель», «Прованс», «Версаль». Что общего между Википими и Версалем? Ровным счетом ничего, поэтому мама и назвала свой салон «У Дорин». Просто, честно и ясно. Именно такой и была моя мама. Я выросла с твердым убеждением, что посещение салона красоты – жизненная необходимость. Новая шуба и стоматолог могут подождать! У большинства маминых клиенток не осталось своих зубов, зато волосы содержатся в образцовом порядке.

Помню, как играла в салоне еще до того, как он стал называться «У Дорин». Первую хозяйку звали Мейбл Смит. Она умерла, когда мне было одиннадцать, и парикмахерскую по весьма сходной цене купила мама. Подписав закладную, она принесла домой длинную деревянную дощечку, которую мы с младшей сестрой Мелоди выкрасили в белый цвет.

– Какое же название придумать?

– Может, «Фолли»? – предложила Мелоди.

Мы с мамой непонимающе на нее уставились.

– Ну, сокращенно от «фолликул», – захихикала сестра.

– А что такое фолликул? – поинтересовалась я.

Мелоди на год моложе, но уже перепрыгнула через класс, а математику изучала по университетской программе.

– Это совсем не важно, Джорджия, – проговорила мама. В то время у нее еще были длинные волосы, которые она собирала в конский хвост.

– А что бы папа сказал? – невинно спросила Мелоди.

– Какая разница? – чуть слышно отозвалась мама. – Разве его это касается?

– Придумала! – тут же закричала я, готовая на все, только бы не видеть маму несчастной, что случалось всякий раз, когда Мелоди или я заговаривали об отце.

Папа ушел, когда нам с сестрой было восемь и семь соответственно, и деньгами нас не баловал. Однажды я назвала его ублюдком, и мама дала мне пощечину. «Твой отец нас оставил, но это еще не дает тебе права выражаться, как невоспитанная грубиянка». «Невоспитанная грубиянка» в ее устах звучало как самое страшное ругательство. Я прикусила язык и папу больше не вспоминала.

– Тогда назовем салон в честь тебя! – подала я новое предложение.

– Ну, не знаю… – засмущалась мама.

– Приходить-то будут к тебе, – настаивала я.

– Салон красоты «Дорин», – нерешительно произнесла новоиспеченная хозяйка.

– «Империя Дорин», – засмеялась Мелоди.

– Может, лучше просто «У Дорин»? – спросила я.

Мама на секунду задумалась, а потом впервые за долгое время улыбнулась.

– А что, по-моему, неплохо… Салон «У Дорин». – Она раскрыла объятия, словно приветствуя воображаемых клиентов. – Мы приведем вашу голову в порядок! Чем не девиз?

Мы с сестрой испуганно переглянулись, но мама уже приняла решение.

– Ну, девочки, за работу!

Вооружившись трафаретом, розовой краской и тонкой кистью, мы целых три часа выводили буквы, а украсив заглавную Д цветочками, вздохнули с облегчением. Теперь мама казалась счастливее, чем в те годы, когда с нами жил непутевый папаша.

Управлять салоном оказалось непросто, но мама старалась изо всех сил. Пытаясь хоть чем-то помочь, я стала для нее бесплатной моделью. В одиннадцать у меня были длинные пепельно-русые волосы, а к окончанию школы пришлось перепробовать все возможные прически: гладкое каре, паж, каскадную стрижку, прикорневую и спиральную химию с челкой и без.

– Зачем ты позволяешь так над собой издеваться? – вопрошала Мелоди. – Ты похожа на идиотку!

– А мне нравится! – уязвленно воскликнула я. В голове тотчас же заплясали ценные мысли: сама-то она на кого похожа? Очки с толстыми стеклами и сальные, неопределенного цвета патлы. Возможно, для Википими я идиотка, зато для Нью-Йорка или Лос-Анджелеса – самое то.

Как же объяснить Мелоди, что я чувствую, сидя в кресле парикмахера? Мне ведь все равно, в какой цвет красит меня мама, главное – ее внимание. Попробует начес, новый гель, сбрызнет лаком, потом отойдет на несколько шагов, наклонит голову, прищурится, оценивая результат… А еще Дорин не боялась экспериментировать. Когда провинциальные салоны только осваивали мелирование, она уже вовсю пробовала многослойное окрашивание.

Мама брала двадцать долларов за мытье головы и стайлинг, двадцать пять – за стрижку, шестьдесят – за окраску – по нью-хэмпширским меркам немало, но от клиентов не было отбоя. Салон был открыт с восьми утра до девяти вечера для удобства женщин с окрестных лесопилок, заводов и фабрик. В какой-то момент мама наняла маникюршу, но бедняжка не прижилась. Просиживая дни напролет в компании ярких бутылочек с лаком, она так и не обросла клиентами.

Уставшим на работе женщинам была нужна только Дорин и никто, кроме нее. Думаю, секрет ее успеха состоял не только в том, что она хорошо стригла. У Дорин имелся свой шарм. Я рано поняла: недостаточно быть хорошей колористкой; если к тебе не тянутся люди, ничего не выйдет. Мама умела разговорить и расположить к себе каждого. Для города, где нет психоаналитиков и никто никому не нужен, ее салон стал особым местом.

Иногда мама возвращалась домой за полночь, тяжело сгибаясь под грузом тайн и секретов всего города: пятнадцатилетняя дочь Джуди Джонсон беременна, мужу Марси Эпплби удалили почку… Под глазами Дорин залегли густые тени, кожа казалась прозрачной.

Мы с Мелоди, к тому времени старшеклассницы, приходили около четырех. Я готовила ужин, а к маминому возвращению разогревала ее порцию в микроволновке. Кухня была моим самым любимым местом во всем доме. На полу серо-голубая плитка, в центре большой стол, который мы купили на распродаже и выкрасили в синий цвет. Дорин всегда следила, чтобы на столе стояла ваза со свежими фруктами. Консервированные едят только «невоспитанные грубиянки».

Вот открывается дверь, и заходит мама, источая сладковатый запах лака для волос.

– Бедная миссис Маккормик! – сокрушенно качает головой она. Длинные волосы рассыпаются по плечам.

– А что с ней случилось?

– Некоторым живется нелегко, малышка Джорджия! – вздыхает Дорин.

Милая моя мама! Воспитывая в одиночку двух дочерей и занимаясь бизнесом, она считает себя счастливой.

– Где твоя сестра?

Я показываю на потолок:

– Наверху, уроки доделывает.

Хм-м, доделывает… С домашним заданием Мелоди справлялась минут за десять, любые задачи как орешки щелкала. Мама страшно беспокоилась за Мелоди. Уж слишком умная! Только и думает что об учебе, и ни подруг, ни приятелей. Вместо клубов и баров – библиотека, вместо мальчиков – учебники. Судя по всему, это ее вполне устраивало.



На самом деле Мелоди, заткнув уши, читала заумные книги, иногда даже на французском.

Сама я штудировала глянцевые журналы, которые каждую неделю приносила мама: чем живут звезды, особенно голливудские старлетки, что носят, как красятся. Моей настольной книгой стала «Библия дебютантки» супермодели Корнелии Гест. На одной из фотографий ее обнимал сам Сильвестр Сталлоне! В шестнадцать лет я никогда не была в Нью-Йорке, зато знала, чем живут его юные обитательницы. Ни забот, ни хлопот, самая большая проблема – где пообедать и в какой цвет выкрасить ногти. Деньги – вот мерило всего сущего, именно в этом пыталась убедить читательниц Корнелия Гест.

– Джорджия, нам нужно кое-что обсудить, – таинственно заявляет мама, приступая к горячему бутерброду с сыром. – Чем займешься на следующий год?

Ну, я знала, как ответить на такой вопрос. После школы отучусь на курсах парикмахеров и начну работать в салоне «У Дорин». Естественно, мама желала для меня лучшей доли: получить «серьезное» образование, стать медсестрой или бухгалтером, как миссис Пибоди, которая вела частную практику и стриглась под каре.

– В парикмахеры не пойдешь! – решительно заявила мама, тщательно проговаривая каждое слово.

– Почему? – испуганно спросила я. – Что случилось?

– Не хочу, чтобы ты всю жизнь просидела в Википими, – процедила она, глядя в окно на серую гладь озера, в честь которого индейцы назвали наш город. – Нет, нет и нет, даже не уговаривай!

– Но мне здесь нравится! – чуть не плакала я. – Хочу работать в твоем салоне.

– Детка, ты достойна лучшего! – заявила мама и зачем-то полезла в сумочку.

– Что случилось? – всхлипывала я. – Чувствую же, что-то случилось!

– Все в порядке…

Я точно знала, что это не так: Дорин выглядела хуже, чем обычно, под глазами густая синева. Будь я чуть проницательнее, догадалась бы, что это как-то связано с деньгами. Отец давно не присылал алименты, несмотря на многочисленные воззвания адвоката из соцзащиты.

– Вот, с наступающим днем рождения. – Мама протянула мне конверт. – Знала, что ты расстроишься, вот и решила…

Перед глазами потемнело, ноги налились свинцом… Зачем она так со мной? Достав из конверта автобусный билет до Нью-Йорка и обратно, я вопросительно взглянула на Дорин.

– Повидаешь Урсулу, заодно и город посмотришь…

– Ух ты, Нью-Йорк!.. – проговорила я.

Мама кивнула. Так совершенно неожиданно изменилась моя жизнь.


Урсула была единственной моей знакомой в Нью-Йорке. Она нянчила нас с Мелоди и за чисто символическую плату помогала Дорин, когда та только открыла салон. Я считала ее второй мамой, но, когда мне исполнилось десять, она разбила мне сердце, уехав из Википими в Бостон, чтобы поступить на двухгодичные курсы секретарей.

Готовясь к поездке, я лихорадочно листала журналы, выписывая названия модных шоу, дискотек и бутиков. А потом мы с мамой поехали в супермаркет. В том возрасте я уже неплохо разбиралась в ценах, поэтому сразу направилась в отдел распродаж. Там среди безразмерных кашемировых джемперов и клетчатых жакетов я увидела это чудо – брючный костюм из красной кожи. Первоначально он стоил шестьсот долларов, а сейчас уценен до ста. На одну вещь в нашей семье столько не тратили, поэтому я зажмурилась, пытаясь не поддаваться соблазну. Увидев мое лицо, мама тут же сняла костюм с кронштейна.

– Иди примерь!

– Он слишком дорогой…

– Да, но молодой бываешь лишь однажды, – мечтательно проговорила Дорин.

Закрывшись в примерочной, я быстро сняла водолазку и юбку с запахом. Кожаный костюм сидел словно перчатка, мгновенно превратив меня из нью-хэмпширской школьницы в суперсовременную девушку, которой не стыдно танцевать в шоу Майкла Джексона.

– Берем! – решительно сказала Дорин, глядя на мое отражение в большом зеркале.

– Но как же… – пыталась возражать я, не в силах поверить, что костюм может стать моим. Деньги маме достаются ой как непросто, но в красной коже я чувствовала себя не девчонкой, а женщиной.

– Никаких «но»! – отрезала мама. – Это подарок на день рождения.

– Ты же подарила мне поездку!

– Ну и что! Хочу, чтобы у тебя был этот костюм…


В автобус я села в новом обличье: костюм, а под ним тонкий джемпер цвета лаванды. Из косметики лавандовые тени и прозрачный блеск для губ: во всех журналах пишут, что, накладывая макияж, нужно делать акцент либо на глаза, либо на губы, иначе станешь похожей на индейца в боевой раскраске.

Ловя насмешливые взгляды попутчиков, я старалась не тушеваться. Пусть смотрят, что мне до них! Конечно, в стае серых воробьев я кажусь яркой экзотической колибри. Но в конце концов, почти все знаменитости вышли из провинции, где их никто не понимал.

Гордо подняв голову, я сняла темные очки и стала играть в кинозвезду. Конечно, звезды не ездят на грязных автобусах, да еще с пересадкой в Коннектикуте…

По расписанию мы приезжали в Нью-Йорк в пять вечера. Я сидела в самом хвосте, потому что место у окна осталось только в последнем ряду. Близость биотуалета поначалу не смутила, а потом стало нечем дышать. Но вот автобус свернул на мост Джорджа Вашингтона. Боже, он даже красивее, чем на фотографиях! Мы направляемся на юг, в Манхэттен. Коламбус-авеню, Кемроуд-стрит и… я раскрыла рот от удивления. Дома с заколоченными окнами, разбитые витрины магазинов, пустынные улицы… И это Нью-Йорк?

Петляя по безликим переулкам, автобус приближался к автовокзалу. Сейчас я уже не удивляюсь, что многим впервые приехавшим в Нью-Йорк хочется бежать обратно в свое захолустье. Портовый район, куда приезжают автобусы из близлежащих штатов, был и остается огромной свалкой. Запах там похуже, чем в биотуалете! Но разве об этом я думала в шестнадцать лет?

Нет, конечно!

На платформе ждала Урсула. Крупная, крепко сбитая, с копной каштановых кудрей, она выделялась среди толпы. Как всегда, на высоких каблуках, кроссовки она не признавала.

– Джорджия! – замахала руками Урсула. – Я здесь!

Повесив рюкзачок на плечо, я направилась к ней. Отчего-то стало неловко: мнение Урсулы мне далеко не безразлично. Еще бы, настоящая богиня городского шика!

– Дай на тебя взглянуть! – загудела она. Голос у нее низкий, грудной. – Боже, какая ты красавица! – В слове «красавица» слышалось как минимум четыре раскатистых «р». Урсула сжала меня в объятиях, и я вдохнула аромат ее духов, который тотчас узнала. Это же «Амор-Амор» от Кашарель! Я уже несколько месяцев смотрю на их кроваво-красные бутылочки, а умирая со скуки на математике, повторяю: «Амор-Амор, Амор-Амор»…

Словно звезды по ковровой дорожке Каннского фестиваля, мы зашагали по грязному терминалу. Большие круглые часы показывали полшестого – на улицах уже начали образовываться пробки. Я оглядывалась по сторонам, жадно впитывая все увиденное: на углу Восьмой авеню продают горячие рогалики, крупная женщина-полицейский ловко управляет потоком транспорта и то и дело свистит в свисток…

– Тебе пришлось отпроситься с работы? – обеспокоенно спросила я.

– Всего на несколько минут, – Урсула повела меня в метро, – а шеф поднял настоящую бурю. Старый маразматик! Можно подумать, ключи от хранилища денег просила!

Моя бывшая нянька работала в манхэттенском отделении банка. Я-то наивно считала ее банкиршей, а она, оказывается, кассир, целый день принимает коммунальные платежи от раздраженных долгим ожиданием людей. Ей ведь всего двадцать восемь, а она будто на сто лет меня старше.

К станции подъехал поезд – расплывчатое серо-бежевое пятно. Урсула толкнула меня к раздвигающимся дверям и быстро вошла сама. В вагоне пахло жареным луком, потом и свежими газетами. Целую минуту я боролась с дурнотой. Столько незнакомых, никто не смотрит в глаза и не улыбается. В Википими все совсем иначе…

– Шикарная вещь! – проговорила Урсула, осторожно касаясь рукава моего пиджака.

– Мама купила на распродаже.

– Неужели Дорин раскошелилась? – изогнула бровь Урсула.

Я кивнула.

– Детка, знаешь, куда мы пойдем завтра?

Я смотрела на нее во все глаза: изящные сережки с горным хрусталем, католический крест на цепочке.

– В бутик «Фиоруччи».

– О черт! – Я испуганно заткнула рот рукой. Одно-единственное слово «Фиоруччи», и моих страхов как не бывало. Именно там покупают джинсы Корнелия Гест и большинство моделей… Вот он, настоящий Нью-Йорк!

* * *

В ту ночь я почти не спала. Перед глазами плясал бутик «Фиоруччи», вернее, виденные в глянцевых журналах фотографии. «Фи-о-руч-чи» – само слово какое-то сексуальное, космополитическое, таинственное. Я привезла с собой все деньги, заработанные за год мытья полов в салоне «У Дорин», – двести восемьдесят шесть долларов. Вообще-то копила на обучение на парикмахерских курсах, но раз мама не пускает, зачем откладывать? Думать о будущем, конечно, хорошо, однако… Я молода, красива, приехала в Нью-Йорк и хочу обновить гардероб.

Утро выдалось ясным, и однокомнатная квартирка Урсулы купалась в солнечных лучах. Подержанная мебель, даже разбитая софа, на которой спала я, казалась элегантной, словно стояла в отеле «Ритц».

Нужно постоянно себя контролировать – в Нью-Йорке свои законы: никто ничему не удивляется. Мимо проходит кинозвезда, а люди глаза отводят… Намного позже я поняла: так проявляется апатия, когда человеку не нужно ни хлеба, ни зрелищ.

Гордо расправив плечи, я вошла в бутик и с показным равнодушием принялась рассматривать висящие на кронштейнах джинсы.

– Вам помочь? – вежливо предложила продавщица. У нее были длинные черные волосы и подведенные кобальтовым карандашом глаза.

– Нам нужны джинсы, – подсказала подоспевшая Урсула.

– Какой размер?

– Шестой.

Слава Богу, она рядом, а то я от страха дара речи лишилась!

Продавщица с ног до головы одета от «Фиоруччи»: полосатая рубашка, сидящие низко на бедрах джинсы с украшенным стразами ремнем и туфли на платформе.

– Вот, еще это примерьте!

Девушка протягивала корсет из золотистой парчи со шнуровкой слева. Представляю, что сказала бы мама, увидев, как ее девочка примеряет нечто подобное.

Я направилась к кабинке.

– Жду тебя здесь! – ободряюще проговорила Урсула. – Будешь готова – покажись!

Чтобы натянуть джинсы, пришлось лечь на пол и втянуть в себя живот. Кое-как застегнулись, но дышать в них оказалось невозможно…

В соседней примерочной переговаривались две девушки.

– Зайдем потом в «Холстон»? – предложила одна. – Я видела там платье, для сегодняшней вечеринки подойдет.

– Так ты идешь в «Пятьдесят четыре»?

– Да, сегодня там мой бывший дежурит.

Наверное, парчовый корсет весит килограмма три-четыре, по крайней мере зашнуровала я его с огромным трудом. Даже не глядя в зеркало, я знала: выгляжу потрясающе. Когда же еще носить корсеты, если не в шестнадцать? Хотя покупают их женщины в два-три раза старше.

Девушки говорят о знаменитом клубе «Студия-54»! Неужели я дышу тем же воздухом, что и они?

Раздвинув шторки, я вышла в зал, где ждала Урсула.

– Боже праведный! – воскликнула она. – Дорин меня убьет!

Корсет покупать не хотелось: он стоил добрую половину моих сбережений, в Википими его все равно не наденешь.

– Вам нужны туфли, – пропела продавщица и, быстро взглянув на мои ноги, куда-то исчезла. Через секунду вернулась с черно-золотыми туфельками, идеально подходящими к корсету.

– Ты похожа на модель! – заявила Урсула. – Как ее там? С Родом Стюартом встречается…

– Келли Эмберг?

– Да, правильно, она самая!

Это окончательно меня добило. Если в таком наряде я похожа на Келли Эмберг, которая чуть ли не каждый месяц красуется на обложках журналов, то куплю все: и джинсы, и корсет, и туфли. Подумать только, Келли Эмберг, роскошная блондинка с зелеными миндалевидными глазами, бесконечно длинными ногами и высокими скулами! В душе я по-прежнему оставалась Джорджией Уоткинс, шестнадцатилетней школьницей из Википими, но, может, вслед за внешностью и характер изменится?

– А ты что-нибудь примеришь? – спросила я Урсулу. Бедная, она целый час прождала меня на ярко-розовом пуфике.

– Нет, милая, это не мой стиль.

Я догадывалась, что имеет в виду подруга: она одевалась не в бутиках, а на распродажах и предпочитала классику.

– За туфли заплачу я. С шестнадцатилетием, дорогая!

– Урсула, нет, не надо!

– Никаких «нет»! – твердо сказала она.

На самом деле Урсула меня спасла: корсет и джинсы почти полностью уничтожили мои сбережения.


Не знаю, как у меня хватило наглости на следующую просьбу. Провинциальная девочка попала в сказку, а Урсула превратилась в фею, засыпающую замухрышку подарками: уик-энд в самом прекрасном городе на свете, уроки женственности и стиля, которые я получала в ее присутствии, и, конечно, туфельки. А мне все мало!

Мы вышли к Центральному парку, и я решилась.

– Урсула?

– Что, милая?

– Давай пойдем в «Студию-54»!

– Что? – Подруга даже остановилась. – Хочешь увидеть, где он находится? Что же, давай прогуляемся, это недалеко.

– Нет, хочу в клуб. Пойдем сегодня вечером!

– Ого! – покачала головой Урсула. – Ну и аппетиты! Не факт, что нас туда пустят…

– Но попробовать-то можно!

– Знаешь, там ведь секьюрити… Вышибалы…

Я вспомнила разговор девушек из «Фиоруччи». «Мой бывший там дежурит»… Они имели в виду вышибал?

– Может, лучше в кино пойдем? – предложила Урсула, когда мы остановились у киоска с хот-догами.

Ничего себе дилемма! Кино я обожаю, но ведь кинотеатр есть и в старом добром Википими…

– Нет, лучше в клуб! Пожалуйста! Всю жизнь об этом мечтала.

Урсула закатила глаза.

– Ну ладно…

Сердце остановилось, желудок сжался, и хот-дог устремился обратно к горлу.

– Неужели я правда туда попаду?

– При условии, что не расскажешь Дорин. У нее инфаркт случится, если она узнает.

– Конечно, не скажу, обещаю!


В клуб мы собирались целый вечер. Быстро пройдя по Центральному парку и съев еще по хот-догу, мы вернулись в Куинс, где жила Урсула. Всю дорогу подруга молчала, и я чувствовала себя слегка виноватой. Но ликование было куда сильнее: я иду в «Студию-54»! Такой шанс выпадает раз в жизни!

Процесс подготовки был в самом разгаре, когда позвонила мама.

– Привет, Дорин! Сейчас позову Джорджию. – Урсула тут же передала трубку мне. Все понятно, врать ей совершенно не хочется, а мама в жизни не одобрит нашего похода в клуб. Не дай Бог, явится в Нью-Йорк и устроит нам обеим скандал!

– Привет, мама! – В трубке слышалось гудение работающих фенов. – Что случилось?

– Ничего! Просто соскучилась по своей дочке, – вздохнула Дорин. – Разве это плохо?

– Конечно, нет! Я тоже соскучилась… – На самом деле я не вспоминала о ней с той минуты, как автобус отъехал от вокзала Википими. А сейчас душу раздирало чувство вины, угрызения совести и жалость. Бедная мама, кроме меня и Мелоди, у нее никого нет.

– Чем занимаетесь? – поинтересовалась Дорин.

– Так, ничем особенным, – уклончиво ответила я. Фактически в ту минуту мы действительно ничем интересным не занимались: наряжались и красились.

– У нас сегодня тихо: Эльза Макнотон записалась на химию и стрижку, а час назад отказалась.

– Ты ведь возьмешь с нее деньги?

– Нет, она обидится, и я потеряю ценную клиентку.

– Мама, разве можно так работать?!

Меня всегда бесило, что богачки вроде миссис Макнотон заставляют всех плясать под свою дудку. Разве это справедливо? Захотела – пришла, не захотела – нет. Мама ведь работает, а не в игрушки играет!

– Ой, миссис Клемм идет, – прошептала мама. – Все, будь умницей, завтра я тебя встречу! – Дорин сделала небольшую паузу, а потом поинтересовалась: – Да, кстати, как Урсула устроилась в Нью-Йорке? Неплохо? Обязательно поговори с ней о секретарских курсах. Не забудешь?

– Ладно…

– Не «ладно, только отвяжись», а «ладно, мама, обязательно поговорю».

– Ладно, мама, обязательно поговорю, – послушно повторила я. – Иди, тебя ждут клиентки.

Я положила трубку на рычаг, благодарная Урсуле за то, что она дипломатично удалилась в ванную. Можно закончить макияж. Так, накладные ресницы: никогда раньше ими не пользовалась. Я несколько раз моргнула, желая убедиться, что клей высох, потом припудрилась рассыпчатой пудрой, как советовали в журнале «Гламур».

Из ванной появилась Урсула с тюрбаном из махрового полотенца на голове.

– Надеюсь, не проболталась?

– Нет, конечно!

– Может, все-таки в кино пойдем? Черт, Дорин ведь мне доверяет!

– Нет, пожалуйста…

Целую минуту Урсула буравила меня взглядом. Интересно, что она надеется увидеть?

– Что такое?

– Ничего…

– Нет, скажи, что?

– Говорю же, ничего! Просто твоя мама… Она желает тебе самого лучшего, такие планы строит…

– Знаю, чего она хочет! – перебила я. – Отправить меня в колледж учиться на какую-нибудь… – Я осеклась, вовремя сообразив, что чуть не оскорбила Урсулу.

– Учиться на кого? – Подруга решила выспросить все до конца.

– Не знаю! – Ни с того ни с сего на глаза навернулись слезы. – Я хочу быть парикмахершей. Что в этом плохого?


Такси было заказано на девять, и, не зная, как убить время, мы ели поп-корн и смотрели сериалы: «Даллас», «Элли Макбил». С каждой минутой на душе становилось все сквернее: зачем я все затеяла? Урсула права, нужно переодеться и идти в кино.

– Нас не пустят, – простонала я. Нужно реально смотреть на вещи: да у меня на лице большими буквами написано: «Школьница из Нью-Хэмпшира».

– С таким настроем в клуб точно не попадешь, – заметила Урсула. – Нужно вести себя так, будто своим посещением ты оказываешь им честь.

Спрыгнув с кровати, она прошла мимо меня, покачивая бедрами. Ресницы опущены, на губах загадочная улыбка – настоящая королева.

– Где ты этому научилась?

– Ну, по телевизору видела. Пусть люди думают: у тебя все отлично.

На улице просигналила машина.

– Наше такси, – объявила Урсула. – Может, передумаем?

– Нет, прошу тебя! – Если честно, больше всего на свете хотелось остаться дома, но раз решила, так решила!

Подруга взяла пальто – тренч из бежевого букле, и у меня сердце упало. Пальто превратило ее из королевы в обычную кассиршу.

– Не надевай его!

– На улице холодно, – невозмутимо проговорила она, протягивая мне темно-синий свитер.

Да я лучше промерзну до костей, чем прятать парчовый корсет под свитером! Щеки Урсулы покраснели: она явно жалела, что согласилась пойти со мной. Ладно, не время капризничать!

Грязный темно-серый фургон с символикой «Такси Форест-Хилл» стоял у самой двери.

– О Боже!.. – простонала Урсула.

– Это наше такси?

– Не бойся, выйдем на соседней улице и прогуляемся до клуба пешком.

Мы устроились на заднем сиденье, жестком и страшно неудобном. Освежитель воздуха в виде елочки давно выдохся, салон пропах табачным дымом. Глядя в грязное окно, я постаралась представить, что сижу в лимузине и водитель не хмурый парень в грязной клетчатой рубахе, а одетый с иголочки лакей, который остановится у самых дверей клуба и поможет нам выйти.

Мы покатили по Пятьдесят девятой улице через мост, потом на Вторую авеню. Интересно, что за люди живут в этих высотках? Где работают? Как попали в Нью-Йорк? Чем отличаются от тех, кто всю жизнь тоскует в Википими?

– Можешь выпить один коктейль, – проговорила Урсула, глядя на вечерний город. – Только один, Джорджия! Не забывай, ты несовершеннолетняя.

– Хорошо, – равнодушно ответила я, а сердце радостно встрепенулось. Во-первых, о спиртном я даже не мечтала, а во-вторых, раз Урсула говорит о коктейле, значит, рассчитывает все-таки попасть в клуб.

– Сразу договоримся – гуляем до полуночи! – зловеще предупредила она. – После двенадцати ты превратишься в тыкву.

– Конечно! – Я возбужденно пожала ей руку. – Урсула, я так счастлива! Спасибо тебе за все.

Пробка рассосалась, и мы выехали на Пятьдесят четвертую. Я действительно попала в сказку. В Нью-Йорке и бедным быть неплохо! Даже романтично! В Википими беднота ютится в бараках с туалетами на улице. А тут вон на гитарах играют…

– О чем думаешь? – поинтересовалась Урсула. – У тебя такой мечтательный вид.

Я вспоминала Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», но признаваться не хотела.

– О том, чтобы сюда переехать.

– Ну, в Нью-Йорке жизнь совсем не малина!

– Знаю…

Урсула искоса на меня посмотрела.

– Первое время можешь пожить у меня, – медленно проговорила она. – А потом найдем комнату в Форест-Хилл-Гарденс.

Закрыв глаза, я представила, как поселюсь в Нью-Йорке с Урсулой: будем ходить по клубам, пить коктейли из хрустальных бокалов, ездить на лимузинах. Но Форест-Хилл-Гарденс… Разве там живут знаменитости? Хотя Урсуле, конечно, виднее.

– Где вас оставить, девушки? – поинтересовался водитель.

В конце улицы яркими неоновыми огнями горела вывеска: «Студия-54».

– Давайте вот здесь, – попросила Урсула, протянула парню двадцатку, и мы вышли. – О Боже!.. – прошептала она. – Посмотри, сколько людей.

У входа в клуб, огороженного лентами из малинового бархата, стояли человек двести. Лиц не разобрать, зато издалека видна яркая одежда и волосы всех цветов радуги: ярко-розовые, бирюзовые, черные с белыми прядями.

– Нам не пройти! – простонала я.

– Сделай счастливое лицо, быстро! – сквозь зубы процедила Урсула. Мы встали в очередь. Яркий свет неона выхватывал из толпы то одно лицо, то другое. У самого входа стоял похожий на шкаф секьюрити в темных очках. Каких только выговоров я не услышала: гнусавый Нью-Джерси, шепелявый Лонг-Айленда и протяжный южный. Кажется, ждать придется долго. Стоящая рядом блондинка со спиральной химией набросила на плечи пашмину.

– Пойдем в другое место, – проговорил симпатичный пуэрториканец, – здесь сегодня слишком людно.

– А который час?

– Половина одиннадцатого.

Чтобы не замерзнуть, мы с Урсулой стали прохаживаться взад-вперед. На клубной стоянке лимузины, неизвестные мне спортивные машины…

Подъехал новенький серебристый «ягуар», шофер почтительно открыл дверцу, выпустив невысокого худого мужчину в черных джинсах и потертой кожаной куртке. Тот без видимых усилий протиснулся сквозь толпу и, кивнув секьюрити, исчез за дверями клуба.

– Кто это был? – пролепетала я. Стало так холодно, что от дыхания шел пар.

– По-моему, какой-то модельер, – отозвалась Урсула.

Я посмотрела на дверь, за которой только что исчезла знаменитость, и – вот ужас! – встретилась взглядом с секьюрити. Огромный, страшный, в темных очках, он поманил меня пальцем. Я оглянулась, надеясь, что он зовет кого-то еще, но мы с Урсулой стояли последними.

– Я? – пришлось ткнуть себя в грудь.

Охранник коротко, почти незаметно кивнул.

– Кажется, нас зовут! – Я схватила подругу за руку, и мы стали протискиваться сквозь толпу. – Простите! Позвольте, пожалуйста!

Сколько разных запахов: духи, одеколон, пот, сигареты, марихуана… Да, кое-кто, не таясь, курил косячок.

– Разрешите пройти! – пропела моя подруга, а потом возбужденно зашептала: – Боже, Джорджия, он нас позвал.

Вот мы у заветных дверей, и я держусь за малиновую ленту. У вышибалы лапищи размером с лопату, а зубы белее снега. В очках-хамелеонах я увидела свое отражение – высокая худая блондинка в синем свитере.

– Ты! – Шкаф ткнул в меня пальцем.

Мы с Урсулой двинулись к двери.

– Только ты. – Он схватил меня за руку. – А ты – нет. – К Урсуле вышибала даже не повернулся.

За спиной кто-то присвистнул, звук получился резкий и неприятный. Время остановилось, воздух стал густым и горячим.

Я заставила себя оглянуться и посмотреть на Урсулу. На красивом лице боль, обида и непонимание. За полминуты она состарилась лет на десять.

– Так ты заходишь? – насмешливо спросил Шкаф.

– Иди, Джорджия, заберу тебя в полночь.

Что она такое говорит?

– Без тебя не пойду. – Я умоляюще взглянула на охранника. Ну как можно быть таким бессердечным? Но он лишь головой покачал.

– Джорджия, иди!

– Черт знает что! – пробормотала я. Как мне хотелось оказаться за тяжелой серой дверью, откуда доносился рев музыки. Кто знает, будет ли у меня второй шанс?

Я снова взглянула на Урсулу: знаю ее с пеленок и всю жизнь восхищаюсь. Наверное, потому, что она единственная из моих знакомых, кто решился вырваться из болота Википими. А теперь моя богиня с убитым лицом дрожит на манхэттенском ветру… От противоречивых эмоций голова шла кругом. Захотелось ударить секьюрити, колотить кулаками в его широкую грудь за то, что обидел дорогого мне человека. А в то же время проснулась женская гордость: надо же, из всей толпы охранник выделил меня и посчитал красивее, сексапильнее и привлекательнее той, кому я всю жизнь поклонялась.

– Хватит раздумывать, иди! – подтолкнула меня Урсула. Казалось, еще немного, и она разрыдается. – Не будь идиоткой!

– Поехали домой! – бросила я и, схватив ее за руку, потащила сквозь толпу. Поскорее бы убраться подальше от «Студии-54»! Что угодно отдам, лишь бы перенестись в Нью-Хэмпшир, где люди не носят джинсы от Фиоруччи и золотистую парчу, зато умеют быть добрыми и сострадательными.

Мы молча шли по Пятьдесят четвертой улице к Таймс-сквер, веселыми желтыми огнями напоминавшей деревенскую ярмарку. Я держала Урсулу за руку, чувствуя, как под букле скрипит виниловый блейзер.

– Прости меня, – проговорила я, когда мы подходили к станции метро.

– Не глупи, – буркнула она, – тебе не за что извиняться.

– Зачем только я попросила…

– Хватит об этом, ладно?

Но мне было всего шестнадцать, и я не могла успокоиться по заказу, равно как и понять, что от моих извинений подруге только хуже.

– Тот парень наверняка ошибся, – не унималась я. – С какой стати ему…

– Пожалуйста, – судорожно сжала мою руку Урсула, – давай помолчим, ладно?

Мы спускались к платформе, с каждой ступенькой отдаляясь от яркого, бьющего в глаза гламура. В грязном, пропахшем мочой метро никто не обращал ни малейшего внимания на двух ярко накрашенных девиц в вечерних нарядах.

Ни с того ни с сего заболел правый глаз. Перепугавшись, я посмотрелась в зеркальце – отклеилась одна из накладных ресниц.

На станцию влетел поезд. Устроившись на жестких сиденьях, мы долгое время молчали. Урсула зябко куталась в бежевое букле. На полпути к дому она порывисто прижала меня к себе и поцеловала в щеку.

– Ты попала в клуб! Когда вернешься домой, вспоминай: ты попала в клуб!

Курсы парикмахеров

– Меня зовут миссис Боско.

Невысокая пухленькая женщина произнесла свое имя с такой важностью и таким значительным видом, что все четырнадцать студентов, сидящие за полукруглым столом, просто не могли не услышать и не запомнить его.

Так начался мой первый день на парикмахерских курсах в Академии красоты Уилфреда.

Слезами, скандалами, многодневным молчанием и отказами от еды я все-таки добилась своего. «Если ты действительно меня любишь, то должна понимать, что мне нужно, а что нет!» И вот теперь, украдкой оглядываясь по сторонам, я спрашивала себя, чего ради было так изводить маму. В программе курсов значилось четыреста часов теоретической подготовки. Зачем мне теория? Я и так все знаю! Решив, что слушать не обязательно, я принялась разглядывать миссис Боско. Та-ак! На ней красная юбка с золотой оторочкой и красно-черный джемпер-лапша, такой обтягивающий, что шлевки бюстгальтера и жировые валики по бокам так и выпирают.

«Химический релаксатор», – написала на доске миссис Боско, а потом: «Защитный гель».

Преподавательница отвернулась от доски, и я отметила, что кожа у нее белоснежная, а волосы цвета воронова крыла наверняка крашеные. Зато глаза большие, выразительные, чудесного фиалкового цвета. Боже, да она вылитая Элизабет Тейлор! Причем не очаровательная юная Лиз из «Национального бархата», не роковая красотка из «Клеопатры», а Тейлор в ее нынешнем облике. Надеюсь, миссис Боско от алкоголизма не лечилась?

– Кто-нибудь знает, как связаны два этих продукта? – обратилась к нам преподавательница.

Она вопросительно оглядела собравшихся. Четырнадцать человек: двенадцать девушек и два парня. Один из молодых людей одет в просторную клетчатую рубаху и брюки-карго – этакий крепыш, ему бы на лесоповале работать или вагоны разгружать… Хотя нет, лесоповалом тут и не пахнет: лопатообразные ладони нежные и выхоленные, а на безымянном пальце длинный, покрытый темно-красным лаком ноготь. Второй парень, что сидел возле меня, оказался настоящим красавцем: каштановые кудри, влажные карие глаза в обрамлении длиннющих ресниц, пухлые губы, на которые невозможно смотреть, не думая о поцелуе. Казалось, он ловил каждое слово миссис Боско. Парень повернул голову, и я увидела длинный шрам, рассекающий левую сторону лица. Как ни странно, шрам не только не портил, а скорее подчеркивал необычную красоту лица. Я беззастенчиво разглядывала своего соседа, представляя, что нежно касаюсь шрама кончиками пальцев…

Раздраженный голос преподавательницы быстро вернул к реальности.

– Мисс! Да-да, вы, блондинка с длинными волосами!

Оглядевшись по сторонам, я поняла, что речь обо мне, если, конечно, за длинные волосы не сойдет выбеленный пероксидом «ежик» одной из девушек.

Фиалковые глаза миссис Боско прожигали насквозь.

– Как вас зовут, мисс?

– Джорджия Уоткинс, мэм.

Преподавательница изогнула аккуратно выщипанную бровь.

– Дочь Дорин?

Я кивнула, чувствуя, что густо краснею. Ну почему мама не сказала, что знает кого-то из Академии Уилфреда?

– Надеюсь, дочь Дорин Уоткинс знает ответ на такой простой вопрос?

– Простите, мэм, – сокрушенно вздохнула я. – А что это был за вопрос?

– Перестаньте называть меня «мэм»!

Краем глаза я заметила, что симпатичный парень со шрамом нерешительно поднял руку.

– Да!

– Защитным гелем обрабатывают волосы до применения химического релаксатора. – Голос у красавчика что надо: низкий и мелодичный.

– Рада, что хоть кто-то меня слушает! Как вас зовут?

– Патрик. Патрик Шоу.


Академия красоты Уилфреда располагалась в небольшом торговом квартале недалеко от соединяющего северо-восточные штаты шоссе. В двух шагах от учебного здания китайский ресторан под названием «Династия Мин», видеопрокат, химчистка и небольшое кафе «У Джой». Именно в кафе отправились новоиспеченные студенты в то первое утро. Как кого зовут, я не знала, за исключением Патрика и девушки с выбеленным «ежиком», которая носила ожерелье из горного хрусталя в виде изящных букв, составляющих вместе «Джанет».

– Хочешь кофе? – предложил нагнавший меня Патрик.

– От кофе расширяются поры.

Боже, что я такое говорю! Этот Патрик – настоящий красавец, а я о каких-то порах вспомнила… Ну что со мной такое?

Хотя стоп! Мальчик, кажется, не испугался…

– Правда?

– Да, читала в каком-то журнале.

– Знаешь, в аптеках продают специальный гель…

– Ага, для жирной кожи от «Джонсон и Джонсон».

– Да, правильно!

В школе с мальчиками я не особенно ладила. Пределом их мечтаний было пить земляничное вино и после уроков гонять на грязном велике. Судьбы моих одноклассников предначертаны, вариантов практически нет: для девочек – замужество и дети, для мальчиков – работа где-нибудь на заправочной станции.

А этот парень совсем не такой, да еще настоящий красавец!

– Миссис Боско знает твою маму? – спросил Патрик, открывая передо мной дверь.

– Да, у нее салон в Википими.

– Твоя мама – та самая Дорин?

Я кивнула:

– Она классно работает! Ее салон – лучший во всем Нью-Хэмпшире.

Мы заказали по сандвичу и баночке диетической колы. Стоявший за стойкой парень в клетчатой рубахе даже не поднял глаз: кажется, слушатели Академии Уилфреда – его основная клиентура.

– Если хочешь, познакомлю тебя с мамой, по субботам я работаю в ее салоне.

– Ну, вообще-то…

– Конечно, зачем тратить время, салон-то самый заурядный.

– Дело не в этом. Просто в субботу я иду на собеседование в салон, где хочу работать, после того как получу диплом.

– Да? И где это?

К нам подошла девушка с огненно-красными волосами и сережками в виде крупных колец. В руках большой бумажный стакан с дымящимся кофе. С садистским удовольствием я отметила, что поры у нее действительно расширены.

– Привет, я Вайолет! – представилась она, не переставая перекатывать во рту большой комок розовой жвачки.

– Привет, – довольно вяло отозвались мы с Патриком. Похоже, Вайолет из гиперобщительных людей, утомляющих своим присутствием.

– Чем собираетесь заниматься, когда получите дипломы? – спросила она, потягивая кофе. Как она может пить со жвачкой во рту? – Кем хотите стать?

– Колористкой, – неохотно сказала я.

– Стилистом, – отозвался Патрик.

– Ну надо же, стилистом! Как здорово! – взвизгнула Вайолет.

– Да, надеюсь, – пробормотал парень.

– Слушай, а откуда у тебя шрам? – с милой непосредственностью поинтересовалась девица.

Я испуганно молчала, а Патрик инстинктивно закрыл лицо руками.

– Слушай, а ты всегда так бестактна? – не вытерпела я.

– Простите! Получилось грубо, да?

Мы даже не удостоили наглую девицу ответом, но она не отходила, явно рассчитывая услышать историю о шраме.

– Пора в класс, – сказала я Патрику. – Скоро звонок.

К академии мы пошли в обход через стоянку. Выражение лица у Патрика такое мягкое и обезоруживающее, что хочется взять его под крыло, защитить…

– Так где ты собираешься работать по окончании курсов? – спросила я, чтобы сменить тему.

– В Нью-Йорке. Зимой там открывается новый салон, французский, от клиентов отбоя не будет. Понятно, сначала придется кофе подносить, но ведь главное – зацепиться.

– Как называется этот место?

– «Жан-Люк».


Что только я не перепробовала, по выходным подрабатывая в мамином салоне: мелирование, колорирование, завивку, стрижку, укладку… Так радовалась, когда клиентки просили попробовать что-то новое! А на курсах миссис Боско подробно описывала, как следует делать химическую завивку: разные составы, колышки, бигуди, гибкие «спагетти», восстанавливающие бальзамы… После четырехсот часов теории и такого же количества практики я могла сделать «химию» с закрытыми глазами.

В салоне «У Дорин» было столько посетителей, что без моей помощи мама бы не справилась. Иногда я бежала в салон сразу после курсов. Миссис Смит нравился мой подсинивающий состав, миссис Мэтьюз каждые две недели освежала «химию», а в промежутке даже голову не мыла.

– Джорджия, заменишь меня в понедельник утром? – спросила как-то мама.

– У меня же курсы! Миссис Боско разозлится…

– Об этом не беспокойся, с Эдной Боско я договорюсь.

– А что случилось?

– У Мелоди собеседование.

– Куда она собирается? В ассоциацию анонимных идиотов?

– Ну зачем ты так! – расстроилась Дорин. – Твоя сестра в колледж поступает.

Пошел мокрый снег, и мама судорожно вцепилась в руль.

– Какой еще колледж? Ей же всего шестнадцать!

– Бостонский университет предложил Мел стипендию…

– Как же она смогла…

– По ее словам, все просто: сдала тесты, взяла рекомендации, написала в колледж и получила положительный ответ.

Мама включила поворотник – мы выезжали с центрального шоссе. Впереди, разбрызгивая грязь, на черепашьей скорости тащился трактор.

– А зачем тебе с ней ехать?

– Неужели нужно объяснять? – устало спросила Дорин.

– Нет, конечно, прости…

Естественно, мама должна быть рядом с Мелоди! Умница умницей, а на права сестрица сдала только с третьего раза.

– Просто я… слегка удивлена.

– И я тоже, – вздохнула Дорин.

– Думаешь, это хорошо?

– Не знаю… Я читала письмо декана, думаю, Бостонский университет – именно то, что нужно Мелоди. Там ее по крайней мере оценят. А то в Википими… – Мама расстроенно покачала головой.

Она, как всегда, была права. В Википими Мелоди считали ненормальной. Впрочем, меня тоже, но в совершенно ином смысле. Сестра жила в своем собственном мирке, где можно неделями не мыться и не менять одежду. Мелоди ни с кем не общалась и все время что-то бубнила. В школе над ней даже не смеялись. Увидев сгорбившуюся под тяжестью ранца фигурку, одноклассники поспешно отворачивались. Со мной иначе: золотистые локоны, мини-юбки, обтягивающие водолазки никак не соответствовали стандартам средней школы Википими. Выпускной класс оказался самым тяжелым. Девчонки искренне считали меня потаскухой (а кто еще носит мини?), а мальчишки бесились из-за того, что это не так. Несмотря на частые бойкоты и отсутствие друзей, я не сдавалась. Ничего, придет день, и меня будут уважать!

– В котором часу вам нужно быть в Бостоне?

– Собеседование назначено на десять.

– Не беспокойся, я тебя подменю.

Мы подъехали к дому. На улице темно, а над входной дверью даже лампа не горит. Подъездная дорожка обледенела…

– Осторожно! – закричала я, схватив маму за руку. Иногда я ночью не могла уснуть, думая о том, что случится, если Дорин не сможет работать. Сбережений-то у нас нет…

Свет горел только в комнате Мелоди. Милая моя сестренка! Она ведь совсем ребенок. Плохо видит (из-за этого и не могла сдать на права), стекла очков такие толстые, что лица не видно, то и дело забывает поесть и помыться. И все-таки решилась выбраться из Википими! Она ведь умница, многого достигнет, если дать ей шанс.

– Мелоди! – влетев в прихожую, заорала я. – Немедленно иди сюда!

Приоткрыв дверь, Мел с опаской высунула нечесаную голову. Как обычно, вид у сестрицы такой, будто она только что проснулась.

– Чего тебе? – спросила она, зевнув.

– Почему ты мне не рассказала? – набросилась на нее я.

– Что не рассказала?

– Хватит придуриваться! Про колледж! Это здорово!

– Я думала, тебе все равно…

– Как ты можешь такое говорить?!

– Ну, не знаю… – Мелоди присела на ступеньку. – У тебя же совсем другие интересы…

– Волосы, например, – спокойно подсказала я. Конечно, она считает нас с мамой идиотками, но тут уж ничего не поделать…

– М-м-м, да…

– Ты ошибаешься.

– Ладно…

– Не смей надо мной издеваться!

– Девочки, хватит! – прикрикнула мама, снимая куртку. – Прекратите ссориться! Сестры ведь, роднее друг друга у вас никого нет…

Любимое выражение мамы, и я знала: для нее это не пустые слова. Семья превыше всего, только на кровных родственников можно положиться в нашем безумном мире.

– Идиотка! – пробормотала я, толкая сестру локтем.

– Сама такая! – не осталась в долгу Мелоди.


Не успела я оглянуться, как Патрик Шоу стал моим лучшим другом. Вообще-то я мечтала о большем, но быстро сообразила, что это большее может подождать, пока кончатся восемьсот часов теории и практики. А пока будем просто коллегами.

Патрик с нетерпением ждал получения диплома. Однажды на второй неделе занятий мы, как обычно, шли из кафе.

– Осталось шестьсот пятьдесят два часа, – чуть слышно пробормотал он.

– Не так уж и много, – отметила я.

Патрик закатил глаза.

– Не знаю, как ты, милая, а я больше не могу!

Пояснения не требовались: и мне, и ему хотелось не приспосабливаться, а быть самими собой. По собственному опыту знаю: белой вороной быть нелегко… Не представляю, как Патрик смог выжить в Википими. Его ведь не интересуют ни пиво, ни вино, ни велосипеды… Хотя, кажется, он и не пытался быть таким, как все.

Ничего не подозревая, мы шли к учебному корпусу, как вдруг неподалеку остановилась машина. Водитель опустил стекло, и я узнала Бада Науэра, бывшего одноклассника. Ну что ему нужно?

– Эй, Шер! – заорал Бад.

Черт, так меня дразнили в выпускном классе.

Патрик непонимающе смотрел на машину.

– Что хочет этот парень?

– Не обращай внимания, – прошипела я, прибавляя шагу.

– Шер! – снова заорал Бад.

Черт, угораздило меня надеть мини-юбку! Я чувствовала себя так, будто шла по улице нагишом.

Рядом с Бадом сидел какой-то громила с изувеченным лицом борца. Как же его зовут?

– Это не Сонни с тобой?

Оба мерзко заржали.

– Что им нужно? – спросил Патрик. – Ты их знаешь?

– В одной школе учились.

– Эй, Шер, покажи свою попку!

Патрик побагровел. Черт, ну и ситуация… Как назло, на улице никого! Куда подевались студенты и преподаватели? До учебного корпуса шагов пятьдесят…

– Оставь ее в покое! – закричал мой новый приятель.

– К кому это ты обращаешься, красавчик? – пропел Бад.

– Заткнись! Поезжай своей дорогой, бычья морда…

Бад нажал на газ, «мустанг» оглушительно взревел. Я насмерть перепугалась, а Патрик даже не пошевелился. Науэр с ревом промчался по подъездной аллее, а потом развернулся и полетел прямо на нас.

– Беги! – крикнула я Патрику. Учебный корпус совсем рядом…

Следующие десять секунд стали самыми страшными в моей жизни. Еще бы, ведь никто на свете не решался назвать Бада Науэра бычьей мордой. Патрик схватил меня за руку, и мы не вошли, а влетели в здание академии. Оглушительно скрипя шинами, «мустанг» пронесся мимо крыльца, но мы были уже на лестнице. Поняв, что опасность миновала, я опустилась на ступеньку.

– Зря ты так, – чуть дыша, пролепетала я.

– Шутишь? Разве я мог позволить этому уроду говорить с тобой таким тоном? – возмутился Патрик, присаживаясь рядом со мной.

Мы так и сидели, прислушиваясь к дыханию друг друга. В тот момент я поняла, что безнадежно влюблена в Патрика Шоу. Это не парень, а мечта.

– Слушай, – начала я, когда мы поднялись на четвертый этаж, – если когда-нибудь захочешь поговорить о… – Я нежно коснулась его левой щеки.

Парень сокрушенно покачал головой:

– Извини, не могу… Пока. Это случилось совсем недавно…

– Ты очень красивый, – медленно проговорила я, – поэтому с тобой это сделали.

Патрик зарделся.

– Потом они кричали, что так я больше похож на мужчину…

Мы стояли у дверей класса.

– Ты ни на кого не похож, – прошептала я и, встав на цыпочки, чмокнула его в губы.


– Вот ваши новые подруги!

Жестом фокусницы миссис Боско открыла несгораемый шкаф. Внутри на металлических полках лежали пластиковые головы с блестящими каштановыми волосами.

– Так, каждый возьмите по голове.

Мы с Патриком и наши двенадцать сокурсников смотрели на нее в немом оцепенении.

– Волосы настоящие! – гордо объявила преподавательница. – То есть человеческие. Все желающие могут убедиться!

– О Боже!.. – прошептала стоящая за моей спиной Джанет.

– Ну, что стоите? Они не кусаются! – Миссис Боско повернулась ко мне: – Джорджия Уоткинс, покажите своим однокурсникам пример!

Я растерянно смотрела на совершенно одинаковые головы: какая из них принесет мне удачу? Пусть будет третья слева. Прямые каштановые волосы, растянувшиеся в улыбке пластиковые губы.

– Как вы ее назовете?

– Что, простите? – Уже в который раз я чуть не добавила «мэм».

– Голове нужно дать имя. Вот, каждый подпишет. – Миссис Боско выложила на стол пачку маркеров. Осмелев, парни и девушки разбирали головы и расходились по местам. Сняв колпачок, я вдохнула искусственный запах чернил и крупно написала на шее манекена: «Этель».

Патрик заглянул мне через плечо.

– Этель? Что еще за имя?

– Так зовут мою бабушку, она носит парик.

– Ясно, – проговорил парень. На секунду его маркер замер над шеей манекена, а потом на бежевом пластике появилось: «Миранда».


Миранда и Этель повсюду сопровождали нас с Патриком, который почти каждый день подвозил меня на голубом «шевроле». По утрам он объявлял, сколько учебных часов осталось.

– Двести шестнадцать часов…

– Сто восемьдесят восемь.

– Сто двенадцать.

Чем больше мы занимались, тем забавнее выглядели головы манекенов. На Этель было жалко смотреть: глаза как у панды, с таким количеством теней и жидкой подводки не справлялись ни молочко, ни тоник. Губы как у местной бомжихи миссис Роджерс, которая макияж накладывала в сильном подпитии, не удосуживаясь посмотреться в зеркало. А волосы… Нещадно выжженные пероксидом, они напоминали сладкую вату или дешевую елочную мишуру. Что только я с ними не делала: завивала, красила, укладывала, выпрямляла утюжком. В результате шелковистый блеск потерян навсегда, а других волос у бедной Этель не вырастет.

По субботам мы работали в «У Дорин». За несколько месяцев у Патрика появились постоянные клиентки.

Голубой «шевроле» резко тормозил у салона, так что лежащие на заднем сиденье Этель и Миранда подскакивали, словно футбольные мячи.

– Этим красавицам лучше никому не показываться, – выбираясь из машины, проговорил Патрик. – Иначе твоей маме грозит неминуемое разорение.

– Не знаю, – покачала головой я, – а вдруг все жительницы Википими захотят стать похожими на Этель и Миранду?

– Ну, это вряд ли!

Мы вошли в салон. В кресле Дорин сидела миссис Стролли, владелица агентства недвижимости.

– Привет, ребята! – радостно закричала мама.

– Кому ты больше рада: мне или ему? – подозрительно спросила я.

Патрика мама обожала: если он не оставался у нас на ужин, на следующий день непременно посылала ему персональный сверток с ленчем. «Такой милый молодой человек! – восклицала Дорин. – Милый и воспитанный». Ко мне в душу она не лезла, о наших отношениях не расспрашивала. Собственно, и рассказывать было нечего: обычная дружба.

– Патрик, пожалуйста, вымой голову миссис Картер, – попросила мама, – она торопится.

– Нет проблем.

Миссис Стролли Дорин делала короткую асимметричную стрижку, ту же самую, что и последние десять лет. Жительницы Википими не любят кардинально менять свой образ, выбирают паж или каре и всю жизнь остаются им верны.

Я надевала белую накидку и вдруг услышала голос риелторши:

– Как бизнес, Дорин?

В ответ прозвучало что-то невразумительное. Из-за гула сушилок трудно разобрать, что сказала мама. Зато реплики Шарон Стролли слышались четко и ясно – такой голос никаким феном не заглушишь.

– Почему бы не пойти в банк и не напомнить Тиму Корнеллу, что ты его давняя клиентка? Тебе просто нужно чуть больше времени.

Дорин снова пролепетала что-то непонятное. От волнения я никак не могла застегнуть пуговицы. Неужели у нас проблемы? Надо же, а мама ничего мне не говорила.

– Боже мой, кто мешает заложить салон еще раз? – Голос миссис Стролли эхом разносился по всему помещению. Эта риелторша похожа на сороку: шумная, беспокойная, машет крыльями, трещит, трещит, трещит…

– Мама, что случилось? – не выдержала я. Наверное, стоило подождать конца рабочего дня, но разве в таком состоянии можно стричь и красить?

– Ничего страшного, милая, – беззаботно ответила мама, но пальцы, сжимавшие ножницы, побелели.

– Прошу тебя, скажи!

Патрик, уже вымывший голову миссис Картер, внимательно изучал прейскурант. Неужели он что-то знает?

– Что происходит? – не унималась я.

– Повторяю, ничего страшного, – упрямилась Дорин.

– Твоя мать взяла кредит под залог салона, – просветила меня миссис Стролли. – А теперь пришла пора его возвращать вместе с процентами.

– Что это значит? – пролепетала я.

– Я должна банку много денег, – с деланным спокойствием проговорила мама.

Ожидающие в приемной посетительницы, сплошь постоянные клиентки, делали вид, что с интересом читают «Космополитен» и «Вог».

– Сколько?

– Джорджия, давай не будем об этом, ладно?

– Я хочу знать, – непререкаемым тоном проговорила я.

– Пятьдесят восемь тысяч долларов, – словно приговор, объявила мама, не отводя взгляда от головы миссис Стролли.

Святые небеса! Сумма-то астрономическая! Это больше, чем мама зарабатывает за год, а то и за два… Я чувствовала, что за мной, затаив дыхание, следит весь салон. Воцарилась полная тишина, даже клацанье ножниц стихло. Патрик, верный, надежный Патрик обнял меня за плечи, но я словно окаменела.

Господи, что же делать?


– Есть только один выход, – сказал Патрик.

Ужасная суббота кончилась, и он вез меня домой. Одному Богу известно, как я справилась с семью тонированиями и четырьмя осветлениями!

Голубой «шевроле» стоял на светофоре возле мини-маркета. Мне только кажется, или двигатель действительно стучит?

– Никакого выхода нет, – пробурчала я, с нетерпением ожидая, когда зажжется зеленый. Скорее бы домой, забраться под одеяло вместе с «Библией дебютантки». Может, полегчает?

– Еще как есть! Поехали со мной в Нью-Йорк!

Я покачала головой. Что за глупые шутки?

– Не могу, особенно сейчас.

– Разве твоей матери не нужны деньги?

– Конечно, нужны.

– Сидя в Википими, ты ей не поможешь.

– Но ведь именно так мы планировали: я получаю диплом и начинаю работать в «У Дорин».

– Джорджия! – Патрик похлопал меня по коленке. – Сколько ты зарабатываешь в этом салоне?

Наконец зажегся зеленый.

– Ну, баксов двести, – ответила я и тут же себя одернула: нужно говорить не «баксы», а «доллары», как Корнелия Гест.

– В день?

– В неделю…

– М-да…

В салоне голубого «шевроле» повисла гнетущая тишина. Мы проехали питомник миссис Шоу: цветы и теплолюбивые растения на зиму укрыты в теплице, а зима в Нью-Хэмпшире длится до середины апреля. За окном серо-коричневый сумрак. А вот и массивное кирпичное здание средней школы. Субботним вечером стоянка оказалась пустой. Здесь я была как в тюрьме – чужая, никому не понятная идиотка…

– Скажи-ка, – начал Патрик, – мы ведь с тобой настоящие рабочие лошадки, правда?

Я кивнула.

– Так вот, для таких, как мы, есть всего несколько способов заработать деньги. Я имею в виду настоящие деньги. Первый – стать строителями-контрактниками. По-моему, звучит не очень привлекательно…

Представив Патрика с бензопилой в руках, я неожиданно рассмеялась.

– Но существует и другой, более приятный способ – отправиться в Нью-Йорк и найти работу в модном салоне.

– С чего ты решил, что я смогу найти работу в Нью-Йорке?

– Я помогу тебе устроиться, – пообещал Патрик.

Мы сворачивали на мою улицу: грязь, талый снег и одинаковые двухэтажные дома.

– Патрик, очень мило с твоей стороны, но чем ты можешь помочь?

– Я же говорил, у меня есть друзья.

– Возможно, но тот новый салон, как его…

– «Жан-Люк», – подсказал парень.

– Да, «Жан-Люк». Откуда ты знаешь, что салон станет популярным? В Нью-Йорке ежегодно открываются тысячи таких заведений!

Остановившись у моего дома, Патрик заглушил мотор.

– Просто поверь мне, и все.

Я смотрела на желтый свет, лившийся из окна Мелоди. Осенью она уедет в Бостон. Грант покроет плату за обучение, но ведь еще нужно снимать комнату и на что-то жить… В последние месяцы я только об этом и думала.

Темные глаза Патрика горели в темноте, как у кота. Да, конечно, я поеду с ним в Нью-Йорк. «Жан-Люк»? Почему бы и нет? Будем вместе снимать квартиру… Может, Урсула что-нибудь подыщет. А потом… потом мы поженимся! Но сначала нужно заработать побольше денег, чтобы спасти мамин салон и помочь Мелоди.

– Хорошо. – Я положила голову Патрику на плечо. – Я поеду с тобой.

Лучший салон в мире

Ну и запарка! У нас очередь из четырнадцати человек! Даже Жан-Люк, и тот испугался, хотя плохо знающий его человек никаких признаков волнения не заметит: ни случайно упавшей на лоб пряди, ни нервно дергающихся губ.

Салон открылся всего три месяца назад и за этот короткий период стал самым популярным в городе. Жан-Люку завидовали все стилисты от Токио до Парижа. Редакторши глянцевых журналов после бесплатной стрижки и пятиминутной беседы в личном кабинете маэстро писали о нем восторженные статьи. А какие фотографии печатали! Вот Жан-Люк у фонтана отеля «Плаза», безупречно-элегантный в черной кожаной куртке с алым кашне, а вот он в салоне укладывает волосы Опры Уинфри. «Харперс базар», «Элль», «Космополитен», «Вог» хвалили его на все лады. Советы Жан-Люка на вес золота: обмолвись он, что в наступающем сезоне будет актуально бриться наголо, добрая половина читательниц тут же расстанется со своими шевелюрами. Всего три месяца, а завсегдатаи модных тусовок и бенефисов уже шепчутся: «“Жан-Люк”? Ну конечно! Лучший салон в мире!»

Я помогала одному из старших колористов, Ричарду, представлявшемуся всем как Ришар. На самом деле он был обычным Рикки из северного Нью-Джерси, но об этом знала только я и под большим секретом рассказала Патрику.

– Отгадай, кто сегодня звонил Ришару?

– Не знаю, кто?

– Мамочка!

– Правда? Из Парижа?

– Не угадал!

– Ладно, не томи, откуда?

– «Позовите, пожалуйста, Рикки!» – пропела я, старательно гнусавя и растягивая слова на джерсийский манер.

Чтобы не вскрикнуть, мой друг зажал рот рукой.

– Рикки?

– Поклянись, что никому не расскажешь!

– Клянусь, клянусь!

Мы оба, как и большинство работников салона, ненавидели Ришара. Зато его любили клиенты, а это главное. Старший колорист носил длинные, платинового цвета волосы до плеч и крошечный бриллиантовый гвоздик в левом ухе. Вся одежда, даже салонная униформа, у него от «Гермес». Абсурд, конечно, но клиенты-то инстинктивно чувствуют шик. Изюминка гардероба – ремень из черной крокодиловой кожи с золотой пряжкой в форме латинской буквы Н.

– Дорогой, как ваши родные в чудесном маленьком, как бишь его?.. – любезно поинтересовалась миссис Эл.

– Нью-Хоуп, – подсказал Ришар. Расчесав прядь широким гребнем, он передал ее мне. Заколкам старший колорист не доверял, так что ассистент должен был играть роль этакого живого зажима. Но я была рада и этому. Первый месяц вообще приходилось подметать пол: светлые волосы, темные, каштановые, седые… К концу рабочего дня казалось, что в мешок для мусора залез лохматый разноцветный зверь.

Став ассистенткой, я была на седьмом небе от счастья и старалась, как сказано в журналах, посылать ему потоки положительной энергии. Ришар говорил или делал какую-то гадость, а я представляла, как он купается в потоках теплого света.

– Нью-Хоуп – моя тайная маленькая родина, – театрально зашептал колорист. – Там все замечательно.

Миссис Эл, прямая как палка, сидела в кресле, прижав к груди упакованную в полиэтилен сумку. Всем посетителям салона выдавались специальные чехлы, чтобы не дай Бог не капнуть краской или пероксидом. Новшество было введено Жан-Люком после того, как клиентка конкурирующего салона подала в суд за то, что испортили ее сумочку от «Гермес».

– Мне только что привезли ящики для цветов! – похвастал Ришар. – Превращу свой балкон в сад! – Он тряхнул длинным платиновым хвостом, едва не угодив мне в глаз. – Вообще-то у меня и в квартире цветы, но без солнца они сохнут и умирают, сохнут и умирают…

Миссис Эл сочувственно кивнула, а Ришар, передав мне очередную мышиного цвета прядь, принялся наносить на нее золотистый красящий состав.

– Знаете, что я придумал? – возбужденно зашептал колорист. – Шелк!

– В каком виде?

– В натуральном. – Ришар снова вспомнил про французский акцент. – Цветы будут шелковыми.

– Чудесно! – зацокала языком миссис Эл.

Миссис Эр, предыдущая клиентка Ришара, сидела под лампами с цветным гелем на волосах. Ее таймер запищал во время вдохновенной лекции о ящиках для шелковых цветов, и неизвестно, слышал ли его колорист. Смыть гель – это моя обязанность, но кто тогда будет держать пряди миссис Эл? Что же делать? Вмешиваться в разговор нельзя!

– Ришар, а кто из дизайнеров делал вам ящики? Дадите мне его телефон? – спросила миссис Эл. – А то у меня в Восточном Хэмптонсе все цветы пересохли. Представляете, слишком много солнца!

– Конечно! Этот мальчик – просто чудо, к нему записываются за месяц, но сошлитесь на меня, и он обслужит вас вне очереди.

Исполняя функцию живого зажима, я могла наблюдать за тем, что происходит в салоне. Возможно, Ришар не в курсе, что на банкетке сидят четырнадцать человек, но я-то все вижу! Мы с Патриком незаметно переглянулись. Едва начав работать, мой друг прослыл лучшим специалистом по укладке: посетительницы справлялись о нем каждый день. Младшим стилистам самостоятельно делать укладку не полагается, но, видя, какой популярностью пользуется парень, Жан-Люк сделал исключение. Сегодня Патрик нервничает. Ясно, у него тоже цейтнот.

– Это не салон, а конвейер какой-то, – пожаловалась проходящему мимо Жан-Люку одна из посетительниц. Маэстро медленно, будто нехотя обернулся и разгневанно взглянул на даму.

– Мадам, – с бесконечным достоинством начал он, – это не фабрика. Здесь работают художники, которые создают красоту.

Жан-Люк окликнул одну из румынок. В салоне их человек десять: они делают маникюр, педикюр и дизайн бровей. Сегодняшняя преподавала химию в Бухарестском университете, но по первому зову маэстро бросила все и примчалась в Нью-Йорк.

– Пожалуйста, сделайте мадам маникюр за счет салона.

– Ой, Жан-Люк, как мило! Мерси, мерси! – радовалась дама, кокетливо убирая со лба влажную прядь.

Ассистируя Ришару, я украдкой следила за Фейт Хоником. Ее рабочее место как раз за Ришаром: свой столик на колесиках, персональная банкетка для клиентов. Я частенько следила за Фейт. Она казалась островком невозмутимости и спокойствия в бешеном море «Жан-Люка». Цейтнотов для нее не существовало: Фейт работала с бешеной скоростью и никогда не нервничала. Как же ей это удается? В «Жан-Люке» ходили разные слухи. Может, она занимается йогой, проповедует созерцание, как буддисты, или валиум принимает? Со временем я разгадала секрет ей непоколебимого спокойствия: Фейт сосредоточена только на работе. Другие стилисты и колористы то и дело стреляют глазами по салону, стараясь привлечь внимание звезды или очередной подружки известного политика. Для Фейт существовали только те, кто сидел в ее кресле. В результате никаких ошибок и неизменно превосходный результат. Глядя на нее, я вспоминала маму.

Фейт не сводила глаз с длинных каштановых прядей сидящей у нее девушки. Действия доведены до автоматизма, стопроцентная концентрация внимания: ни дать ни взять машина.

Ришар – совсем другое дело. Таймер миссис Эн сработал пять минут назад, а он до сих пор ничего не заметил. Вместо этого чирикает с миссис Эл: оказывается, у них один и тот же инструктор по фитнесу.

– Дункан – самый лучший! – потряхивая платиновым хвостом, верещал Ришар. – Сколько вы с ним качаете пресс?

– По часу ежедневно, – простонала миссис Эл, – зато живот потом идеально плоский. В конце тренировки он делает такой массаж, что каждый позвонок…

– Ришар, можно вас на минуточку? – робко позвала миссис Эн.

– Что, милая?

– Я… это… кажется, у меня таймер сработал.

– Не может быть!

– Простите, но я абсолютно уверена, что…

Ришар наконец удосужился взглянуть на миссис Эн. Гель явно передержали. Волосы у миссис Эн будут на пару тонов темнее, чем ей бы хотелось. Тонкие ноздри Ришара нервно затрепетали.

– Джорджия, – елейным голоском позвал старший колорист, – будь любезна, смой с миссис Эн краску, а потом на пару секунд нанеси золотой гель с блеском.

– Но, Ришар… – Миссис Эн многозначительно постучала по инкрустированному бриллиантами хронометру. – Я, знаете ли, спешу!

– Доверьтесь мне, милая, – ослепительно улыбнулся колорист. – Результат вам понравится, обещаю! – Вырвав локон миссис Эл, он подтолкнул меня к раковине. По опыту знаю: чем добрее Ришар с клиентами, тем стервознее с персоналом, в данном случае со мной. Стараясь не дышать, я шагнула к миссис Эн. Как бы сейчас повела себя Фейт Хоником?

Накинув на шею клиентки свежее полотенце, я стала быстро смывать темнеющий гель.

– Все в порядке? – спросила миссис Эн.

Глядя на нее сверху вниз, я заметила, как напряглось разглаженное подтяжками лицо.

– Да, конечно, – с фальшивым оптимизмом сказала я. На самом деле ее волосы вместо золотисто-ореховых стали фиолетовыми. – Через секунду приготовлю новый состав…

Я понеслась в подсобку, молясь всем богам, чтобы дама не посмотрела в зеркало.

Золотой блеск не поможет, дело зашло слишком далеко. Чем же мне насолить Ришару? Сделать, как он сказал, и злорадно ждать скандала? А ведь миссис Эн, если память мне не изменяет, жена известного адвоката… Пытаясь взять себя в руки, я покачала головой. Нет, ситуацию нужно исправлять.

Итак, профессионализм одержал верх над стервозностью, в конце концов, я ведь дочь Дорин! Быстро смешав несколько оттенков, я приготовила состав, единственный, который спасет миссис Эн, и аккуратно нанесла на волосы. Через три минуты проявились терракотовые тона. Отправив миссис Эн на бесплатную укладку, я вернулась к Ришару, который, закончив с миссис Эл и разговорами о шелковых цветах и фитнесе, занялся свежепостриженной пожилой дамой.

Ришар заговорил со мной минут через пять. Не общался он и с клиенткой, милой на вид старушкой: аляповатые полиэстровые брюки, фальшивая сумочка от Гуччи и часы «Таймекс» в качестве аксессуаров. Раз носит «Гуччи», то Ришара недостойна!

Наконец старший колорист повернулся ко мне.

– Почему бы тебе не сходить пообедать? – старательно имитируя французский акцент, предложил он. – Да, еще купи себе что-нибудь из одежды, а то похожа, – он взмахнул рукой, изображая аппетитные округлости, – на официантку…

Из зеркала на меня смотрели круглые как блюдца глаза старушки с «Гуччи». Только бы не разреветься и не надерзить! Нет, не доставлю ему такого удовольствия! Я медленно кивнула, будто смакуя мудрость Ришара, а потом критически посмотрела на себя в зеркало, оценивая то, что считала удачной вариацией на тему «Дресс-код “Жан-Люка”». Черные обтягивающие брюки, туфли с квадратными носами и золотой пряжкой, а сверху – белая туника. Утром я казалась себе соблазнительной и сексуальной, а сейчас – дешевой провинциалкой с полным отсутствием вкуса. Может, Ришар прав и я не умею одеваться так, как подобает служащей салона «Жан-Люк»?

– Хорошо, – пролепетала я, – как скажете.

– Подождите, милая! – засуетилась старушка и зачем-то полезла в сумочку.

– Не стоит давать чаевые Джорджии. – Мое имя Ришар произнес так, будто я была конченой идиоткой. Нужно направить на него луч теплого света… Нет, не помогает…

– Отчего же… – Пожилая дама продолжала рыться в сумочке. Господи, пусть ее кошелек окажется не фальшивым «Гуччи»!

– Нет, я настаиваю! – издевался Ришар. – Наши ассистенты получают более чем достаточно.

Старший колорист игриво подмигнул старушке, а потом посмотрел в зеркало, ожидая моей реакции. Я словно окаменела. Ложь, грязная ложь! Ассистенты только за счет чаевых и живут, Жан-Люк нам сущие гроши платит. Даже визитки заказываем сами! Это ведь далеко не впервые: Ришар постоянно говорит посетителям, чтобы не давали мне на чай. Интересно, зачем? Что ему мои жалкие гроши! «Это потому, что ты по-настоящему талантлива и он это знает! – утешал Патрик. – У тебя талант, а у него – только дерьмо…»

Я шла по Пятой авеню, чувствуя себя жалкой козявкой. Даже меньше, чем козявкой – сине-зеленой водорослью, амебой, которых мы рассматривали под микроскопом на биологии. У таксофона автоматически остановилась и стала искать в кошельке мелочь. Сейчас мне поможет только один голос на свете… Я бросала в автомат десятицентовики, чтобы дозвониться до Википими, их нужно десять.

– Салон «У Дорин», здравствуйте!

– Мама? С каких пор ты сама берешь трубку?

– С недавних! – засмеялась она. – Жду следующую посетительницу!

– Ясно… – выдохнула я. Как же мне хотелось домой! Пришлось сжать зубы, чтобы не разреветься. Что я делаю в Нью-Йорке? Те крохи, что зарабатываю, Дорин не спасут, так ради чего мучиться?

– Джорджия? – взволнованно спросила мама. Ну почему она так далеко? – Доченька? С тобой все в порядке?

– Да, конечно, просто очень соскучилась!

– Милая, я тоже скучаю.

Нужно срочно взять себя в руки.

– Скоро пришлю тебе пятьсот долларов. Это, конечно, немного, с чаевыми получится гораздо больше…

– Доченька, за меня не беспокойся, – попросила Дорин. – Главное, береги себя.

– Я тебя люблю.

Завыла сирена, мимо пронеслись пожарные.

– И я тебя, – отозвалась мама.

На противоположном конце провода стояла тишина, какая бывает лишь в Википими: если выключить сушилки и фены, слышно, о чем говорят на улице прохожие…

Губы предательски задрожали, и я поняла, что сейчас разревусь.

– Все, мне пора, – буркнула я и повесила трубку.

На Пятьдесят восьмой улице, на востоке граничащей с Пятой авеню, целая галерея дорогих бутиков. В витринах искрятся драгоценные камни, переливаются меха, кожа, даже хлопок, который здесь тоньше и нежнее шелка. Мимо проходят клиенты «Жан-Люка». Я приветливо улыбаюсь, но меня не узнают…

Вот из «мерседеса» осторожно выбирается высокая блондинка. Она была у нас только вчера, ее постриг сам маэстро, а Фейт сделала мелирование. Когда девица ушла, мы всем салонам смотрели «Вог», где опубликовали ее фотосессию: на одном развороте она нежилась в гамаке на португальской вилле своих родителей, на другом каталась на вороном коне.

Я помахала ей рукой, о чем тотчас же пожалела. Конечно же, мисс Совершенство меня не узнала! На красивом лице застыл вопрос: «Откуда я вас знаю?» Наверное, не может вспомнить: массажистка я, парикмахерша или маникюрша.

Подул сильный ветер, и я низко опустила голову. И в каком же можно купить себе форму? Есть тут один, салон Энн Тейлор, но в него и заходить стыдно. Что делать, Гуччи явно не по карману. В «Гермес» я уже заглядывала в первый же день после приезда в Нью-Йорк. Хотелось послать маме подарок непременно в знаменитой оранжево-коричневой упаковке. Я долго приценивалась к шарфам, ручкам, кошелькам, а смогла позволить себе только мыло…

– Чем могу вам помочь? – вежливо спросила продавщица.

Я посмотрела на часы: до конца перерыва пятнадцать минут.

– Пожалуйста, нужны черные брюки самого простого покроя, классическая белая рубашка и черные туфли.

– Вы работаете в «Жан-Люке»? – тут же догадалась девушка.

Мне стало легче. Интересно, кто из наших одевается у Энн Тейлор? Или разница между брюками за девяносто долларов и за пятьсот не так уж и очевидна? Может, если брюки за девяносто наденет красавица блондинка, все решат, что они стоят целый миллион? От Энн Тейлор я ушла пятнадцать минут спустя в неплохом настроении с двумя комплектами, которые прекрасно подойдут в качестве формы.

Вернувшись в «Жан-Люк», я закрылась в туалете, переоделась в новенький костюм, сложила свою одежду в пластиковый пакет и вышла в зал. Пора заказывать ленч для Ришара. Вообще-то другие старшие стилисты и колористы приносили ленч с собой или заказывали доставку, но Ришару нравилось быть оригиналом, поэтому, как подчиненная, его питанием занималась я: звонила в ресторан «Нелло» и заказывала моцареллу, булочки и капуччино на двадцать долларов, расплачивалась с курьером собственными деньгами, а потом неделями выпрашивала у Ришара долг.

Подсобка, она же курилка и столовая – сердце салона «Жан-Люк». Это наши кулуары, если хотите. Настоящие драмы развертываются в зале, зато в подсобке все натуральное, без бутафории и масок. Сюда из местных кафе и кофеен приносили заказанный посетителями ленч, который наш официант Пако перекладывал из пластиковой и бумажной посуды в изящный фарфор. Вместо подносов – плетеные корзинки, застланные белоснежными хрустящими полотенцами. Наши клиенты в восторге, мы тоже. Браво, Пако и Жан-Люк, который все это придумал.

Патрик был уже в курилке, попивая кофе вместе со своей старшей колористкой Луизой. Везет же некоторым! Луиза – высокая худая блондинка, обожает кашемировые свитера и мужского покроя брюки. А самое главное – никакой звездной болезни.

– Эй! – весело окликнул меня Патрик. – Где это ты была?

– Не спрашивай…

– Ну-ка иди сюда! – Луиза пододвинула мне стул.

Нынешняя шефиня Патрика – «лиловая лесби», именно так называл ее мой приятель. На бледном, лишенном иного макияжа лице яркая лиловая помада. Говорят, такой образ придумала нынешняя пассия Луизы, известная актриса…

– Не могу, – вздохнула я. – Нужно заказать Ришару обед.

Луиза закатила глаза:

– Это уже слишком…

– Подожди секунду! – попросил Патрик. – В чем это ты?

– Я…

– Разве ты так сегодня пришла?

– Ришар сказал, что я…

– Ришар, снова этот Ришар! – раздраженно закричал Патрик.

– …похожа на официантку.

– Официантку моей мечты, – улыбнулась Луиза.

Открылась дверь, и в подсобку вошел Жан-Люк вместе с Массимо, старшим стилистом. До того как француз открыл собственное заведение, они работали в одном салоне. Ходили слухи, что Массимо: а) намного талантливее Жан-Люка и б) завидует, что вся слава досталась не ему. Как бы то ни было, со мной итальянец держался подчеркнуто вежливо, не пытаясь подавить опытом или авторитетом. А глаза у него добрые, золотисто-карие.

– Так! – закричал Жан-Люк. – Заканчивайте обед! Время – деньги, magnia, magnia!

Массимо нахмурился, раздраженный, что Жан-Люк юродствует на итальянском.

– Вы сегодня стригли Сигурни Уивер? – поинтересовалась у маэстро Луиза. – Видела ее в книге записей.

– Она подругу прислала, – раздраженно махнул рукой Жан-Люк. – Обманщица эта Сигурни! А я, дурак, все дела отложил, надеялся…

Наш хозяин был явно расстроен.

– А кто та девушка с каштановыми кудрями? – спросил хитрый Патрик. – Вы так здорово ее постригли!

– Мерси! – криво улыбнулся Жан-Люк. – Даже не помню… Какая мне, собственно, разница?

Я посмотрела на Луизу. Интересно, о чем она думает? Верит в цинизм француза, или все это искусный фарс? В глянцевых журналах маэстро называют «самым обходительным мужчиной города». Никогда не позволит себе грубость по отношению к клиентам, прекрасно понимая, что именно они его кормят. В Нью-Йорке найдется с десяток салонов, где мастера поталантливее Жан-Люка и Массимо, но по качеству обслуживания им до нас далеко. Полчашки капуччино без кофеина с обезжиренным молоком и тростниковым сахаром? Нет проблем! Маникюр и педикюр во время укладки? Как пожелаете! Телефон и Интернет у каждого кресла? Бронирование ресторанов и билетов в театр? Конечно! Кто-то из посетительниц приводит маленьких собачек, кто-то детей с нянями. Тут согласны на все, что угодно, только бы она превратилась в постоянную клиентку.

Кофеварка стояла на небольшом столике, к нему я и подошла, чтобы переложить на фарфоровую тарелку ленч Ришара. Что бы ни стряслось, сколько клиентов ни стояло бы в очереди, мой шеф всегда ест в час дня. Другие стилисты перекусывают, когда появится свободная минутка.

Жан-Люк залпом выпил двойной эспрессо и тяжело вздохнул.

– А сейчас ко мне придет миссис Зет!

Миссис Зет – как бы сказать поделикатнее – одна из самых верных и щедрых клиенток салона. Сколько ей лет? Сорок семь? Пятьдесят пять? Еще больше? Точно определить невозможно. Она столько раз делала подтяжки, что за ушами образовались наросты, как на коже крокодила. В «Жан-Люк» она приходит, словно новоиспеченный олигарх в бордель: пятидесятидолларовые купюры летят направо и налево. Гардеробщица Эсмеральда получает пятьдесят за то, что вешает на плечики пальто и выдает накидку, ассистентка Чинсу получает пятьдесят за то, что моет голову, всякий, кто поздоровается с миссис Зет, тоже получает пятьдесят.

Массимо тяжело опустился на диванчик рядом с Луизой и Патриком, а Жан-Люк вернулся в зал. Главный стилист достал из холодильника пластиковый контейнер с чем-то зеленым, очень напоминающим водоросли. М-м-м, на вид не слишком аппетитно.

– Это диетолог насоветовал, – словно прочитав мои мысли, произнес Массимо. – Якобы способствует самоочищению организма.

За три месяца работы в «Жан-Люке» я не переставала удивляться, как все пекутся о своем здоровье: настойки, витамины, тоники, разговоры о раздельном питании… А вечером все разбегались по ресторанам и барам пить мартини, курить, а в уборных вообще неизвестно что творилось… Хотя никто не знает, как проводит свободное время Массимо. Может, у него пунктик насчет здоровья?

Патрик и Луиза споласкивали чашки, когда в курилку ворвался Ришар.

– Где мой ленч? – набросился на меня он.

– Я… время-то без десяти час, – проблеяла я. – К часу как раз успею…

Распустив платиновый хвост, он стал похож на своеобразный гибрид калифорнийского отдыхающего и еврея-хасида. Глаза покраснели от ярости.

– Извини, – прогремел по-французски старший колорист. – Разве я спросил, сколько времени? Где, черт возьми, мой ленч?

В курилке воцарилась жуткая тишина. Луиза, Патрик и официант Пако в немом ужасе смотрели на Ришара.

– Его уже принесли, – проговорила я, стараясь не сорваться. – Через минуту можно будет есть.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – загрохотал Ришар.

Я покачала головой. Щеки зарделись, кровь жарко стучала в ушах. Неужели мне здесь не место? Неужели стоило остаться дома и продолжать строить из себя самую большую чудачку в Википими?

– Что ты собой представляешь? – не унимался мой шеф. Он явно ослабил самоконтроль, так что вместо французского акцента появился джерсийский. – Ноль, пустое место!

– Извините… – пробормотала я.

– Прошу прощения! – неожиданно вмешался Патрик. «Молчи, пожалуйста!» – умолял мой взгляд. Нельзя, чтобы он из-за меня пострадал. Патрик – единственная родная душа в огромном чужом Нью-Йорке.

Изумленный Ришар повернулся к Патрику:

– Да, милый?

– Отстань от нее!

– Почему? Сам хочешь к ней пристать? Вот бы не подумал…

– Заткнись, Рикки! – Сказано негромко, но очень выразительно.

Ришар отступил, на красивом лице отразилось изумление. В курилке было так тихо, что слышался шум работающего холодильника.

– Мне пора, – холодно сказал старший колорист. – Клиенты ждут.

Луиза скорчила выразительную гримаску, а едва закрылась дверь за Ришаром, бросилась ко мне и порывисто обняла:

– Бедная девочка!

– Все в порядке…

– Черта с два! Какое право он имеет так с тобой разговаривать?!

– Он настоящее ничтожество! – возмутился Патрик. – Джорджия, ты как?

– Нормально! – Мне хотелось поскорее обо всем забыть.

– Пойдемте сегодня куда-нибудь! – предложил Патрик. – Я угощаю.

– Нет, я! – закричала Луиза.

– Давайте, ребята, еще из-за этого поругайтесь!

– Кстати, почему ты назвал его Рикки?

– Потому что он действительно… – Поймав мной многозначительный взгляд, Патрик запнулся.

Ришар, конечно, высокомерный кретин, но я уважала его желание создать себе новое амплуа и не хотела ничего портить. Кто знает, сколько лет он потратил на что, чтобы овладеть французским как родным, разобраться в шелковых цветах и научиться носить одежду от «Гермес». Иногда, глядя на него, я видела паренька с севера Нью-Джерси, каким он когда-то был. Наверное, в «Жан-Люке» коренных ньюйоркцев нет…

– Мне пора в зал, – проговорила я.

– Я с тобой! – заторопился Патрик. – Дамочка на тринадцать сорок пять, наверное, заждалась.

– Погоди! – вскинулась Луиза. – Ты ведь так и не рассказал, почему…

– Как-нибудь в другой раз, – заюлил мой приятель.

Он ненавидел Ришара так же сильно, как и я, но, кажется, понял, что выдавать его нельзя.


В три часа к нам пришла девушка из агентства «Клик». «Клик», «Форд», «Элит» и «Вильгельмина» часто посылают своих моделей, особенно начинающих, только что прибывших откуда-нибудь из Исландии или Китая. Высоченные, худющие, они держатся очень надменно, рассчитывая, что мы будем восторгаться их неземной красотой. Хотя восторгаться было чем: пухлые губки, миндалевидные глаза с поволокой или шапка золотистых кудрей, как у сегодняшней модели.

– Думаю, нужно добавить каштановый! – заявил Ришар, положив руки на ее худенькие плечи. – Он сделает ваши глаза ярче и выразительнее.

Девушка отрицательно покачала головой:

– В агентстве сказали, основной цвет не менять, только высветлить несколько прядей.

– Доверьтесь мне! – по-отечески проговорил Ришар. – Это изменит ваше будущее: из рядовой красавицы превратитесь в супермодель! Эль Макферсон, Синди Кроуфорд, вы будете следующей.

Красавица нахмурилась и снова покачала головой:

– Я сказала «нет». В агентстве меня убьют!

– Джорджия, – повернулся ко мне Ришар, – будь добра, смешай красновато-каштановый и золотистый!

– Вы даже не слушаете! – возмутилась девушка.

Решив не создавать себе проблем, я безропотно выполняла указания Ришара. Старшие стилисты и колористы в нашем салоне начинали с нуля и всего, что сейчас имеют, добились лишь благодаря дисциплине. Конечно, можно пойти к менеджеру по кадрам и попросить перевести меня к другому колористу. Но это очень рискованно: могут просто попросить уйти.

В той же самой подсобке я отмерила по полфлакона красновато-каштановой и золотистой краски, затем добавила проявитель. Теперь все нужно как следует перемешать. Наверное, красно-каштановые пряди сделают девушку ярче. Хотя она и так очень мила.

Внезапно из складского помещения послышался голос Жан-Люка. Склад и подсобку разделяет лишь прозрачная ширма.

– Ты понимаешь, что творишь? – выговаривал он Ришару.

– Эта девчонка учит меня, как…

– Эта девчонка – клиент! – напомнил Жан-Люк. Маэстро говорил очень спокойно, но нетрудно было догадаться, что он взбешен.

– Она модель, не платит ни цента… Мне что, задницу ей целовать?

Жан-Люк склонился над ухом Ришара. Интересно, они знают, что я их слышу? Надеюсь, что нет. По виску маэстро текла струйка пота.

– Если нужно, я сам поцелую ей задницу. – Не добавив ни слова, он вернулся в зал.

Ришар вытер лоб и тяжело вздохнул. Казалось, он сейчас заплачет. На секунду стало его жаль, но тут старший колорист увидел за ширмой меня, влетел в подсобку и вылил свежеприготовленную краску в раковину.

– Что стоишь?! – рявкнул он. – Иди работай!


– Думаю, тебе стоит поговорить с Жан-Люком, – посоветовала Луиза.

Приближалась полночь, и мы были уже навеселе. В заведении «У Пэдди» не протолкнуться, впрочем, как и всегда. Конечно, Таймс-сквер в двух шагах. В основном сюда ходят «золотая молодежь» и театралы, естественно, состоятельные.

Патрик, Луиза, Кэтрин и я сидели у окна. Кэтрин, молодая ассистентка, присоединилась к нам в последнюю минуту. Сначала я даже расстроилась, но после пяти «Бейлисов» со льдом девушка показалась мне очень даже ничего.

– Не могу, – мрачно ответила я.

– Она не может, – эхом повторил Патрик.

– Почему? – удивилась лиловая лесби.

– Ты что, забыла, что к чему? – язвительно спросил парень. – Мы для Жан-Люка как бумажные носовые платки: использовал и выбросил. Он нас не ценит. – Патрик повернулся к Кэтрин, пригубившей кофе по-ирландски. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, молочно-белая кожа сияет в ярком свете электрических ламп. – К тебе это, конечно, не относится.

Девушка подняла зеленые русалочьи глаза. Она так красива, что мужчины только на нее и смотрят.

– Это неправда, – густо краснея, оправдывалась Кэтрин. – Я для него значу не больше, чем любой из вас.

– Да-да, конечно, – усмехнулась Луиза.

О том, что наш маэстро без ума от Кэтрин, знали все. Она ассистировала ему со дня открытия салона. «Катрин, – курлыкал Жан-Люк, ловко филируя асимметричную челку, – еще раз посмотри, как это делается!» Легко догадаться, кто первый станет старшим стилистом, получит отдельное кресло и право принимать собственных клиентов.

– Что собираешься делать? – Достав пачку «Мальборо», Луиза закурила. – Нельзя же терпеть этого козла!

– Придется, – отозвалась я, закрывая глаза. Похоже, пятый «Бейлис» был лишним. Как же я завтра встану? А что, если Ришар заметит, что у меня руки дрожат?

– Ты в порядке? – заботливо спросил Патрик.

– Да, – пискнула я, стараясь ровно дышать, – голова немного закружилась. Пойду умоюсь…

– Я с тобой, – вызвалась Кэтрин.

Пришлось идти мимо столика, где сидели парни в одинаковых толстовках с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Даже пять «Бейлисов» не помешали заметить, как они смотрят на Кэтрин. В Википими я считалась одной из первых красавиц, а здесь таких миллионы.

– Вот, нам сюда, – проговорила Кэтрин, подталкивая меня к нужной двери. Включив свет, она отмотала от большого рулона туалетной бумаги, смочила водой и приложила мне ко лбу. – От сладкого всегда тошнит, – сказала она.

– Не каркай!

– Ой, прости!

– Как завтра встану? – простонала я, прижимаясь щекой к выложенной кафелем стене.

– Позвони и скажи, что заболела, – предложила Кэтрин.

– Сама понимаешь: нельзя.

– Слушай, хочешь, я поговорю с Жан-Люком? Пусть узнает, что за птица этот Ришар!

– Очень мило с твоей стороны, но…

– Буду рада тебе помочь. Никаких неприятностей, обещаю! Жан-Люк меня послушает…

Значит, это правда: Кэтрин и Жан-Люк не просто коллеги.

Словно прочитав мои мысли, девушка нахмурилась и отступила на шаг.

– За три месяца можно изучить любого человека, даже такого, как наш маэстро, – спокойно проговорила она.

– Подумаю, ладно? – Я порывисто обняла Кэтрин. Мы можем стать подругами. В конце концов, разве она виновата, что так красива и талантлива? Наверняка ее ждет блестящее будущее. Радоваться нужно, а не завидовать!

– Патрик – такой милый парень, – чтобы сменить тему, сказала Кэтрин.

– Да, конечно, – с чувством отозвалась я.

– Даже жалко становится…

– Почему жалко?

– А то сама не знаешь? Потому что он гей.

– О чем это ты?

Кэтрин внимательно посмотрела на меня и покачала головой:

– Нет, даже не надейся… Бедная моя девочка!


Мы возвращались к столику у окна, за которым, озаренные огнями Таймс-сквер, сидели Патрик и Луиза. От злости я даже протрезвела. Патрик – гей… Ну конечно же, как я раньше не догадалась?! В Википими об этом вообще не думают… Он ведь говорил, что меня любит! Наверное, как подругу, как сестру. А я-то мечтала… Те ночи, когда мы, прижавшись друг к другу, смотрели телевизор, – максимум, что могло между нами быть. Неудивительно, что Патрик ничего мне не сказал, он вообще молчун.

Пытаясь привести в порядок мысли, я набрала полную грудь воздуха. Да, я пьяна, но разве это главное? Главное – то, что я люблю парня, который никогда не ответит мне взаимностью, и не потому, что не хочет – он просто не может.

Готовая разреветься, я подняла полупустой бокал:

– Я люблю тебя, Патрик!

– А я тебя.

Кэтрин смотрела на нас во все глаза.

– Предлагаю тост, – проговорила Луиза. – За вас, дети мои! Вы будете звездами, все трое.

– Прекрати, – поморщился Патрик.

– Будете-будете, ставлю сто долларов, что к концу года каждый из вас получит повышение.

Ришар преподносит сюрприз

Хэмптонс, Хэмптонс… Что это за место такое? С точки зрения географии – фешенебельный загородный район в восточной части Лонг-Айленда, но это не главное. Насколько я поняла, слово «Хэмптонс» употребляют только те, кто никогда там не бывал. Так говорят только неотесанные нувориши, малограмотные парвеню. «Парвеню» в переводе с языка наших клиентов – почти что блоха, которой среди приличных людей не место.

Те, кто действительно там бывал, называют его Ист-Энд или просто «пляж». Итак, «на пляж» мы отправились на маршрутном такси, которое пустили для тех несчастных, у кого нет ни личного самолета, ни вертолета, ни на худой конец новенького кабриолета. Хотя в таком такси я никогда раньше не ездила: вокруг сияющая чистота, а в стоимость проезда входят апельсиновый сок, минералка и иллюстрированный журнал «Хэмптонс».

Итак, Патрик, Кэтрин и я ехали в Южный Хэмптонс. По словам наших клиентов, у каждой части Хэмптонса свой неповторимый облик. На востоке отдыхают кинозвезды, Сагопонак облюбовали телевизионные магнаты и крупные издатели, отсюда и название – СМИ-пляж, далее Бриджхэмптон, где на картофельных полях строятся тридцать пять частных домов, отражающих самые модные архитектурные течения. Кое-кто из наших клиентов называет эти дома уродцами. Южный Хэмптонс стоит особняком. Здесь принято носить рубашки «Лакоста», говорить по-французски, а на вечеринку пустят, только если вы и ваши предки учились в Принстоне… В общем, понятно.

В «Жан-Люке» все лето только о Хэмптонсе и говорили. (Я ни на что не претендую, так что буду называть этот район «Хэмптонс», можно?)

– В эти выходные Келли Сингер с Понд-лейн устраивает вечеринку, – по секрету сообщила одна из клиенток. Я заинтересованно кивнула, хотя понятия не имела, кто такая эта Келли Сингер. – Это будет «белая» вечеринка.

Загадки на каждом шагу. Неужели «белые» вечеринки только для белых?

– Может, надеть мини-юбку от Дольче и Габбана с простым белым топом? – задумчиво произнесла дама. – У меня есть белые брюки от Гуччи, но, боюсь, на них останутся пятна от травы…

Билет на маршрутку стоит двадцать шесть долларов, которые в эти выходные будут нашими единственными расходами. Нас пригласила Роксана Мидлбери, третья жена Эдгара Мидлбери, чью сияющую лысину я часто видела на страницах «Нью-Йорк таймс» в разделе светской хроники. Роксана считалась нашей общей клиенткой: Кэтрин делала короткую многослойную стрижку, я красила в золотисто-медовый цвет, ну а после укладки Патрика ее волосы приобретали объем и казались шелковыми.

Предсказания Луизы начали сбываться: Патрик, Кэтрин и я явно приживались в «Жан-Люке». «Вог» назвал Патрика «лучшим специалистом по укладке в городе», а Кэтрин окрестили «многообещающим молодым специалистом». Обо мне пока не писали, зато случилось нечто не менее замечательное: Фейт Хоником взяла меня под свое крыло. Ей нравился мой стиль и чувство цвета, и потихоньку она начала пересылать ко мне посетителей, которых не успевала обслужить сама. Как-то раз я случайно услышала, как Голубчик говорил обо мне с кем-то из клиентов, называя протеже Фейт.

– Думаете, Роксана сама за нами приедет? – спросил Патрик, абсолютно неотразимый в бейсболке «Янки», которую ему преподнесла жена топ-менеджера. А как его украшает трехдневная щетина! Увы, эта красота не для меня, и я уже практически смирилась. Никто не знает, каких трудов мне стоила отчужденность. Хотелось содрать с него бейсболку и закричать: «Ну почему ты не любишь девушек, паршивец?!»

– Вряд ли, – отозвалась я, – помощницу пришлет.

– Или водителя, – вставила Кэтрин.

– Представляете, она говорила, что живет в коттедже, – начала я. – Но ведь Мидлбери слишком богаты, чтобы жить в коттедже, верно?

– Просто у вас разные представления о коттеджах, – засмеялась Кэтрин.

Уик-энд в Хэмптонсе смущал ее гораздо меньше, чем нас с Патриком. Побывав на многих светских мероприятиях вместе с Жан-Люком, Кэтрин почти на равных общалась с клиентами и ничуть не робела. Этакая пресытившаяся вниманием молодая особа…

– Ничего себе! Посмотрите-ка на Эсми! – воскликнул Патрик, лениво листавший «Хэмптонс». – Что они сделали с ее волосами?!

На развороте журнала красовалась Эсми, модель агентства «Форд» – естественно, наша клиентка. Кажется, режиссер съемок решил воссоздать атмосферу Дикого Запада: затянутая в кожаные шорты и корсет с бахромой девушка, словно ящерица, распласталась на скале, длинные волосы заплетены в сотни мелких косичек.

– Такая прическа не для белых, – неодобрительно проговорила Кэтрин. – Хотя фигура получилась отлично.

– И губы тоже, – добавил Патрик.

Именно так в «Жан-Люке» говорят о моделях: лицо, фигура, губы, нос… Мы разбираем их по частям, как в детстве кукол Барби.

– Доктор Тейлор постарался, – вздохнула Кэтрин.

– Неужели коллаген? – ужаснулся парень.

– Угу.

– Не может быть, ей ведь всего двадцать!

– Доктор Тейлор говорит, что начинать можно в любом возрасте.

Кэтрин знает, что говорит. Манфред Тейлор, сокращенно Манни – бывший клиент Жан-Люка, а теперь, естественно, ее. Каждую среду он приходит в салон к десяти утра, чтобы подправить стрижку и закрасить несколько миллиметров отросшей седины.

– Южный Хэмптонс, – объявил водитель, остановившись на невзрачного вида стоянке. Я посмотрела в окно: на первый взгляд ничего примечательного: фитнес-центр, химчистка, небольшой продуктовый.

Вместе с нами вышли все пассажиры маршрутки. Машин вокруг столько, что, похоже, в Нью-Йорке не осталось ни души. Мужчины слегка за тридцать в дорогущих рубашках цвета фуксии или лаванды озабоченно поглядывали на винтажные «Ролексы», недоумевая, чем в это время могут заниматься их благоверные.

Девушки нашего с Кэтрин возраста приезжали на многоместных автомобилях, из которых то и дело доносился истошный визг.

– В складчину приехали, – тоном знатока отметила подруга.

– Как это?

– Они вместе арендуют дом, обычно недорогой, тысяч за тридцать – сорок…

– Долларов? – опешил Патрик.

– Ну да. Приезжают сюда каждый уик-энд, чтобы подцепить богатого мужа.

– С удовольствием занялась бы вон той. – Я показала на неудачно осветленную блондинку.

В этот момент у парковки затормозил «ровер», за рулем которого сидела сама Роксана Мидлбери.

– Эге-гей! – закричала она, помахав рукой. Бриллиант на безымянном пальце на секунду затмил полуденное солнце.

Я давно заметила, что посетительницы «Жан-Люка» делятся на две категории: те, на которых бриллианты смотрятся как придорожные камни, и те, кто умело сочетает дизайнерскую и массовую одежду. Причем изюминкой чаще всего бывает вещь, купленная чуть ли не на распродаже. Таким женщинам я искренне завидую, но, к сожалению, Роксана Мидлбери не из их числа.

– Эге-гей! – снова закричала она. – Что, заждались?

Мы сели в машину. В салоне новые кожаные чехлы и ни соринки, хотя у Роксаны двое маленьких детей.

– Простите, – хозяйка выехала со стоянки и лихо свернула на шоссе номер 27, – Карлос уехал за Никки с Норой, Роза за руль не садится, а мне пришлось закончить пилатес, иначе бы мой инструктор меня убил!

– Да нам и ждать не пришлось, – тихо сказала Кэтрин.

– Не беспокойтесь, я вам все возмещу! – пообещала хозяйка.

Так, что я вижу? Неужели у нее, бывшего инструктора по аэробике, целлюлит? Если Роксана узнает, то с ума сойдет и немедленно закажет липосакцию.

– Ваше приглашение – такая честь! – начал Патрик. – Не стоит ни о чем…

– У меня как раз есть три пригласительных на завтрашнюю вечеринку!

Патрик подтолкнул меня локтем. Мы ведь на пляж собирались… Ужас, у меня нет с собой ничего элегантного!

– Вечеринка будет не простая, а тематическая и называется «Хот-дог»! – восторженно верещала миссис Мидлбери.

Мы выехали с шоссе на залитую солнцем дорогу, вдоль которой стояли аккуратные домики с черепичной крышей.

– «Хот-дог»? – переспросила Кэтрин и украдкой подавила зевок. – Прошу прощения, в маршрутке было душновато.

– При чем тут сосиски? – недоумевал Патрик.

– Ха-ха-ха! Ну, ты даешь! – развеселилась Роксана. – Конечно, ни при чем! Мы устраиваем показ собачьей моды.

За тонированными окнами дома становились все больше, равно как и лужайки с шелковистой, аккуратно постриженной травой.

– Мой Клык будет в попоне от Бербери, – похвастала Роксана. Клык – белоснежная мальтийская болонка с розовым носиком. Его фотографии в «Жан-Люке» видели все, а совсем недавно миссис Мидлбери заказала потрет.

– Ух ты!.. – вырвалось у меня. Что тут скажешь? В Нью-Хэмпшире собак заводят с какой-то целью: для охоты, защиты, ухода за слепыми. А здесь собачонка размером с крысу щеголяет в одежде от кутюр. – А в «Калвине Клайне» кто-нибудь будет? – решила пошутить я.

– Наверное, пес Калвина, – задумчиво проговорила Роксана. – Конечно, будет смешно, если он оденет его, скажем, от Марка Джейкобса!

«Ровер» свернул на широкую, мощенную плиткой улицу, и, лишь когда за нами захлопнулись ворота, я поняла, что это не улица, а подъездная аллея.

– Ну, вот мы и прибыли! – пропела хозяйка.

Патрик ткнул меня еще сильнее. Вообще-то нам нравится Роксана Мидлбери. На фоне клиенток, которые гоняют нас как служанок, таким образом повышая самооценку, она сущий ангел. Выйдя замуж за Эдгара Мидлбери, Роксана так и осталась инструктором по аэробике и прекрасно понимала, что ей очень повезло. Мистер Мидлбери был финансистом в третьем поколении, богатым, как Крез.

Но мы даже не представляли, что на свете бывает нечто подобное. Листая глянцевые журналы, трудно представить истинный размер особняка или виллы. А тут высоченные изгороди, пруд с лебедями, а газонокосилка больше напоминает трактор.

Вот тебе и коттедж!

Наконец мы подъехали к особняку с резными деревянными дверями. Не дом, а французское шато!

– А кто там живет? – полюбопытствовала я, показывая на соседний каменный дом.

– Это дом для гостей, – пояснила хозяйка. – Там вы и поселитесь.

Нужно достать из багажника вещи. На фоне каменного великолепия шато Мидлбери любимый кожаный рюкзачок кажется жалким и потрепанным.

– Оставьте все здесь! – скомандовала хозяйка. – Багажом займется Карлос. Пойдемте, я покажу вам дом.

Роксана открыла резные двери, и каблучки изящных туфелек зацокали по черно-белому мраморному полу.

– Как мило! – проговорила Кэтрин, глядя на огромный портрет Мэрилин Монро.

Почему-то картина показалась смутно знакомой. Где же я видела репродукцию?

– Энди Уорхол, – гордо сказала Роксана. – А здесь библиотека! – Нас провели в овальный зал с куполообразным зеркальным потолком. – Спроектирована наподобие храма Дендур в музее Метрополитен*. Здорово, правда?

Мы согласно закивали, хотя только Кэтрин понимала, о чем речь. Что еще за храм Дендур?

От пола до потолка – книжные полки, заставленные толстыми томами с кожаными переплетами. Такое количество книг поразило меня даже больше, чем портрет Мэрилин Монро. Столько за целую жизнь не прочитаешь! Я представила, как поколения Мидлбери, рассевшись перед пылающим камином, передают книги от отца сыну, от деда внуку. Погладив кожаные переплеты, я попыталась достать одну из книг, но она не поддавалась.

– Не-е-ет! – заверещала Роксана.

Я испуганно отдернула руку. Неужели совершила непростительную бестактность? Наверное, трогать чужие книги категорически запрещено.

– Они не настоящие!

– Как не настоящие?

– Это же, как их называют… муляжи! Наш декоратор видел такую библиотеку в Лондоне, но везти все эти книги самолетом слишком дорого, поэтому ограничились корешками.

Мы испуганно молчали.

– Все в порядке, – заверила хозяйка, прижав руки к пышной груди. – Ничего страшного не случилось. Пойдемте, покажу вам остальные комнаты.

Экскурсия по дому заняла целый час. Судя по всему, гостям обычно показывают библиотеку, гостиную и большой холл. Социальный статус Мидлбери обязывает их время от времени устраивать приемы самого высокого уровня, поэтому рядом с холлом оборудовали небольшой буфет специально для таких случаев. Кажется, в буфет Роксана никогда не заходит. Конечно, у нее целый штат помощников и личный секретарь – о фуршетах есть кому позаботиться.

– Портьеры в гостиной – просто прелесть! – похвалила Кэтрин.

– Что? – на секунду смутилась хозяйка. – Ах, занавески? Джад – настоящий гений, правда?

– Джад? – переспросил Патрик.

– Ну, ты должен знать Джада! – проговорила она, абсолютно уверенная, что все геи друг друга знают. – Джад Майклс, хотя на самом деле его зовут Майкл Вассерман.

– Никогда о нем не слышал, – холодно ответил Патрик.

– Не беда, завтра на вечеринке познакомитесь!

Нас провели в так называемое «семейное крыло» шато Мидлбери. Еще одна гостиная и библиотека, похоже, на сей раз с настоящими книгами, но проверить я не решилась. Книжные полки и украшенные мозаикой столы казались музейными реликвиями. А вот и фотографии! На одной Эдгар Мидлбери пожимает руку Рональду Рейгану, на другой танцует с Барброй Стрейзанд. Интересно, Мидлбери – республиканцы, демократы или вообще вне политики? Больше всего мне понравился снимок Эдди Мерфи, держащего за руки Нору и Никки Мидлбери.

Семейная гостиная напоминала пещеру.

– Вот, посмотрите – сокровище Эдгара! – Роксана показала на старинный комод из красного дерева. – Купил его в двадцать лет, чтобы было куда складывать форму для бокса, представляете?

Мы дружно закачали головами: нет, не представляем!

Вслед за миссис Мидлбери мы поднялись по устланной бежевой ковровой дорожкой лестнице. Впечатление такое, будто идешь по свежевыпавшему снегу. Хозяйка щебетала и щебетала, а я делала вид, что слушаю, хотя мысленно перенеслась в Нью-Хэмпшир. Жаль, нет скрытой камеры! Поделилась бы впечатлениями с Дорин. Накануне я звонила ей, чтобы сказать, что на уик-энд уезжаю на загородную виллу одной из клиенток.

– Что еще за Роксана? – спросила Дорин.

Мама никогда не читает светскую хронику, жизнь Википими интересует ее гораздо больше.

– Мидлбери, Роксана Мидлбери, – объясняла я. – Ее семья одна из самых уважаемых в Нью-Йорке.

– Хм-м-м… А зачем она вас пригласила?

– Как зачем? Ей нравится, как мы работаем!

– Ну ладно, – недовольно проговорила Дорин. – В понедельник расскажешь подробнее!

На лестничной площадке большие напольные часы. Золотые филигранные стрелки показывают пятнадцать минут шестого. У Дорин, наверное, последняя клиентка: старая миссис Эпплби или Джейн Кларк, которая делает укладку каждую пятницу. Неожиданно я почувствовала себя страшно одинокой. В этом огромном шато воздух слишком чистый, кондиционированный, фильтрованный, да и вообще за лоском и глянцем домашнего тепла не чувствуется.

Осмотрев спальни (балдахины и хрустящее белье с семейным гербом Мидлбери), детские (на стенах фрески с домашними животными, настоящий амбар с плюшевой коровой в натуральную величину), ванную с двумя биде, мы прошли комнаты для гостей, которые на памяти Роксаны еще ни разу не использовались, и оказались на лужайке. Трава такая шелковистая, что кажется искусственной! Роксанины каблучки оставляют на ней похожие на лунки вмятины.

Интересно, этот роскошный бронзовый загар приобретен естественным путем? Если да, то Роксана явно не боится преждевременного старения кожи, а если нет, нужно срочно узнать, каким автозагаром она пользуется.

– В шесть придет массажистка, – объявила хозяйка, – если есть желание, после меня она разомнет вас.

Открыв тяжелую стеклянную дверь дома, вернее, особняка для гостей, Роксана провела нас в огромный спортивный зал, оборудованный по последнему слову техники.

– Подарок Эдгара! – гордо объявила она, затем нажала на какую-то кнопку, и зал наполнила ритмичная музыка. – А вот самое интересное! – Роксана подвела нас к двери из матового стекла.

Пятидесятиметровый бассейн! Даже видавшая виды Кэтрин онемела от удивления.

– Захотите поплавать – добро пожаловать! – проговорила миссис Мидлбери. От влаги распрямленные утюжком волосы стали волнистыми. – Надеюсь, вы захватили купальники и плавки, если нет, все необходимое есть в раздевалке.

Ну как после этого не любить Роксану? Она, как ребенок, попавший в бесплатную кондитерскую, готова делиться сладостями со всеми. На душе полегчало, даже гнетущее чувство одиночества отступило.

– Кстати, чуть не забыла, – проговорила наша благодетельница. – Может, приведете в порядок мои волосы? – Роксана улыбнулась, продемонстрировав белоснежную улыбку. – Например, завтра часов в одиннадцать?

– Конечно! – почти хором ответили Патрик и Кэтрин. Похоже, они знали, что подобная просьба-приказ последует.

– Ну а ты, Джорджия? Всего пару золотистых прядей, ладно?

– Да, конечно! – сладко улыбнулась я.

– Твой суперсостав в нейлоновом рюкзаке? – лукаво подмигнула Роксана.

Я закивала, надеясь, что на лице не отражается страх, ледяными щупальцами сковавший сердце.


Второй этаж дома для гостей походил на четырехзвездочный отель. Я, конечно, в таких не бывала, но в рекламных проспектах видела. Три спальни с ванными обставлены совершенно одинаково, лишь цветовая гамма разная. На двери каждой из комнат табличка: «Розовая», «Сиреневая» и «Малиновая».

Патрик занял Сиреневую, Кэтрин – Розовую, а мне осталась Малиновая. Закрыв дверь, я села на малиновое покрывало и апатично уставилась на малиновые занавески. На балдахине малиновая бахрома. Кажется, я попала в бордель или в тонкий кишечник какого-то великана. Надо же, закрываю глаза, а малиновый цвет не исчезает… Неужели с ума схожу?

Постучавшись, ко мне зашла Кэтрин.

– Слушай, может, поменяемся? – предложила она, но тут же закачала головой: – Пожалуй, не стоит.

– Да уж!

Она присела на малиновую кровать.

– В этой комнате как в море крови, а у меня – море рвоты, неизвестно, что лучше.

– Ты знала, что она попросит?

– О чем?

– Привести в порядок…

– А зачем, по-твоему, я взяла ножницы?

– Я вот не знала.

– О чем же ты думала? – недоумевала подруга, кусая губы. – Что Роксана Мидлбери пригласила парикмахеров отдохнуть в своем роскошном доме?

– Вообще-то да… Не знаю! Мне и в голову не приходило… Почему ты мне не сказала?

– Думала, ты сама все понимаешь…

Растянувшись на малиновом покрывале, я тяжело вздохнула. Ну что за жизнь? Только решила, что все в порядке, и на тебе… Похоже, Нью-Йорк не для меня: везде какие-то правила и маленькие секреты. Это как гимнастика или теннис: родители приводят детей совсем маленькими, чтобы успели всему научиться. Мне уже не три года, так что привыкаю с трудом.

– Тебе лучше подумать, где к завтрашнему утру раздобыть состав, – посоветовала мудрая Кэтрин. – Не то твой рюкзачок полетит обратно в Нью-Йорк.

– Думаешь, выгонит?

– Ну, это вряд ли, но страшно разозлится – это точно.

– Ладно-ладно, хватит! Пойду прогуляюсь.

– А как же массаж?

– Ты что, издеваешься? Думаешь, мне сейчас до массажа?

– Куда ты пойдешь?

– В город.

– До него же километра два!

– Я из Нью-Хэмпшира, у нас принято много гулять.


В местном супермаркете средств для окрашивания хоть отбавляй. Целые полки с почти одинаковыми коробочками и альбомами для подбора цвета. Даже названия оттенков похожи: золотистая пшеница, орех, каштан, бургунди, вороново крыло… Если честно, то моделей на коробочках красят совсем другими составами. Например, медовую блондинку для «Эжена Перма» я лично красила дорогущей салонной краской.

Я медленно прохаживалась вдоль полок. В ярком свете флуоресцентных ламп хэмптонский супермаркет похож на любой другой. Люди такие же, вернее, почти такие же. Вот две худущих девчонки с одинаковыми сумочками от «Фенди». В руках у них по йоркширскому терьеру, шерсть над глазами заколота одинаковыми розовыми заколками. Интересно, девочки придут на завтрашнюю вечеринку?

Если не присматриваться, можно представить, что это не Южный Хэмптонс, а Википими…

Какая я дура! Наивная провинциальная дура! Вообразила, что Роксана Мидлбери взяла меня под крылышко! Можно подумать, я ей нравлюсь… Ничего подобного! Нужна ей не я, а сияющий золотисто-медовый оттенок.

Вот наконец то, что нужно: осветляющий крем от «Джолин». Вообще-то он служит совсем для иных целей: осветления бровей, усиков над верхней губой, но мне подойдет. Наложить крем на нужные пряди проще простого, к тому же это не краска, так что никакого риска, что появится какой-то нежелательный оттенок. Пару золотистых прядей? Как скажете, мэм!

Прихватив большую пластиковую бутылочку, я расплатилась и затолкала покупки на дно рюкзачка. Кстати, он не нейлоновый, а кожаный!

* * *

На следующий день стояла ужасная жара. Полуденное солнце будто решило сжечь шелковистую траву на вилле Мидлбери. Еще один бич – влажность, сводившая на нет все наши усилия. Несмотря на прекрасную стрижку, высветленные локоны (крем от «Джолин» не подвел) и укладку, Роксана Мидлбери походила на кудлатую болонку. Поэтому и решила надеть шляпу. Розовую, из тончайшей соломки, с широкими полями.

Пример миссис Мидлбери оказался заразительным. Пока шли от машины к беседке, где изнемогали от зноя жители Хэмптонса и их собачки, я насчитала как минимум десять шляпок.

– Ну почему? Почему сегодня так жарко? – вопрошала Роксана.

Она остановилась поприветствовать женщину в шляпке цвета хаки. Целоваться пришлось, то и дело сталкиваясь широкими полями.

– Дорогая, выглядишь восхитительно! – пропела Роксана.

Лицемерная ложь: ее подруга была низкорослой курносой толстухой с мопсом на поводке от «Гермес». Абсолютно правы те, кто говорит, что собаки похожи на своих хозяев!

– Ариана, позволь представить мою колористку Джорджию и стилистку Кэтрин. Они из салона «Жан-Люк».

Толстуха холодно кивнула и, тут же о нас позабыв, поковыляла прочь. Туфельки от Маноло Бланика ей были явно тесны.

Роксана схватила меня за руку:

– Смотри, детка, смотри, это Ариана Арианополис!

Мне это имя совершенно ничего не говорило.

– Супруга греческого судостроителя!

Мы с Кэтрин восторженно закивали.

В отличие от жительниц Хэмптонса моей подруге жара не мешала. На стройных загорелых ногах простые сандалии, обтягивающее, цвета густых сливок платье выгодно оттеняет светло-русые волосы. Роскошные, длинные, они даже сегодня при почти стопроцентной влажности напоминали шелковый дождь. Стоит ли говорить, что она выгодно выделялась на фоне раскрашенных, обвешанных бриллиантами кукол?

– А вот и корзинки для пикника! – пробормотал Патрик, когда мы вошли в беседку. Из динамика лился – кто поверит? – саундтрек из фильма «101 далматинец». Парень кивнул в сторону пестрой стайки женщин возрастом слегка за сорок. У каждой в руках сумочка из соломки с яркими стразами, очень напоминающая корзинку.

В буфете подают салат в стилизованных под собачьи миски тарелках и песочные пирожные в виде косточек.

– Ну ладно, ребята, развлекайтесь! – Миссис Мидлбери мгновенно исчезла в толпе.

Наверное, побежала к подиуму, где состоится собачье дефиле. Неужели в такую жару она вырядит бедного Клыка в попону от Бербери?

– Похоже, мы ей надоели, – насмешливо заметил Патрик, угощаясь пирожным. – Конечно, свою жалкую роль мы уже сыграли.

– Да, панибратство хорошо, но в меру! Спорим, она не заметит, если мы сейчас соберем вещи и укатим в Нью-Йорк?

Вон она, Роксана, посылает воздушный поцелуй какому-то белозубому красавцу.

– О Боже! – неожиданно вырвалось у меня.

– Что такое? – спросила Кэтрин.

– Неужели это…

– О Боже! – эхом повторил Патрик.

Всего в паре метров от нас стоял Ришар. На нем льняные брюки цвета слоновой кости и изящная черная рубашка. Платиновые волосы собраны в знаменитый хвост, а блеск бриллиантового гвоздика виден даже нам.

– Что он здесь забыл? – вскинулась Кэтрин.

– Понятия не имею, – отозвался Патрик.

– Может, его пес участвует в показе?

– Да, вполне возможно.

В тот момент причина, по которой Ришар оказался на вечеринке «Хот-дог», прояснилась сама собой.

– Не может быть! – ахнула Кэтрин.

Оказывается, может. Джейн Кук, точнее Джейн Хаффингтон-Кук, четвертая богатейшая женщина Америки, по данным еженедельника «Форбс». Если хочешь стать лучшим колористом Нью-Йорка, нужно знать, кто и чем знаменит. Вот я и читала финансовые новости так же внимательно, как светскую хронику. Так или иначе Ришар держал под руку Джейн Кук, вернее, это она его держала. Вот так пара! Люди оборачивались им вслед и начинали оживленно шептаться.

– Но ведь он гей! – изумилась я. Патрик разбил мое сердце и открыл глаза на горькую реальность: почти все красивые стилисты и парикмахеры – геи.

Кэтрин посмотрела на меня с жалостью:

– Да, и что?

Ришар нас заметил и, изумленно изогнув бровь, очень нежно придерживая Джейн за локоток, повел ее в противоположном направлении, в сторону бара. Джейн, как бы сказать поделикатнее, не из красавиц, и тут никакие деньги и никакие супердорогие процедуры в суперсалонах не помогут. Ее не украшает ни модная стрижка с оригинальным мелированием, ни платье от Шанель, ни огромные солнцезащитные очки в черепаховой оправе.

– Нужно подойти поздороваться, – решительно сказала Кэтрин.

– Ты что, с ума сошла?

– Знаешь, она права, – злорадно улыбнулся Патрик.

Пришлось пробираться сквозь плотную потную толпу. Среди женщин в ярких шляпках попадалось немало клиенток нашего салона, но они делали вид, что нас не видят. Видели, еще как видели, однако тут же отводили глаза, ни на минуту не прерывая оживленной беседы.

– Были в его частной студии звукозаписи? – скользнув по мне взглядом, спросила подругу женщина, приходившая в «Жан-Люк» как минимум трижды в неделю.

А вот еще одна:

– Мы решили послать Элис в Женеву. В наших школах ничему хорошему не научат…

Ришар должен быть где-то рядом: я чувствовала аромат его лосьона после бритья.

– Леди и джентльмены! – На помосте неожиданно появилась женщина в полосатом платье и полосатой же шляпке. – Разрешите представить вам участников дефиле «Хот-дог» и их хозяев!

Дама отошла в сторону, и показ начался. Первым шел пекинес в ярко-красном одеянии от Аззеддина Алайи, затем цвенг-шнауцер в желтом макинтоше от Марка Джейкобса, следом шоколадный пудель в приталенном платье от Гуччи. Очевидно, хозяева относятся к дефиле совершенно серьезно; для них это почти то же самое, что профессиональная выставка. А вот и Роксана с Клыком. Наверное, бедный пес умирает от обезвоживания.

Кэтрин похлопала Ришара по безупречной формы бицепсу. Он решил не заметить, и моя подруга похлопала еще раз. Старшему колористу не оставалось ничего другого, как обернуться вместе с Джейн Кук.

– О, привет! – как ни в чем не бывало проговорил он. – Bonjour!

– Какой приятный сюрприз! – радостно воскликнула Кэтрин. – Не ожидала встретить тебя тут! – Похоже, моя подруга прирожденная актриса.

– Честно говоря, и я не ожидал вас здесь увидеть, – съязвил Ришар.

– Нас пригласила Роксана Мидлбери! – сообщила я. Откуда у меня столько храбрости? Роксана перебежала от Ришара ко мне, что его, естественно, не радовало.

Светло-серые глаза метали молнии.

– Дорогая, – обратился он к Джейн Кук, – позволь представить тебе… э-э-э… обслуживающий персонал нашего салона…

– Вообще-то мы не…

– Патрик, Кэтрин, Джорджия, позвольте представить вам мою невесту Джейн.

Джейн еще плотнее прижалась к Ришару. Лоб у нее идеально гладкий – так, милая, тебе делали подтяжку! Да и веки ей тоже явно корректировали. В результате вид у нее теперь был постоянно удивленный.

– Неужели? – Кажется, первый раз в жизни Кэтрин не знала, что сказать. – Когда произошло это радостное событие? Странно, что в газетах ничего не писали!

– Вчера вечером, – проговорила покрасневшая Джейн.

– Поздравляем! – первым нашелся Патрик.

– Да-да, поздравляем!

– Милая, – Ришар уже мечтал от нас избавиться, – смотри, вот Корнелия!

– Гест? Корнелия Гест? – спросила я.

– Прошу нас извинить, – пробормотала Джейн и решительно направилась к бару, увлекая Ришара за собой.

Мы так и стояли, разинув рты от удивления.

– Как думаешь, в постели она зовет его Рикки? – спросил Патрик.

Засмеявшись, я хлопнула его по губам.

– О чем это вы? – полюбопытствовала Кэтрин.

У нас свои секреты, милая мисс Всезнайка!

Педикюр для Дорин

Прошел год, а потом еще и еще. В «Жан-Люке» дни тянулись бесконечной чередой под непрерывный гул фенов, сушилок и французской поп-музыки. На радость Жан-Люка, поток клиентов не уменьшался. Менялась только мода: рыжий – самый актуальный цвет сезона, челкам – да, кудрям – нет! Еще появилось новое поколение клиенток: матери привели тринадцатилетних дочек.

Посещение салона для них все равно что первое причастие. Худущие, долговязые, без единого угря благодаря частым визитам к дерматологу, девчонки впервые решали, что лучше: легкая «химия» или короткая стрижка. Матери улыбались им из-под проявительных ламп. Они ведь одним махом убивали трех зайцев: 1) проводили время с дочерьми; 2) поправляли прическу; 3) заставляли копировать цвет волос дочерей. «Джорджия, милая, видишь, как у Зоэ темный блонд переходит в светлый? Можно мне так же?»

Листки календаря облетали, как золотые листья кленов в Центральном парке, а салон не менялся. Регулярно проводились собрания, на которых какой-нибудь незадачливый чудак выступал с новой идеей. Может, между рабочими местами повесить шторки? Может, изменить состав краски?

«Идиоты! – громыхал Жан-Люк. С французским акцентом это слово звучит мягче и не так обидно. – Зачем что-то менять, если мы и без того не в проигрыше».

«Не в проигрыше» – это мягко сказано. Бизнес процветал: Жан-Люку удалось создать салон одновременно эксклюзивный и популярный. Нашим клиенткам нравилось переодеваться в бордовые накидки и «случайно» сталкиваться друг с другом у сушилки. Жан-Люк понял то, что инстинктивно чувствовала мама в провинциальном Википими: салон красоты – это своего рода клуб, то же самое, что гольф или покер-клуб для мужчин. Здесь совершаются сделки, детям подбирают сначала репетиторов, а потом женихов и невест. Где еще могли встретиться Маффи фон Ховен и Тамара Штайн-Херц, как не на банкетке салона «Жан-Люк»? Маффи жила в Восточном Ист-Сайде, Тамара – на западе. Маффи – аристократка до мозга гостей, выпускница Принстона, Тамара – еврейка из Шорт-Хиллз. Так вот, встретившись в нашем салоне, дамы обменялись сотовыми, домашними, телефонами мужей и секретарей, а через несколько месяцев на свет появилась корпорация «Фон Ховен – Херц» по производству предметов домашнего обихода.

Дамы появлялись в салоне вместе, бурно обсуждая деловые планы.

– Корзины для мусора в виде аквариума, – предложила Маффи.

– Чуде-есно! – пропела Тамара, у которой откуда-то появился британский акцент. – А как насчет коробочек из китайской шелковой бумаги, отделанных… подожди, придумала! Прозрачными слезами.

– Не слишком ли сентиментально? – пискнула Маффи. Голосок у нее, как у четырнадцатилетней девочки, и стиль одежды такой же: тертые джинсы, туника, казачки… А ведь до встречи с Тамарой только у Шанель одевалась. Если женщина сознательно меняет стиль одежды, значит, хочет перемен. Похоже, здесь намечается что-то кардинальное… Так и случилось. Через год корпорация «Фон Ховен – Херц» стала одной из самых успешных в Нью-Йорке, Тамара с Маффи развелись с мужьями и вместе поселились в двухэтажной квартире у Центрального парка.

Кто знает, сколько не менее оригинальных проектов появилось на свет за долгие, проведенные в «Жан-Люке» часы? Итак, салон процветал, а что изменилось в жизни его служащих?

1. Ришар действительно женился на Джейн Хаффингтон-Кук и, к нашему огромному удивлению, даже зачал ей ребенка. Родилась прехорошенькая девочка, а назвали ее… Хаффингтон-Кук, по-простому – Хаффи. Удивительно, как это у него получилось! Он ведь голубее всех голубых! Ришар по-прежнему работал в салоне, всем своим видом показывая, что трудится из любви к искусству, а в деньгах не нуждается. Бриллиант в левом ухе был как минимум два карата, а его счастливый обладатель с каждым днем все больше напоминал объевшегося сметаной кота. Стыдно признаться, но я по-своему привязалась к Ришару. Он оказался не таким уж плохим, а с тех пор как они с Джейн подписали брачный контракт, заметно подобрел. Поговаривали, что за каждый год совместной жизни он получает по десять миллионов долларов.

2. Кэтрин, как и подобает фаворитке Жан-Люка, молниеносно взлетела по карьерной лестнице и стала основным стилистом салона, подчиняясь только маэстро. При этом особенно талантливой она не была. Меня, наверное, назовут завистливой недоброжелательницей, но не побоюсь сказать, что единственной причиной такого успеха было умение манипулировать Жан-Люком. Похоже, она единственная на свете отказалась с ним спать. Наш маэстро настолько не привык слышать «нет», что ради благосклонности Кэтрин был готов скакать на задних лапках. Какая разница, что она не могла ровно подстричь волосы? Кого волновало, что в зеркало она смотрела чаще на себя, чем на клиентов? Никого! Вслед за Жан-Люком девушку на руках носил весь Нью-Йорк. Кэтрин была красавицей, а им многое прощается. Часто, возвращаясь домой, кто-нибудь из клиенток замечал, что каре с одной стороны длиннее, чем с другой, а сзади торчит лохматый хвост, но скандала никто никогда не закатывал.

Чем дальше, тем больше я ее ненавидела.

3. Патрик, мой милый Патрик, я по-прежнему его любила и ничего не могла с собой поделать. Пора бы уже смириться с тем, что мы никогда не будем вместе! Дорин меня учила, что от мужчин одни разочарования, и оказалась абсолютно права. В профессиональном смысле мы подходили друг другу идеально: он придумывал новые стрижки – я, моментально разгадывая его замысел, красила. За день мы обслуживали пятнадцать – двадцать человек, все они уходили из «Жан-Люка» красивее и счастливее, и в этом наша заслуга.

Личная жизнь Патрика протекала вне салона. Возможно, он просто не хотел смешивать ее с работой, а может, щадил меня. Так или иначе со временем мы даже стали об этом разговаривать.

– Что делаешь вечером? – спрашивала я.

– На свидание иду.

– Правда? С кем?

– С парнем из «Ориба», – говорил он, имея в виду парикмахера из соседнего салона.

– Почему бы тебе не найти симпатичного доктора или адвоката?

Даже понимая, что я шучу, Патрик смотрел на меня как на прокаженную. Доктора, адвокаты, банкиры, финансисты не для нас. Это наши клиенты, мы их любим, но общаться не хотим. А съездив на уик-энд к Роксане Мидлбери, я поняла, что и они предпочитают держать дистанцию. Лучше иметь дело с себе подобными… Во всех салонах города практиковалось перекрестное опыление: стилисты встречались с колористами, заводили романы с ассистентами. Все, кроме меня.

4. Кроме меня, Джорджии Мэри Уоткинс. В моей жизни столько всего случилось, только на личном фронте без перемен. В голове полная каша, а разобраться в себе не получается. Большинство моих коллег встречается с кем-то из других салонов. Но ведь, за исключением Жан-Люка, все парикмахеры – геи. Поэтому у меня два варианта: а) влюбиться в гея, что я уже пробовала не только с Патриком, но и с красавцем Массимо, который имел неосторожность мне понравиться, к счастью, я быстро поняла, что ничего не выйдет, и взяла себя в руки; б) найти кого-нибудь из другого круга. Тоже пробовала, и без особого результата. Клиенты желали мне добра, знакомя со своими кузенами/племянниками/братьями, а все впустую. О чем мне говорить с биржевым маклером или хирургом? «Ну конечно, ты даже не пыталась», – сокрушенно вздыхали подруги. Уверяю вас, дело не в этом. С абсолютно чужим по духу человеком нормальных отношений не получится. Итак, на любовном фронте образовалось затишье.

Возвращаясь к клиентам, я наконец-то поняла, что они совершенно из другого теста. Эти дамы родились явно не в Википими, а немногочисленные Золушки вовсе не хотели вспоминать, откуда началось их восхождение. Поэтому, когда клиенты приглашали на вечеринки, презентации или провести уик-энд в загородном доме, я отказывалась, если, конечно, предложение не было суперзаманчивым. Например, билет на финал теннисного турнира. Я всегда помнила, что подачки безвозмездными не бывают. Придется платить по счетам: уделять больше внимания, бесплатно красить дочек/внучек/друзей, работать в выходные. В колледже я не училась, но урок миссис Мидлбери усвоила намертво.

Самым важным достижением нужно считать то, что я стала известным колористом. В этом очень большая заслуга Фейт Хоником, которая помогла обрасти клиентами. Когда «Элль» или «Вог» обращались к ней с просьбой рассказать о последних тенденциях сезона, она посылала журналистов ко мне: «Поговорите с Джорджией, она молодая, знает, что интересно вашим читателям». Прекрасно помню день, когда поняла, что мечта сбылась: ко мне пришла первая клиентка – дама гринвичского типа в брюках и блузке от Джона Кавалли – и достала из сумочки от «Прады» журнал. На одной из страниц я увидела свое фото, а под ним подпись: «Лучший колорист года». Клиентка сказала, что три месяца ждала, чтобы записаться ко мне на прием. Я не верила своим ушам: гринвичские дамы никого не ждут по три месяца!

Наконец-то я начала зарабатывать нормальные деньги. Мы с Патриком съехали с крохотной конурки, которую нашла Урсула, в собственное жилье. Я купила квартиру в Мэдисоне, а Патрик – двухкомнатную в Челси. Наверное, даме из Гринвича мой доход показался бы смешным, но я была вне себя от счастья: впервые в жизни можно не экономить. Маме и Мелоди я ежемесячно посылала по тысяче долларов. Как я гордилась своей младшей сестрой! По результатам каждого семестра она входила в список лучших студентов Бостонского университета. Мел училась бесплатно и получала стипендию, но разве на нее проживешь? Наша малышка – гений и обязательно станет ученым, а я просто обязана ей помочь. Что касается Дорин, то она все-таки взяла второй кредит под залог салона и теперь была в состоянии его выплачивать. В ее парикмахерской дела шли неплохо, мама даже слегка освежила интерьер: сняла со стен фотографии с давно вышедшими из моды прическами и повесила довольно неплохие репродукции, выбросила продавленный диван и купила пуфики. А еще Дорин подписалась на глянцевые журналы. Она совершенно права: в салон приходят не столько для того, чтобы покраситься и постричься, а чтобы почувствовать себя женщиной, красивой, любимой и желанной.


Приближалась моя третья нью-йоркская осень, когда Дорин наконец решилась меня проведать. Сама я регулярно ездила в Википими на свадьбы школьных подружек, потом на крестины их детей, но чаще всего чтобы повидать маму с сестрой. А вот мама в Нью-Йорк не приезжала, и вовсе не потому, что по мне не скучала. Провинциалка до мозга костей, она боялась большого города, хотя ни за что бы не призналась в этом.

Мы договорились встретиться в «Жан-Люке» во вторник, в одиннадцать утра. Обычно в это время у нас тихо, но этот вторник был последним перед Днем благодарения, и посетительницы с круглыми от ужаса глазами шли непрерывным потоком. К кому-то приехали родственники, кто-то уезжал в Лондон, а кому-то не прислали заказанные в Германии кленовые листья. Семь бед – один ответ, и с перекошенными от волнения лицами дамы звонили в «Жан-Люк». Маникюр, педикюр, дизайн бровей – проблемы лучше решать во всеоружии. Прическа – последний штрих, как любит говорить Жан-Люк, но какая женщина почувствует себя королевой без скрытого под изящными лодочками педикюра? Может, если подправить брови, то родственники будут вести себя прилично, поездка в Лондон пройдет без сучка без задоринки, а кленовые листья найдутся?

Посреди этой суматохи в пропахшем духами «Кензо» салоне появилась Дорин, причем на два часа раньше, чем планировалось. Я не видела, как она вошла, потому что смывала краску с пятой по счету клиентки. Внезапно скрипичный концерт, который ставил по утрам Жан-Люк, прервал дискант Голубчика:

– Держите меня, держите меня! Ой, сейчас в обморок упаду!

Я сразу поняла, что случилось, и непроизвольно зажмурилась. Дорин здесь! Мне показалось, что я слышу барабанный бой: прошлое с грохотом сталкивалось с настоящим. На банкетке у меня шесть человек, что с ними делать?

Бросив клиентку с краской «Платиновая блондинка» на бровях, я прошла в приемную, где в мягких креслах расположились еще десять посетительниц. Журналы сегодня никто не читал – зачем, если есть развлечение получше: заключив в медвежье объятие, Голубчик знакомился с Дорин.

– Не думал, что доживу до этого дня! – верещал он. – К Джорджии Уоткинс приехала мама!

Дорин бросила на меня умоляющий взгляд: похоже, Голубчик перекрыл ей кислород.

– О Боже… – Главный администратор не знал, что сказать. Он оглядывал маму с ног до головы, и, как ни странно, грубо это не выглядело. – Да вы настоящий самородок!

Я расцеловала маму в обе щеки. Голубчик прав: Дорин – настоящий самородок, таких, как она, больше нет. Мамочки, приводящие в «Жан-Люк» тринадцатилетних доченек, совсем другие.

Где-то на задворках сознания замигал тревожный огонек: о чем-то я забыла, что-то упустила… Дорин, бесспорно, красавица, и это без салонных процедур и дорогущей косметики. Даже карандашом для бровей не пользуется…

Боже мой, брови! Я не смыла с бровей клиентки отбеливатель!

– Прошу прощения! – проблеяла я, бросаясь обратно в зал. Вон она… Как же ее зовут? Беззаботно листает французский «Элль».

– Давайте посмотрим, – с деланным спокойствием проговорила я, протирая брови спиртовым тампоном. У-у-уф, кажется, пронесло! Хранящее колористок божество сегодня благосклон-но ко мне. Еще секунда – и брови бы стали оранжевыми… – Шенил поможет вам высушиться, – проговорила я, передавая клиентку новой ассистентке.


На банкетке ждут шесть клиенток плюс еще две в приемной. Все они дамы воспитанные, но всякому терпению существует предел. Сегодня я явно их разочаровываю: ножки в изящных туфельках отбивают нервную дробь, кое-кто уже на часы поглядывает. Да, я играю с огнем.

– Мама! – Я заглянула в приемную. Дорин разглядывала черно-белые снимки моделей, прически, которые создал Жан-Люк. Вот Синди Кроуфорд с копной темных кудрей, ниспадающих на обнаженные плечи, Клаудиа Шиффер, кокетливо поправляющая длинную челку, Наоми Кемпбелл, с гладкими, как шелк, прямыми волосами. В глазах Дорин немой восторг. Или это шок? – Мама!

Она испуганно обернулась, и ледяная корка, покрывшая мое сердце за три года жизни в Нью-Йорке, мгновенно растаяла. Даже в огромном чужом городе Дорин оставалась собой, хоть и вырядилась в лучшую одежду: терракотовые брюки из «Маршаллз», белый джемпер, заказанный по каталогу «Шпигель», деревянные браслеты, удобные белые кроссовки. Боже, как я рада ее видеть! Так рада, что готова пуститься в пляс на мозаичном полу приемной.

– Ты только посмотри на себя! – улыбаясь, проговорила Дорин. Улыбка у нее славная, в Нью-Йорке такой не встретить, а на лице морщинки, добрые, уютные, родные. Такие нужно заслужить, прожив целую жизнь… – Совсем взрослой стала. – Мама оглядывала меня с головы до ног, но не как наши клиентки, с точностью до цента определяющие стоимость твоего гардероба, а так, как может смотреть только моя мама.

– Мне пора…

– Стильные часы, – похвалила мама, поднеся мое запястье к глазам.

Щеки залила густая краска. Часы я купила в день, когда стала старшей колористкой. Классическая прямоугольная модель от Картье по баснословной цене. Эх, зря потратилась… Надеюсь, мама никогда не узнает, сколько они стоят.

– Спасибо! Послушай, у нас тут небольшой аврал. Честное слово, не знала, что так получится. Может, возьмешь ключи от моей…

– Ерунда! – закричал подошедший к нам Жан-Люк. – Мадам, позвольте представиться! – Он взял маму за руку.

– Я знаю, кто вы такой, – пролепетала Дорин. – Шеф Джорджии.

– Oui. – Жан-Люк расплылся в улыбке и поднес мамину руку к губам: – Enchante! Мадам, у вас очень талантливая дочь!

– Спасибо, я тоже так думаю, – чуть слышно ответила мама, и я поняла, что она страшно стесняется. Бедная, в жизни ничего не боялась, а в салоне робеет.

– Для вас, мадам, все услуги салона «Жан-Люк»! – проговорил великодушный маэстро и щелкнул пальцами, будто ожидая появления целой армии слуг. – Маникюр, педикюр, дизайн бровей и, конечно, стрижка!

– Но мне так неудобно…

– Вздор! Я настаиваю! – замахал руками француз. – Пойдемте, я помогу вам переодеться.

Я с беспокойством взглянула на свою банкетку. Похоже, там назревал бунт… Жан-Люк тем временем взял Дорин под локоток и повел к своему креслу. Мама, моя несговорчивая, суровая мама, казалась кроткой, как овечка.

– Все хорошо? – только и спросила я.

Дорин подняла на меня сияющие глаза:

– Ты что, шутишь? Я на седьмом небе от счастья.


Не знаю, сколько часов прошло, прежде чем я смогла снова посмотреть на Дорин. Казалось, раздраженным долгим ожиданием клиенткам не будет конца. Страшно заболели пальцы. На курсах парикмахеров о боли не рассказывают… Хотя я и без курсов все знала и еще ребенком готовила к маминому возвращению теплые ванночки для рук. Но знать – одно, а чувствовать – совсем другое. В дни, когда случался аврал, пальцы немели и казались неживыми, а я еще сильнее восхищалась Фейт Хоником: немолодая ведь, а какие нагрузки выдерживает!

Окрашивание, тонирование, осветление – одно за другим, без остановки. А сегодня, как назло, предстояло обслужить двух пренеприятных клиенток. Первую у нас звали Чертова Редакторша. Дама была выпускающим редактором одного из глянцевых журналов и рассчитывала, что к ней будут относиться как к королеве. Королевы деньги с собой не носят, поэтому Чертова Редакторша никогда ни за что не платила. Вообще-то редакторы частенько не платят за обеды в ресторанах и такси, а самые влиятельные и за одежду, но Жан-Люк решил, что на него это правило не распространяется. Тридцатипроцентной скидки, по его и моему мнению, более чем достаточно. Но Чертова Редакторша уже несколько раз записывалась на стрижку и тонирование, а потом сбегала, не заплатив. Маэстро ужасно злился.

На сей раз он попросил меня лично проследить за тем, чтобы печальная история не повторилась. Да, легко сказать… Итак, Чертова Редакторша сидит в моем кресле в классических черных брюках (Прада или Ральф Лорен) и черном шерстяном кардигане. Переодеваться ее королевское величество категорически отказалась, а я нервничала, что осветляющий гель попадет на одежду. Дама только что вернулась из Милана и без остановки трещала о показах мод. Как скучно, глупо и ужасно было сутки напролет смотреть на длинноногих моделей! Чертова Редакторша надменно скривила верхнюю губу.

Я едва ее слышала, аккуратно покрывая фольгой тонируемые пряди. Интересно, что сейчас делают с Дорин? А что Жан-Люк сотворит со мной, если наша красавица снова сбежит? Вообще-то я договорилась с Голубчиком: если откажется платить, он просто ее не выпустит.

Я обслуживала следующую клиентку, когда из приемной послышались истошные крики:

– Не буду! Ни за что!

Чертова Редакторша вернулась обратно в салон, прижимая к груди сумочку от Поллини. Следом шел Голубчик.

– В парикмахерских я не плачу, – заявила она мне.

– Простите, мэм, но у нас иная политика. Редакторам предоставляется скидка, которая…

– Я не плачу в парикмахерских! – повторила Чертова Редакторша. – Ни у Кристофа в Париже, ни у Джона Фриды в Лондоне!

– А у нас придется, – с ледяной любезностью проговорила я.

– Мы принимаем «Визу», «Мастер-кард», «Американ экспресс», – подсказал Голубчик.

– Кошелек не взяла! – оправдывалась Чертова Редакторша.

Я с сомнением посмотрела на вместительную сумку. Ну конечно, не взяла!

– Банкомат в соседнем здании! – не унимался Голубчик.

Да, он у нас трансвестит с характером.

Чертова Редакторша рвала и метала, а для севшей в мое кресло брокерши с Уолл-стрит происходящее не больше чем увлекательное шоу.

– С вами свяжется мой секретарь, – прошипела Чертова Редакторша. – Но вы еще пожалеете! Ноги моей больше здесь не будет!

Я закусила губу, чтобы не сказать, как сильно буду жалеть об этом обстоятельстве, но, прежде чем нашла нужные слова, дама развернулась на высоких каблуках от Стефани Келиан и бросилась вон из салона.


После брокерши меня ждала не кто иная, как Клаудиа Джи. Чертова Редакторша плюс Клаудиа Джи, плюс мама – не слишком ли много для одного раза? Ну чем я это заслужила? Клаудиа Джи, больше известная как Дива, – настоящее стихийное бедствие. Пять минут в ее обществе – и без психотерапевта не обойтись.

Для тех, кто не читает светскую хронику в воскресном выпуске «Нью-Йорк таймс», сообщаю, что Клаудиа Джи – одна из ярчайших звезд на небосводе Верхнего Ист-Сайда. Ее легко узнать по длинным, цвета черно-бурой лисы волосам (чтобы я как можно точнее воспроизвела цвет, в салон было принесено роскошное манто). На газетных снимках Клаудиа чаще всего появляется вместе со своим богатым и знаменитым мужем Томми Джи, который основал, а после десяти лет успешной работы оставил одну из крупнейших брокерских групп на Уолл-стрит, чтобы стать скульптором. Талантливый человек талантлив во всем, и через несколько месяцев гранитные валуны от Томми Джи украшали альпийские горки самых состоятельных людей Америки.

Вот и Дива влетает в салон, как к себе домой. Ждать на банкетке она не будет: это ниже ее достоинства. Более того, Клаудиа – одна из немногочисленных клиенток, обслуживающихся в кредит. Жан-Люку пришлось пойти на это исключение, потому что Дива никогда не носит с собой ни наличные, ни кредитки. Да и зачем ей? Разъезжает по Манхэттену на новеньком «мерседесе» с шофером и бывает только там, где ее хорошо знают. Иногда я мечтаю о том, чтобы похитить Диву, завести в какое-нибудь захолустье и бросить. Что она будет делать? Как доберется домой?

– Джорджия! – весело помахала мне она.

Ну вот, а я-то молилась… Похоже, хранящее колористок божество от меня отвернулось… Дива грациозно опустилась на свободное кресло и поправила волосы, рассыпавшиеся красивым серебристым каскадом.

Так, нужно подойти поприветствовать ее королевское величество. Духи у нее что надо, такие простым смертным недоступны. Кажется, в Париже у нее личный поставщик.

– Клаудиа, займусь вами буквально через минуту! – улыбаясь, проговорила я.

– Надеюсь, эта минута на час не растянется! – парировала Дива, и улыбаться мне тотчас же расхотелось.

– Ну, минут на пятнадцать…

Боже, что я такое говорю? Разве за пятнадцать минут можно сделать два мультитональных окрашивания? Но заставлять Диву ждать дольше пятнадцати минут опасно. Вернувшись к сидящей в кресле клиентке, я мысленно проклинала Клаудиу, а потом вспомнила маму.

За соседним рабочим местом Ришар делал тонирование одной из подруг Джейн Хаффингтон-Кук.

– Ришар?

– Oui? – едва повернулся в мою сторону старший колорист.

– Вы не видели… – начала я и осеклась. Чем меньше людей знают о приезде Дорин, тем лучше. Может, Патрик в курсе, где она? Краем глаз я увидела, что мой приятель укладывает молодую девушку с золотисто-каштановым сассуном.

– Эй, Патрик! – позвала я.

Вопросительно на меня посмотрев, он извинился перед девушкой с сассуном и подошел ко мне. Клаудиа Джи, длинная очередь, мои совершенно безумные глаза – никаких объяснений не потребовалось. Парень только головой покачал. «Помоги!» – беззвучно взмолилась я.

– Клаудиа, дорогая! – закричал он, будто только что ее заметил. – Выглядите божественно!

Патрик знает, как подольститься к клиентам, но, с другой стороны, явно никогда не врет. Клаудиа действительно выглядела божественно! Этакий богемный вид класса де-люкс: грива серебристо-черных волос, лаковые сапожки, винтажные джинсы и браслеты с бирюзой. Вроде бы ничего особенного, но впечатление незабываемое. Да, эксклюзивные вещи носить тоже нужно уметь.

Разве Патрик может мне помочь? Не попросишь клиенток во главе с Клаудией перейти к нему! Судя по тому, как Дива лупит по кнопкам сотового, она и так не в радужном настроении.

– Не знаешь, где Дорин? – спросила я.

– У Жан-Люка сидит, – буркнул Патрик.

Стиль маэстро нам с ним… м-м-м… не очень нравится. Наш шеф, конечно, прекрасный парикмахер, но немного несовременный. Его стрижки видно издалека, все они напоминают каски.

– Зато на укладку попадет к Массимо.

– Это хорошо.

– Маникюр и педикюр делала Алиша, – продолжал рассказывать Патрик, – а красила Фейт.

– Фейт? Почему же я не видела?

– Потому что Жан-Люк пригласил их в отдельную кабинку, – пояснил парень. Кабинка в салоне всего одна, на первом этаже, зарезервирована для кинозвезд, которые не хотят, чтобы их видели. Этим они и отличаются от жаждущих внимания старлеток.

– Зачем?

– Понятия не имею.

Я тем временем на бешеной скорости готовила состав для мелирования, благодаря Бога, что у моей клиентки жидкие волосы. Сколько времени прошло? С Клаудией Джи шутки плохи!

– Джорджия, мне нужно высветлить только одну прядь. – Дива показывала на локон у виска. – Может, обслужишь без очереди?

– Клаудиа, еще пару минут! – взмолилась я, избежав очевидного вопроса. Теоретически да, одну прядь можно высветлить без очереди кому угодно, только не Клаудии. С ней все иначе: ее нужно держать за руку в буквальном смысле слова. Дело в том, что в детстве Дива пережила страшную моральную травму. В десятилетнем возрасте мать привела ее в парикмахерскую, а сама ушла. За пятнадцать минут злой-злой парикмахер постриг девочку почти налысо. В результате ужасный комплекс, и с тех пор ни одному парикмахеру на свете не разрешается срезать больше чем сантиметр, а во время любых процедур, даже если окрашивается всего одна прядь, нужно стоять рядом с ней и держать за руку.

Такой аврал, как сегодня, в кошмарном сне не приснится. Ну чем я заслужила такое наказание?

– Закончу укладку и посмотрю, как там Дорин, – пообещал Патрик, радуясь, что может вернуться на свое место.

Чудо, но Клаудиа Джи смогла дождаться своей очереди. Взглянуть на часы я не решалась: прошло гораздо больше пятнадцати минут.

Одна из ассистенток уже поставила на рабочий столик осветляющий спрей, а я отделила небольшую прядь. Наносить нужно осторожно, чтобы не попало на кожу головы. Пока спрей действовал, я сидела рядом и держала Диву за руку.

Едва сев в мое кресло, Клаудиа тут же впала в благостное настроение, совсем как наркоман, наконец получивший дозу. Уголки рта поползли вверх, и я почувствовала, что ее пульс постепенно замедляется. Как мало нужно для счастья! Томми Джи стоит держать флакончик спрея под рукой или переквалифицироваться в парикмахеры.

– Завтра день рождения Сидни, – доверительно сообщила Клаудиа.

У Клаудии и Томми три девочки-погодки: десяти, одиннадцати и двенадцати лет. Интересно, которая из них Сидни?

– Джорджия!

Я подняла глаза. Надо же, чуть не уснула, представляя, каково быть дочерью Дивы.

Ничего себе! От неожиданности мои глаза стали совсем круглыми. Передо мной лишь отдаленно напоминающая Дорин особа. Разве может обычная женщина из Википими за полчаса превратиться в куклу Барби? К сожалению, может. Я не знала, что сказать.

– Ну как? – спросила Дорин, глядя на себя в зеркало.

– Секунду, Клаудиа, – пролепетала я.

Мамины волосы теперь выше плеч, длинная густая челка, а цвет… Сияющий золотистый каштан, которым бы я при любых других обстоятельствах восхитилась, но сочетание с полным отсутствием макияжа наводит на мысль о парике, причем дешевом.

– Разве не здорово? – радостно спросил подоспевший Жан-Люк. – Мы очень старались!

– Прошу прощения, – подала голос Клаудиа Джи.

– Одну секунду! – резковато отмахнулась я. Честное слово, если Дива к нам больше не придет, плакать не буду.

– Вы кто? – возмущенно спросила Клаудиа мою мать.

– Дорин Уоткинс, – протянула руку мама.

Боже, что она творит!

Часто задышав, Дива протянула Дорин холеную, унизанную перстнями руку. «Почему с вами все так носятся?» – говорила она всем своим видом.

– Ну так как? – не унималась Дорин.

Боже, ей сделали дизайн бровей!

– Если честно, то… – начала я. Весь салон выжидательно на меня смотрел. Кажется, мама довольна. Впервые в жизни она чувствует себя красавицей. – Великолепно. Ты выглядишь великолепно. – Крепко держа за руку, я повела Клаудиу Джи к раковине.


Дорин просидела в салоне до вечера отчасти потому, что боялась гулять по городу одна, отчасти потому, что ей нравилось наблюдать за мной. Я, конечно же, не возражала. В мамином взгляде светится любовь, даже со своей ужасной стрижкой она напоминает ангела. Лишь ангел может так терпеливо сидеть на банкетке, прижимая к груди сумочку. Хорошо, что ей не предложили пластиковый чехол, еще бы, не дай Бог, рассмеялась!

Изменившаяся до неузнаваемости Дорин пожирала глазами клиенток. День выдался «звездный»: к Фейт были записаны Сьюзен Сарандон и еще несколько менее известных актрис. Супермодель, обрученная с членом королевской семьи, сидела на банкетке, выставив напоказ длинные в ажурных чулках ножки. Стрижка у нее необычная, мальчишеская. Еще приходили представительницы нью-йоркских СМИ. Самая яркая из них – Линн Мендельсон, известная голливудская публицистка. Линн всегда на высоких каблуках: помню, она как-то говорила, что публицист просто обязан казаться выше остальных.

В довершение всего на стрижку привели трех мальчишек, которые устроили драку, настоящую, с синяками и разбиванием носов. Волосы у всех троих льняные, тонкие, так что просвечивает розовый череп. Привыкшая к подобным сценам мать не обращала ни малейшего внимания ни на сыновей, ни на недовольные взгляды других посетителей. А что могли сделать мы? Стрижка стоит девяносто долларов – в «Жан-Люке» такими деньгами не бросаются.

– Уймите кто-нибудь этих бесенят! – взмолилась пожилая дама.

– Где их мать? – кричала другая, с ненавистью глядя на дерущихся мальчишек.

Еще четверо – и на сегодня все. Для Дорин у меня приготовлена целая программа: ресторан, а потом модное шоу на Бродвее; билеты помог заказать знакомый продюсер. Завтра я отдыхаю, так что времени хватит на экскурсию к Статуе Свободы, ленч в «Ла коте баск» и поход по магазинам на Мэдисон-авеню. Очень хочется доставить маме удовольствие и показать, что у меня все в порядке. Пусть она мною гордится!


– Так-так-так, – проговорила Дорин, когда мы наконец вышли из салона. – Так-так-так…

Она по привычке отбросила назад волосы, но после того, как ее постригли, отбрасывать стало почти нечего. Мы свернули на Мэдисон-авеню, где магазины уже закрывались. На улице совсем темно. Брр, еще не привыкла к зимнему времени.

– И так каждый день? – спросила мама.

– Почти.

– Невероятно!

– Ну, сегодня посетителей чуть больше обычного. Праздники и все такое…

– А кто та женщина?

– Которая из них?

– С длинными пегими волосами и…

– Скорее всего Клаудиа Джи.

– Она знаменита?

Мы стояли у светофора на углу Шестьдесят третьей и Мэдисон.

– Они все знамениты.

Дорин покачала головой. Я никак не могла привыкнуть к ее новому облику. Зачем только ее постригли! Теперь она похожа не на мою маму, а на чужую женщину из тех, что останавливаются в «Брегдорфе», перекусывают в «Ла гулю», а потом идут в «Жан-Люк». У таких фамильные особняки с экономкой и дюжина кашемировых одеял для потенциальных гостей.

Дорин перехватила мой взгляд.

– Слушай, тебе ведь не нравится в «Жан-Люке».

– Это отличное место, – вяло отбилась я, лихорадочно подыскивая более убедительный ответ. – Здорово тебя уложили!

Дорин улыбнулась:

– Кстати, как его зовут? Того красивого итальянца, что делал укладку?

– Массимо.

– Точно, Массимо. Мне он очень понравился.

– Он просто чудо и, по-моему, самый талантливый стилист салона.

– Да, он талантливый, вы все талантливые, – проговорила Дорин, но прозвучало как-то странно. Для нее понятия «парикмахер» и «талант» несопоставимы. Талантливым может быть пианист, скульптор, математик, а стрижка – это так, ремесло. Мы в «Жан-Люке» считали иначе: стрижка – это искусство, иначе разве стали бы клиенты тратить на нас такие деньги? – Он такой… робкий, – проговорила мама и выдержала многозначительную паузу. – Наверное, он…

– Кто?

– Сама знаешь!

– Ах это! – рассмеялась я. Надо же, забыла, как отличаются нравы Википими и Мэдисон-авеню. – Гомосексуалист?

Мама кивнула:

– Думаю, да, и не он один.

Некоторое время мы шли молча. Что-то тут не так, мама что-то недоговаривает! Нужно срочно выяснить!

– Ну и как тебе?

– Что?

– Салон, моя работа… Что ты об этом думаешь? – спросила я плаксивым тоном, каким дочки вне зависимости от возраста говорят с матерями.

Дорин сбавила шаг и поплотнее завязала шарф.

– Думаю, для тебя это прекрасная возможность, – проговорила она, и я снова почувствовала, что мама о чем-то умалчивает.

– Что? – не вытерпела я.

– Просто… Не представляю, как, черт подери, ты все это терпишь!

Я даже растерялась: мама никогда не ругалась.

– Что терплю?

– Этих женщин…

– Клиенток?

– Боже мой, Джорджия, никогда не видела столько надутых…

– Они не такие уж плохие! – перебила я и осеклась. Что я делаю? Зачем выгораживаю этих богачек перед мамой?

– Просто хочу, чтобы ты была счастлива, милая.

– Я счастлива.

Неожиданно на глаза навернулись слезы. Я сделала вид, что разглядываю витрину ювелирного: крупные розоватые жемчужины на коричневой шее манекена. Нет, не буду плакать!

– А ты представляешь, сколько я здесь зарабатываю? – выпалила я. – Только чаевыми пятьсот долларов в день.

– Детка, это здорово! – Мама обняла меня за плечи. – Я так тобой горжусь…

Такого я вынести не могла. По щекам покатились слезы. Черт, только этого не хватало!

– Милая, не плачь! Ну что ты, не надо, пожалуйста! Что случилось? – Дорин прижала меня к себе. Мы шли мимо кофейни. В витрине медленно вращались украшенные шоколадом пирожные.

– Давай зайдем! – предложила я.

В таком состоянии меньше всего нужен дорогой ресторан и бродвейское шоу. Поэтому мы устроились на красных виниловых пуфиках и заказали чизбургеры, картошку и ванильную колу. Запах гриля, шипение жарящейся картошки напомнили мне Википими.

– Доченька, ты всегда можешь вернуться домой, – предложила Дорин. – Будешь моим партнером.

В горле образовался комок. Как бы сильно я ни скучала по Википими, но ни за что туда не вернусь.

– Теперь мой дом здесь, – тихо сказала я.

Дорин кивнула и, потянувшись ко мне через стол, стала гладить руку. В детстве это помогало мне уснуть.

– Поговори со мной, девочка! Что тебя тревожит?

– Все то же самое, – проговорила я. Абсолютная правда. Моя жизнь как рисунок на обоях: днем бесконечные клиенты, а вечером бесконечная усталость и телевизор. – Что нового в Википими? – Что угодно, только бы тему сменить.

Мама ответила не сразу: вероятно, раздумывала, стоит выбивать из меня правду или нет.

– Ну, – нерешительно начала она, – Энн Катбилл родила четвертого.

– Четвертого?

– Да, в Википими у всех как минимум трое детей.

– И все могут себе это позволить?

– Ну, ты же нас знаешь: о последствиях особо не беспокоимся, рожаем, и будь что будет.

– В Нью-Йорке о первенце задумываются лет в тридцать пять, не раньше.

– Да, здешние женщины хотят всего и сразу, – неодобрительно проговорила мама.

Принесли наши чизбургеры. Чувствовалось, Дорин не терпится расспросить меня о главном: о счастье и планах на будущее. Она вырастила меня самостоятельной и независимой, но в том кафе я открыла для себя кое-что новое. Мама гордится моими достижениями, но мечтает, чтобы у меня было то, чего ей самой не досталось: мужское плечо, на которое можно опереться в трудную минуту.

На Мэдисон-авеню царило обычное вечернее столпотворение, но мы с мамой ничего не слышали. У нас свой собственный мирок, куда посторонним вход воспрещен.

– И где же я его найду?! – вырвалось у меня.

Дорин сразу поняла, о чем я; конечно, это же моя мама!

– Не беспокойся, – проговорила она, потягивая ванильную колу. – Найдешь.

Фестиваль

– Леди и джентльмены! Знаменитые сестры Мартинес!

Голос конферансье эхом разносился по выставочному центру имени Джейкоба Джевица, в котором собрались несколько тысяч человек. Жан-Люк, Кэтрин, Массимо, Патрик и я стояли у белой парусиновой ширмы, скрывавшей верхнюю часть девичьей фигуры. Похоже, кроме крохотных стрингов, на девушке ничего нет. Крепко сбитая темноволосая женщина в форме подняла одну ногу модели и нанесла горячий зеленый воск. Публика застыла в ожидании чуда, а женщина наложила на воск кусок грубой ткани и молниеносно отделила от ноги, обнажив гладкую, без единого волоска кожу. Собравшиеся восторженно загудели.

– Сестры Мартинес подарили миру воск для зоны бикини! – объявил конферансье.

Темноволосая дама тем временем бесцеремонно развела ноги неизвестной девушки и нанесла воск на внутреннюю поверхность бедер.

– Ой! – поморщился Массимо. – Наверное, больно.

– Пойдемте отсюда, – предложила невозмутимая Кэтрин. – Похоже, самое интересное будет вон там. – Она показала на плотную толпу.

Волосы, везде волосы! Челки, начесы, кудри. Прически восьмидесятых, а у их обладательниц густо подведенные карандашом глаза, по двадцать гвоздиков в ушах, ярко-розовые губы. Эти девушки напоминали мне моих однокурсниц из Академии Уилфреда, тех, что остались работать в Википими.

А мы-то что здесь забыли? Зачем, спрашивается, пожертвовали выходным?

Дело в том, что мы выполняли боевое задание. Жан-Люк решил создать собственную косметическую линию. Своя линия есть у Видала Сассуна, Фредерика Феккая. Пора и Жан-Люку выпустить фирменный шампунь, кондиционер, маску для волос, гель, спрей, мусс. Так что мы, его антураж, должны были собирать новые идеи: смотреть и слушать, кто что интересное придумал.

Была еще одна причина продемонстрировать маэстро свою лояльность: Жан-Люк планировал расширяться.

Филиалы в Лос-Анджелесе, Чикаго, Вашингтоне… Ничего конкретного маэстро не обещал, но кто знает, чем все может обернуться… А вдруг партнерство предложит? Вот бы было здорово! Я ведь с самого низа начинала, а стала одной из лучших колористок салона, даже к Жан-Люку в доверие втерлась. Сколько людей всю жизнь прозябают в нищете! Наверное, дело в таланте: Дорин всегда говорила, что чувство цвета у меня врожденное. Но ведь талантливых колористов море, так что мне повезло: оказалась в нужное время в нужном месте.

Словно туристы, мы бродили по выставочному центру. Бесконечные ряды павильонов: вот представительство «Конэйр», молодая девушка демонстрирует фены различной мощности. Дальше утюжки, потом раковины, потом щипцы для укладки… Не очень весело, лучше бы остались у сестер Мартинес.

– Пустая трата времени! – бурчал Жан-Люк. – Ничего интересного здесь не узнаешь. Так что подражать некому, придется изобретать что-то свое! – Француз раздосадованно махнул рукой.

– Ну, отрицательный опыт – тоже опыт. Лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих, – сказал оптимист Патрик.

– Не нужен мне отрицательный опыт! – запальчиво воскликнул Жан-Люк.

Мы с Патриком переглянулись. Объяснения не требуются, я понимаю его без слов: Жан-Люк безмерно раздражает моего приятеля. Он мог многое простить талантливому Массимо, красавице Кэтрин и мне по старой дружбе, а вот маэстро – нет.

– Знаете что? – негромко проговорил Патрик. – С меня хватит! – Он развернулся и пошел в противоположную сторону. – Увидимся через час.

– Что это с ним? – удивленно спросил Жан-Люк.

– Ничего, – вкрадчиво проговорила Кэтрин, обнимая его за плечи.


Лишь дойдя до противоположного конца выставочного зала, мы поняли, ради чего пришли все эти люди. Павильон, огороженный красными бархатными лентами, рядом застыл билетер.

– О нет, только не это! – вздохнула Кэтрин, прочитав, что написано на вывеске.

«Специальный гость фестиваля – Хироши».

– Боже, – пробормотал Массимо.

Мы посмотрели на Жан-Люка. Губы у маэстро белые, дыхание хриплое.

– Что это? – чуть слышно спросил он. Раз Жан-Люк притих, значит, дело плохо.

– Успокойся, Жан-Люк, все в порядке! – ласково проговорила Кэтрин.

– Ничего не в порядке! – негодовал француз. – Хироши? Хироши? – громко повторял он.

Стоящие в очередь к билетеру возмущенно зашикали. Дело в том, что первые двенадцать лет своей карьеры Жан-Люк работал на Хироши, а потом решился открыться самостоятельно. Несмотря на успех, наш маэстро продолжал завидовать японцу. Его бывший шеф – суперзвезда, и клиенты у него звездные: в салоне бывают Мик Джаггер, Шерил Кроу и, по неподтвержденным данным, сам президент.

– Почему здесь привечают этого япошку, а не меня? – раздраженно спросил наш маэстро у Массимо. – За что мы платим пиарщику?

– Потому что это дурацкий фестиваль! – спокойно ответил Массимо. – Кого он волнует?

– Меня!

– Ну конечно, милый! – прокурлыкала Кэтрин.

– Хватит сюсюкать! – завопил Жан-Люк.

– Предлагаю пойти и посмотреть… – предложил Массимо.

– Ты что, с ума сошел?

– Думаю, нет, – проговорил старший стилист. – Сто лет Хироши не видел!

Я украдкой взглянула на Массимо. Что он делает? Жан-Люк взбесится!

– Пойдемте отсюда, – сказала Кэтрин, схватив маэстро за руку.

– Ну уж нет! – съязвил тот. – Мы просто обязаны увидеть великого Хироши! Может, чему-нибудь научимся!

Мы прорвались в павильон без всяких билетов: Жан-Люк наотрез отказался платить бывшему шефу. Я сразу узнала Хироши, хотя раньше видела только на фотографиях. Стрижка потрясающая: рваные серо-желтые пряди. Одетый в черные обтягивающие джинсы и черную же футболку, японец порхал вокруг сидящей на складном стульчике модели.

– Без театра никуда! – фыркнул Жан-Люк.

А потом Хироши начал стричь. Помнится, я читала, что он предпочитает работать с сухими волосами. Так и оказалось: волосы девушки сухие и абсолютно прямые. Несколько ловких движений – и модель стала похожа на дикую львицу из саванны. Каждый второй парикмахер считает себя гением, но этот парень достоин высокого звания.

Рядом со мной затаил дыхание Массимо.

Каждая женщина в павильоне мечтала оказаться на месте модели. Еще бы, где еще можно бесплатно постричься у лучшего мастера страны?

Жан-Люк бледен как полотно, на виске бьется жилка, дыхание сбилось. А что, если у него будет сердечный приступ? Я представила заголовки завтрашних газет: «Парикмахерские войны. Знаменитый француз в нокауте!»

– Думаю, мы увидели более чем достаточно, – проговорила Кэтрин, решительно взяв Жан-Люка за руку. Похоже, их отношения уже не тайна.

– За все это ты несешь личную ответственность, – прошипел маэстро, обращаясь к Массимо.

– В каком смысле? – вскинулся итальянец. Я впервые видела его рассерженным. – Разве моя обязанность…

– Я буду решать, что входит в твои обязанности, а что нет! – загремел Жан-Люк.

Массимо даже отступил от неожиданности, а услышавший шум Хироши замер с локоном в руках.

Я инстинктивно придвинулась к главному стилисту.

– Ты уволен! – завопил француз.

– Сэр, вам придется выйти, – объявил секьюрити.

– Да ты знаешь, кто я такой? – гремел Жан-Люк, раскачиваясь на каблуках.

– Он это серьезно? – шепотом спросил меня Массимо.

Я вовремя подавила смешок. Эх, нет, маэстро все видел!

Жан-Люк оттолкнул руку охранника, а тот зачем-то потянулся к поясу. Неужели за пистолетом?!

– Не беспокойтесь, я ухожу! – собрав остатки достоинства, проговорил наш босс. – Ноги моей не будет в этом гадюшнике…

Напрочь забыв о Хироши, собравшиеся в павильоне радостно загудели, а Жан-Люк побагровел от бешенства.

– Пойдем, cherie, – обратился он к Кэтрин, а уже у выхода из павильона бросил: – Джорджия Уоткинс, ты тоже уволена! Вместе с Массимо!


– Он одумается, – утешал Массимо, наливая мне уже третий бокал вина. По дороге из выставочного центра мы случайно набрели на небольшое французское бистро. – Может, дальше пойдем? – спросил мой товарищ по несчастью. – Еще не устала от общения с Францией?

– Да, устала, но мне нужно выпить!

Итак, мы остались, а я почти в одиночку опустошила целый графин вина.

– А вдруг не одумается? – Я уже представляла, как, вернувшись в парикмахерскую «У Дорин», накладываю состав на пряди миссис Фолз. В Википими мелирование называют глазурью: дескать, похоже на сахарную глазурь на пирожных…

Что же, я пыталась, и, по-моему, небезуспешно. Несколько лет в лучшем салоне Нью-Йорка плюс немного денег на счету – все могло быть гораздо хуже.

– О чем думаешь? – спросил Массимо, заглядывая в глаза.

– О том, что все возвращается на круги своя. Википими, штат Нью-Хэмпшир, население три тысячи восемьсот семьдесят один человек, хотя нет, мистер Миллер в прошлом году умер, остается три тысячи восемьсот семьдесят.

Кажется, я чуток перебрала. Меня уволили, значит, терять нечего.

– А ты? Ты чем займешься? – спросила я итальянца, с удовольствием положив локти на исцарапанный деревянный стол. – Дружок-то есть?

В общем, язык развязался окончательно, я несла всякую чушь.

На тонких губах заиграла лукавая улыбка.

– У тебя богатое воображение!

– Что?

– Во-первых, воображаешь, что уволена. Это не так, уверяю. Мы слишком ему нужны.

– Но ведь он…

Перегнувшись через стол, итальянец прижал к моим губам палец. Я онемела от неожиданности.

– Во-вторых, нас с распростертыми объятиями примут в любом салоне Нью-Йорка. Так что, если есть желание, можно насолить Жан-Люку! Ты об этом думала?

Убрав со лба темную прядь, Массимо заказал еще вина.

– А в-третьих, с чего ты решила, что у меня есть дружок?

– Просто… Ты такой красивый, что парни наверняка… – Я замялась, и щеки мгновенно залила краска. Представляете краснеющую блондинку? А Массимо все смотрел на меня и улыбался.

– Нет у меня никакого дружка, – наконец сказал он и нежно поцеловал меня в губы.


Весной в Нью-Йорке всегда красиво, а по вечерам – особенно. Над серой лентой Гудзона сгущается розоватый сумрак, тротуары кажутся чисто вымытыми, а воздух такой ароматный, что дома не усидеть. Вечер, когда мы с Массимо влюбились друг в друга (хотя он утверждает, что любил меня давно, но не решался признаться), был именно таким. Опустошив второй графин, мы отправились гулять. Кажется, на улицы высыпал весь Нью-Йорк: целующиеся парочки, родители, копошащиеся в песочницах дети. Массимо держал меня за руку, но не по-хозяйски, как многие парни в Википими, а осторожно и ласково, будто напоминая: «Ты моя».

– Люблю смотреть на маленьких детей, – признался он. – Париж, Лондон, Нью-Йорк, Шанхай – они везде одинаковые и прекрасно понимают друг друга без всяких иностранных языков.

Мы прошли мимо булочной, у которой выстроилась целая очередь.

– Что они ждут? – Этот район я совсем не знаю. Постоянно на работе, так что времени как следует осмотреть город нет.

– Кексов.

– Ты шутишь, кто стоит в очередь за кексами?

– Это лучшая булочная в городе, – пояснил итальянец. – Люди ждут, сами не понимая чего ради.

Вспомнив салон, я снова загрустила. Где сейчас Патрик? Его тоже уволили?

– Может, нам стоит…

– У меня есть идея получше, – взглянув на часы, проговорил Массимо. – Сколько времени прошло? Три часа? Думаю, Жан-Люк уже позвонил нам обоим.

– Это вряд ли.

– Хочешь пари?

– Не верю я в пари…

– Если я прав, – начал он, открывая дверь, – то на следующей неделе ты кое-куда со мной поедешь.

Похоже, это беспроигрышное пари. «Ты ведь целых три года был рядом!» – с досадой думала я.

Массимо включил свет, и я увидела комнату, больше всего напоминающую будуар престарелой куртизанки. Высокие, украшенные лепниной потолки белили столько раз, что побелка отслаивалась, как глазурь на торте. Лампы в древней бронзовой люстре неяркие, так что комната купается в теплом оранжевом сиянии. Напротив мраморного камина потертая софа с бархатной обивкой, на стене зеркало в позолоченной оправе.

– У тебя так красиво! – прошептала я.

– Столько лет живу на чужбине, что решил: моим маленьким домом будет эта квартира. Ты меня понимаешь?

Я кивнула. Понимаю, хотя сама поступила иначе: целых три года живу на чемоданах, в любую минуту готовая вернуться в Нью-Хэмпшир.

У Массимо так уютно… Если бы увидела его квартиру пару часов назад, еще раз убедилась бы, что он гей. Разве обычный мужчина станет так о себе заботиться? По-моему, нет. У них всегда стопки грязных тарелок в раковине и пивные бутылки на окне.

– Смотри, автоответчик мигает! – воскликнул Массимо, помогая мне раздеться. – Давай послушаем, кто это!

Я присела на софу. На каминной полке фотографии. Семья Массимо. Все такие красивые, счастливые…

– Мои папа, мама и сестры, – проговорил хозяин квартиры. Похоже, он сильно скучает.

Бип-бип! Массимо нажал на кнопку автоответчика.

– Алло! Массимо? Bonjour! Ты дома? – зазвучал под высоким потолком голос Жан-Люка. Долгая пауза. – Merde! Слушай, позвони мне, пожалуйста, ладно?

Массимо горестно покачал головой:

– Жан-Люк в своем репертуаре.

– Почему?

– Просто извиниться не может!

– С чего ты решил, что он хочет извиниться? – спросила я.

– А как иначе? Не думай, что он жалеет о том, что вел себя как последний, извини за выражение, урод! Просто посчитал, сколько денег потеряет, если мы с тобой уйдем.

Я сняла туфли – ноги гудели от долгой ходьбы. Боже, как у него уютно!

– Ну, bella mia… – Массимо прижал меня к себе и нежно провел по щеке. – Кажется, я выиграл.

– Думаю, да…

Вообще-то он еще не выиграл, но разве я могла возразить? Не возражала я и когда Массимо разжег камин и, опустившись нарочито медленно, снял с меня блузку, лифчик, брюки… А потом он покрыл все мое тело поцелуями.

– Когда ты это понял? – шепотом спросила я. Его ласки были такими настойчивыми, будто он много лет укрощал свою страсть.

– Давно, – отозвался Массимо, – очень давно. Я так долго ждал…

Я не думала ни о том, что мы слишком торопимся, ни о том, что случится завтра. Я вообще не думала. Мир растворился в вечерней розовой дымке. Не было ни Жан-Люка, ни сомнений, ни страха. Только мягкое потрескивание пламени, страстный шепот: «Bella mia, cara mia*», – и бесконечная нежность.

На следующий день Жан-Люк был похож на побитую собаку. Казалось, он искренне раскаивается… Но я едва его замечала. Первую из двадцати клиенток обслужила чисто автоматически, улыбаясь и тихо напевая. Я была готова любить весь этот мир, и с каждой минутой все сильнее – такой счастливой сделал меня Массимо.

Вторая посетительница принесла шубку из монгольской овчины – знаете, такой мех с длинным волнистым ворсом?

– Джорджия, милая, добавьте бликов на шубку, а то мех немного потускнел.

С такими просьбами ко мне еще не обращались, и в любой другой день настроение было бы безнадежно испорчено. А сегодня я как ни в чем не бывало повесила шубку на спинку кресла и попросила ассистентку приготовить состав.

Массимо… С ним так спокойно и легко! Прошлой ночью мы почти не спали и, естественно, не отвечали на многочисленные звонки Жан-Люка.

– Массимо? Алло! Алло! Где ты ходишь? Позвони мне, ладно? Немедленно – tout de suite!

– Mon ami, я… я так виноват. Пожалуйста, прости! Я вел себя как идиот! Увидимся утром, хорошо?

Массимо рассмеялся, а я, прижавшись к его груди, слушала, как бьется сердце.

– Бедный Жан-Люк! Наверное, представил, что скажет всем, кто записан к нам на завтрашнее утро. Бесплатным маникюром тут не отделаешься!

– Зато как он обрадуется, увидев нас в салоне! – Я жадно вдыхала аромат его разгоряченного тела.

– А мы хотим вернуться?

– Конечно, хотим! – воскликнула я. Он что, шутит? Чем будет моя жизнь без «Жан-Люка»?

– Ну ладно…

Итак, мы вернулись! Массимо стриг ведущую какого-то телешоу, не помню, как ее зовут. Типично телевизионная стрижка: волосы до плеч плюс короткая челка. Как тщательно он филирует концы! Женщина улыбалась, жестикулировала, на красивом лице ежесекундно отражались эмоции, только лоб оставался неподвижным. Она не первая, у кого я это замечаю! Появился новый вид инъекций, которые парализуют лицевые мышцы, таким образом препятствуя образованию морщин. Называется он «Ботокс» и заменяет или хотя бы на время устраняет потребность в подтяжках. Хмурилась ведущая или улыбалась – лоб оставался гладким, как замерзшее озеро.

– Что мы сделаем сегодня? – Голос очередной посетительницы вырвал меня из сладкого мира грез. Это старая клиентка, брокерша с Уолл-стрит. В любую погоду она носит туфли на десятисантиметровых каблуках и сумочку от «Гермес» в тон. Я всегда красила ее одинаково: теплые золотистые блики, чтобы оживить вялые темно-русые пряди.

– А что бы вам хотелось?

– Что-нибудь новенькое!

Так, ассистентка уже приготовила золотистую осветляющую краску… Как же зовут мою клиентку? Элис? Элисон? Лица и прически я запоминаю сразу, а вот с именами немного сложнее. Брокерша, как бы ее ни звали, выглядела далеко не лучшим образом: слишком сильно похудела, а морщин столько, что захотелось лично раздобыть для нее «Ботокс».

– Что случилось?

– Ничего… Просто тяжелый день.

– Может, сделаем мелирование посветлее? – предложила я. К счастью, выбор большой: платиновый блондин, золотистый, медовый…

Кожа у нее желтоватая, так что пепельные оттенки отпадают.

– Рыжий! – выпалила брокерша. – Покрасьте меня в рыжий!

– Рыжий?

– Да, да, – зачастила она, – так будет лучше всего!

– Послушайте, – я украдкой взглянула на ее карточку, – Аманда, рыжий не самая лучшая идея. Может, лучше медовый блонд, на три тона светлее основной массы волос…

– Нет! – перебила она. – Хочу рыжий, огненно-рыжий!

Похоже, она была готова расплакаться.

– Аманда, – мягко начала я, – что бы с вами ни происходило, сейчас не лучшее время для кардинальных перемен. Если через две недели не передумаете краситься в рыжий, приходите, и мы подберем подходящий оттенок. Просто чувствую: сегодня менять ничего не стоит. Новый цвет вам не понравится, и вы уйдете к другому колористу… А мне не хотелось бы терять такую клиентку.

Брокерша кивнула и украдкой вытерла слезы.

– Купите себе какую-нибудь приятную мелочь. – Я махнула в сторону Пятьдесят седьмой улицы. – По крайней мере покупку всегда можно вернуть, если не понравится.

Аманда поднялась с кресла и расцеловала меня в обе щеки.

– Вы правы, абсолютно правы, – чуть слышно сказала она.

– Надеюсь, у вас все образуется…

Я встретилась глазами с Массимо. Неужели он все видел? Кажется, да. Я получила воздушный поцелуй, а посмотрев в зеркало, заметила, что за нами следит Патрик. Мой приятель скорчил выразительную гримасу.

В тот день в салоне все было не так, как всегда. Мы с Патриком то и дело переглядывались и хихикали, в обеденный перерыв Массимо пригласил меня в кафе, а бедный Жан-Люк никак не мог понять, что происходит.

Мираж

Пожалуй, главные составляющие успеха Жан-Люка – бьющие через край амбиции и честолюбие. Поэтому его так раздражали Хироши, Джон Сахаг и Оскар Бланди. Он должен быть первым и только первым, чего бы это ни стоило. Поэтому, когда он заговорил о расширении, никто не удивился. Неугомонному французу мало, что салон пользуется бешеной популярностью, на все лады расхваливается в глянцевых журналах, а их с Кэтрин приглашают на престижные светские мероприятия.

Нет, ему все мало! Права была мама, когда сказала, что от слишком амбициозных людей лучше держаться подальше. С каждым днем ладить с маэстро становилось сложнее и сложнее.

В последний четверг перед Рождеством Массимо, Патрик и я получили по почте приглашения. На плотной, пахнущей ванилью бумаге элегантным почерком Жан-Люка было написано: «Приглашаю на коктейль в «Карлайл» сегодня, в семь часов». Этакий завуалированный приказ, причем отданный в последний момент, чтобы отрезать возможные пути к отступлению. Разве кто-нибудь рискнет не прийти?

– Кто знает, что он задумал? – спросил Патрик во время утреннего кофе в подсобке.

– Наверное, хочет поблагодарить нас за отличную работу, – предположила я.

– Ха-ха-ха! – деланно рассмеялся мой приятель.

– Кажется, я знаю, но говорить не хочу. – Массимо взглянул на часы. – Через девять часов сами все узнаете.

В подсобке ничто не напоминает о приближении праздников: ни венка, ни гирлянды, ни елочки. Все так же, как всегда: потертые столы, сумки, пакеты, в холодильнике – пластиковые контейнеры с ленчем, которые приносят ассистентки. Да, ленч на Пятьдесят седьмой стрит не каждому по карману.

Зато зал пропитан духом Рождества: на окнах гирлянды в виде белых звезд, большая пихта, украшенная заказанными в Париже игрушками, в знак уважения к клиентам-иудеям – электрическая менора, из стереоустановки льются рождественские гимны.

И подарки, подарки, подарки. В основном наличными – сотня, две, пореже – чеки на пятьсот долларов и тысячу. Настоящих подарков куда меньше: шампанское, бельгийский шоколад, кашемировые шарфы и свитера и мой любимый, уже ставший традиционным – маленькая коробочка от «Гермес», а внутри, в вакуумном пакетике, тридцать граммов марихуаны. Дорогой подарок из года в год приносила владелица студии звукозаписи. Я ведь не курю травку, вот бы продать ее тем, кому она нужнее! Но так и на торговле наркотиками можно попасться…

Естественно, подарки мы не только получали, но и дарили сами. Накануне состоялась вечеринка для всех служащих «Жан-Люка», как всегда, в самом модном клубе Нью-Йорка. В этом году остановились на «Бритве», официально еще даже не открытой. Управляющий «Бритвы» близко знал Голубчика; воистину наш администратор – настоящая находка, путеводитель по злачным местам города. К тому времени как «Бритву» откроют, Голубчик облюбует другой клуб.

На полу валялась подарочная обертка, «Абсолют» и «Вдова Клико» лились рекой. На время деньги превратились в бессмысленные фантики, которыми можно сорить направо и налево. Сложившись, старшие стилисты оплатили авиабилеты для маникюрш-филиппинок, чтобы те смогли повидаться с семьями. Кожаные куртки, плащи, часы, ремни из крокодиловой кожи (шестьсот долларов в «Бергдорфе», а по подарочному сертификату, естественно, бесплатно). Гремела музыка, на танцполе теснились бьющиеся в такт бешеному ритму тела.

Представьте молодых людей, вынужденных целый год носить белый верх и черный низ. Представьте, что в одну-единственную ночь в году они могут надеть что душе угодно и пуститься во все тяжкие. Кончилась вечеринка всеобщим братанием.

На следующий день корпоративное похмелье. Ко мне записались двадцать два человека (в том числе Клаудиа Джи, а она одна пятерых стоит), и каждые пять минут звонил кто-нибудь из клиентов, слезно умоляя принять вне очереди. Нэн Бэбткис нужно срочно покрасить корни, найдется у меня свободная минутка? Нина Дженкинс обычно ходит к другой колористке, но в последний раз паршивка ее подвела. «Джорджия, миленькая, будьте любезны!» Самая страдная пора для салонов Верхнего Ист-Сайда – канун Пасхи, Дня благодарения и Рождества. Отказать я никому не могла, вот и работала как проклятая. Сколько раз Массимо просил меня снизить обороты. «Это всего лишь волосы, cara mia», – вздыхал он, массируя мои покрасневшие руки.

Он, конечно же, прав, это только волосы, но остановиться я уже не могла и продолжала загонять себя до полного изнеможения. Бог дал мне шанс, который нужно использовать на все сто. В результате двадцать две клиентки за сегодняшний день. Даже двадцать три, потому что я совершенно забыла про Урсулу. Уже который год я красила ее в насыщенный золотисто-каштановый цвет и не брала ни цента – конечно, это же Урсула! А сегодня она пришла в обеденный перерыв…

– Джорджия, детка!

Я растянула губы в улыбке. Ну как я могла забыть?! Что теперь делать? Если Урсула поймет, что создает мне проблемы, сбежит из салона и никогда больше не вернется. Я и так чуть ли не силой привела ее в «Жан-Люк». «Боже, как неудобно!» – причитала она. Пришлось сказать, что обижусь, если не пострижется у Патрика и не покрасится у меня. Кое-как уговорила, и за несколько лет волосы Урсулы совершенно преобразились: теперь она носила гладкое каштановое «каре». Поразительно, но с тех пор ее трижды повышали в должности, и из кассирши моя подруга стала помощницей управляющего. Не хочу набивать себе цену, но, согласитесь, в ее успехе есть и моя капелька.

– Ты только посмотри на себя! – всплеснула руками Урсула. – Я так тобой горжусь!

Ну зачем она так? Даже неловко! На определенном этапе настолько увлекаешься повседневными заботами, что о прошлом вспоминать некогда, да и не хочется. Со временем я стала понимать бывших инструкторш по аэробике и стюардесс.

Сидящая на банкетке дама бедфордского типа жадно прислушивалась к нашему разговору.

– Знаете, о вас писали в «Элль»! – проговорила она.

– Неужели? Как же я пропустила? – сокрушалась Урсула.

– Ну, это же не статья была, так, упоминание, – быстро проговорила я.

– Вы только ее послушайте! «Так, упоминание»! – не унималась подруга.

Ну все, золотисто-каштановые блики готовы. Прежде чем отправить Урсулу к Патрику, я крепко ее обняла. У нее те же духи от «Кашарель»! «Амор-Амор, Амор-Амор»! Аромат теплый, сладковатый… На мгновение почудилось, что время повернулось вспять: мне восемь лет, а Урсула готовит нам с Мелоди ужин…


Оборачивая фольгой длинные пряди Джесси Адамс, я украдкой взглянула на Массимо. Эта Джесси из молодых и многообещающих, ее прислал продюсер, тоже клиент «Жан-Люка».

Помахав каким-то конвертом, Массимо поманил меня к себе. Неужели что-то важное?

– Прошу прощения, отойду буквально на секунду, – пообещала я Джесси, которая с головой ушла в декабрьский «Аллюр». Похоже, изучает фотографию другой старлетки, явно конкурентки.

Я подошла к Массимо.

– Вот, полюбуйся! – Таинственно улыбаясь, он протянул мне конверт.

Два авиабилета (бизнес-класс!) и рекламный проспект. Город я не узнала и повнимательнее взглянула на билеты. Так, Нью-Йорк, аэропорт Кеннеди – Париж, Руасси – Шарль де Голль.

– Это подарок нам с тобой, а теперь угадай от кого! От Клаудии и Томми Джи!

– Шутишь! Клаудиа придет ко мне сегодня вечером…

– Билеты привез водитель.

Похоже, персонал и посетители «Жан-Люка» уже знают, что мы с Массимо встречаемся. Появились общие клиенты, среди них – Клаудиа и Томми Джи, считавшие, что могут «заскочить» в любое, даже самое неурочное время.

– С чего это Клаудиа расщедрилась?

– Ш-ш-ш, может, хочет приятное сделать?

– Ну конечно! Значит, нас приглашают на ее парижскую квартиру?

– Да, на авеню Монтень. К сожалению, сама хозяйка приехать не сможет.

«Авеню Монтень» Массимо произнес с благоговейным трепетом, а мне это название не говорило решительно ничего. Я не то что в Европе, нигде, кроме Восточного побережья, не была.

– И когда это? – тихо спросила я, рассматривая билет. – На следующей неделе?

– Сразу после Рождества! – уточнил Массимо.

– Но…

– Почему ты всегда говоришь «но»?

– Но мы не можем…

– Ну вот, опять!

Рассмеявшись, я посмотрела на Джесси Адамс. Отложив «Аллюр», она нетерпеливо покачивала длинной ножкой.

– Мне пора!

– Мой последний клиент в полшестого, – проговорил Массимо. – Увидимся в «Карлайле», ладно?

– Ладно, – пробормотала я, а сердце болезненно сжалось. Так всегда, когда Массимо делает или говорит что-то неожиданное. Куда он идет? Неужели встречается с кем-то еще?

– Нужно купить кое-что для поездки, – словно прочитав мои мысли, сказал он. – Ты что, уже забыла – мы в Париж едем!

Я тут же представила, как расстроятся Дорин и Мелоди, если не увидят меня на Рождество.

– Нет, не забыла, – тяжело вздохнув, сказала я.

Закончив тонирование Джесси Адамс, за которое не получила ни оплаты, ни чаевых, я занималась третьей по счету послеобеденной клиенткой, когда в салон влетела Клаудиа Джи.

– Милая! – Она расцеловала меня в обе щеки.

– Клаудиа, Массимо показал мне твой роскошный подарок, а я даже…

Дива небрежно махнула рукой.

– Какие мелочи! – фыркнула она. – В квартире почти нет мебели, а билеты Томми чуть ли не…

– Спасибо огромное! – перебила я. Боже, только бы не расплакаться! Джорджия, держи себя в руках! Наверное, все дело в ПМС, хотя я всегда отличалась эмоциональностью. Пора бы уже привыкнуть, что для таких, как Дива, поездки в Париж все равно что конфеты-ассорти: можно раздавать направо-налево.

– Ну, тогда сделаешь блики? – Клаудиа подняла длинную серебристо-черную прядь.


«Карлайл», семь часов вечера. Массимо, Патрик, Кэтрин и я пришли вовремя, а вот Жан-Люк опаздывал. Десять минут, пятнадцать, двадцать… Мы сидели на сиреневых виниловых пуфиках вокруг низенького стола, ели чипсы и ждали.

– Ты знаешь, что происходит? – спросил у Кэтрин бесстрашный Патрик. – Вернее, спросим так: ты ведь знаешь, что происходит?

– Конечно, – спокойно кивнула девушка.

Кэтрин обернула вокруг пальца длинную светлую прядь и медленно отпустила, перекинула одну длинную ножку через другую и пригубила «Беллини». Кажется, мы выделяемся на фоне остальных посетителей ресторана. Белая кость, голубая кровь, темно-голубые блейзеры, изящные платья для коктейля – они смотрели на нас как на нарушителей спокойствия.

– И? – не отступал Патрик. – В чем дело?

– Может, лучше спросишь самого Жан-Люка?

Патрик закатил глаза.

– Что такое? – разозлилась Кэтрин.

– Ничего…

За проведенные в Нью-Йорке годы (этой осенью будет девять) мой приятель научился жить в мире с самим собой и даже умудрился скопить немного денег. Обычно все свои сбережения геи спускают на одежду, и Патрик не исключение. В «Карлайл» он пришел в обтягивающих кожаных брюках, винтажной рубашке из тончайшего хлопка и полушубке из ягненка, который подарил себе на Рождество.

– Зачем Жан-Люк пригласил нас сюда? – озвучил терзавший всех вопрос Массимо. – Этот ресторан ведь… м-м-м… несколько иного уровня. А после вчерашней вечеринки нам всем лучше лечь пораньше.

– Может, «Карлайл» не твоего уровня, но мы с Жан-Люком часто здесь бываем, – гордо сказала Кэтрин. Переход из временной подружки в постоянную прошел как по маслу. Невероятно, но у моей бывшей подруги появился легкий французский акцент.

В тот момент вместе со свежим холодным ветром в ресторан ворвался Жан-Люк.

– Добрый вечер, добрый вечер! – пропел он, расстегивая пальто, и тут же повернулся к Кэтрин. – Я был в «Уотерфорде», кафель для ванны выбирал.

Ничего себе! В этом «Уотерфорде» один кран тысячу стоит!

– Простите, чуть-чуть опоздал, – быстро проговорил маэстро. Мы с Патриком переглянулись: ничего себе чуть-чуть! – Вижу, вы начали без меня! Червячка, так сказать, заморили! – Он щелкнул пальцами, подзывая официанта. Наверное, эта привычка сохранилась у него со времен жизни во Франции. Может, в парижском ресторане такое в порядке вещей, а в «Карлайле» явно не пройдет.

Официант, годящийся Жан-Люку в отцы, подошел к нему, бледный от негодования.

– Пожалуйста, повторите, – попросил он.

Боже, только бы больше пальцами не щелкал!

– А для меня – мартини с водкой «Абсолют» и оливками.

Интересно, что Кэтрин нашла в Жан-Люке? Неужели ей нравятся надменные напомаженные французы? С моей точки зрения, мужчина должен держаться естественно. Именно это привлекает меня в Массимо. А Жан-Люк – фальшивка до мозга костей; притворяется очень убедительно, но я вижу его насквозь. Я настоящая дочь Дорин Уоткинс, в людях разбираюсь, наверное, потому и прижилась в салоне.

Опустив подбородок на переплетенные пальцы, маэстро задумчиво оглядел собравшихся.

– Наверняка думаете, чего ради пожертвовали предрождественским вечером.

Мы молчали.

– Уверен, недоумеваете, почему я вас сюда пригласил.

Официант принес напитки, а перед Жан-Люком поставил мартини. Бокал полный, но наш маэстро поднес его ко рту, не проронив ни капли.

– Недоумеваете ведь? – не унимался он.

Никто, даже Кэтрин, не удостоил его ответом.

– Так и быть, скажу. – Наш шеф снова пригубил мартини.

Драматическая пауза. Где-то неподалеку пианист играл рождественские гимны. Мимо столика прошла молодая пара с грудным младенцем в переноске.

– Пора расширяться, – заявил маэстро, наверняка украдкой лаская стройные бедра Кэтрин. – Все ждал подходящего момента, и вот он пришел.

– Когда хочешь приступить? – тихо спросил Массимо.

– Незамедлительно! Для начала откроем еще один салон. Покрупнее, чем существующий.

Что значит «откроем»? В смысле «мы откроем»?

– А где будет этот салон? – поинтересовалась Кэтрин.

Ну зачем она спрашивает? Наверняка знает все ответы – их нашептал ей Жан-Люк, лежа в ванне от «Уотерфорд».

– Не все сразу, cherie! Так о чем я говорил? – Маэстро пригубил мартини. – Ах да, откроем еще один салон. Большой и представительный! Пред-ста-ви-тель-ный! – по слогам повторил Жан-Люк, щелкая пальцами. Краем глаза я заметила, с какой ненавистью смотрит на нас официант. – А потом сеть салонов поменьше, сначала в крупных городах, затем в провинции. Представьте, салоны «Жан-Люк» в каждом городе Америки! – Он развел руками, едва не опрокинув бокал с мартини. – «Жан-Люк-Гринвич»! «Жан-Люк-Скарсдейл»! «Жан-Люк-Майами»!

– А мы-то тут при чем? – Массимо снова озвучил то, что было у всех на уме.

– Что значит «при чем»? – Жан-Люк поднял полупустой бокал, словно предлагая тост. – Вы ведь моя команда, разве не так? Будете подыскивать подходящие здания, персонал, следить за их работой… – Маэстро сделал паузу, как всегда, когда собирался сказать что-то важное. – И само собой, станете совладельцами. У каждого будет свой салон, ну, почти свой.

– Ух ты! – воскликнул Патрик.

– Как щедро с твоей стороны, дорогой! – промурлыкала Кэтрин.

– С чего начнем? – поинтересовался прагматичный Массимо.

– Ты что, не собираешься сказать мне спасибо? – гневно спросил Жан-Люк.

– Ну конечно, дружище, спасибо, страшно тебе благодарен!

Вот так новость! Вообще-то я знала, что маэстро планирует расширяться, но чтобы в таком масштабе и при моем непосредственном участии… Пожалуй, это самое заманчивое предложение за все мою жизнь. Взяв руку Массимо, я тихонько ее сжала.

– Так с чего начнем? – переспросила Кэтрин. А она волнуется, судя по скорости, с которой выпила свой «Беллини». С чего бы это?

– Сейчас обо всем расскажу. На носу праздники, но на следующей неделе неплохо бы найти помещение для нового салона.

– На следующей неделе?! – вскричал Патрик. – Это ведь Рождество!

– Oui, – кивнул Жан-Люк, – но надеюсь, вы не откажетесь…

– Ни в какую глушь на праздники не поеду! – буркнул Патрик.

– Тогда через неделю, – картинно пожал плечами Жан-Люк. Что-что, а пожимать плечами французы умеют, так же, как итальянцы жестикулировать, а американцы панибратски хлопать по спине. – Ты, Патрик, отправишься в Лос-Анджелес. Как, не возражаешь?

– Нисколько! – совсем другим тоном ответил мой приятель. Он давно мечтал о Калифорнии.

– К сожалению, мы с Кэтрин уехать не сможем, нужно ремонт заканчивать. – Жан-Люк взглянул на свою возлюбленную, а та скромно потупилась. – Джорджия, Массимо, говорят, вы в Париж собираетесь?

Как он узнал? Наверное, Клаудиа или Томми Джи рассказали. Да, наш маэстро держит руку на пульсе!

Массимо вопросительно изогнул бровь:

– Ты что, и в Париже планируешь салон открыть?

– Не знаю, очень может быть. – Жан-Люк снова пожал плечами. – А что? Ты ведь прекрасно говоришь по-французски, почему бы и нет?

Действительно, почему бы и нет?


Рождество в Википими. Представьте маленькие, утопающие в снегу домики, Рудольфа и других оленей, гарцующих по лужайке миссис Апроуд. На центральной площади – ясли, фигурки Марии, Иосифа и младенца Иисуса. А на ферме старого Миллера больше пятидесяти елок и сосен, и каждое дерево украшено серебристыми звездами, мерцающими в лунном свете. Чем беднее люди, тем больше тратят на празднование Рождества. Интересно, так только в Википими или во всех маленьких провинциальных городках? Вот в Нью-Йорке самые состоятельные люди небольшим венком на двери обходятся.

– Невероятно! – прошептал Массимо.

Массимо приготовил мне сюрприз: во Францию мы полетим не из Нью-Йорка, а из Бостона, так что спокойно встретим Рождество, а рано утром уедем.

Итак, мы прогуливались по запорошенным снегом улочкам моего родного города, переваривая вкуснейший, сытнейший обед, который приготовила Дорин, узнав, что я приезжаю с другом.

– С другом? – переспросила она.

– Да.

– Что еще за друг?

– Его зовут Массимо.

– Тот симпатичный итальянец из салона? – обрадовалась мама. – Я знала, не спрашивай откуда, но я знала!

– Да тут и спрашивать нечего! – запальчиво воскликнула я. С Дорин всегда так: все она знает наперед.

– Ну конечно, нечего!

– Если будешь продолжать в таком же духе, никакого Массимо не увидишь!

– Ну ладно, ладно!


– Невероятно! – повторил Массимо, глядя на фигурки Рудольфа и его товарищей.

– Хватит повторять одно и то же! Я ведь здесь выросла, так что еще как вероятно!

– Джорджия… Это ведь в хорошем смысле невероятно! – Массимо обнял меня за плечи. – Разве в Нью-Йорке увидишь что-то подобное? Какая красота!

Мы стояли на углу Элм-стрит и смотрели на лужайку миссис Апроуд. А ведь и правда красиво! Просто если слишком долго жить на одном месте, то перестаешь замечать. Воистину лицом к лицу – лица не увидишь!

– Твоя мама всегда столько готовит? – спросил Массимо. – У моей тоже обед так обед, но сегодня это было нечто! – тяжело вздохнул он.

– Все ради тебя! – засмеялась я. – Мама сто лет не готовила для мужчины, вот и решила наверстать упущенное.

– Твоя мама – чудо. Вы с ней очень похожи.

– Неужели? Интересно, чем же?

– Во-первых, вы обе красивые, – Массимо притянул меня к себе, – а во-вторых, смелые.

– Не считаю себя смелой, – сказала я, а после некоторого раздумья добавила: – И красивой тоже.

– Ну, чтобы уехать в Нью-Йорк из такого места, как это, нужно быть смелой.

– Или сумасшедшей.

– Да, не без этого.

За последние два дня столько всего произошло! Мы приехали из Нью-Йорка вскоре после ленча, остановив машину на подъездной дорожке дома, который я больше не считала своим. Чуть раньше из Бостона вернулась Мелоди. Следующий семестр в колледже – последний, она уже подала заявление на отделения фармакологии и хирургии. Хочет стать врачом! У нее все обязательно получится, наша Мелоди – гений! Дорин еще на работе. Женщины в Википими такие же, как везде – на Рождество каждая хочет быть красивой. Открыв дверь, я увидела сестру. Боже, мы тысячу лет не встречались! Моя малышка, умница моя!

Массимо вошел следом и терпеливо ждал, пока мы вдоволь наобнимаемся.

– Мелоди, – проговорил он, пожимая ей руку, – какое красивое имя! Джорджия столько о вас рассказывала, что мы, можно сказать, заочно знакомы.

Сестренка залилась густым румянцем. Вот что значит присутствие молодого красивого мужчины!

Что-то не так, что-то изменилось. Массимо пошел к машине за сумками, а я решила узнать, в чем дело. Все ясно: на кухне что-то готовится, отсюда и чарующие запахи.

– Что происходит, Мел? Где мама?

– В салоне.

– Так я и подумала, когда же она…

– Встала в пять утра и до восьми все успела. Не знаю, что на нее нашло…

– Ваша мама обычно не готовит? – изумился Массимо.

– Нет! – хором ответили мы с Мел. Обычный рождественский ужин от Дорин – замороженная паэлья и салаты из кулинарии. Она же вся в работе – когда готовить?

– Как думаешь, куда нести сумки? – спросила я у Мел. За последний год она явно похорошела. Если бы еще позволила мне немного высветлить пряди вокруг лица…

– В твою комнату, конечно, куда же еще? – удивилась сестра.

– А как же Массимо… – начала было я, но осеклась. Неужели мама позволит нам спать в одной кровати?

– Ну мы же все взрослые! – воскликнула Мел.

Вообще-то так и есть. Но никаких вольностей: в доме моей матери нравы пуританские.

А вот и Дорин! Мы не виделись со времен ее приезда в Нью-Йорк! Она снова носит конский хвост и выглядит так, как подобает моей маме.

– Деточка! – взвизгнула Дорин, целуя меня в обе щеки.

– Меня зовут Массимо, – поклонившись, представился мой друг.

– Да, я вас помню, – улыбнулась мама.


Заново привыкнуть друг к другу удалось не сразу. Никогда раньше в нашем доме не было мужчины, который умел быстро и бесшумно мыть посуду и взбивать мусс. В суматохе Дорин совершено забыла о десерте, а потом громко хвалила кулинарные способности Массимо. Но вот прошел первый ужин, ночь, проведенная на моей узенькой кушетке, рождественское утро, подарки, и к тому моменту, когда мы с Массимо отправились на прогулку по зимнему Википими, все четверо относились друг к другу как члены семьи.

– Какая красота! – восхищался Массимо, когда мы стояли у фермы старого Миллера, любуясь на серебристые звезды на темной хвое сосен и елочек.

– Да, правда!

– Тебе повезло родиться в таком красивом месте!

Как счастлива я была в тот вечер! Любимый человек со мной, мама с сестрой тоже рядом – смотрят телевизор, прижавшись друг к другу на нашем стареньком диване. Кому как, а мне больше ничего не нужно.


На следующее утро Дорин поднялась ни свет ни заря, чтобы накормить нас завтраком. Ничего себе перемены! Что творится с мамой? Прямо-таки превратилась в фею домашнего очага!

– Ну надо же, Париж! – вздохнула Дорин, ставя на стол две тарелки яичницы с беконом. За окнами совсем темно. Никто из соседей в такую рань не поднимается, тем более по праздникам.

– Вы были во Франции? – поинтересовался Массимо.

– Нет, – вздохнула Дорин, – я вообще за границей была всего раз. В Мексике.

«Чтобы получить развод», – догадалась я.

– Париж – замечательный город! – с чувством сказал Массимо. Энтузиазм и любовь к жизни – вот что мне в нем нравится больше всего. Он никогда не устает восхищаться.

– Всю жизнь мечтала увидеть Эйфелеву башню! – мечтательно проговорила Дорин.

– Мы поедем вместе! – воскликнул Массимо, и на секунду сердце екнуло: неужели скажет «сейчас»? – Когда-нибудь я покажу вам Италию и познакомлю с родителями.

Дорин смотрела то на Массимо, то на меня, будто спрашивая: «Он это серьезно?»

– Чем займетесь в Париже? – спросила мама.

– В основном будем искать помещение для нового салона, – отозвался Массимо.

Сердце болезненно сжалось: о делах Дорин знать совершенно не обязательно. Черт, нужно было предупредить его.

– Что еще за новый салон? – тут же вскинулась мама.

– Пока это только планы, – торопливо проговорила я. – Жан-Люк собирается расширяться, но конкретно еще ничего не известно.

– Расширяться… – эхом повторила мама.

– Да, а мы станем совладельцами! – выложил все карты Массимо. Кажется, он увлечен этой идеей больше, чем хочет показать.

Дорин поднесла ко рту чашечку с дымящимся кофе.

– Будьте осторожны!

Ну вот, мама в своем репертуаре! Будьте осторожны, никому не доверяйте, не рискуйте… Разве можно портить людям настроение?!

Захотелось бросить вызов.

– Все будет хорошо! – с преувеличенным оптимизмом проговорила я. – Вот увидишь!


Как сильно я отличаюсь от остальных пассажирок бизнес-класса, привыкших тратить на одежду по нескольку тысяч в месяц, ужинать в дорогих ресторанах, а по выходным летать в Европу! Одно-единственное преимущество у меня все-таки было: я отправлялась в путешествие впервые и наслаждалась каждым его моментом. Я еще не насытилась впечатлениями и впитывала их как губка в отличие от моих попутчиц, привыкших, что платиновая «Виза» открывает весь мир.

Когда мы с Массимо заняли места, принесли шампанское и крошечные канапе с семгой и сыром. Я завернулась в мягкий – неужели кашемировый? – плед, прижалась к Массимо и закрыла глаза. Когда проснулась, самолет уже снижался над аэропортом имени Шарля де Голля.

Клаудиа Джи прислала за нами шофера, так что, забрав багаж, мы прошли к темно-синему «мерседесу», который поступал в наше распоряжение.

– Спасибо, не нужно, – к моему облегчению, попытался отказаться Массимо. В самом деле пора и честь знать: авиабилеты, квартира… Клаудиа Джи небось уверена, что купила меня с потрохами.

Устроившись на заднем сиденье, мы ехали по предместьям Парижа. Из окон «мерседеса» видны небольшие каменные домики. Все такое маленькое и древнее, что на фоне вечернего пейзажа яркие огни автострады кажутся вызывающе яркими.

– Приготовься, придется много ходить пешком, – предупредил мой спутник.

Я кивнула, чувствуя усталость и оживление одновременно. Ну и день! Утром в Википими, днем в Бостоне, а вечером в Париже. В моем маленьком мирке такого не бывает.

– Чем займемся завтра? – спросила я Массимо. Времени у нас немного: всего три дня, потом на квартиру Клаудии Джи приедут новые гости.

«Томми пригласил Бейонсе, – извиняющимся тоном объяснила Клаудиа Джи. – Ты ведь знаешь Бейонсе?»

Конечно, работая в таком салоне, приходится знать всех звезд, в том числе и Бейонсе.

– Может, сходим в Лувр или в музей Пикассо? Или по магазинам пройдемся?

Что-то маловато энтузиазма! Похоже, собственный план ему не слишком нравится.

– А тебе бы куда хотелось? Есть какие-то идеи?

«Мерседес» въехал в Париж, и я стала узнавать знакомые по фильмам места: лениво текущую реку, грациозно изогнувшийся каменный мост.

– Может, лучше… – нерешительно начала я и остановилась. Больше всего хотелось позвонить в агентство недвижимости и начать искать помещение. Для меня это интереснее, чем магазины и музей Пикассо, но не скажешь же об этом Массимо! Заранее знаю, что он ответит: «Джорджия, милая, разве можно все время думать о работе?!»

– Ну, так как?

– Может, лучше начнем подыскивать помещение? Ну, как Жан-Люк просил… – замялась я.

Придвинувшись еще ближе, мой друг сжал меня в объятиях. Никто не умеет обнимать так, как Массимо: руки у него такие сильные и надежные…

– Ты самая замечательная девушка на свете! – прошептал он.

– Наверное, проводить время с риелтором не слишком романтично…

– Ты что, шутишь? Это самое романтичное времяпрепровождение на свете! – проговорил мой любимый, когда «мерседес» остановился у особняка, который я видела в буклете Клаудии Джи.


С одной стороны, в Париже мы только и делали, что искали помещение для салона, а с другой – провели три незабываемых дня, наслаждаясь волшебным городом и обществом друг друга. Даже следуя за бойкой французской риелторшей из одного округа в другой, мы думали не столько о недвижимости, сколько о своем будущем. Странная вещь – судьба, кто бы подумал, что девушка из Википими и итальянский парень вместе окажутся в Париже, будут подыскивать помещение для – как же сказал Жан-Люк? – представительного салона.

Париж! Я влюбилась в этот город с первого взгляда. Маленькие кафе, рестораны, свежие бриоши, горячий шоколад… Бутики с оригинальными витринами… Больше всего понравились парижанки. Откуда в них столько шарма и обаяния? А чувство стиля выше всяких похвал! Простая прическа, джинсы, футболка, тенниски плюс какой-нибудь оригинальный аксессуар и – вуаля! Девушка выглядит на миллион долларов!

Глупо, но я уже видела себя хозяйкой салона. Выучу французский, освоюсь в городе, а что, разве нереально? Мы с Массимо поселимся в старом особняке со скрипучим лифтом где-нибудь на левом берегу, будем стричь самых элегантных женщин Европы и растить красивых здоровых малышей.

Массимо о своих мечтах я, конечно, не рассказала, а вдруг сглажу? Но чем дольше мы гуляли по парижским бульварам, тем реальнее казалось будущее. Массимо и я станем совладельцами салона и вместе построим новую счастливую жизнь.


На третье утро Массимо уже по традиции принес мне кофе и горячие круассаны в постель. Позавтракав, я отправилась в самое замечательное место на квартире Томми и Клаудии Джи – ванную. Представляете, там рядом с биде стоял телефон! Поддавшись соблазну, я сделала то, о чем мечтала с самого приезда, – позвонила Дорин. В Нью-Хэмпшире уже полночь. Надо же, совсем забыла о разнице во времени!

– Салон «У Дорин», чем я могу вам помочь? – выпалила насмерть перепуганная мама.

– Мама? Боже мой, прости…

– Джорджия? У тебя все в порядке?

– Да, все отлично! Угадай, где я?

– Знаю где. В Париже, верно? Слушай, международные разговоры – удовольствие не из дешевых…

– Мама, я из ванной звоню!

Должна же она знать, что в ванных бывают телефоны? Должна.

– Что? Что ты сказала?

– Я звоню из ванной комнаты, мама! Отгадай, что видно из окна?

– Как же я могу угадать? – возмутилась Дорин. Боже, она относится ко мне как к пятилетней девочке!

– Чертова Эйфелева башня, вот что! – ликовала я. – Представляешь, вижу ее из ванной!

– Я все поняла, Джорджия! – засмеялась мама. – Самое главное, тебе нравится или нет? Что-то по твоему настроению непонятно!


После ванной я выпила еще кофе с круассанами, и мы отправились на прогулку по авеню Монтень. День был замечательный: в ярко-синем небе ни облачка.

– В какую сторону пойдем? – спросила я. Кажется, в поисках помещения мы пол-Парижа исходили. Риелторша Жан-Люка показала больше пятнадцати помещений, но ни одно не подходило.

– Не знаю, дай подумать… – проговорил Массимо, кутаясь в шарф.

Через секунду, завернув за угол, мы одновременно увидели это чудо. Как же так, оно целых три дня было у нас под боком! Величественное двухэтажное здание с большими витринами. Классическое и притом современное, уютное… А привлекательнее всего небольшая табличка с надписью: «Сдается внаем».

– Mamma mia! – воскликнул итальянец. – Вот он, салон! Как же риелторша его просмотрела?

– Может, помещение освободилось только сегодня, а может, это судьба!

В соседних домах вывески Гуччи и Валентино. Чуть дальше – Шанель и менее известные французские дизайнеры. Жан-Люк обрадуется!

– Я люблю это место! – закричал Массимо и, подойдя поближе, достал из нагрудного кармана блокнот, а потом переписал номер телефона арендодателя.

– А я люблю тебя! – неожиданно выпалила я. Все получилось как-то само собой, и я испуганно зажала рот рукой. Поздно!

Массимо взял меня на руки и повернулся к стеклянным витринам нашего будущего салона. Окунувшись в золотисто-карие глаза, я забыла о чудесном здании на авеню Монтень и Париже вообще. В ту секунду для меня существовал только Массимо и будущее, расстилающееся перед нами как бесконечная широкая дорога.

– Я тоже люблю тебя, Джорджия! – сказал он.

Осколки счастья

Естественно, Жан-Люк пришел в восторг от помещения на авеню Монтень. Разве могло быть иначе? Сбылись детские мечты бедного мальчишки из Марселя. Его заведение на одной улице с бутиками Гуччи и Валентино! Ну, как бы помягче выразиться? От восторга Жан-Люк кипятком писал! Простите, чего ждать от девушки из Википими!

Через пару недель после нашего с Массимо возвращения в Париж вылетел сам Жан-Люк, чтобы обсудить условия долгосрочной аренды. Кроме шефа, подробности знали Патрик, Кэтрин, Массимо и я и обещали хранить в секрете. Официально об открытии парижского филиала будет объявлено весной. Итак, мы с Массимо станем первыми партнерами маэстро, следующий – Патрик, который сначала отправится с нами во Францию.

Подготовка шла полным ходом. Три раза в неделю после работы я ходила на курсы французского.

Bonjour, class!

Bonjour, madame!

Comment allez-vous?

Bien, merci!*

В свободные от французского вечера я с Патриком и Массимо посещала отделение дополнительного образования при университете. Специальность, которой мы пытались овладеть, именовалась «Основы управления бизнесом». Через пару недель я поняла разницу между чистым и оборотным капиталом и легко оперировала терминами вроде «движение денежной наличности», «нетто» и «сальдо». А ведь раньше даже баланс на собственном счету не проверяла!

Прошло полсеместра, и у меня появились некоторые вопросы. На какие средства будут открываться филиалы? Жан-Люк нашел инвесторов? Я пробовала расспросить маэстро, но он только рукой махнул: «Не забивай голову, детка! Все под контролем». Будто я дитя неразумное!

В общем, не было ни одной свободной минуты. При этом я была на седьмом небе от счастья. Каждое занятие, каждый урок, каждый вечер, когда я без сил падала на кровать, приближали к открытию парижского филиала. Незаметно пролетело время, и пришла весна.

* * *

– У меня для вас новости! – объявил Жан-Люк. Была последняя пятница марта, а холод – как в середине февраля. Восемь вечера, салон уже закрывался, но мы, посвященная в тайну четверка, другие стилисты и колористы, Фейт, Ришар, ассистенты и маникюрши собрались в центре зала, ожидая, что скажет маэстро.

Рядом со мной стоял Массимо, и я почти физически ощущала охватившее его волнение.

– Кто-то обрадуется, кто-то будет разочарован, – продолжал наш шеф. В тот вечер он казался необыкновенно привлекательным: заметно посвежел после проведенных в Дубае выходных. Кожа не желтоватая, как обычно, а золотистая, лоснящаяся на фоне белоснежного воротничка. В общем, образец успешного предпринимателя, собирающегося выйти на международную арену. Сейчас он об этом и объявит! Я едва не закричала: «Ну давай, выкладывай, не тяни!» – но с трудом сдержалась.

– Одни обидятся, другие разозлятся, третьи будут удивлены, – не унимался Жан-Люк. – Поэтому хочу заранее перед всеми извиниться. Бизнес есть бизнес, приходится идти на жертвы.

– Хватит уж, давай ближе к делу, – чуть слышно сказал Массимо.

Я оглядела собравшихся. Передо мной стоит вспотевший от волнения Патрик. Он переживает не меньше нас с Массимо. Салон в Лос-Анджелесе – как давно Патрик об этом мечтает! А вот Ришар. Пытается хмуриться, но, похоже, переусердствовал с «Ботоксом» и лоб отказывается подчиняться. Фейт Хоником, как обычно, спокойна, будто предстоящее заявление босса никак ее не касается. Кэтрин стоит в стороне и улыбается.

– Я продал салон «Жан-Люк» компании «Эн-Эн»!

Мертвая тишина, какой салон не знал со дня открытия.

– Вы ведь знаете компанию «Эн-Эн»?

Интересно, к кому он обращается? Кого именно спрашивает? И что, черт возьми, происходит?

Массимо ободряюще сжал мою руку.

– Это конгломерат, огромный конгломерат! – Наш шок Жан-Люку явно по душе.

– Что? – Первым пришел в себя Патрик. – Что?

– Я же сказал, не все будут довольны. Но так лучше для компании. Для вас мало что изменится, поэтому прошу…

– Чертов обманщик! – процедил Массимо.

До меня еще не дошел смысл сказанного: настолько нереальными казались слова Жан-Люка. Итак, нас обманули. Не будет ни парижского, ни лос-анджелесского салонов, вернее, будут, но без нашего участия, а под патронатом «Эн-Эн». По щеке покатилась слеза, которую аккуратно вытер Массимо, но от этого стало еще хуже. Бедный Массимо! Бедный Патрик! Вероломство босса ударило по ним еще сильнее, чем по мне. Ненавижу Жан-Люка! Собрав всю волю в кулак, я подняла глаза на тяжелую хрустальную люстру. Пусть она упадет на маэстро!

– Вы все сохраните рабочие места, но формально станете служащими «Эн-Эн».

Я снова огляделась по сторонам. Кто знал или догадывался о том, что случится?

Конечно, Кэтрин. Естественно, для нее это потрясающая новость. Так, а это что? На левой руке кольцо с огромным желтым бриллиантом. Она только что его надела, иначе бы я уже заметила.

Все понятно, Жан-Люк теперь очень богатый человек – за такого можно и замуж выйти!

Ришар. Он тоже не удивлен, и дело тут не только в «Ботоксе». Нет, он все знал! Погодите, разве Джейн Хаффингтон-Кук не член правления «Эн-Эн»? Кажется, в каком-то журнале писали, что она занимает одну из высших должностей в крупной преуспевающей компании…

– Вот, собственно, все, что я хотел сказать. Надеюсь, вы готовы завтра прочитать об этом в газетах? Ни у кого инфаркт не случится?

Я почувствовала, как дрожит Массимо. Мой Массимо, который так гордился своей интуицией и прозорливостью…

– А чем это обернется для нас? – спросила храбрая ассистентка. – Кто будет управлять салоном?

– Очень компетентная дама из «Эн-Эн», – без запинки ответил Жан-Люк. – Познакомитесь с ней на следующей неделе.

– Салон переедет в другое здание? – поинтересовался один из стилистов. Мне это даже в голову не приходило – так велик был шок.

– Да, в ближайшее время! – радостно сказал Жан-Люк.

– Не может быть, – побелевшими губами шептал Массимо. – Не может быть!

– У нас будет новый салон, гораздо лучше и современнее этого.

– И где же?

– В одном из зданий «Эн-Эн».

Жан-Люк удовлетворенно оглядывал аудиторию. Он хоть понимает, что своим успехом обязан именно нам?

– А мы точно не потеряем места? – недоверчиво спросила администраторша.

Маэстро удивленно вскинул брови.

– Ну конечно же! – Он развел руками, будто обнимая всех находящихся в зале. – Вы моя команда. Без вашей поддержки я не справлюсь!

Собравшиеся одобрительно загудели. Я подняла глаза. Нет, Жан-Люк – фальшивка, и улыбка у него фальшивая. Наверное, тренировался перед зеркалом. Мне даже страшно стало: учтивый француз превратился в чудовище, у которого вместо сердца калькулятор. Он только что разбил сердце мне, Патрику и Массимо. Что будет дальше?

Массимо потрепал Патрика по плечу. Когда мой приятель обернулся, я едва узнала осунувшееся, бледное лицо. Таким я не видела его со времен Википими!

– Пойдемте отсюда! – тихо сказал он.

Массимо кивнул и взял меня за руку, а я не шевелилась, будто к месту приросла.

Зал понемногу пустел.

– Пойдем, Джорджия! – тихо сказал Массимо.

Краем глаза я заметила, что к нам идет Жан-Люк. Нет, только не это, разговаривать с ним сейчас хочется меньше всего! Бежать, быстрее бежать! Мы поймали такси и поехали на квартиру Массимо. В трудные минуты нужно держаться вместе. Разве могли мы бросить Патрика в таком состоянии?


Массимо разжег камин и открыл бутылку «Бароло». Кажется, он берег ее на открытие парижского филиала.

Разлив вино по бокалам, он поднялся для тоста.

– Сегодня особенный вечер, – торжественно начал Массимо, глядя на наши расстроенные лица, – конец старой жизни и начало новой.

– Только давай без нравоучений, – проворчал Патрик – И так тошно!

– Дорогой мой, это не нравоучения, – ничуть не смутился Массимо. – Случившееся нужно рассматривать не иначе как шанс.

– И то верно, – вставила я, – может, в компании «Эн-Эн» будет даже лучше?

Парни уставились на меня как на полуненормальную.

– Я вовсе не это имел в виду, – покачал головой Массимо.

Он пригубил вино, а потом поднял бокал к свету, чтобы посмотреть, как красиво переливается рубиновая жидкость.

– Пейте, это хорошее вино, итальянское.

– Мы думаем об одном и том же? – загадочно спросил Патрик.

– Ребята, а нельзя ли попроще? – взмолилась я, совершенно выбитая из колеи заявлением Жан-Люка.

– Джорджия, красавица моя, моя единственная радость, – начал Массимо. Почему итальянцам подобная ерунда сходит с рук? Услышь я что-то такое от американца, смеялась бы до колик. – Тебе, мне и Патрику давно пора открыть свое дело. Сколько лет мы проработали на Жан-Люка?

– Девять с половиной лет.

– Девять с половиной лет, – повторил Массимо. – А сколько раз за это время мы не были довольны его действиями? Даже если бы открылся парижский филиал, все равно пришлось бы плясать под дудку маэстро. Так что теперь у нас появился шанс. Разве Жан-Люк умнее нас? Нет. Разве он стрижет или красит лучше, чем мы? Намного хуже. Теперь у нас есть шанс поступать по-своему и принимать собственные решения.

Массимо снова пригубил вино. Мы с Патриком завороженно молчали.

– Только представьте! Мы станем равноправными партнерами, а не рабами Жан-Люка. Что может быть лучше, чем работать на себя?

– И давно ты об этом думаешь? – спросил Патрик.

– Всю сознательную жизнь.

– Хотите начать свое дело? – тупо переспросила я.

Вино ударило в голову, язык стал тяжелым, непослушным. У камина жарко, так что я расстегнула молнию трикотажного жакета. Патрик и Массимо после мамы – самые дорогие мне люди на свете. Как быстро они забыли о вероломстве Жан-Люка, уже планы на будущее строят. Кто знает, может, они и правы. Работать на себя, открыть собственный салон… Смелые планы!

Хотелось сказать: «Даже не знаю… Это так рискованно», – но, глядя на их восторженные лица, я не решилась.

– Давайте все обсудим, – нерешительно проговорила я.

– Браво, детка! – воскликнул Массимо.


На следующее утро мы как ни в чем не бывало вышли на работу. А что нам оставалось? Была обычная для конца марта суббота. В университетах и частных школах – весенние каникулы, так что посетителей заметно меньше. Я взглянула на свое расписание: так, в основном однослойное окрашивание. Значит, ко мне записаны пожилые, желающие закрасить седину дамы. Корни-то отрастают, вот они и приходят каждые две недели.

Закрашивать седину – дело непростое, здесь главное – аккуратность. Краску нужно наносить широкой плоской кистью сначала на отросшие корни, потом на основную массу волос… И все же процесс довольно монотонный, не то что блики или мультитональное окрашивание.

Тем хуже для меня. Страшно хотелось погрузиться в работу, чтобы не обращать внимания на то, что творится вокруг. Салон уже начал меняться и стал каким-то чужим. В обеденный перерыв в курилку заглянул Жан-Люк в обществе холеной платиновой блондинки на вид чуть за сорок. Одета дорого и со вкусом: жакет от «Прады», прямая юбка до колен и светло-коричневые замшевые сапожки, свидетельствующие о наличии машины с личным шофером. Разве иначе она решилась бы надеть их в такую слякоть?

Жан-Люк суетился больше обычного, показывая гостье раковины, рабочие места, освещение.

Под каким-то предлогом ко мне подошел Патрик.

– Миссис Эн-Эн, – представил он, – будущие владения оглядывает. Сразу видно, стерва!

– Откуда ты знаешь? Может, она очень славная!

– В жакете за две тысячи? После нескольких инъекций «Ботокса»?

– С чего ты так решил?

– Да ладно тебе!

Пожалуй, он прав. Стерв Патрик видит за милю, а тех, что с инъекциями и подтяжками, – за две.

– Что будем делать? – поинтересовался он.

– В смысле?

– Здесь оставаться нельзя, – категорично заявил приятель. – Глядя на Жан-Люка, хочется взять ножницы поострее и глаза повыкалывать! – Посмотрев в зеркало, Патрик, стряхнул с рубашки несколько темных волосков. – Я, конечно, и раньше его ненавидел, но сейчас в сто раз сильнее.

– Ну, не знаю, – задумчиво проговорила я. – Может, все не так страшно? Конечно, это не наш салон, но все-таки…

– Ни за что! – с горечью воскликнул Патрик. – Ты что, совсем ничего не понимаешь? Жан-Люк украл нашу мечту!

Тут он прав, возразить нечего. Разница только в том, что я не заглядываю далеко в будущее и ни о чем грандиозном не мечтаю. Привыкла жить сегодняшним днем и довольствоваться тем, что есть. Разве многим девушкам из Википими удалось обосноваться в Нью-Йорке? А вот я работаю в салоне на Пятьдесят седьмой и получаю весьма неплохие деньги. Салона в Париже не будет? Ладно, зато есть работа в Нью-Йорке.

Я взглянула на сидевшую в кресле клиентку. Красивая холеная женщина с вьющимися от природы волосами. Она известный адвокат, защищающий права женщин с раком молочной железы. На лацкане пиджака – брошь с крупным розовым бриллиантом, которую эта дама носит всегда, как миллионы американок – розовые ленты, в знак солидарности с больными раком. О страшной болезни ей известно не понаслышке. Она приходила ко мне после химиотерапии. Сначала волос не было вообще, а потом они отросли, неожиданно белые.

Я поцеловала даму в щеку. Боже, да я очень счастливая девушка. Если разобраться, все мои проблемы – пустяки. Патрик не прав: нельзя искушать судьбу, нужно довольствоваться тем, что есть.

– Джорджия? – негромко позвал Массимо. – К тебе записана миссис Кей?

С каких пор он просматривает книгу записей? Обычно так занят, что едва помнит тех, кто к нему самому записан.

– Да, и что?

– То самое, – понизил голос Массимо. – Ты что, не знаешь, кто ее муж?

Ну, что-то слышала… Ах да, вспомнила! Он известный маркетолог и консультант, дает советы начинающим предпринимателям. Естественно, не бесплатно. Кажется, под его руководством открыли бутик на Мэдисон-авеню и студию йоги. А еще суши-бар в Челси. Заведения всех его учеников процветают. Ну, почти всех. Все, задумка Массимо ясна.

– Итак, миссис Кей придет в три, верно? – уточнил итальянец.

Я взглянула на расписание. События развиваются стремительно, для меня слишком стремительно. Но разве Массимо остановишь? Он так долго жил в тени Жан-Люка, все его выходки и капризы терпел. Всякому терпению приходит конец, так что теперь они с Патриком готовы идти до конца.

– Да, в три, – чуть слышно сказала я.

– Джорджия, постарайся как можно ненавязчивее попросить у нее визитку мужа, – велел Массимо. – Я бы сам попробовал, но это будет слишком подозрительно. Жан-Люк ведь не дремлет…

– Постараюсь, – пролепетала я. Сердце бешено забилось, я чувствовала себя настоящей Матой Хари.

Часы летели быстро и незаметно, и вот пробило три. Пришла миссис Кей. А я-то надеялась… Посетительниц немного, так что ждать ей не пришлось.

Итак, миссис Кей устроилась в кресле и попросила чашечку кофе. Выслушивая свежие сплетни, я аккуратно расчесала ей волосы и нанесла на корни темно-шоколадную краску. Сегодня все рассказывают об одном типе из инвестиционного банка, провернувшем ловкую махинацию. Причем не столько обвиняют, сколько сочувствуют, наверное, потому что еще совсем недавно он был желанным гостем в домах большинства моих клиенток.

– Интересно, чем он займется в тюрьме? – вслух рассуждала миссис Кей. – В религию ударится или перечитает «Войну и мир»?

Я не ответила, вспоминая другого посетителя салона «Жан-Люк», известного ювелира, который провел шесть месяцев в тюрьме. Молодой, симпатичный, с иголочки одетый, он забегал к нам буквально за день до начала тюремного заключения, а шесть месяцев спустя, даже не переодевшись, снова приехал в «Жан-Люк».

– Видели Дженнифер Анистон на «Золотом глобусе»? – сменила тему дама. – Фигурка – просто мечта! Думаете, она делала пластику?

Лучше бы задумалась о том, сколько у нее седины!

– По-моему, нет. А как насчет Мег Райан? Сколько коллагена ей в губы накачали?

Клиенты обожают обсуждать со мной пластику. Я ведь все вижу, многое знаю, а главное, умею держать язык за зубами. Но Мег Райан ходит к колористке на Мэдисон-авеню, ее и отдадим на растерзание.

Нужно как-то подвести разговор к мистеру Кею, причем так, чтобы никто не подслушал, а это непросто, можете мне поверить. Я очень нервничала и до сих пор не пришла в себя от вчерашнего заявления Жан-Люка. Аккуратно прокрашивая внутренние пряди (миссис Кей любит собирать волосы в пучок, так что нужно быть особенно внимательной), я проигрывала в уме возможные сценарии. Почему-то все они заканчивались одинаково плохо: я либо без работы, на улице, либо в Википими. Неизвестно, что хуже.

Еще немного – и будет поздно: миссис Кей пойдет смывать краску, а там ассистентки, маникюрши, в общем, любопытных хоть отбавляй.

– Миссис Кей? – робко спросила я.

– Да, милая.

– А вы, случайно, не захватили…

В тот момент мимо прошел Ришар, и пришлось перестраиваться на ходу.

– Что, милая? – Миссис Кей хмурилась, разглядывая микроскопическую трещинку на кроваво-красном ногте.

– …часы? Сколько времени? – безнадежно закончила я. К счастью, свои я сняла, иначе, боюсь, меня сочли бы ненормальной.

– Полчетвертого, милая, – чуть насмешливо ответила миссис Кей.


Я трусиха, никчемная мямля и трусиха. Актриса из меня никакая! Глупо, но я считала, что Жан-Люк относится ко мне по-человечески. Пригрел никому не нужную девицу из Википими, а она возьми и предай его! Да, я предаю его, даже просто планируя уйти и открыть собственное дело. Собственное дело… Брр, как-то неуютно звучит…

– Не получилось, – со вздохом призналась я Массимо, когда мы ловили такси на углу Пятой и Пятьдесят седьмой. – Прости, но не оказалось подходящего момента…

Я была готова расплакаться от досады.

– Ну ладно, не расстраивайся. – Он погладил меня по щеке. Я вопросительно подняла глаза. «Не расстраивайся»? Как это? Я ведь его подвела… – Я сам попросил визитку.

– Что?! Не может быть!

– Вышел покурить, и мы встретились.

– Но ты ведь не куришь!

Массимо ослепительно улыбнулся:

– Она даже домашний номер дала!

– А откуда ты знал, что я не смогу…

Быстрый как молния, Массимо поднял руку и остановил такси, только что высадившее пассажиров на Пятой авеню.

– Мы же не первый день знакомы, – ответил он, когда мы устроились на заднем сиденье.

* * *

На следующий вечер мы сидели в гостиной мистера и миссис Кей. Я уже была в гостях у клиентов на Пятой авеню, Парк-авеню и Мэдисон-авеню. Приличным считается любое место западнее Лексингтон-авеню. Лучше всего, конечно, центральные улицы, но и переулки вполне подойдут, если это престижное домовладение. На языке нью-йоркских риелторов «престижное домовладение» означает, что за него нужно внести тройную плату, причем ликвидными активами. Из курсов помню, что движимое и недвижимое имущество, долговые обязательства третьих лиц, драгоценности и произведения искусства ликвидными не считаются. Ликвидный актив – это наличные. То есть, если официальная цена квартиры три миллиона долларов, приготовьтесь заплатить девять.

Мои клиенты просто одержимы желанием жить в престижном месте. Сильнее их волнует разве что образование потомков. Поиск подходящего заведения начинается вскоре после рождения ребенка. Одна из моих посетительниц записала дочку в элитный детсад на Девяносто второй улице, когда малышке исполнился месяц. У миссис Кей две дочери, обе учатся в Спенсе, славящемся прекрасными традициями. Для таких людей это в порядке вещей, они просто следуют определенным правилам. За годы работы в «Жан-Люке» я изучила их все.

– Где учатся ваши дочери?

– В Брирли.

– Куда ездите отдыхать?

– На Ибицу.

– Где живете?

– На Пятой авеню.

Эти правила сложнее, чем французский, итальянский и все остальные языки, на которых дети моих клиентов свободно говорят. Так вот, если руководствоваться правилами, квартира мистера и миссис Кей на четверку, равно как и школа их дочерей. А кое-кто из самых придирчивых и тройку бы поставил.

Переступив порог квартиры, я обомлела: так здорово и со вкусом все обставлено. Кухня в яблочно-зеленой гамме, как на обложке последнего номера «Метрополитен-хоум», белоснежный замшевый диван и темно-синяя посуда со второго этажа «Барниз». При этом ни книг, ни газет, ни семейных фотографий.

Мистер Кей в «Жан-Люк» не ходил, чему я не переставала удивляться, ведь большинство жен хоть раз, да приводили своих мужей. Но вот он вошел в гостиную, и вопрос отпал сам собой. Мистер Кей лысый, как бильярдный шар.

– Чем могу быть полезен? – поинтересовался он, а парень в джинсах и толстовке поставил на низенький столик вино, минеральную воду и чипсы. Это, по всей вероятности, дворецкий. Люди этого круга чаще всего нанимают безработных актеров. Впервые попав в гости к клиентке, я приняла ее дворецкого за сына. С тех пор, надеюсь, поумнела.

– Мы хотели бы открыть собственный салон.

В гостиную влетела миссис Кей с блюдом фисташек.

– Чудесно! – заверещала она. – Во всем салоне вы, ребята, самые лучшие. Помню, как-то раз меня стригла блондинка. Как же ее звали?

– Кэтрин! – хором подсказали мы.

– Точно, Кэтрин. Хуже нее не стригут даже…

– Милая, давай их дослушаем, ладно? – перебил мистер Кей.

– Ну как такового плана еще нет, – признался Патрик, наливая себе «Пеллегрино». – Хотим уйти из «Жан-Люка» и открыть что-то свое, особенное…

– В каком смысле особенное? – уточнил мистер Кей. Миссис Кей присела на диван рядом с супругом. Интересно, она всегда присутствует на деловых встречах или дело в нас?

– Более домашнее, что ли… Не такое помпезное и холодное… – неуверенно проговорил мой приятель.

– Небольшое, уютное, – подсказала я.

– Салон, где всем будет комфортно: и клиентам, и персоналу, – резюмировал Массимо.

– А еще было бы здорово, если бы все служащие получали небольшой процент от прибыли, – неожиданно предложил Патрик.

– Очень разумно, – одобрительно кивнул мистер Кей, – разделение прибыли – тактически грамотный ход.

– Почему это?

– У персонала появляется стимул работать на себя.

Мы переглянулись: «стимул работать на себя» – это то, что нужно! Сердце бешено забилось. Неужели красивая мечта станет реальностью?

– Но давайте не будем забегать вперед. Разложим все по полочкам. – Мистер Кей взял со стола блокнот. Я сразу к нему прониклась: надо же, в доме полно бытовой техники, а он по старинке в блокноте пишет!

– С чего нужно начать? – спросил Массимо.

– С самого главного, – улыбнулся мистер Кей, – с денег. Если, конечно, хотите организовать все грамотно.

– Естественно, иначе и затевать ничего не стоит, – сказал Патрик.

– Правильный настрой, молодой человек, – снова похвалил мистер Кей. – Итак, главное – первоначальный капитал.

– Деньги у нас есть, – с готовностью ответил Массимо. Я удивленно на него посмотрела. Неужели? Зарабатываем мы все, конечно, неплохо. Но я с самого первого дня посылала деньги в Википими. С моей помощью Дорин выплатила кредит, а Мелоди окончила колледж. А сбережений почти никаких… – Примерно миллион.

Так, мне срочно нужно выпить. Миллион? Похоже, они с Патриком уже все обсудили… Я не знала, что думать: шок, злость и удивление гремучим коктейлем раздирали душу. И какую часть от этого миллиона должна внести я?

Мистер Кей медленно кивнул.

– Для начала достаточно, потом, конечно, понадобятся дополнительные средства.

Дополнительные средства? Захотелось броситься вон из элегантной гостиной семьи Кей и со всех ног бежать по Парк-авеню подальше от этого безумия. В панике я схватилась за край стула.

– Нужно ведь не только открыть новый салон, а это реконструкция, переоснащение, подбор персонала, реклама, но и держать его на плаву, пока не пойдет стабильный доход.

– И как скоро это может случиться? – дрожащим голосом спросила я.

Мистер Кей постучал ручкой по блокноту.

– Хороший вопрос! Заранее предугадать невозможно.

– Но ведь ты поможешь им, милый? – с надеждой спросила миссис Кей. Похоже, она искренне заинтересована, знать бы еще, что захочет взамен… Пожизненное бесплатное обслуживание для нее и дочерей? Наверное, так. Это единственное разумное объяснение тому, что специалист ранга мистера Кей, согласился встретиться со скромными парикмахерами.

– Да, конечно, – кивнул супруг.

– Вот здорово! – взвизгнула миссис Кей, целуя мужа в обе щеки.

И пошло-поехало. Жан-Люк начал обустраивать новый многоуровневый салон на верхних этажах небоскреба «Эн-Эн», а мы с Массимо и Патриком под руководством мистера Кей – искать подходящее помещение. Больше всего нам нравился Верхний Ист-Сайд, но стоимость аренды плюс нежелание конкурировать с маэстро заставили пересмотреть свои предпочтения. С одной стороны, Верхний Ист-Сайд вовсе не такой домашний, милый и уютный, как нам бы хотелось, но ведь именно там живут наши потенциальные клиенты.

Вест-Сайд не подходит, в Мидтауне одни офисы, в Челси – геи, а в Мюррей-Хилл слишком скучно. Промышленные районы отпадают сами собой, в Сохо и без нас полно салонов, а Трайбека вообще на отшибе. Мы искали и искали (в свободное от работы время, разумеется, уходить от Жан-Люка раньше времени не хотелось), пока однажды нам не позвонил мистер Кей.

– У меня для вас кое-что есть, – прокаркал он в трубку. – Даже не знаю, район-то не из элитных, но один из моих знакомых открыл там ресторан… Думаю, место перспективное.

– Что за район? – спросил Массимо и нажал на кнопку микрофона, чтобы я тоже слышала. Дело было в воскресенье утром, и мы еще толком не проснулись.

– Нолита.

– Что?!

– Нолита – северная часть итальянского квартала. Там много старых домов, некоторые сдаются в аренду.

– Хорошо, посмотрим сегодня же.

* * *

Стояла ранняя весна, в Нью-Йорке это самое непонятное время. Сугробы тают, так что на улицах страшная грязь и слякоть. Кто-то уже включает кондиционер, кто-то ставит второй радиатор, кто-то парится в теплой куртке, кто-то мерзнет в кожаной. Будто очнувшись от зимней спячки, город и его обитатели с нетерпением ждут тепла.

Мы с Массимо перекусили в «Старбаксе» и двинулись на восток, в Нолиту. Несколько кварталов – сплошные жилые дома, но, свернув на Мотт-стрит, мы увидели то, о чем говорил мистер Кей. Откуда ни возьмись появились маленькие магазинчики. Судя по витринам, интересные и заслуживающие внимания: на одной я увидела манекен в топике из десятицентовиков, на другой – ручной работы мыло.

– Смотри, какая красивая церковь! – воскликнул Массимо. – Для Америки она очень старая, верно?

Мы подошли поближе, чтобы разглядеть высеченную над входом надпись: «1809 г. Кафедральный собор Святого Патрика». Вокруг храма стена из красного кирпича. Серовато-коричневый, величественный, с витражами в окнах, собор будто возвышается над всем кварталом.

– Почти десять лет в Нью-Йорке прожила, а такой красоты не видела! – проговорила я, осторожно коснувшись каменной стены.

– Джорджия! – позвал Массимо.

Я не могла отвести взгляд от витражей. Полуденное солнце высвечивало то янтарно-желтое, то кроваво-красное, то темно-синее стекло.

– Джорджия, смотри сюда!

Что может быть прекраснее собора Святого Патрика? Я нехотя обернулась. На другой стороне Мотт-стрит стоял пятиэтажный дом из песчаника. Фасад отделан кирпичом, а дверь – коваными решетками.

– Кажется, оно пустует.

– Конечно, пустует. Ждет, когда мы откроем здесь салон, – проговорила я.

Взявшись за руки, мы перебежали через Мотт-стрит и заглянули в окно первого этажа. Беспорядок, но никакого отвращения я не почувствовала.

– Кажется, здесь была какая-то мастерская, – сказал Массимо.

– Швейная фабрика! – послышался хриплый женский голос.

Обернувшись, мы увидели старушку во всем черном. Ростом она, наверное, не выше, чем метр пятьдесят, да еще горбится, опираясь на клюку. Зато глаза светло-карие, живые, притягательные.

– Она закрылась шесть месяцев назад, – проговорила старушка с сильным итальянским акцентом.

– Откуда вы? – спросил Массимо. Похоже, он говорит по-английски, только чтобы я не обиделась!

– Из Падуи.

– Из Падуи! – воскликнул мой друг, а в следующую секунду заговорил по-итальянски так быстро, что, думаю, не каждый итальянец бы понял. Мы целых полчаса простояли на углу Принс и Мотт-стрит. Массимо и Паола, как звали старушку, разговаривали и смеялись, то и дело бросая на меня извиняющиеся взгляды.

– Мы с Паолой земляки, – со слезами на глазах объяснял мне Массимо. – Представляешь, она знала мою бабушку.

Я понимающе кивнула. Если я скучаю по Википими, то что чувствует Массимо? Подумать только, вся семья за океаном…

– Паола – владелица здания, – продолжал мой друг.

Наверное, это судьба. В тот момент на углу Мотт и Принс-стрит я не чувствовала ни капли страха. Все будет хорошо, у нас все получится, Патрик, Массимо и я будем очень счастливы…

Массимо повернулся ко мне. Он сиял.

– Она сдаст нам это здание! – объявил он. – Придется делать перепланировку. Кстати, Паола – белошвейка, она нам новые занавески сошьет!

Поддавшись порыву, я обняла их обоих. «Вот так ненормальные!» – наверное, думали прохожие, глядя на нас. Да, не каждый день такое увидишь: высокий худой итальянец, светловолосая американка и крошечная старушка в черном обнимаются, плачут и смеются посреди улицы хмурым весенним днем.

На перепутье

Все окна нового салона «Жан-Люк» на последних этажах небоскреба «Эн-Эн» выходили на Манхэттен. Где бы вы ни находились: у раковин, маникюрных столов, даже в уборной, – абсолютно с любой точки открывался потрясающей красоты вид. Именно на это и рассчитывало новое руководство: клиенты должны трепетать от восторга. У самого входа посетителей встречал мраморный, поразительной красоты фонтан, привезенный с юга Франции. Самые суеверные бросали монетки на счастье, которые тут же вылавливал бдительный администратор.

В нашем здании ремонт был почти завершен, через несколько месяцев можно открываться, но мы держали все в строжайшем секрете. Об этом договорились сразу: никто не должен ничего знать. Подписав с Паолой договор аренды, Массимо и Патрик повесили на окно будущего салона большое объявление о скором открытии кондитерской. Вот как мы боялись огласки!

Боялись не без основания: Жан-Люк наверняка что-то подозревал. Еще бы, он так здорово нас провел, а мы и не думаем унывать. Впрочем, у маэстро и без нас забот хватало. Посетителей-то заметно убавилось! Дело в том, что он с администрацией «Эн-Эн» допустил серьезный промах: сделал ставку на любовь наших клиентов ко всему французскому. Французский фонтан, туалетные столики, посуда, в которой подавали кофе с молоком. Но живем-то мы не в Париже, а в Нью-Йорке, и людям нравится чувствовать себя ньюйоркцами, а не парижанами.

Интерьер, безусловно, изысканный, но красоте принесены слишком большие жертвы. В результате получилась какая-то пародия на парикмахерскую! Например, раковины: их почему-то сделали круглыми. Как Жан-Люк не подумал, что наши посетители будут все мокрые?! Кому понравится испорченный макияж? Больше всех доставалось бедным ассистенткам: разгневанные дамы каждый день доводили их до слез. А пол? Зачем покрывать его плиткой? Представляете, сколько каблуков было сломано, сколько нервов испорчено?

Но хуже всего – лифты. Салон располагался на трех этажах, так что со стрижки на окраску посетительницам приходилось ехать на лифте. Кому это понравится? Да никому! В салон идут за теплом, уютом, внимательным обращением, чтобы тебя холили и лелеяли, как тонкую фарфоровую вазу. А кататься на лифте с полотенцем на голове у всех на виду? Брр! Не то, совсем не то!

Как бы то ни было, приходилось отрабатывать смену и мчаться на Мотт-стрит, где полным ходом шла реконструкция. Каким будет наш салон? Не похожим на новый «Жан-Люк»! Толстые кирпичные стены, камины, паркетные полы… Этакая классика на современный лад. Без претензий на шик, но элегантно и при этом уютно и современно.

– Вы понимаете, что я не смогу вложиться в салон наравне с вами? – спросила я Патрика и Массимо после первой же встречи с мистером Кей. – Разве это правильно? Вы рискуете своими сбережениями, а я…

Парни переглянулись.

– Да мы в общем-то в курсе, – сказал Патрик.

– То есть вы уже все обсудили?

Оба кивнули.

– Так в чем же суть партнерства? Что вкладываю я? – Хотелось говорить сдержанно и по-деловому, но голос предательски дрожал.

– Свой талант, – просто ответил Массимо. – Для нас он дороже миллиона.

– Слушай, хватит, а?

– Он прав, Джорджия, – вмешался Патрик. – Ты лучший колорист в городе.

– Прекратите!

– Будешь больше всех зарабатывать, а значит, и больше прибыли приносить, – пояснил Массимо. – Видишь, все просто!

На деле жизнь – штука сложная, и те, кто утверждает обратное, прекрасно это понимают. Я вроде бы убедила себя в том, что от Жан-Люка нужно уходить. Нет-нет, я по-прежнему очень старалась, ежедневно обслуживая человек по двадцать, а то и больше, но мысленно была уже на Мотт-стрит. Если с новым салоном все получится, мы с Массимо съедемся… Итак, я замерла в ожидании и жила уже не сегодняшним днем, а завтрашним.

По мнению мистера Кей, основной вопрос в том, удастся ли перетянуть клиентов. Я задавала его себе каждый день, глядя на очередную устроившуюся в кресле даму. Куда она пойдет: в «Жан-Люк», который в пяти минутах ходьбы от дома, или к нам, в неизвестный район с итальянским названием? Трудно сказать… Массимо с Патриком я, конечно, не брошу, но, если подумать, риск колоссальный.

– Ненавижу это место! – призналась светловолосая редакторша одного из глянцевых журналов. – Не салон, а музей, все какое-то искусственное…

– Ну, может, с отделкой перестарались, – невинно предположила я. Так, эта наверняка наша. Не побоится приехать в Нолиту! Журналистки и редакторши всегда на два шага впереди остальных и охотно экспериментируют. К ее гардеробу стоит присмотреться повнимательнее: черная водолазка с рукавами три четверти, а к ней… неужели брюки-карго?

– У меня в старших классах такие были, – проговорила я, оборачивая широкую прядь фольгой.

– Брюки-карго возвращаются, – хитро улыбнулась редакторша. – Дольче и Габбана покажут их в ближайшей коллекции.

Следующей ко мне записана женщина постарше, недавно вышедшая замуж за какого-то политика. Кожа у нее плотная, как бывает у тех, кто начал заниматься собой уже в зрелом возрасте. Ну, лучше поздно, чем никогда. Микрошлифовка, массаж и коллаген творят чудеса. Молодость, увы, не вернешь, но ухоженной женщина может и должна быть в любом возрасте.

– Здорово! – воскликнула дама, макая круассан в кофе. – Мне так здесь нравится! Маленькая Франция в Нью-Йорке!

Я кивнула, аккуратно прокрашивая отросшие корни. Эта в Нолиту не поедет, даже надеяться не стоит! Она, наверное, лет десять за пределы Пятьдесят седьмой улицы не выезжала!

Внезапно кто-то потрепал меня по плечу. Это новый ассистент Жан-Люка, весьма талантливый парень откуда-то из Юго-Восточной Азии. В руках у него записка на фирменном бланке компании «Эн-Эн».

«В шесть часов собрание в актовом зале». Собрание? Это еще зачем? Собрания в «Жан-Люке» никогда ни к чему хорошему не приводят. Я вопросительно посмотрела на помощника, но тот только плечами пожал.

В кои веки у нас очередь… Ладно, пусть ждут. Интересно, они знают, что бесплатным маникюрам и педикюрам пришел конец? Политика компании «Эн-Эн» ничего подобного не предусматривает. Решив найти Массимо или Патрика, я прошла мимо кресел ожидающих и увидела Эм, модного дизайнера интерьеров, рядом с журналисткой Триш.

– Какая чудесная укладка! – пропела Эм. – Утюжком пользовались? Очень современно!

Триш изогнула выщипанные брови. Лоб не слушается, значит, она тоже колет «Ботокс»! Современно… Это оскорбление или комплимент?

– Вам тоже стоит попробовать утюжок! Прямые волосы так молодят! – парировала Триш.

Так, только без крови, сегодня и без вас горячо! Неужели дело в новой обстановке? Может, Жан-Люку пригласить специалиста по фэншуй?

Аккуратные ноготки наших посетительниц на глазах превращались в когти. Что ни слово, то скрытый укол.

– Эн, сто лет тебя не видела! – приветствовала одна дама другую. Невинная на первый взгляд фраза, если не знать, что Эн неудачно сделала лифтинг и целый месяц провела в частной клинике.

Стараясь не привлекать внимания, я бросилась к Патрику:

– Слушай, что здесь сегодня творится?

– Имеешь в виду собрание?

– Тебе тоже прислали записку?

– Ну, даже не знаю, чего ждать.

– С каждым днем все хуже и хуже.

– Да, а сегодня в этих теток словно бес вселился. Того и гляди, глаза друг другу выцарапают!

– Ну, слава Богу, а то я думала, у меня галлюцинации!

– Куколка, галлюцинаций просто так не бывает. Всему есть причина, – мрачно проговорил Патрик.

– Только бы ничего страшного не случилось! – прошептала я, представляя, как на последние деньги покупаю автобусный билет в Википими.


Надо же быть такой трусихой! Ненавижу свою нерешительность, но изменить ничего не могу… Соглашение, которое по совету мистера Кея мы заключили у его знакомого адвоката, было более чем справедливым. Чересчур щедрым, если быть до конца честной: оно делало меня полноправным партнером наравне с Массимо и Патриком.

– Ciao, bella. – В перерыве между клиентами ко мне подошел Массимо.

– Это что, название кафе-мороженого?

– Очень смешно! Как, готова к собранию?

– А ты знаешь, в чем дело?

– Не знаю и знать не хочу. – Он осторожно снял с моей руки пластиковую перчатку и поцеловал покрасневшую кожу. – Зато потом мы поедем на Мотт-стрит…

– Тш-ш-ш! – зашипела я, нервно оглядываясь по сторонам. А что, если кто-то слышал?

– Не бойся, Джорджия, – проговорил Массимо, а в глазах промелькнуло разочарование. Какая же я дура! Надо больше доверять тем, кто меня любит.

– Просто хотел тебе кое-что показать. – Явно расстроенный, Массимо пошел на свое место. В кресле уже сидел известный актер. После долгих уговоров жена все-таки убедила его сделать новую стрижку…

День тянулся скучно и бестолково, и вот наконец пробило шесть. Наверняка в здании «Эн-Эн» есть и другие актовые залы, но этот был оборудован специально для салона «Жан-Люк». Бордовый и светло-серый плюш, тяжелые шторы на окнах, мягкие кресла вокруг стола с темной полировкой.

Один за другим мы заняли свои места. Двадцать человек, сплошь старшие менеджеры и стилисты: Фейт, Софи, Энрике, Кэтрин, ребята помоложе – можно сказать, краса и гордость салона «Жан-Люк». Сам маэстро, как всегда, опаздывал, и я, чтобы хоть немного отвлечься, разглядывала черно-белые фотографии на стенах. Кажется, Прованс.

Прошло двадцать минут, и наконец появился Жан-Люк в сопровождении миссис Эн-Эн и двух ее помощниц. Все женщины в одинаковых темно-синих костюмах. Неужели в «Эн-Эн» форма? Жан-Люк выглядел плохо и держался неуверенно. Никогда его таким не видела. Что стряслось?

Маэстро занял место во главе стола, миссис Эн-Эн рядом. Опустив подбородок на переплетенные пальцы, Жан-Люк оглядел собравшихся.

– Случилось нечто ужасное, – откашлявшись, начал он.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Из-за чего это наш шеф так нервничает и злится?

– Среди нас оказался предатель!

От страха я перестала дышать. Как он узнал? Мы ведь были так осторожны! Я не решалась посмотреть ни на Массимо, ни на Патрика. Ладони тряслись, и я спрятала их на коленях.

– От нас ушел Ришар. – Собравшиеся удивленно заохали. – И он увел с собой Сэма и Амели.

Жан-Люк побагровел от гнева, глаза метали молнии.

Я по-прежнему не решалась посмотреть на Массимо, но Патрик сидел напротив, так что мы переглянулись. Кажется, он чувствовал то же самое: леденящий страх, потом шок и наконец огромное облегчение. Надо же, Ришар! Он ведь вроде как дружил с Жан-Люком! Накануне Ришар с Джейн Хаффингтон Кук и Жан-Люк с Кэтрин вместе ужинали в ресторане. Представляю, как бесится маэстро!

– Он открывает салон на Пятой авеню, – сообщила одна из помощниц миссис Эн-Эн.

– Я сам сообщу об этом своим служащим! – вскричал Жан-Люк, и женщины удивленно переглянулись. Наверное, корпоративный этикет «Эн-Эн» запрещает повышать голос на коллег. Интересно, какие еще правила у них существуют? Я вспомнила записку на фирменном бланке, платки цвета бургунди с инициалами Жан-Люка, которые надлежало носить в рабочее время. Можно как носовой платок, можно как шейный, главное – «демонстрировать принадлежность к компании». Одна из ассистенток повязала его на колено, наподобие банданы, но получила строгое взыскание.

– Ничего у него не получится! – злорадно улыбался маэстро. – На что только надеется этот Ришар? Что откроет салон у меня под носом? Наверное, считает, это так легко? Кто из вас с ним согласен?

Жан-Люк хищно оглядел собравшихся, дольше всего задержавшись на Массимо.

– Знаете, сколько клиентов в день нужно обслужить, чтобы только покрыть аренду? Знаете? Я скажу вам – сто пятьдесят! Это только чтобы аренду покрыть! Я раздавлю Ришара! – Жан-Люк ударил кулаком по столу. – Раздавлю, как грязного таракана!

Перед глазами потемнело, страх ледяными щупальцами сжал мое сердце. Слов Жан-Люка я больше не слышала, а видела не разгневанное лицо маэстро, а здание на Мотт-стрит с большими окнами и высокими потолками. Ремонт еще не закончен, но получается именно так, как хотелось мне. Еще пара месяцев, и появятся камины, комнатные растения, даже небольшой зимний сад, где клиенты будут пить кофе. Я представила себе уютные кресла, люстру, найденную Патриком на блошином рынке, а потом – огромное пушечное ядро, уничтожающее то, что мы с таким трудом создавали.

Боже, на что мы надеемся? Жан-Люк – парикмахер с мировым именем, теперь за его спиной мощная корпорация. А мы кто? Зарвавшиеся выскочки! Нужно радоваться тому, что есть. Побаловались – и хватит! Ни к чему хорошему самостоятельность не приведет. Жан-Люк проглотит нас с потрохами.

– Кто не со мной, тот против меня, – услышала я голос маэстро. – Всем понятно?


Патрик, Массимо и я шли по Мэдисон-авеню. «Барнис», итальянский ресторан, бутик, славящийся эксклюзивными платьями… То, что мы ищем, – на углу Мэдисон и Шестьдесят четвертой. Окна второго этажа заклеены плотной бумагой, а в центре вывеска, сообщающая о скором открытии пиццерии.

– Н-да, соригинальничать не получилось, – прервал затянувшееся молчание Патрик.

– Что? – раздраженно переспросил Массимо. – Не болтай чепуху! Наш салон будет совсем другим, во-первых, это центр, а во-вторых, у Ришара иной стиль…

– Я имел в виду вывеску.

– А…

– Не вставай на дыбы.

– Извини! – пробормотал Массимо и повернулся ко мне: – Поехали на Мотт-стрит, хочу кое-что тебе показать…

Не могу я с ним ехать, просто не могу. В голове полная каша, и впервые со дня знакомства с Массимо мне захотелось побыть одной.

Он уже ловил такси.

– Стойте! – закричала я.

Парни удивленно на меня посмотрели.

– Мне нужно домой, – чуть спокойнее сказала я.

Массимо пристально на меня посмотрел. Конечно, он впервые слышал нечто подобное. Я ведь практически жила у него, считая домом его квартиру, а на своей не была уже несколько месяцев.

– Что случилось?

– Ничего, просто бумажная работа поднакопилась. Сами знаете, всякие счета… Сегодня постараюсь со всем разобраться.

Я поймала на себе взгляд Патрика. Он знает меня лучше всех на свете и точно понял, почему мне неожиданно захотелось побыть одной. Вид у него был грустный и разочарованный.

– Встретимся завтра утром, ладно? – с преувеличенным энтузиазмом проговорила я. – Позавтракаем и сразу на Мотт-стрит.

Массимо кивнул. Нет, не могу я больше это выносить! Нужно побыть одной и хорошенько все обдумать. Я чмокнула Патрика в щеку, затем Массимо в губы, шепнула: «Я люблю тебя», – и, поймав такси, поехала к себе.


Ну и пылища! Пыль на кофейном столике, чемоданах, подоконниках… Окна зашторены, на телефоне мигает красный огонек автоответчика. Странно! Все давно звонят мне либо в салон, либо к Массимо…

«Сообщение для Джорджии Уоткинс. За вами числится задолженность по оплате электроэнергии. В случае неуплаты…»

Следующее:

«Мисс Уоткинс, беспокоят с кабельного телевидения. Мы не получили чек за…»

Хватит! Я выключила автоответчик. Стало еще хуже. Неоплаченные счета – это непростительно. Надо же, так увлеклась новым салоном и романом с Массимо, что обо всем на свете позабыла…

В холодильнике пустота, только одинокий, давно испортившийся йогурт.

– Срочно возьми себя в руки! – пробормотала я, затем быстро разулась и заказала китайскую еду, слава Богу, телефон не отключили.

До одиннадцати вечера я ни разу не вспомнила про салон на Мотт-стрит. Сначала оплатила все счета, а потом как заведенная скребла, чистила, убирала. Наконец присела на застеленную чистым бельем кровать и принялась за давно остывшую свинину под сладким соусом. Может, позвонить Массимо? Я набрала номер и тут же положила трубку. О чем говорить? Вряд ли он поймет, что мне страшно. Пока окончательно не запуталась, нужно с кем-то поделиться, но беда в том, что два самых близких человека помочь не смогут…

Я снова взялась за телефон. Для Википими, где спать ложатся с курами, уже очень поздно, но обратиться больше не к кому. Срочно нужна мама…

Дорин взяла трубку после первого же гудка.

– Салон «У Дорин», чем могу вам помочь? – сонно проговорила она. Кажется, у нее рефлекс выработался!

– Мама, привет!

– Джорджия? Что случилось?

– Ничего не случилось, – соврала я. На другом конце провода тихо. Дорин ждет, прекрасно понимая, что в одиннадцать вечера я не стала бы звонить просто так. – Все плохо, – призналась я наконец.

– Ну, детка, расскажи мне все.

Зажмурившись, я мысленно перенеслась в Википими. Мама зажигает лампу на туалетном столике, в ее спальне так уютно и тепло… На Дорин толстовка с символикой Бостонского университета и протертые на коленях пижамные штаны.

– Я боюсь, боюсь, что ничего не получится! – зарыдала я. – Дело не в том, что я не хочу… Просто страшно. Вдруг ничего не выйдет? Не могу я больше!

– Ш-ш, милая, успокойся. Чего именно ты боишься?

Голос Дорин, словно бальзам, успокаивал мои расшалившиеся нервы, но я продолжала реветь. В ту ночь мне казалось, весь мир катится в тартарары.

– Наш салон… Я не могу…

– Деточка, сделай глубокий вдох.

Борясь со слезами, я набрала в легкие побольше воздуха. Один вдох, потом второй…

– Так-то лучше! – проговорила мама. – А теперь расскажи, что случилось.

Мама в курсе последних событий. Вернувшись из Парижа, мы с Массимо рассказали ей о нашей находке, потом об обмане Жан-Люка, потом о мистере Кее и здании на Мотт-стрит. Признаюсь, Дорин очень меня удивила. Я-то думала, она воспримет нашу затею в штыки, а оказалось совсем наоборот. «Этот Жан-Люк мне сразу не понравился. Такие, как он, могут в любой момент гадость выкинуть». Дорин оказалась права, как всегда, права.

– Мне страшно… – наконец выдавила я.

– Почему?

– А что, если с салоном ничего не выйдет? Я так боюсь… Боюсь, что клиенты к нам не пойдут, что не будет прибыли и мы обанкротимся, что Жан-Люк подложит свинью, еще что…

– Сколько страхов! – рассмеялась Дорин. – Давай разберемся со всем по порядку.

– Не хочу отделяться! – выпалила я и, как после исповеди, почувствовала облегчение.

Мама молчала, наверное, решила глотнуть воды. На туалетном столике у нее всегда бутылка минералки.

– Понимаю, тебе страшно, – проговорила она. – Но, чтобы чего-то добиться, часто приходится идти на риск.

– Знаю, – малодушно ответила я, думая совершенно о другом. А что принес риск тебе, мамочка? Огромные долги? Годы беспросветной работы?

– Ни о чем, что сделала, не жалею, – прочитала мои мысли Дорин. – Сожалею только о несделанном.

– Я уже все решила…

Это правда. Мне нужно было услышать не совет Дорин, а приговор собственной мечте.

– А Массимо знает?

– Еще нет.


Следующее утро выдалось на удивление ясным и солнечным. Странно, но в самые трудные дни моей жизни стоит отличная погода. Лучше бы дождь пошел, по крайней мере это соответствовало бы настроению. В восемь зазвонил телефон. Неужели из телефонной компании? Нет, Массимо, добрый, отзывчивый Массимо. Надеюсь, он поймет, почему я бросаю его в такую минуту. «Жан-Люк» – мой второй дом, да и сам маэстро не так плох, как кажется. Я старательно припомнила все хорошее, что видела от него за десять лет. Какие шикарные рождественские вечеринки он устраивал! А самое главное – пригрел никому не известную девушку из Википими и дал ей шанс.

– С добрым утром, bella mia! – проговорил Массимо. Похоже, он уже давно на ногах.

– С добрым утром!

– Как насчет капуччино с горячими круассанами?

– Только что встала, – зевнула я. – Буду готова через полчаса.

– Тогда в обычном месте, ладно?

– Ладно, – грустно вздохнула я. Обычное место – маленькое кафе на Принс-стрит, недалеко от будущего салона. Мы уже представляли, как будем там каждое утро завтракать…

– У тебя все нормально?

– Да, конечно.

– Приготовил тебе сюрприз! – радостно объявил Массимо.

Что еще за сюрприз? Его самого ждет сюрприз, причем пренеприятный!

Я быстро оделась и, даже не причесавшись, бросилась на улицу. Меньше всего на свете мне хотелось заставлять Массимо ждать. Наверняка уже сидит у окна, читает газету и каждую минуту смотрит на часы.

Увидев меня в дверях, он уважительно поднялся. Боже, ну прямо идеальные манеры! Не то что у парней из Википими… Меня уже ждали круассаны и дымящийся кофе.

– Я соскучился, – проговорил Массимо, взяв меня за руку.

– Я тоже, – хрипло отозвалась я. На душе кошки скребли. Милый, мой любимый Массимо! Лицо такое усталое, родное. Потянувшись через стол, я убрала с его лба темную прядь. На светло-оливковой коже появились первые морщинки. Как же я их раньше не замечала?

– Ну как, успела сделать то, что хотела?

– Да, – отвела глаза я, – на квартире был ужасный бардак и куча неоплаченных счетов. Еще немного – и телефон бы отключили!

– Вот поселимся вместе, и все изменится!

– Да, скорей бы! – с чувством сказала я. На такой риск я пойду. Да разве это риск: с Массимо я как за каменной стеной.

– Представляешь, будем вместе просыпаться, вместе ходить за работу! Я так долго об этом мечтал…

– Массимо… – Сердце понеслось галопом.

Он жестом попросил у официантки счет.

– Знаешь, я…

– Ты допила капуччино?

– Нет еще.

Массимо поднялся с места. Нужно его остановить, нужно набраться смелости и сказать то, что решила. Но как же себя заставить? Обратного пути уже не будет…

– Подожди, хочу кое-что тебе сказать. – Горло судорожно сжалось, по щекам потекли слезы. – Я не могу!

– Что не можешь? О чем это ты? – Массимо снова сел.

– Уйти из «Жан-Люка»… Быть партнером вам с Патриком.

– Джорджия, что ты такое говоришь?

– Я передумала.

– Ради всего святого, почему?!

– Потому что очень боюсь! Наверное, мне это просто не по силам…

Мы через многое вместе прошли, но таким Массимо я еще не видела. Лицо осунулось, за минуту он постарел лет на двадцать.

– Все понятно, – кивнул он. – Конечно, тебе страшно. Не беспокойся, bella. Все будет в порядке, наш салон…

– Массимо, я серьезно! Правда, не могу! – Голос дрожал, но я решила идти до конца. Уж слишком меня напугал Жан-Люк.

– Bella, bella. – Пытаясь успокоить, Массимо взял меня за руку. – Все будет в порядке.

– Нет, не будет… Я все уже решила!

Массимо отпустил мою руку и откинулся на спинку стула.

– Ты серьезно? – только и спросил он.

– Да.

– Неужели бросишь нас в такой момент?

– Выходит, что да.

– Доверяешь Жан-Люку больше, чем мне?

– Массимо, дело не в доверии. Просто…

– Нет, именно в доверии, других вариантов нет. Думаешь, мне не по зубам то, на что я замахнулся?

– Я только…

– Тогда скажи, скажи это сама!

– Прекрати, пожалуйста! – взмолилась я.

– Ну давай, скажи! – раскачиваясь на стуле, повторил Массимо. Он неосторожно задел локтем фарфоровое блюдце, которое упало на пол и, естественно, разбилось.

Я нагнулась, чтобы собрать осколки. Надо же, блюдце разбилось почти пополам… К столику подошла официантка, однако, увидев наши лица, покачала головой и поспешно ретировалась.

– Будь ты уверена, что с салоном все получится, ни за что бы нас не бросила, – съязвил Массимо. – Никаких страхов не появилось бы!

– Ладно, хорошо…

– Что хорошо?

– Ты прав.

– Значит, ты действительно мне не доверяешь.

– Не только тебе, Массимо. Я даже самой себе не доверяю!

– Тогда и говорить не о чем. – Резко поднявшись, он бросился к двери.

– Подожди, пожалуйста!

Массимо уже взялся за дверную ручку. Боже, он уходит! Что же делать?!

– Не уходи, прошу тебя!

– Для кого я все это затеял? – задыхался от гнева Массимо. – Для тебя, для нас! Без доверия ничего не получится, ничего! – Он хлопнул дверью и вышел.


Несколько минут я сидела, пытаясь привести в порядок дыхание. Мой уютный мирок превратился в голую пустыню. В глазах потемнело, голова кружилась. Что я наделала? Хотела защитить себя, обезопасить, а что вышло? Жизнь себе испортила! Кое-как поднявшись, я вышла на улицу. Ярко светит солнце, воздух чистый и свежий. Я прошла по Принс-стрит к обувному, который открыли всего неделю назад. Босоножки на низком каблуке, яркие сандалии, шлепанцы. Несколько метров – и я на Мотт-стрит. Ноги сами несут меня к салону. Неужели нравится себя мучить? Солнечные лучи играют на витражах собора Святого Патрика. А вот и салон. Штукатурка, строительные леса, вроде бы все как обычно… Нет, что-то изменилось, но что именно? «Хочу кое-что тебе показать. Тебя ждет сюрприз…» – словно издалека донесся голос Массимо.

Я подошла поближе и, прищурившись, стала смотреть на большую вывеску. Крупными белыми буквами на вывеске было написано: «У Дорин».

Во тьме

Никогда не задумывалась над смыслом выражения «Из огня да в полымя». Это ведь просто слова… Зато после ссоры с Массимо пришлось не только задуматься, но и через себя пропустить. Везде, абсолютно везде мерещились пустые глаза Массимо. Сколько в них упрека, боли, разочарования! Он старательно меня избегал, а когда я пыталась с ним заговорить, демонстративно отворачивался и уходил. Нет, он не из тех, кто ругается и брызжет слюной, но разве от этого легче? На следующий день после ссоры в кафе мне прислали коробку с вещами из его квартиры. Все до зубной щетки, а вот записки я не нашла.

Патрик тоже обиделся, но хоть разговаривать со мной не перестал. В отличие от Массимо он понимал, почему я так поступила. Те, кто вырос в холодной глуши Нью-Хэмпшира, вообще отличаются осторожностью и нерешительностью. Наверное, эти качества передались мне вместе со светлыми волосами и веснушками.

А вот Массимо… У него совсем другая генетика, он не хотел и даже не пытался меня понять. Кто мог подумать, что он воспримет все так близко к сердцу? Я-то наивно надеялась, что смогу сохранить и работу в «Жан-Люке», и любовь Массимо…

– Он ведет себя так, будто его обманули или предали, – жаловалась я Патрику, щедро поливая слезами поп-корн.

– Ну, в каком-то смысле он прав.

– Как ты можешь так говорить!

– Так и получается! Раз не идешь с ним до конца, значит, не доверяешь.

– Дело не в том, что я не доверяю ему или тебе, а в том, что…

– Ерунда! – рявкнул Патрик. Кажется, он злится сильнее, чем я думала. – Если бы салон открывал Жан-Люк, ты бы, не задумываясь, к нему побежала!

– Это совсем другое дело!

– Правда? И в чем разница?

– Жан-Люк уже доказал, что может… – не решилась закончить я и глотнула пива. – С ним… с ним нет никакого риска…

– Ну! – закричал мой приятель. – Ты не хочешь ничем рисковать, ничем, совершенно ничем!

– Как…

– Ты что, вообще ничего не понимаешь?! Мы с Массимо доверились тебе, хотели сделать полноправным партнером… Только твой талант и все, никакого денежного взноса!

Я молча глотала слезы. А что тут скажешь? Патрик прав…

– Он по-прежнему хочет назвать салон «У Дорин», – глухо объявил Патрик.

Я покачала головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Сидящие у барной стойки парни радостно загалдели.

– Почему? Мне от этого еще хуже!

– Не знаю, – пожал плечами Патрик. – Может, надеется, что ты передумаешь, а может, ему нравится название.

– А тебе?

Красивые губы растянулись в грустной улыбке.

– Ты же знаешь, как я люблю твою мать. Хотя скрывать не буду: мое отношение к тебе изменилось.

– Ну пожалуйста, не надо! Я не хочу с тобой ссориться!

– Я тоже, детка, но ты сильно меня обидела.


Массимо и Патрик готовились к уходу. Точной даты я не знала, а они мне не говорили. Наверное, недели через две. В салоне они держались подальше друг от друга и почти не разговаривали, чтобы не возбуждать подозрений. А меня полностью игнорировали. Каждый день становилось все труднее и труднее. Даже работать расхотелось.

– Что случилось? – спрашивали все клиентки подряд. Бедфорд, Пять городов, Шорт-Хиллз, Манхэттен – все сгорали от нетерпения.

– Ничего, – сипела я. В довершение ко всему угораздило простудиться. Глаза красные, из носа течет. Надо же, когда нужно выглядеть на все сто, чтобы Массимо понял, что теряет, я совершенно расклеилась.

А потом по «Жан-Люку» поползли слухи, что мы расстались. В салоне всегда о чем-то болтают, а в нашем случае все было более чем очевидно. Массимо со мной не разговаривал, а если возникала потребность, передавал через ассистентов.

– Массимо просит сделать волосы миссис Зет светлее.

– Массимо считает, что блонд должен быть лимонным, а не золотистым.

С каких пор он меня учит?

– Массимо думает, что каштановый подойдет больше.

– Массимо говорит, корни остались непрокрашенными.

Я терпела-терпела – и взорвалась:

– Может, хватит играть в испорченный телефон?! Если есть что сказать, пусть сам говорит, а не передает через третьи руки!

В мгновение ока новость разошлась по всем клиенткам.

– Милая, мне так жаль, что вы с тем симпатичным итальянцем расстались! – сочувственно вздыхали они. Пытаясь утешить, дамы заваливали меня подарками: шоколадом, шампанским, бижутерией.

– Джорджия, детка, только не падай духом!

Решив, что так дальше продолжаться не может, я прошла вслед за Массимо в подсобку. К счастью, никто не подслушивал.

– Массимо, пожалуйста, так больше не может продолжаться! Давай поговорим!

– А кто виноват? – В карих глазах вспыхнуло негодование. – Нет, прости, не могу. – Он достал из холодильника белковый коктейль.

– А когда сможешь? – не отставала я. – Ничего не изменилось. Я все так же люблю тебя!

Он молча налил коктейль в фарфоровую чашку и пошел к двери.

– Представь, что сейчас мы на одном берегу океана, – не оборачиваясь, проговорил Массимо. – Переберемся на другой – тогда и поговорим.

Он вышел из подсобки, плотно закрыв за собой дверь.

Что имел в виду Массимо? Неужели у нас есть надежда? От отчаяния я не знала, за какую соломинку цепляться. Вроде бы он меня не возненавидел! Только бы океан не оказался слишком глубок и наша утлая лодчонка не пошла ко дну.


Жаркое летнее утро. Понедельник. Пахнет раскаленным асфальтом. Недалеко от здания «Эн-Эн» ведутся ремонтные работы. Бам-бам-бам-бам! И так целый день. Уши закладывает даже на последних этажах небоскреба. Почему я работаю в такой ужасный день? По понедельникам клиентов немного, а сегодня вообще нет желающих просидеть в душном салоне два часа, чтобы сделать укладку, которая через пять минут развалится.

А я работаю. Так уж повелось в «Жан-Люке»: по понедельникам выходят все старшие стилисты и колористы. Спрашивается, зачем?

Массимо и Патрик взяли выходной. С одной стороны, мне было легче, а с другой – страшно одиноко. А скоро они уйдут навсегда… Казалось, салон лишился души и сердца, хотя остальным, похоже, все равно. Фейт, Кэтрин и даже Жан-Люк ведут себя, будто ничего не случилось.

Парни, наверное, на Мотт-стрит. Салон (язык не поворачивается назвать его «У Дорин») готов к открытию. В минувшие выходные я, поддавшись искушению, съездила посмотреть. И на заднем сиденье такси, и на углу Спринг и Элизабет-стрит, где вышла, чтобы не попасться на глаза Патрику или Массимо, я пыталась отговорить себя от этой затеи.

Но ждать больше не было сил: так хотелось хоть издали увидеть, как выглядит салон после ремонта.

Пот градом катился по спине, юбка липла к коленям. Не знает, что такое жара, тот, кто не провел час в такси со сломанным кондиционером! От Элизабет-стрит до салона целых два квартала и ни одного высотного дома, в тени которого можно спрятаться.

Собор Святого Патрика, а напротив… у меня перехватило дыхание. Строительные леса исчезли, выставив на всеобщее обозрение обновленный кирпичный фасад. Салон получился великолепным, даже лучше, чем мы мечтали! Высокое крыльцо с огромной витриной, а перед ним кусты самшита. В окне второго этажа мелькнула тень, и я, вжав голову в плечи, шмыгнула в густую тень собора Святого Патрика.

Неужели я добровольно отказалась от салона, носящего имя моей матери? От отчаяния хотелось лечь на раскаленный асфальт и умереть.

– Джорджия?

Женский голос вернул меня из мира грез к грохоту пневмоперфораторов, пустому залу салона «Жан-Люк», знойному понедельнику. Это одна из администраторш, платок цвета бургунди изящным бантом повязан вокруг шеи.

– Звонит Триш. Просит принять сегодня вне очереди.

Она что, шутит, какая очередь? Нет, на лице администраторши ни тени улыбки.

– Скажите, что жду ее к трем, – сухо сказала я.

О скандалистке Триш я уже рассказывала, да ее и так все знают по зубастой фотографии в журнале «Нью-Йорк», где она ведет рубрику «Город и его люди». Стоит отметить, что улыбается Триш только для прессы, в реальной жизни накачанное «Ботоксом» лицо абсолютно невозмутимо.

Казалось, липкому, потному понедельнику не будет конца. Жуткая какофония перфораторов и французской попсы, лившейся из новехонькой стереосистемы, превратила меня в зомби. Тем не менее я безошибочно отделяла «одноразовых» посетителей от тех, кто может превратиться в постоянного клиента. Вот, например, стопроцентная «однодневка» – высокая, стройная женщина с длинными русыми волосами. Вылитая Мортиша из «Семейки Адамсов»! Во время предварительной консультации она сообщила, что последний раз мыла голову три недели назад. Этого еще не хватало! Пусть ассистентка как следует промоет ей волосы, прежде чем сажать в кресло!

– Простите, а голову вы не моете в знак протеста или в секте состоите? – как можно невиннее поинтересовалась я. В волосах у нее, наверное, целый зверинец!

– Да нет, просто парень, который меня стрижет, сказал, что работа сальных желез… как же… э-э-э… благоприятно влияет на волосы, – с важным видом пояснила Мортиша.

Хм, надо же, железы… А я было подумала, что она лет десять в парикмахерскую не заходит!

– А кто вас стрижет?

Мортиша назвала имя очень известного английского стилиста, салоны которого можно найти в любой точке земного шара. Может, она голову мне морочит? Боюсь, это так и останется тайной…

К трем часам я успела позабыть, что милостиво согласилась принять Триш вне очереди. Но вот запахло приторными духами, и послышался низкий грудной голос.

– Сегодня я без записи, дорогая! – пропела Триш, причем «дорогая» получилось больше похожим на «идиотка».

В руках у нее огромный букет бежевых роз. Интересно, что происходит?

– Тебе, милая!

Я онемела от удивления, хотя, если честно, удивляться было нечему. Всему есть свое объяснение, и профессиональному успеху Триш тоже. Хочешь первой узнавать новости – прикармливай потенциальных информаторов.

– Спасибо! – Я расцеловала ее в обе щеки. Так принято в «Жан-Люке»: весьма изящно и по-французски.

От кожи и волос пахло духами «Ангел», любимыми женщинами определенного возраста.

– Поздравляю! – заговорщицки прошептала журналистка.

О чем это она? Ее лицо так близко, что видны крошечные темно-серые точки между бровями. Вот они, следы уколов!

– С новым салоном поздравляю! – пояснила она.

Сейчас плиты пола разверзнутся и я упаду в преисподнюю. Кто проболтался, черт побери?! Рассказать Триш – все равно что на первой странице «Нью-Йорк таймс» напечатать!

– Послушайте, это пока еще секрет, так что…

– Не бойся! – перебила она. – Буду нема, как могила!

– Откуда вы…

– Клаудиа Джи рассказала.

– Стойте, а она откуда…

– От миссис Кей! – Триш явно наслаждалась моим испугом. Неудивительно, журналисты и нужны для того, чтобы узнавать новости раньше всех. Нет, милая, главное ты, как всегда, упустила: мы с Массимо расстались, и к новому салону я не имею никакого отношения.

Журналистка устроилась в кресле, а я попросила ассистентку поставить цветы в вазу (у нас их целая полка). Может, стоит довериться Триш?.. Еще в детстве мама учила, что, когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать.

Я аккуратно расчесала волосы клиентки. Боже, от частого окрашивания они стали как солома. Выручают лишь дорогие восстанавливающие бальзамы и укладка.

– Милая, ты в порядке? – раздраженно спросила Триш. Наверное, я веду себя тише обычного и не сплетничаю.

– Да, конечно. Что-то не так?

– У тебя руки дрожат.

И правда, пальцы дрожат, как с легкого похмелья. Кстати, а чем не предлог?!

– Боюсь, переусердствовала вчера со «Вдовой Клико», – горестно вздохнула я.

– Ну, тогда у меня есть противоядие! – Триш схватила сумочку, содрала защитную упаковку с инициалами Жан-Люка и достала маленькую серебряную таблетницу. – Вот, попробуй!

– Что это? – спросила я, глядя на грязно-зеленую пилюлю. Не буду пить даже под страхом смерти! Куда бы выбросить эту гадость?

– Гомеопатическое средство, – заговорщицки зашептала Триш. – Доктор Зи прописал!

Пришлось положить пилюлю под язык. Доктор Зи – известный китайский диетолог/иглотерапевт/гомеопат – всего за год приобрел такую популярность, что к нему в Куинс за волшебными таблетками и снадобьями съезжается половина жителей Верхнего Ист-Сайда.

Триш отвернулась, чтобы поставить сумочку на полку, а я тайком выплюнула таблетку в корзину для мусора. Ничего против китайской медицины не имею, но глотать неизвестно что неизвестно от чего… боязно.

Что же делать? Нужно срочно предупредить Патрика и Массимо. Если Жан-Люк узнает о салоне раньше времени, разразится скандал.

Сейчас закончу с Триш, а потом у меня еще пара клиентов. Наверное, попрошу кого-нибудь из колористов меня подменить, тем более что за многими должок. Я просто обязана поехать на Мотт-стрит.

Быстро закончив двухслойное окрашивание, я посадила журналистку под лампы. Клянусь, это в первый и в последний раз, но мне придется ее оставить, вернее, передать кому-нибудь другому.

– Двадцать минут, – сказала я ассистентке.

Так, кто из коллег меньше всех страдает от жары? Фейт Хоником, кто же еще!

Фейт стояла у окна, глядя на плавящийся под июньским солнцем Манхэттен. Гладкие снежно-белые волосы, морщинки в уголках глаз. Ей не нужны ни дерматологи, ни пластические хирурги, ни колористы, эта женщина любит себя такой, как есть.

Я нерешительно подошла к ней. С такой высоты снующие по Пятой авеню люди похожи на муравьев.

– Фейт?

Она подняла на меня удивительной синевы глаза:

– Да, милая?

– Мне очень нужно отлучиться. Не могли бы вы…

– Без проблем, – не дала договорить она и легонько коснулась моей ладони. Какая нежная у нее кожа! – Надеюсь, у тебя все будет в порядке.

Я чмокнула ее в щеку:

– Спасибо огромное!


Оставив Триш под лампами, а двух клиенток на банкетке, я опрометью бросилась в лифт. Такси удалось поймать почти сразу, но на этом везение кончилось. На Парк-авеню пробка, на Лексингтон-авеню затор.

– В чем дело? – спросила я водителя.

– Президент приехал, вот и творится неизвестно что.

Хаос и какофония. Спасаясь от перегрева двигателя, водители отключают кондиционеры и открывают окна. Я вспотела так, будто марафон пробежала. Может, хоть волосы в хвост убрать? Ну и видок у меня, наверное! Что подумает Массимо?

Впрочем, это сейчас не важно. Пусть думает, что хочет, главное, сообщить им с Патриком, что кто-то проболтался и секрет раскрыт. Триш доверять нельзя. Она, может, никому и не расскажет, а статью напишет. Псевдонимов-то хоть отбавляй, равно как и бульварных газетенок. Менеджеры Жан-Люка не дремлют, так что, где бы ни написали о Патрике и Массимо, маэстро все равно узнает.

Дорога каждая минута, поэтому разумнее всего было бы просто позвонить Массимо. Пожалуй, да. Но, во-первых, неизвестно, провели ли в новый салон телефон, а во-вторых и в главных, страшно хотелось его увидеть. Может, если он поймет, что мне не все равно, если я спасу их с Патриком от гнева Жан-Люка, то… То что? Массимо перестанет меня ненавидеть? Согласится со мной дружить? Не знаю, но попробовать-то можно!

К тому времени как мы приехали на Мотт-стрит, казалось, что если кого и нужно спасать, то меня.

Даже не глядя в зеркало, я знала, что похожа на краснощекую панду: тушь потекла, помада размазалась.

Парадная дверь закрыта, и, заглянув в окно, я увидела какого-то парня в спецовке. Я постучалась, и он открыл. Повеяло свежестью – слава Богу, у них работает кондиционер.

– Массимо и Патрик на месте?

– Наверху, в кабинете.

Я пошла к лестнице.

– Эй, подождите, а вы о встрече договаривались?

– Все в порядке, я… – Что сказать? Бывшая подружка Массимо? Приятельница Патрика? Нерадивая партнерша? – Их знакомая, – твердо проговорила я.

Посмотрев на меня, рабочий покачал головой и поспешил скрыться.

* * *

Поднимаясь по ступенькам, я только и делала, что смотрела по сторонам и удивлялась. Надо же, как красиво! Даже слишком красиво! Похоже, Патрик с Массимо денег не жалели! Этакий небрежный шик: мягкое освещение, белые вазы от Джонатана Адлера, черно-белые фотографии в деревянных рамах.

А вот и Массимо! Мой приход застал его врасплох, так что вместо ставшего привычным холодного равнодушия я увидела целый букет эмоций: удивление, испуг, досаду, раздражение. И – неужели мне показалось? – капельку радости.

– Джорджия! – воскликнул он.

– Что такое? – послышался откуда-то издалека голос Патрика.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Массимо. – Зачем пришла?

– Они все знают! – выпалила я.

– Кто «они»? И что знают? – Патрик вышел на лестницу и встал рядом с Массимо.

– Они… Можно войти?

Парни расступились, пропустив меня в кабинет. Все именно так, как я себе представляла: очень уютно, просторно, светло. Над столами пробковые планшеты с фотографиями супермоделей: Изабелла Росселлини, Синди Кроуфорд, Клаудиа Шиффер. В углу кофеварка и круглые фарфоровые чашки. Из этих самых чашек мы с Массимо по утрам пили кофе. Боже, как счастлива я была и думала, что так будет всегда.

– Что происходит? – поинтересовался Патрик. Устроившись в кресле, он вопросительно смотрел на меня. Массимо застыл у двери, готовый в любую минуту сбежать.

– Это… м-м-м… Триш сказала… – запнулась я. Ну почему мне с ними так трудно? – Ко мне сегодня приходила Триш и… поздравила с открытием нового салона.

Оба смотрят непонимающе.

– Значит, она в курсе, – увереннее проговорила я. – Ей Клаудиа Джи рассказала, а той…

– Миссис Кей, – договорил за меня Массимо.

Я раскрыла рот от удивления:

– Откуда ты знаешь?

Массимо облокотился о дверной косяк. Он так близко, я чувствую аромат его парфюма…

– Потому что сам попросил миссис Кей рассказать Клаудии Джи, – сухо ответил он. – А Дива, естественно, проболталась Триш.

Я смотрела то на Массимо, то на Патрика. Лица у обоих совершенно постные, вытянутые. Похоже, у них какой-то план.

– Значит, вы знали…

– У нас все готово, – объявил итальянец. – В конце недели открываемся.

– Так что пусть болтают! – засмеялся Патрик.

Я разревелась, не расплакалась, а именно разревелась, с растеканием туши и красными пятнами на щеках. Парни смотрели на меня в немом удивлении.

– Я думала… думала… – запинаясь, лепетала я.

Да, судя по всему, ни Патрик, ни Массимо помогать мне не собираются.

– Завтра поговорим с Жан-Люком, – наконец сказал Массимо, – так что бесплатная реклама не помешает. С самой Триш мы беседовать не стали: из уст Клаудии Джи та же самая информация звучит гораздо убедительнее. Первую статью «Пейдж сикс» публикует в среду, а на следующей неделе выйдет еще одна в журнале «Нью-Йорк».

Массимо, как всегда, просчитал все действия на несколько ходов вперед. Теперь его план кажется вполне реальным. Нет, он и раньше казался реальным, просто… До открытия меньше недели, значит, я вижу их с Патриком последние дни… Как же… Как же я буду жить?

– Ну, извините… – пролепетала я, вытирая слезы. – Мне пора.

Обреченно посмотрев на Массимо, я бросилась на лестницу. Страшно подумать, сколько горя мы друг другу принесли! Но я его по-прежнему люблю… Почему мы не можем быть вместе?

Слезы застилали глаза, я опрометью бросилась на раскаленную Мотт-стрит.


На следующее утро на работу идти совершенно не хотелось, и я, как могла, тянула время. Остановилась у газетного киоска на углу Пятьдесят девятой и Лексингтон-авеню. Наверное, передовицы пестрят заголовками вроде «Жан-Люка предали» и «Элитный салон теряет сотрудников». Следующая остановка – небольшой продуктовый, где я купила холодный кофе. Все, больше медлить нельзя, первый клиент в десять утра.

Даже не представляю, чем закончится сегодняшний день. Жан-Люк в гневе страшен, а тут двойное предательство, хорошо организованный заговор. Хотя я-то из-за чего нервничаю? Не мне идти в его кабинет, не мне пригибаться и уворачиваться, когда шеф начнет кидаться мебелью. А как бы я себя чувствовала, если бы уходила с Патриком и Массимо? Эх, надо было спросить, в котором часу они собираются поговорить с маэстро…

Лифт привез меня на последний этаж, и я вдохнула знакомый запах лаков, красок и шампуня. Совсем скоро все изменится, и не к добру. Начинается новая глава в моей жизни, где я буду без любимого, без друзей, одна. Я огляделась по сторонам: Патрик и Массимо на местах, в салоне обычная утренняя суета.

Первая клиентка – жена редактора крупного журнала, бывшая модель. У нее двухслойное окрашивание – смесь платинового блонда и розовато-красного.

– Ты как, едешь в эти выходные на пляж? – спросила она. «На пляж» – это, конечно же, в Хэмптонс!

– Боюсь, не выйдет, – покачала головой я. Даже если бы мы с Массимо не расстались, отпуска в этом году все равно не получилось бы: все деньги ушли на салон.

Я посмотрела на него – как ни в чем не бывало филирует челку жены пластического хирурга. Ну и выдержка, можно подумать, это самый обычный день.

Фейт Хоником у окна, у нее – монохромное окрашивание. Закончив, она на минутку подошла ко мне.

– Ну, как вчера? Все прошло хорошо?

– Да, спасибо огромное! А как мои дамы?

– В полном порядке благодаря твоим записям, – отозвалась Фейт, – хотя главное, что у тебя все хорошо. Понадобится замена – обращайся, всегда пожалуйста.

Вернувшись на свое место, Фейт занялась актрисой, лицо которой казалось смутно знакомым. А у меня целая банкетка ожидающих, даже расписание страшно посмотреть. Наверное, так даже лучше: не будет времени думать о Массимо с Патриком.

Быстро, сначала мелирование, а потом миссис Икс – мультитональное окрашивание: основной тон шоколадный, вокруг лица теплые красноватые пряди. Весьма удачное цветовое сочетание, действует эффективнее, чем пластическая хирургия. Я аккуратно оборачивала фольгой пряди. Нужно думать о работе, только о работе. Обычно я болтаю без умолку, а клиенты только этого и ждут. Стилисты, колористы и даже маникюрши должны быть в курсе всех событий: от политики до мира моды. Похоже, все посетители друг друга знают. Если ко мне записывается жена кандидата от демократической партии, все следующие клиентки спрашивают, как я расцениваю его шансы, а если владелица модного ресторана – просят забронировать столик.

Сегодня мне не до пустых разговоров.

– Вы слышали о Митци Эн? – поинтересовалась миссис Икс, всем видом показывая, что ее совершенно не интересует самый громкий скандал минувшей недели: супруг наследницы многомиллионного состояния сбежал со стюардессой/секретаршей/массажисткой. Точно не помню, да и какая разница? Я торопливо закивала, но миссис Икс ожидала большего энтузиазма и была явно разочарована.

– Пятнадцать минут под лампами, – объявила я, установив личный рекорд в мультитональном окрашивании. Теперь нужно устроить ее с максимальным комфортом: британское издание «Вога» плюс чашечка кофе с молоком.

В тот момент и раздался страшный грохот. Звук резкий, неприятный, заглушающий все остальные, издать такой может только человеческое тело.

На долю секунды в салоне воцарилась тишина, даже гул фенов стих, а потом кто-то закричал. Обернувшись, я увидела распростертую на полу Фейт. Гладкие волосы рассыпались по полу белым веером, на губах – довольная улыбка.

– Сделайте что-нибудь! – раздался пронзительный женский голос. Боже, это же я кричу. – Вызовите «скорую»!

Все двигались как в замедленном кино. Все, кроме Массимо, который уже набрал какой-то номер и рассказывал о случившемся. Мой Массимо, милый, любимый… Конечно, а кто же еще?

Над Фейт хлопотали ассистентки.

– Ей нужен воздух! – закричал Патрик. – Откройте окна!

Из приемной послышались вопли Голубчика. Голос у него высокий, совсем как сирена «скорой помощи».

– Кто-нибудь умеет делать массаж сердца? – спросил Патрик. – Есть здесь врач или медсестра?

Стилисты, клиенты и ассистенты застыли в немом ужасе. Нечто подобное может случиться в кино, в метро, с кем-то из посторонних. Только не в нашем салоне и не с Фейт Хоником.

– Фейт, милая, вставай! – завывал Голубчик.

– «Скорая» уже выехала, – объявил Массимо и осторожно подложил под голову Фейт маленькую подушку. Патрик пытался нащупать пульс.

– Знаете, моя падчерица однажды тоже упала в обморок, – скрестив на груди руки, рассказывала одна из клиенток. – Оказалось, аллергический шок, духов в «Барнис» нанюхалась.

– Пульс есть! – объявил Массимо. Боже, да он просто чудо!

– Слава Богу!.. – пролепетал кто-то.

Грохот, металлический лязг, скрип колес – врачи прибыли. Крупные парни в зеленой спецовке среди вазочек и столиков на кривых ножках казались настоящими слонами в посудной лавке.

– С дороги! – кричали они. – С дороги!

К груди Фейт приложили липкий датчик энцефалографа.

– Как это произошло? Она что, упала? – спросил один из врачей.

– Кажется, сознание потеряла, – сказала я.

Прижав ко рту Фейт кислородную маску, врачи положили ее на носилки и понесли к выходу.

– Куда вы ее повезете? – спросил Массимо.

– В Ленокс-Хилл.

– Думаю, инфаркт, – сказал неслышно подошедший ко мне Патрик.

– Нет, не говори так! – со слезами на глазах взмолилась я.

– Милая, говори или не говори – хуже уже не будет.

Фейт унесли в лифт, а мы все будто приросли к своим местам. Массимо у двери, голова опущена, губы беззвучно шевелятся. Я догадалась, что он молится. Закончив, он поднял глаза и посмотрел на меня. Вокруг постепенно приходили в чувство наши коллеги и клиенты, а мы так и стояли, глядя друг на друга. Вот бы всю жизнь смотреть в его глаза и видеть в них любовь!

– Поеду в больницу, – проговорил Массимо.

Я кивнула. Конечно, должен же кто-то быть рядом с Фейт!

Он посмотрел на сидящих на банкетке дам.

– Простите, у нее никого нет. – Его голос задрожал, но он тут же взял себя в руки. – Мы ее семья.


Как прошел остаток дня? Ужасно. Подобные события бесследно не исчезают. Клиенты приходили и уходили, Жан-Люк попросил меня взять клиентов Фейт. К концу дня пальцы покраснели, голова раскалывалась. Мы с Патриком думали только о Фейт, а для большинства остальных случившееся – досадная неприятность.

Наконец я поняла, что хочу. Сигарету. За год выкуриваю сигарет пять максимум. Похоже, один из таких моментов настал. Массимо еще не вернулся, о состоянии Фейт новостей нет. Мы с Патриком то и дело переглядывались, будто поддерживая друг друга. Казалось, страшные события зачеркнули все наши разногласия и обиды.

Стрельнув у одной из ассистенток сигарету, я вышла на лестницу. Курить в здании категорически запрещено, но не спускаться же на лифте с самого верхнего этажа! Желая максимально насладиться каждой затяжкой, я не спешила. Кстати, а где наш маэстро? Повесил на меня клиентов Фейт и исчез. Странно, дверь на служебную лестницу открыта. Поддавшись неясному предчувствию, я поднялась по ступенькам и… услышала голос Жан-Люка.

– Надеюсь, в новости ничего не просочится?

– Нет, конечно. Даже не беспокойтесь… Завтра мне принесут все газеты, но у нас еще никогда…

Кажется, это миссис Эн-Эн…

– Фейт – идиотка! А если начнет болтать, что поскользнулась на плитках или аллергию у нас заработала?

Я стала медленно пятиться, будто от приготовившегося к атаке хищника. Тошнит, еще немного, и вырвет! Сколько лет Фейт проработала на Жан-Люка? А знакомы они и того дольше…

Затушив сигарету, я бросила бычок на лестницу. Вспомнились слова, которые любит повторять Дорин: «Бог говорит с тобой каждую минуту. Остается только слушать». Господь для нее не просто всемогущий, всезнающий повелитель. Мама слишком прагматична и цинична, чтобы безоговорочно во что-то верить. Наверняка она имела в виду, что только глупец может не замечать очевидного.


В салон Массимо вернулся лишь к шести, очень усталый и измученный. Он всегда восхищался Фейт, да мы все ею восхищались. Такая спокойная, надежная, разве с ней что-то может случиться? А теперь она в больнице…

– Прогнозы хорошие, но Фейт до сих пор в реанимации. Врачи считают: обморок случился из-за сильного перенапряжения. Завтра к утру будут готовы результаты анализов.

В зале мы остались втроем: Патрик, Массимо и я. Как бы я ни беспокоилась за Фейт, в тот момент мои мысли были о другом: мы одно целое. Не отпущу их ни за что на свете, а все страхи – ерунда.

– Ну, дружище, – обращаясь к Патрику, начал Массимо, – кажется, нам пора. Момент не самый подходящий, но завтра это будет в газетах. Пойдем к Жан-Люку?

Патрик коротко кивнул, и они направились к лифту. Актовый зал, где вечерами работал Жан-Люк, этажом ниже. Массимо уже нажал на кнопку, когда я, словно очнувшись, бросилась следом:

– Стойте!

Оба обернулись. Дорогие мои, любимые…

– Я хочу с вами!

Массимо поднял усталые глаза.

– Могу я пойти с вами? Пожалуйста…

Они молчали. Боже мой, неужели уже поздно?

Наконец Массимо протянул мне руку:

– Пойдем! Мы партнеры, как договаривались.

Война

Солнечным летним утром салон «У Дорин» на Мотт-стрит распахнул двери. Первые посетители придут к десяти утра. Накануне вечером мы обзвонили всех, кто на ближайшую неделю записался к нам в «Жан-Люк».

– Миссис Эл? Беспокоит Массимо из «Жан-Люка». Вообще-то я уже не из «Жан-Люка»… Нет-нет, не беспокойтесь! Мы открыли новый салон на Мотт-стрит… Да, правильно, в Нолите. Завтра о нас в газетах напишут… Конечно, завтра в одиннадцать тридцать. Договорились! Ну, до встречи!

Одну за другой мы обзвонили всех клиенток из списка, который Патрик с Массимо составляли несколько месяцев. В основном дамы реагировали положительно и обещали прийти.

А еще к нам просятся ассистенты из «Жан-Люка».

– Салон «У Дорин», чем могу вам помочь?

Салон «У Дорин»… Боже, я словно в детство вернулась!

– Джорджия?

– Да?

– Это Тиффани!

Сердце болезненно сжалось: ну вот, сейчас начнутся упреки, обиды, обвинения.

– Что случилось, Тифф?

– Читала сегодняшние газеты, поэтому и звоню…

– Послушай, мне очень жаль, но…

– Можно мне у вас работать? – выпалила девушка.

На душе стало легко, как в тот момент, когда я решила уйти с Патриком и Массимо.

– Ну конечно, – осипшим от волнения голосом проговорила я.

– Эмилио и Сью тоже хотят к вам, – продолжала Тиффани. – Ребята, у вас уже есть ассистенты?

Нет, ни одного. Похоже, Массимо заранее знал, что так случится, и не стал никого брать.

– Пусть приходят! – радостно сказала я.

Попрощавшись с Тиффани, я обернулась к Массимо, который ставил в вазу большой букет из фрезий и орхидей.

– К нам придут Тиффани, Эмилио и Сью! – сказала я.

– А еще Лори и Джеффри.

– Представляю, как взбесится Жан-Люк!

– Да он уже взбесился…

Я вспомнила вчерашний вечер. Когда мы объявили, что уходим, Жан-Люк повел себя подозрительно спокойно. Лишь мертвенно-бледные губы выдавали бурлящие внутри эмоции. «Мы открываем свой салон», – коротко и спокойно сказал Массимо. Жан-Люк встал и молча показал на дверь. Проходя мимо, я чувствовала гнев, страшными волнами исходящий от маэстро.

– Он потеряет больше половины ассистентов, – заметила я.

– Жан-Люк этого так не оставит. Обязательно отомстит. Вылепит три глиняных фигурки и воткнет иголки в их сердца!

– Ужас какой!

– Не бойся, bella, я шучу!

Голос у Массимо совершенно спокойный. Удивительно, но его спокойствие передалось и мне. Страх отступил. У нас получится… Все будет хорошо.

– Иди ко мне! – Массимо раскрыл объятия. Какие сильные у него руки, сильные и надежные. Ужас, я ведь чуть его не потеряла! – Я так рад, что ты здесь, со мной…

– Я тоже… Массимо, прости меня…

– Ш-ш, bella, – он прижал к моим губам палец, – главное, мы вместе!


В десять утра в салоне играл любимый джазовый квартет Массимо, у каждого рабочего места – живые цветы. На хрустящих белых полотенцах – ножницы и расчески, а у меня – фольга, зажимы, ватные тампоны. Прибыли первые ассистенты из «Жан-Люка» – те, кто ушел, едва прочитав утренние газеты.

Часы пробили десять – никого. Десять пятнадцать. Половина одиннадцатого. Мне стало не по себе: где же клиенты? Вряд ли все опаздывают! Хотя всякое бывает…

– Вдруг они не могут найти Мотт-стрит? – предположил Массимо.

– Или решили, что мы открываемся на следующей неделе, а не на этой, – неуверенно сказал Патрик.

Похоже, они обескуражены не меньше, чем я.

– Думаю, после обеда клиенты появятся, – бодро проговорила я. – А пока не будем терять времени, нам есть чем заняться!

Дела и правда нашлись: освещение над рабочими местами недостаточно яркое, парадная дверь скрипит, стереоустановка ломается.

Полдень… Два часа… Полтретьего… Ни одного клиента!

– Джорджия? – Тиффани присела за кофейный столик.

– Да, Тифф?

– Слушай, только не обижайся, но ты уверена, что… все будет в порядке? Я-то думала, к вам все клиенты перебегут…

– Мы тоже…

– Начинать всегда трудно, – вмешался Патрик. – Удивляться нечему: мы ведь пытаемся перетянуть клиентов из центра в никому не известную Нолиту. Да и стиль у нас совсем другой…

– Думаешь, клиенты его оценят? – нетерпеливо перебила Тифф. Испугалась девочка, хотя упрекнуть ее не в чем: у Жан-Люка она хоть что-то на чаевых зарабатывала, а здесь без клиентов ничего не получит. Равно как и мы все…

– Да, конечно! – с преувеличенным энтузиазмом сказала я. – Посетители не сразу, но придут… Оглянись по сторонам: ты когда-нибудь видела салон красивее?

В эту минуту в дверях появилась девушка. Мы все чуть не подпрыгнули от неожиданности. Кажется, в «Жан-Люке» я ее не видела… Волосы огненно-рыжие, явно не в стиле Верхнего Ист-Сайда. Потертые джинсы, ярко-оранжевый топ, в носу маленький алмазный гвоздик.

– Чем можем вам помочь? – первым спросил Массимо.

– Новый салон? – поинтересовалась девушка.

– Да, только сегодня открылись!

– Красиво… – оглянувшись по сторонам, проговорила гостья.

– Спасибо, – отозвался Массимо. «Красиво…» Бедная девушка не может придумать ничего оригинальнее! А мы взвалили на нее весь груз ожидания…

– И сколько берете за стрижку? – спросила она, коснувшись копны ярко-рыжих волос.

– Девяносто у младшего стилиста, сто пятьдесят у старшего.

– Сто пятьдесят? – не веря своим ушам, переспросила девушка.

– Да, мы же…

Но посетительница уже качала головой:

– Вот так черт, сто пятьдесят баксов за стрижку! Где вы найдете таких идиотов?

Она повернулась и ушла, покачивая бедрами в потертых джинсах.

– Сто пятьдесят баксов за стрижку! – уже за дверью повторила она.


В следующие несколько дней ситуация практически не изменилась. Несколько отважных клиентов все-таки добрались до Мотт-стрит. Приезжала редакторша и бесстрашная дама с Шорт-Хиллз, открывшая короткий путь через Голландский туннель. Остальные либо извинялись через секретарей, либо просто не появлялись.

Вскоре выяснилось, что Жан-Люк не терял времени даром и провел массовую рассылку.

«Уважаемый клиент салона «Жан-Люк»! Предлагаем дисконт на стрижку у любого из старших стилистов салона и бесплатный пробный сеанс биотоков у нашего косметолога Вайолет. А после чашечки кофе в уютной обстановке «Жан-Люка» приглашаем воспользоваться услугами Деррика Дермиса, всемирно известного специалиста по пластической хирургии. С 1 июля по 31 августа предоставляем пятипроцентные скидки на инъекции “Ботокса”».

Боже милостивый! И как мы должны с этим конкурировать? Бесплатные стрижки, косметолог, «Ботокс»…

– Нужно просчитать, как долго мы сможем продержаться без клиентов, – на четвертый день сказала я Массимо.

– Уже просчитал, – отозвался он. – Три месяца. У нас тридцать тысяч отложено, по десять тысяч на месяц. Если к тому времени ситуация не исправится…

Неизвестно, о чем Массимо сожалеет больше: что просчитался насчет клиентов или что сорвал с места меня? Я, как могла, поддерживала их с Патриком, но получалось, честно говоря, не очень, наш красивый, построенный с таким трудом корабль шел ко дну.


Вторая среда в новом салоне. Мы с Массимо пришли, как обычно, в девять – несусветную для Нолиты рань. Магазины, за исключением круглосуточных, открываются не раньше десяти-одиннадцати. А что нам оставалось? Сидеть дома и киснуть?

Вместо этого мы кисли в салоне.

– Что это за парень? – спросил Массимо, заглядывая в приемную.

Мужчина среднего возраста нерешительно переминается с ноги на ногу. На клиента не похож, на праздношатающегося жителя Нолиты тоже. Как бы описать его поточнее? Коричневый костюм… м-м-м… далеко не лучшего качества, куплен, наверное, на распродаже, а туфли черные, потертые, на резиновой подошве. Незнакомец о чем-то спросил администраторшу, а она, поколебавшись, указала на нас.

Мне не по себе: ладони вспотели, по спине мороз пробежал. Патрик и Массимо как ни в чем не бывало потягивали остывающий капуччино.

– Джорджия Уоткинс?

Я встала, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

– Да?

– Распишитесь, что получили лично в руки, – проговорил незнакомец, протягивая тяжелый конверт. Вот почему я испугалась: этот мужчина похож на переодетого в штатское копа из детективного сериала.

– Что это?

– Повестка в суд! – пояснил мужчина, темные глаза радостно заблестели.

Точно такие же конверты были вручены моим компаньонам.

– По какому поводу повестка? – обескураженно спросил Патрик.

– Жан-Люк подал на нас в суд, – уныло ответил Массимо.

Конечно, кто еще?

– Но как он мог?! – вскричала я.

Мужчина в дешевом костюме уже ушел. Наверное, спешит испортить настроение кому-нибудь еще…

– Пойдемте! – позвал Массимо.

Мы поднялись на второй этаж. На нас вопросительно смотрели ассистенты. Сейчас никаких комментариев: сами до смерти напуганы.

Массимо набрал номер.

– Позовите, пожалуйста, мистера Кей, – вежливо начал он. – Мне плевать, что он на совещании! Дело срочное!

* * *

Чтобы добиться успеха в бизнесе, необходимо даже в самые трудные моменты сохранять присутствие духа. Мы старались, как могли. В семь вечера мы сидели в манхэттенском ресторане и ждали мистера Кей. Занятное заведение: мартини подают в бокалах размером с детскую ванночку!

Немного выпить сейчас не помешает – мы все в шоке. Почему Жан-Люк так взъелся на нас? Ришар ведь тоже открыл салон, а на него никто в суд не подавал!

– Наш маэстро выжил из ума, – пробормотал Массимо.

– Ты что, только сейчас об этом узнал?

Из искового заявления следовало, что Жан-Люк хочет отсудить у каждого из нас по миллиону долларов.

Миллион! Перед глазами возникла яркая, переливающаяся разными цветами единица с шестью нулями. Бывший шеф обвинял нас в разглашении коммерческой тайны и создании недобросовестной конкуренции.

– Что он называет коммерческой тайной? – взорвался Патрик. – Рецепт красящего состава? Его придумал не он, а Эдна Боско!

– Какая еще Эдна Боско?

– Наша преподавательница из Википими, – пояснила я и невольно улыбнулась. Самый ценный урок миссис Боско: «В умелых руках даже гель для бровей – краска».

– Жан-Люк с ума сошел! – кипел Патрик. – Так ведь делают все, абсолютно все!

– О чем ты? – не поняла я.

– Из любого салона рано или поздно начинает уходить персонал! Даже от таких гуру, как Кеннет и Видал Сассун! Каждому нормальному человеку хочется работать на себя… Пусть радуется, что мы у него под носом не открылись.

– Жан-Люк ведь сам когда-то ушел от Хироши… – вспомнил Массимо.

– Я-то надеялся, он поймет, – ворчал Патрик. – Благословения, конечно, не ждал, но такое…

– Привет, ребята!

Мистер Кей опустился на свободный стул, достал из нагрудного кармана носовой платок и вытер лысину.

– Ну, как настроение?

– Не очень… – отозвался Патрик.

– Много вопросов, – вставил Массимо.

А я вовсе онемела от страха.

– Ерунда какая-то. – Мистер Кей достал текст заявления, который утром мы отправили ему по факсу. – Иск совершенно необоснованный, в судебной практике даже прецедента не имеется! Жан-Люк хочет вас напугать.

– И небезуспешно! – проговорила я.

Заказав мартини, мистер Кей положил на стол визитную карточку:

– Вот этот парень вам поможет.

– Кто он?

– Мой друг и адвокат, на коммерческом праве специализируется. Считается одним из лучших.

Конечно, один из лучших, других знакомых у мистера Кей нет. Все, к кому он нас посылал: от подрядчика до бухгалтера, – были самыми лучшими и очень дорогими.

– И сколько стоят его услуги?

– Я уже с ним говорил, – проигнорировал мой вопрос мистер Кей. – Он уверен, что убедит судью оставить иск без рассмотрения. Вопрос только в том, как быстро.

– Так сколько стоят его услуги? – переспросил Патрик.

– Он попросит предварительный гонорар, – вздохнул мистер Кей. – Думаю, в общей сложности получится тысяч тридцать.


В ту ночь мы с Массимо не сомкнули глаз. Крутились, вертелись, так что к утру постель была похожа на воронье гнездо.

Разговаривать не хотелось. Да и о чем? Тридцать тысяч… Это все, что у нас есть, последняя надежда поднять на ноги салон…

Под утро я все-таки заснула, потому что, когда открыла глаза, Массимо уже не было. На туалетном столике в большой керамической пепельнице записка: «Жду тебя в салоне, целую, М.». Интересно, зачем он ушел в такую рань? Куда спешить? Я представила, как он сидит в кабинете, в сотый раз перечитывая исковое заявление.

* * *

Я ушла из дома в десять. Меньше всего на свете хотелось сидеть в пустом салоне с Массимо и Патриком. На Мотт-стрит можно выйти через парки. Тенистая зелень, играющие в летающую тарелку студенты, бородатый парень на лавке. Похоже, он просидел здесь всю ночь…

Магазины еще не открылись. С тех пор как мы начали ремонт, появилось несколько новых: в одном продавали детскую одежду из Франции, в другом – совершенно дикое белье. На витрине манекен в прозрачных розово-черных стрингах и бюстгальтере с конической формы чашечками. Интересно, кто отважится купить нечто подобное? Комплект очень похож на тот, в котором в восьмидесятых выступала Мадонна.

А вот и Мотт-стрит. Что такое? На нашей улочке восемь или десять лимузинов! Может, в итальянское кафе заглянул президент? Или премьер-министр Великобритании решил порадовать жену парой итальянских туфель?

Напротив салона остановился черный «мерседес». Водитель почтительно открыл заднюю дверь, и я увидела сначала одну, потом другую ножку в лавандовых туфельках от Джимми Чу.

Судя по свежему, безупречно аккуратному педикюру, ножки приехали с Верхнего Ист-Сайда.

– Эге-гей! – пропел нежный голосок.

Роксана Милдбери! Увидев меня, оторопело застывшую на тротуаре, Роксана тут же подлетела и запечатлела на щеке поцелуй оттенка «Мерцающий аметист» из последней коллекции «Шанель».

– Роксана! Что вы здесь…

– Привет! – раздался знакомый голос, и, обернувшись, я увидела Маффи фон Ховен с Тамарой Штайн-Херц.

Лимузины, «мерседес» и только что подъехало обычное городское такси. Каким потрепанным оно кажется на столь великолепном фоне! Брючный костюм из светлого льна, белые шелковые волосы…

– Фейт! – закричала я. – Боже мой, Фейт!

– Пойдемте! – решительно проговорила она, обращаясь к Роксане, Тамаре и Маффи. – У нас много работы.


В салоне «У Дорин» снова играл джаз. Я быстро поднялась по лестнице, нежданные гостьи – следом. Из кабинета слышны какие-то голоса. Перед тем как войти, я сделала глубокий вдох: нужно быть сильной, если не ради себя, то ради Массимо. Очень мило со стороны клиенток и Фейт, что они пришли нас поддержать, но чем они могут помочь? Дни салона сочтены.

Массимо за своим столом, а за моим – Триш и Клаудиа Джи, на блестящих загорелых ножках почти одинаковые сандалии от Кристиана Ламбутана.

Триш кому-то звонит, едва помахала, увидев меня в дверях. Что, черт возьми, происходит? Почему клиенты в кабинете? Первое правило любого уважающего себя салона – не пускать посетителей в служебные помещения. Зачем им видеть изнанку? Ни к чему хорошему это не приведет!

И тем не менее они здесь.

– Ричарда Джонсона, пожалуйста! Триш беспокоит, – решительно начала журналистка. Откуда у нее британский акцент? Темно-бордовые ноготки барабанят по блестящей поверхности стола. – Ричард, привет! Как ты? – И тут же без остановки: – Вот и отлично! А ребенок как? Замечательно! Слушай, у меня для тебя сенсация! Расскажу, если передовицу пообещаешь! Да, всю историю от начала до конца!

Воспользовавшись полусекундной паузой, журналистка подмигнула Массимо, а затем рассмеялась, будто Ричард Джонсон рассказывал анекдот. Насмеявшись, она деловито нахмурила лоб (пора колоть «Ботокс») и стала что-то записывать.

– Его зовут Жан-Люк, милый! Представляешь, этот ужасный француз подал в суд на троих талантливых молодых ребят за то, что они от него ушли и открыли свое дело. Знаешь, какую компенсацию потребовал? В жизни не догадаешься… По миллиону с каждого!

Клаудиа Джи тоже без дела не сидела, решительно нажимая на кнопки своего сотового.

– Кейт? Это Клаудиа Джи! Милая, с каких пор ты сама отвечаешь по телефону? – Прикрыв трубку рукой, Дива прошептала: – У нее отец в больнице. Значит, уже вышла на работу? Могу материальчик подкинуть, хочешь?

И так далее и тому подобное. К обеду в «У Дорин» собралось столько журналистов и знаменитостей, что в кабинете пахло, как в тропическом саду, а на полу собралось больше сумочек, чем в «Барнис» во время сезонной распродажи. Зрелище, доложу вам, незабываемое! Я растрогалась чуть ли не до слез. Как мило со стороны этих дам отложить все свои дела и примчаться к нам на помощь!

Извечные соперницы миссис Эл и миссис Эм вместе связались с главной редакторшей «Вога» и договорились о большой, на целый разворот, статье, а Триш всего за несколько часов обзвонила редакции всех газет, включая «Нью-Йорк таймс».

– Вы хоть понимаете, что происходит? – во время пятиминутного перерыва спросила она. Тиффани принесла десятую по счету чашечку капуччино. – Жан-Люк сделал вам, ребята, королевский подарок.

– То есть? – переспросил прекрасно все понимавший Массимо.

– Да все в Нью-Йорке захотят узнать, что в вас такого особенного, раз Жан-Люк каждого в миллион оценил!

– Талантливые, работящие ребята! – вторила ей миссис Эл. – Истинные американцы, пытаются воплотить в жизнь мечту…

– Да-да, люди любят читать трогательные сказки, – согласно закивали все.

– Но у нас-то все правда! – выпалила я.

В кабинете воцарилась тишина: дамы смаковали слово «правда», такое незнакомое и редкое в их экзотичном, рафинированном мире.

– Знаем, дорогая! – Триш снова взялась за телефон. – Иначе разве мы бы пришли?!

Хеппи-энд

В одну воду дважды не войдешь. Все на свете меняется, даже сонный Википими. Как бы то ни было, я люблю туда возвращаться. Укрывшись в самом сердце Нью-Хэмпшира, порой удивляюсь, какой путь сумела пройти. Википими для меня – мера всего сущего, бродя по его улицам, я дала себе слово никогда не забывать, какой ценой досталось то, что сейчас имею.

В маленьком городе я была и остаюсь дочерью Дорин Уоткинс. Здешние жители не читают «Космополитен» и «Вог», а даже если читают, то на статьи об известных стилистах и колористах не обращают внимания. Разве интересна им история салона «У Дорин», который стал популярным после скандального судебного процесса? В конце концов Жан-Люк отозвал иск, но было уже поздно: о нас узнал весь Нью-Йорк.

Воистину неисповедимы пути Господни.

Каждый год перед Рождеством мы с Патриком и Массимо закрываем салон пораньше и отправляемся на север, в Википими. Нас ждут мама, Мелоди и наряженная елка, пушистая, пахнущая смолой, в Нью-Йорке такой не сыщешь!

А в этом году (пятом со дня открытия «У Дорин») мама и Мелоди сами к нам приедут.

В салоне царит атмосфера праздника: у парадного входа – венок, маленький садик в глубине зала украшен гирляндами из белых звезд, на зеркалах бумажные олени и снежинки.

Сегодня у нас вечеринка для персонала (с администраторами шестьдесят четыре человека). Все готово, ждем прибытия Дорин. А вот и она с подарками!

– Привет, мама! – Я целую ее в обе щеки. От Дорин пахнет свежим снегом, ветром, смолой…

– Красавица теща! – обнимает ее Массимо.

– А где моя малышка? – спрашивает мама, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.

– Что ты, мама, вот же я!

Но она ищет не меня. В приемной на ковре с длинным ворсом сидит маленькая девочка с дикой копной золотистых кудрей.

– Вот она, вот она! – восклицает Дорин и берет ее на руки.

Моя девочка не играет ни в куклы, ни в кубики. Нет. Долгими зимними вечерами она листает страницы глянцевых журналов и фломастерами перекрашивает волосы моделей.


home | my bookshelf | | Больше чем блондинка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу