Book: Строптивая



Строптивая

Доминик Данн

Строптивая

Гриффину и Кэрн Данн с любовью.

ГЛАВА 1

Позднее его имя было оклеветано и обесчещено; архиепископ Кунинг осудил его как развратника с кафедры церкви Святой Вайбианы, и слова архиепископа быстро распространились по всему городу. Но до того, как его обесчестили и оклеветали, Жюль Мендельсон был, или, во всяком случае, казался, сильным мира сего: с респектабельной внешностью, удачно женатый и уважаемый всеми в той степени, в какой уважают очень богатых людей в Америке.

Имение Мендельсонов «Облака», величественно возвышающееся на горе над Лос-Анджелесом, пустует, но в нем поддерживается порядок, хотя массивные чугунные ворота, когда-то преграждающие вход в резиденцию в Уилтшире, покосились, их петли были сломаны хулиганами. Смотритель имения завесил ворота фанерными щитами, чтобы скрыть от глаз любопытных внутренний вид, но даже если бы можно было заглянуть сквозь них, то интересующиеся не увидели бы ни дома, ни сада, так как до них тянется аллея в несколько сот футов, которая делает крутой поворот направо перед домом. Оранжерея Паулины Мендельсон, где она выращивала орхидеи, совершенно запущена, но собачья конура сохранилась, и по-прежнему свора сторожевых собак охраняет имение по ночам.

Было время, когда люди говорили, что вид, открывающийся из «Облаков», самый красивый в городе. Памятуя об этом, Паулина Мендельсон переоборудовала одну из комнат особняка так, чтобы из нее открывался вид на восход солнца. Предполагалось, что здесь она и Жюль будут вместе завтракать, но они этого никогда не делали, за исключением одного раза. Из другой комнаты можно было полюбоваться закатом солнца над океаном, и здесь почти каждый вечер она и Жюль действительно встречались, чтобы выпить бокал вина и обсудить события прошедшего дня перед переодеванием к обеду.

Возможно, никто никогда не вел себя более достойно во время скандала, чем Паулина Мендельсон. Все единодушно согласились с этим. Она держала голову высоко и не принимала ни сочувствий, ни насмешек. Город, или во всяком случае, та его часть, которая была вхожа в дом Мендельсонов, была вне себя от возмущения. Ничего столь ужасного не случалось здесь годами, если не считать происшествий в среде киношников, но никто из людей высшего света не знался с киношниками. Через год со времени событий, которые приковывали внимание города несколько месяцев, Паулина стала леди Сент-Винсент и переехала в Англию. Она не только быстро вышла замуж, но будучи одной из сестер Македоу, «замужних Македоу», как часто их называли газеты, вышла замуж очень выгодно, несмотря на ужасные обстоятельства. Говорят, что все следы ее жизни в качестве жены Жюля Мендельсона полностью стерлись, и что в новой жизни ее дом был закрыт для всех, кто знал ее в Лос-Анджелесе, даже для Роуз Кливеден, а ведь Бог свидетель, что если кто и был лучшей подругой Паулины Мендельсон, так это Роуз Кливеден.

Надо заметить, что в течение двадцати лет «Облака» переживали блестящие времена. Достаточно было заглянуть в книгу регистрации гостей, когда та была выставлена на аукционе «Бутбис», наряду с мебелью, личными вещами и, конечно же, с замечательной коллекцией произведений искусства, чтобы понять насколько ненасытен был аппетит Паулины Мендельсон к тем, кого она называла «интересными людьми». Что касается картин, или аукциона картин, то в мире искусства страсти бушуют и поныне. Музей «Метрополитен» в Нью-Йорке заявляет, что коллекция была обещана ему. Окружной музей Лос-Анджелеса заявляет свои права, впрочем, и музей «Кимбол» в Форт-Уэрте рассчитывает на их получение. Есть и другие музеи и галереи, претендующие на картины. Это было типично для Жюля Мендельсона. Ему нравилось, что директора музеев звонят ему, ищут с ним встреч, «обхаживают» его, как он сам называл это, любил слушать, как они превозносят его превосходную коллекцию. Он наслаждался, водя их по залам и комнатам своего особняка, рассказывая о происхождении каждой картины, об этапе творчества того или иного художника, когда была написана картина. Ему нравилось заставлять каждого из его посетителей думать, что именно его музею будет передана коллекция со временем. И он действительно намеревался передать ее какому-нибудь музею, потому что, как часто заявлял в интервью, он не хочет разбивать коллекцию. Он также говорил, что откладывает деньги для строительства при каком-нибудь музее особого крыла, «Крыла Жюля Мендельсона», для размещения своей коллекции. Но факт остается фактом: он не сделал никаких распоряжений, касающихся коллекции, хотя собирался, также как не сделал завещательных распоряжений в отношении Фло Марч, или бедняжки Фло, как ее стали называть. Именно Паулина решила разбить коллекцию и выставить ее на аукцион, наряду с мебелью и личными вещами, но исключить из коллекции картину Ван Гога «Белые розы» и бронзовую статуэтку четырнадцатилетней балерины Дега с подлинной розовой лентой на волосах, которые, как говорят, установлены теперь в аббатстве Килмартин в Уилтшире.

Паулина Мендельсон была из тех людей, которые чувствовали себя как дома в узких кругах нескольких городов, хотя, как казалось, не принадлежали ни к одному из них. Даже прожив двадцать два года в Лос-Анджелесе и став там выдающейся гражданкой, Паулина больше походила на гостью… Ее приемы в «Облаках» были знамениты, и по праву. В организации вечеров ей не было равных. Именно на одном из таких вечеров молодой Филипп Квиннелл попал в орбиту прославленной пары. Паулине нравилось приглашать в дом писателей и художников, чтобы «разбавлять» ими круг своих старых друзей. Однажды Филипп видел ее на собрании по случаю торжественной службы в честь Энди Уорхола в соборе Святого Патрика, а до этого – случайно – встретил ее в антракте спектакля в одном из театров Нью-Йорка. Паулина оказалась знакомой с мачехой спутницы Филиппа, и после представления их друг другу она и его спутница немного поболтали, в то время как Филипп стоял рядом, наблюдая за ней. Она говорила светским контральто по поводу пьесы. «Ужасно легковесно, не так ли? Но меня это забавляет, а как вам?» – Они ответили утвердительно. «Ужасная неприятность с Роки, не так ли?» – спросила она о ком-то, чей частный самолет потерпел крушение, и кого Филипп не знал, но знала его спутница. «Оба его пилота погибли, но с ним все будет в порядке со временем», – добавила Паулина. Но тут прозвенел звонок, начинался второй акт, и больше они не встретились. После той мимолетной встречи с Паулиной Мендельсон Филипп Квиннелл, к своему удивлению, получил приглашение к ней на вечер, доставленное ее шофером в гостиницу в день его прибытия в Лос-Анджелес, где, как оказалось, он пробудет намного дольше, чем предполагал. Тот день был днем его рождения. Ему было двадцать девять лет, а ночью он должен был перешагнуть порог своего тридцатилетия. Но эта веха в жизни имела значение только для него и не могла быть причиной приглашения от мистера и миссис Жюль Мендельсон – так были написаны их имена на серовато-бежевой карточке.

Он опоздал. Так ему сказал садовник. То же самое повторил слуга, открывший дверь. На столике в холле, где в алфавитном порядке обычно лежали конверты с карточками нумерованных мест за столом, остался только один, его. Оживленный звук шестидесяти голосов, разговаривающих и смеющихся, был слышен из внутренних комнат. Несмотря на то, что он опоздал, и дворецкий подгонял его словами – «Они уже садятся за стол», – Филипп не мог не обратить внимание на великолепие внутреннего убранства дома Мендельсонов. В холл выходили шесть высоких дверей. Полукругом поднимающаяся вверх лестница была прекрасных пропорций и, казалось, держалась на невидимых крыльях. Вдоль нее на зеленом муаре стен висели шесть полотен Моне с изображением водяных лилий – первые картины из коллекции Мендельсонов, увиденные Филиппом. У основания лестницы стояли вазы и бело-голубые китайские кашпо с массой орхидей.

– Красиво, – сказал Филипп, не обращаясь ни к кому.

– Хобби миссис Мендельсон, – сказала подтянутая, похожая на секретаря женщина.

– Что? – спросил Филипп.

– Орхидеи. Она сама их выращивает.

– А!

– Будьте любезны, распишитесь вначале в книге гостей, – сказала женщина и протянула ему ручку. Он расписался под именами одного из бывших президентов и первой леди, а также под именем известной кинозвезды Фей Конверс, которая уже отошла от мира кино. Его глаза пробежали по колонке росписей. Хотя он не знал никого из расписавшихся, однако среди них было много известных имен. Да, они были не того сорта люди, с которыми Филипп Квиннелл привык садиться за стол.

В этот момент одна из шести дверей открылась, усилив голоса собравшихся, и в холл вышел Жюль Мендельсон. Он закрыл дверь и зашагал по мраморному полу холла с целеустремленностью человека, спешившего по важному делу. Он был огромный, как по росту, так и по телосложению, некрасивый и в то же время неотразимый, но чувствовалось, что за респектабельной внешностью скрывается слабодушие. Аура власти окутывала его, как сильный запах лосьона после бритья. Но люди при встрече с ним с удивлением обнаруживали, что он может быть мягким и, более того, джентльменом. Когда биографы знаменитых людей просили его поделиться воспоминаниями о них, Жюль неизменно отзывался обо всех благожелательно и сердечно, даже о тех знаменитостях, которых он недолюбливал или с которыми был на ножах, так как он постоянно помнил, что его биография, которая, без сомнения, будет написана, тоже окажется в какой-то степени приукрашенной.

Филипп разглядывал его с тем же восхищением, с каким и большинство людей смотрело на него. Мендельсон на ходу пожал руку Филиппа, представленного секретаршей. Беглого взгляда было достаточно, чтобы отнести его к разряду «интересных людей» Паулины, к которым Жюль не проявлял большого любопытства. Политические фигуры, сенаторы и те, кто стоит выше – послы, промышленные воротилы вроде него, да еще директора музеев, – вот кто его интересовал. Однажды в журнальной статье о Жюле Мендельсоне было написано, что он упростил немецкое написание своей фамилии на английское, так как подсчитал, что ежедневно тратит семь минут на ее исправление или объяснение. Его прапрадед был троюродным братом Мендельсонов из Берлина – одного из наиболее влиятельных семейств высшего эшелона еврейской буржуазии до войны. Родившись в Чикаго, Жюль Мендельсон получил наследство и превратил его в громадное состояние. Все эти данные были частью его жизнеописания для публики.

– Извините за опоздание, сэр, – сказал Филипп. – Мой самолет прибыл из Нью-Йорка только в полдень, но один из моих чемоданов, в котором как раз находился смокинг, не смогли найти.

Жюля не волновало, да он и не хотел прислушиваться к этой истории с чемоданом. У него на уме была другая задача.

– Входите, входите, мистер Квиннелл, – сказал он, взмахом руки показывая на комнату направо. – Паулина в гостиной. Я должен позвонить, а потом присоединюсь к вам.

Малколм Макнайт, который сейчас пишет биографию Жюля Мендельсона, спросил в прошлом году Филиппа Квиннелла, каково было его первое впечатление от встречи с ним. Филипп вспомнил эту встречу в холле и растерялся.

– Что первое пришло тебе на ум? – настаивал Малколм. Филипп не осмелился тогда сказать Макнайту, что первая мысль, мелькнувшая в голове, была о том, как замечательно сидит на Жюле Мендельсоне смокинг, на таком верзиле. Малколму же он сказал:

– Я подумал тогда, что он тот человек, которому я бы никогда не отважился перейти дорогу.

Однако это была вторая мысль, пришедшая ему в голову.

Для новичка без связей Филипп в тот вечер оказался за столом в исключительной компании, сидя между Камиллой Ибери, в которую он влюбился, и Роуз Кливеден, местной светской знаменитостью, женщиной в зрелом возрасте, которая совершенно нечаянно посеяла панику в жизни своей большой подруги Паулины Мендельсон. Причина столь удачного размещения Филиппа за столом не имела ничего общего с положением желанного гостя. Человек по имени Гектор Парадизо поменял карточки до обеда по причине, известной только ему, и сел на то место за столом, которое, по мнению Роуз Кливеден, было более выгодным – рядом с бывшей первой леди.

– Живи с карточкой места, умри с карточкой места, – сказала сидевшая слева от Филиппа Роуз Кливеден.

Она была слегка навеселе и очень раздражена, поскольку уже в третий или четвертый раз обнаружила нелояльность Гектора Парадизо по отношению к ней. На ее шее были видны признаки увеличенной щитовидной железы, которая то поднималась, то опускалась, когда она говорила низким прокуренными голосом:

– Представляете, Гектор поменял карточки. В последнее время он стал слишком самовлюбленным.

– Будьте осторожны в разговоре с Роуз, – сказала Камилла Ибери, сидевшая справа. – Как бы она ни была пьяна, тем не менее помнит все. Абсолютная память.

– Что из себя представляет Роуз Кливеден? – спросил Филипп.

– Старая жительница Лос-Анджелеса. Старый капитан. Давняя подруга Паулины. Замужем была три раза. Трижды разведена. Однажды имела связь с Джеком Кеннеди. В Белом доме. В спальне Линкольна. Она так говорит. Но известно, что она любит преувеличивать. Что еще хотите узнать?

– Прекрасно поданная информация, – ответил Филипп. – Вы могли бы заниматься моей профессией.

– А что у вас за профессия? – спросила она.

– Я прилетел только сегодня, чтобы писать сценарий для документального фильма. Честно признаться, я удивлен, что меня сюда пригласили.

– Паулина коллекционирует людей, – сказала Камилла Ибери.

Она была красива той неброской красотой, которую поначалу Филипп не разглядел в ней. Светлые волосы были разделены на прямой пробор и заколоты сзади двумя золотыми заколками. Этот стиль прически ассоциировался у Филиппа с дебютантками, которых он наблюдал на танцевальных балах, когда жил в Принстоне. Позже Филипп узнал, что она недавно овдовела, хотя была только на год или два старше его.

Как у Паулины и всех ее близких друзей, у Камиллы предметы разговора были намного возвышеннее, чем у Филиппа.

– Ни за что не умирайте в другой стране, если не говорите на их языке, – сказала она, рассказывая о внезапной кончине мужа на улице в Барселоне. – Это был какой-то кошмар. Посольство было бессильно. Благодарю Бога за помощь Жюля Мендельсона. Он сделал несколько звонков и все уладил. Тогда я смогла перевезти на корабле бедного Орина домой.

Заметив, что Филипп слушает ее внимательно, она взяла его карточку и прочитала имя, хотя он уже дважды его называл.

– Филипп Квиннелл. Почему вы приехали сюда, на Золотой Запад? – спросила она.

– Спасаюсь от преследования, – сказал он.

– Преследования? От кого?

– Я кое-что написал, что обидело некоторых очень влиятельных людей, и я подумал, что будет лучше, если я покину на какое-то время Нью-Йорк.

– О, Боже! Не вы ли написали книгу, которая разозлила весь Нью-Йорк? – спросила она.

– Да, это был я.

– Тогда неудивительно, что Паулина пригласила вас, – сказала Камилла улыбаясь. – Такого рода вещи она обожает.

Когда она улыбнулась, ямочки появились на ее щеках, и в глазах загорелся огонек. Они посмотрели друг на друга с большим интересом.

– Кто-то побил вас, не так ли? Мне кажется, я читала об этом.

Он действительно написал книгу об особой системе финансовых махинаций, которая вызвала возмущение нескольких влиятельных «шишек» в деловом мире Нью-Йорка. Один из хорошо известных на Уолл-стрит воротил пригрозил, что переломает ему ноги, и Филипп знал, что его угроза – не пустые слова. Такого же мнения был его адвокат, тем более что этот деятель был известен своими связями. Поэтому, когда Каспер Стиглиц, голливудский продюсер, связался с ним через своего агента, чтобы узнать, не заинтересуется ли он работой над сценарием для документального фильма о проблеме наркотиков в киноиндустрии, Филипп воспользовался этой возможностью, хотя абсолютно ничего не знал ни о киноиндустрии, ни о распространении наркотиков. Он принял предложение Стиглица, потому что считал, что четырех-пятимесячное оплаченное проживание в Северной Калифорнии – как раз то, что ему необходимо в данной ситуации.

– Шикарная вечеринка, – сказал Филипп, оглядывая комнату.

Камилла, поймав его взгляд, кивнула в знак согласия.

– У Паулины всегда шикарно, – сказала она.

– Вероятно, для такого вечера есть особенный повод? Какой-нибудь важный гость, день рождения, юбилей, или что-нибудь в этом роде? Или люди вашего круга ежедневно устраивают приемы на шестьдесят персон с редкими винами и с приглашением оркестра?

Камилла рассмеялась.

– Вы правы. Этот вечер особый. Не могу сказать, что я воспринимаю все это как должное, но я столько лет хожу на подобные вечера, что, видимо, утратила остроту восприятия.



– Не годится вам терять остроту восприятия, миссис Ибери, – сказал Филипп. – Глаза и уши должны быть начеку, иначе вы можете упустить что-то важное.

Камилла с интересом посмотрела на Филиппа.

– Камилла, – сказала она.

– А я – Филипп, – ответил он.

– Я знаю.

– Кто эти люди, я имею в виду тех, что сидят рядом с бывшим президентом и кинозвездой? – спросил Филипп, указывая на другой конец стола.

– А, эти? Их можно назвать ядром компании. Мой папа обычно говорил о них как о людях, способных скрывать кое-что от газетчиков, – сказала Камилла.

– Что именно?

– Разное.

– Вы имеете в виду лес, полный тайн? Она засмеялась.

– Вот-вот, что-то в этом роде. Филипп снова оглядел комнату.

– Все это в какой-то мере очаровывает. По крайней мере, меня.

– Возможно, таких, как вы, которые поживут здесь несколько дней или недель и уедут. Но если бы вы прожили здесь подольше, то поняли, что все вечеринки – вариации на одну и ту же тему. За исключением Мендельсонов, чьи вечера всегда несколько экстравагантны. Но учтите: Мендельсоны – не совсем анджелесцы, в том смысле, что они, в отличие от нас, не родились и не выросли здесь. Нас всего две или три сотни, кто постоянно собираются на такие вечера, правда, в различных комбинациях. Мы редко расширяем свой круг, и вы редко можете прочесть о нас в газетах.

Она улыбнулась, как бы извиняясь, сопровождая улыбку жестом беспомощности.

– Продолжайте, продолжайте, я заинтригован, – сказал Филипп.

– Ну, что ж. Мы никогда не смешиваемся с толпой людей кино, только иногда с людьми из Пасадены, за исключением официальных приемом или благотворительных акций, таких, как в музеях или в Музыкальном центре. Не скажу, что это правильно, но это так, и так было всегда. Хотите знать правду? Мне хотелось бы познакомиться с некоторыми кинозвездами.

Филипп рассмеялся. Камилла посмотрела на Филиппа и отметила, что он все свое внимание сосредоточил на ней. Она пододвинулась поближе и прошептала тихо:

– Уж коли вы обратили на это внимание, то могу сказать: действительно, есть особая причина для этого вечера. Мы все думаем, что сегодня будет объявлено, что Жюль направляется президентом в качестве главы американской делегации на государственные переговоры в Европе. А это значит, что он пробудет там весь 1993 год, и Паулина чрезвычайно заинтересована в этом. Она прекрасно говорит по-французски и, как мне кажется, иногда скучает здесь.

– А может быть, этого не произойдет? – спросил Филипп.

– О, нет, это произойдет, но пока не объявили. Филипп кивнул.

– Вкусный суп, – сказал он.

– Изумительный.

* * *

Прием у Мендельсонов – даже для посвященного, – был большим событием. Еду готовил их личный шеф-повар, известная фигура в гастрономических кругах; вина из личного погребка Жюля Мендельсона были великолепны. Повсюду можно было видеть орхидеи, предметы антиквариата. Бесценные произведения искусства были развешаны по стенам каждой комнаты. В библиотеке, которой Мендельсоны обычно пользовались как гостиной, когда оставались одни, на стенах висели все большие картины французских художников, стояла английская мебель, кресла и диваны были покрыты чехлами из шелкового ситца. Здесь же стоял длинный стол для фотографий в серебряных рамках, среди них фото Паулины и Жюля с президентами и их женами, сделанные во время приемов в Белом доме, а также фотографии с автографами монархов Испании и Великобритании. С другой стороны комнаты стоял стол для журналов, которые меняли еженедельно или ежемесячно, и для газет, меняемых ежедневно. Высокие французские окна с искусно задрапированными шторами выходили на террасу, уставленную столиками под зонтами, ниже террасы шел сад, еще ниже лужайка. Люди, посещавшие дом Мендельсонов, всегда говорили об этой комнате: «Как великолепно!» Поэтому Филиппа Квиннелла, не привыкшего к такой пышности, можно было простить за то, что он разглядывал и вслух восхищался библиотекой, в которую попал в поисках комнаты для мужчин и где увидел «Белые розы» Ван Гога над камином. Это была его любимая картина.

– Боже милостивый, – сказал он, подходя ближе и уставившись на нее. Он знал, что она оценивалась по меньшей мере миллионов в сорок даже при нынешнем упадке на рынке торговли произведениями искусства. Он хотел дотронутся до выпуклых мазков картины и уже протянул руку, но сдержался. Он повернулся и увидел Паулину Мендельсон, сидевшую на стуле у телефона, даже, скорее, не сидевшую, а присевшую на самый кончик стула.

– Мое сокровище, – сказала она о картине. – Свадебный подарок, сделанный мне Жюлем двадцать два года назад.

Она выглядел так же, как на фотографиях, которые он видел, – блистательно, и была одета, Филипп ни минуты не сомневался в этом, по высокой парижской моде: черный бархатный костюм в классическом стиле, не имеющий ничего общего с направлением моды того сезона. Она казалась в большей степени элегантной, чем красивой, хотя слово «красивая» чаще всего использовалось для описания ее внешности в газетных колонках о светской жизни и в журналах мод. Она была высокая и стройная, и, несмотря на две нитки жемчуга величиной с виноградину, он обратил внимание, как прекрасна ее шея. Внезапно он вспомнил фотографию Эведона этой восхитительной шеи. Ничего удивительного не было в том, что она была замужем за одним из самых состоятельных людей страны. Невозможно было представить ее женой менее влиятельного человека.

– Я видел эту картину на выставке Ван Гога в «Метрополитен», – сказал Филипп.

– Да, именно ее, – ответила она.

«Не может быть, – подумал он, – она плакала». Глаза ее были влажными, а выражение лица расстроенным. Она встала и подошла к столику, над которым висело зеркало в стиле «Чиппендейл». Из шкатулки на столике она вынула пудреницу и губную помаду, привычным и быстрым движением поправила макияж. Филипп отметил про себя, что она чувствует себя вполне комфортабельно, отлучившись от шестидесяти гостей, и не торопится отделаться от него, чтобы вернуться к ним.

– Меня часто интересовал вопрос: кто владелец этой картины. Помню, под ней была табличка «Представлена на выставку из частного собрания».

– Это было в первый и последний раз, уверяю вас. Никогда больше не допущу, чтобы она покидала дом. Это был какой-то кошмар. Казалось, что гора обрушилась, когда ее вынесли, чтобы отправить на выставку.

– Почему?

– Охрана. Вы представить себе не можете всю систему ее охраны. Даже полицейские вертолеты прикрывали сверху. Они опасались, что ее украдут, поскольку о перемещении картины было широко известно. Говорят, она стоит… о, мне даже трудно назвать ее цену, она невообразима. Смешно подумать, что бедный господин Ван Гог не смог в свое время продать ее.

Она говорила быстро, низким – с придыханием – голосом, не выделяя запятых и точек, с едва заметным акцентом, который вряд ли мог уловить тот, у кого не было няни-англичанки и гувернантки-француженки и кто не обучался в школах типа Фокскрофта. Филипп только теперь понял, почему светские дамы интересовались ею, цитировали ее слова, подражали ей.

– Кроме того, – продолжала она, – все то время, пока ее не было, пока она не висела здесь, над камином, мне ее очень недоставало. Я нахожу эту картину очень уютной, и без нее комната кажется пустой. Я пыталась повесить здесь другие картины, но ни одна из них так сюда не подходит, как «Белые розы». Я с ума схожу по этому зеленому фону.

– О, да, – сказал он, оборачиваясь к картине.

– Правда ли, что Реза Балбенкян угрожал вам переломать ноги? – неожиданно спросила Паулина.

– Да.

– Вы думаете, он мог это сделать?

– Не уверен.

– Хм…

– Вы знаете Резу Балбенкяна? – спросил Филипп.

– Жюль – один из членов его правления, а он – у Жюля, поэтому я иногда встречаюсь за ленчем с Ивонн Балбенкян, когда бываю в Нью-Йорке.

– Она замечательная.

– Вы правы, – согласилась Паулина и улыбнулась. – Гектор говорит, вы видели моего друга Гектора Парадизо? Ужасный грешник, но очень забавный. Так вот, Гектор говорит, что у Ивонн на руках мозоли от карабканья в высший свет.

Паулина засмеялась.

– Она назвала своих близнецов Окли и Огден, можете себе представить? И говорит с ними по-французски. Бедные детишки. Нью-Йорк так изменился. Боюсь, что я почти утратила вкус к нему. Теперь там совсем не так, как было, когда я там жила.

Она подошла к букету и оборвала увядший бутон.

– Долго ли вы пробудете в Калифорнии?

– Несколько месяцев, если все пойдет успешно. Я приехал, чтобы писать сценарий для фильма.

– Я слышала. Для Каспера Стиглица.

– Вы и впрямь все знаете.

– Я не знаю Каспера Стиглица. Мы мало с кем встречаемся из мира кино.

– Кроме Фей Конверс.

– Фей – совсем другая. Она принадлежит миру, а не только Голливуду. Фей может поговорить о разных вещах, а не только о том, что происходит на съемочной площадке. Ведь это так скучно, вы не находите? Разговоры о кино сводят Жюля с ума.

– С вашей стороны было очень любезно пригласить меня, миссис Мендельсон, – сказал Филипп.

– Вы это заслужили после всех этих угроз Резы Балбенкяна. И зовите меня Паулиной, а не миссис Мендельсон, а я, конечно же, буду звать вас Филипп. Вы слишком молоды, чтобы быть причиной стольких неприятностей. Сколько вам лет?

– До полуночи – двадцать девять, а после – тридцать.

– О, Боже! Мы должны это как-то отметить.

– Нет, пожалуйста, не надо, – сказал он, – я этого не вынесу. Уверен, вы не помните, но мы уже однажды встречались.

– Конечно же, я помню. В театре, на том глупом спектакле. Вы были с Мэри Финч. Ее мачеха была на моей свадьбе одной из подруг невесты, на моей первой свадьбе.

– Как поживает Роки, чей самолет разбился, а два пилота погибли?

– Какая, однако, у вас память! Роки совершенно здоров. Собирается опять жениться. Даже купил новый самолет.

– Молодец, Роки, – сказал Филипп.

– Как вы поладили с Камиллой?

– Она очень хорошая.

– Недавно стала вдовой.

– Она рассказала мне о смерти мужа в Барселоне.

– Так умереть… Вы знаете, кто она, не так ли?

– Нет.

– Дочь Сэма Уортингтона.

Это имя ни о чем Филиппу не говорило.

– Это хорошо? – спросил он.

– Природный газ.

– Думаю, это хорошо, – сказал Филипп, и они оба рассмеялись.

В этот момент в комнату вошел Жюль Мендельсон. Его массивная фигура заполнила все пространство двери.

– Паулина, гости ищут тебя, – сказал он.

– Да, уже иду, Жюль, – сказала Паулина, оборачиваясь к нему.

– Я совсем теряюсь на этих вечеринках, если тебя нет рядом, – сказал он так, словно в комнате никого не было.

– О, Жюль, не глупи.

– Они приходят ради тебя, ты же знаешь. Все замирает, когда тебя нет.

– Не правда ли, мой муж – прелесть? – сказала Паулина, глядя на Филиппа и указывая рукой на Жюля.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Жюль. Воцарилась пауза, потом она сказала:

– Киппи звонил. Жюль посмотрел на жену.

– Киппи звонил из Франции?

– Нет. Он вернулся.

– Он здесь? В Лос-Анджелесе?

– Да.

– Он придет сюда?

– Нет.

– Откуда он звонил?

– Не знаю, Жюль. Он не сказал.

– Все в порядке?

– Нет, – ответила она.

Какое-то время они пристально смотрели друг на друга. Учитывая присутствие Филиппа, Жюль продолжал разговор, но более тихим голосом, чтобы Филипп не мог слышать.

– Чего он хочет?

– Денег, чего же еще? – ответила Паулина, тоже понижая голос.

– Не дам.

– Я знаю, Жюль. Я ему сказала об этом.

– Поговорим об этом позже, после приема. Я дождусь тебя, – сказал он, посмотрев на Филиппа.

– Да, хорошо, – ответила Паулина. Филиппа поразила нотка грусти в ее голосе.

– Твой друг Гектор поменял карточки мест, – сказал Жюль ворчливым голосом, чтобы отвлечь жену от ее проблем.

– Я знаю. Это длинная история. Я понятия не имела, что Гектор и Роуз опять не разговаривают друг с другом, – сказала Паулина.

Филипп заметил, что Паулина пытается отринуть грустные мысли и снова войти в роль хозяйки.

– Но ты же знаешь Гектора, Жюль, завтра у него с Роуз все наладится, и он из этого сделает веселую историю.

– Боюсь, мой энтузиазм в отношении Гектора более сдержан, чем твой, – ответил Жюль.

– Не надо сейчас об этом, Жюль. Ты знаком с Филиппом Квиннеллом?

– Как поживаете, мистер Квиннелл, – сказал он, протягивая Филиппу руку для пожатия. Казалось, он не помнил, что полтора часа назад встречал его в холле.

– Тебе понравилось красное вино? – спросил Жюль у Паулины.

– Превосходное, Жюль.

– С аукциона Брешани. «Шато-Марго».

– Я знаю, дорогой. За моим столом все отметили его.

– Ты обратила внимание на цвет? А крепость? Жан-Пьер сказал, что у него все характеристики une qrande annee.

– Высший сорт. Все считают так, – сказала Паулина.

– Каково ваше мнение о красном вине? – спросил Жюль Филиппа.

– Боюсь, что я оказался одним из тех, кто прикрыл бокал рукой, когда официант разливал его, – ответил Филипп.

– Не пили?

– Нет.

– Вы должны попробовать. Оно исключительно. Квинтэссенция «Бордо» восемьдесят пятого.

– Нет, благодарю, не хочется, – сказал Филипп.

На лице Жюля отразилось явное презрение, его взгляд как бы говорил: этот юнец – полный дурак, что упустил возможность выпить задаром одно из лучших вин Франции.

– Проблемы? – спросил Жюль с той грубоватостью, с какой он задавал прямые вопросы.

– Не столь драматичные, – ответил Филипп. – Просто отсутствие вкуса к винам.

Наблюдая за ними, Паулина быстро пришла на помощь Филиппу.

– Как видите, мой муж – большой знаток вин. Филипп приехал, чтобы писать сценарий для фильма Каспера Стиглица, – объяснила она.

Жюль, не проявив интереса, только кивнул. Паулина не отступала.

– Это ему, Филиппу Квиннеллу, Реза Балбенкян грозился переломать ноги, – сказала она.

На этот раз Жюль повернулся к нему, явно заинтересованный. Внезапно его суровое лицо расплылось в улыбке, угрюмое выражение исчезло.

– Так это вы написали «Смену»? То-то я подумал, что ваше имя мне знакомо, – сказал он. – Кто это вам такие подробности порассказал?

Филипп улыбнулся, но не ответил.

– Вы все чертовски точно написали, это я вам говорю. И вам не мешало бы знать, что ваше имя стоит первым в списке врагов Резы, – продолжал Жюль.

– Да, я знаю.

– Хотя это все разговоры. Реза Балбенкян не обидит и мухи. Если муха не укусит.

Филипп не был в этом уверен, но ответил: – Я уверен.

– Убийство обходится слишком дорого, но еще дороже переломать кому-то руки и ноги, потому что пострадавший может опознать вас, – сказал Жюль.

– Какой интересной информацией ты обладаешь, Жюль, – сказала Паулина.

– Реза, как вы знаете, – продолжал Жюль, обращаясь к Филиппу, – оказался единственным, кто не попал в тюрьму.

– Да, я знаю, – ответил Филипп. – Он не попал в тюрьму, потому что дал показания против бывших его партнеров.

Жюль посмотрел на Филиппа.

– Поторопитесь довести до ушей Резы, что вы были здесь на обеде, – сказал он, фыркнув от удовольствия при этой мысли.

– Его это разозлит?

– Если даже разозлит, то он не скажет ни слова.

На минуту воцарилось молчание. Затем Паулина сказала:

– Если вы поменяете гостиницу или снимете квартиру, Филипп, то сообщите об этом мисс Мейпл.

– Мисс Мейпл?

– Вы встретили ее, когда пришли сюда, у книги для гостей. Она – секретарь Жюля. Мне бы хотелось, чтобы она была в курсе, как связаться с вами.

Филипп понял, что выдержал проверку. Его собираются приглашать и в дальнейшем.

– Паулина, – сказал Жюль, кивнув головой в сторону комнаты, где звучала музыка, как бы напоминая о возвращении к гостям. Она взяла его под руку.

– Попроси оркестр не играть так громко, Жюль. Гости не слышат друг друга. Помнишь, что случилось на вечере у Роуз? Музыка была такой громкой, что все разошлись к одиннадцати часам, даже не отведав торта, приготовленного для дня рождения.

– Все потому, что Роуз нагрузилась и забыла приказать вынести торт, – сказал Жюль.

– О, дорогой, ты не должен так говорить, – сказала, хихикнув, Паулина. – Бедняжка Роуз, она умрет, ели узнает, что ты о ней так говоришь.

– Не позволяй ей возвращаться домой одной на машине, – сказал Жюль. – В таком состоянии она вообще не может управлять машиной.

– Я уже сказала Блонделл, чтобы она приготовила для нее комнату для гостей, – сказала Паулина.

Жюль погладил ей руку в знак одобрения.

– Кто-то поцеловал тебя, – сказала Паулина. Она вынула из нагрудного кармашка его пиджака платок, послюнявила и вытерла помаду с его щеки.

– Роуз, – сказал он с гримасой.

Паулина рассмеялась и положила платок обратно. Жюль тоже рассмеялся, и они направились к гостям. Филипп наблюдал за ними. Как бы изыскано ни было их существование, подумал Филипп, но они женаты, они супруги, преданные друг другу, связанные узами многолетнего брака. Такого супружества Филипп желал и себе.

* * *

Когда Филипп вернулся к своему столу, Камиллы Ибери на месте не было. Он посмотрел на танцующих и увидел ее, кружащуюся в паре с высоким, смуглым мужчиной, очень загорелым, отличным танцором. Филиппу пришло в голову сравнение: танцует, как инструктор по танцам. Мужчина двигался слишком элегантно, слишком гладко, его левое плечо картинно и ловко поднималось, когда он вел Камиллу среди танцующих. Камилла беспечно смеялась, и Филипп, к собственному удивлению, почувствовал приступ ревности, хотя их знакомство с Камиллой было мимолетным.



Рядом с ним Роуз Кливеден, совершенно пьяная, размахивала руками, пытаясь дирижировать оркестром, в то время как красное вино из опрокинутого бокала капало на ее голубое атласное платье. Филипп прикинул, что Роуз лет пятьдесят, хотя она выглядела старше в пьяном состоянии, и, вероятно, была "хороша в двадцать, тридцать и даже сорок лет.

Как бы почувствовав, что он думает о ней, Роуз сказала:

– Тусклый свет вагона все еще подходит мне. Филипп от смущения рассмеялся.

– Ну же, чертово пятно, исчезай, – проговорила Роуз, окуная пальцы в бокал с водой и затем энергично стирая пятно с платья.

– Что вы пролили? – спросил Филипп.

– Красное вино, – ответила Роуз.

– Пролили такое прекрасное вино, – сказал Филипп. – С аукциона Брешани. «Шато-Марго». Квинтэссенцию «Бордо» восемьдесят пятого года.

– Клизму из него делать, вот оно что, – сказала Роуз. В уголке ее рта висела сигарета. Она взяла ее и потушила в остатках сахара на дне серебряной чашки, перепутав ее с пепельницей.

– Роуз, посмотрите, что вы наделали! – закричала дама, сидевшая по другую сторону стола. В этой компании Роуз хорошо знали и находили выходки Роуз, когда она напьется, очень смешными.

Роуз, не обращая внимания, продолжала говорить:

– Платье стоит уйму денег, первый раз надела, купила для приема у Паулины.

Она отколола и опять кое-как приколола бриллиантовую брошь над левой грудью. Она носила старинные украшения с большими камнями и оправой, которые никак не сочетались с новой модой.

– Боже, почему я должна следовать моде? – обычно отвечала она, выражая непонимание по поводу замечаний о ее украшениях. И затем объясняла, что украшения достались ей от бабушки или матери, от тети Минни Маккомбер или тетушки Милдред Уеймаут, а потому она дорожит ими.

– Кто такой Киппи? – неожиданно спросил Филипп.

– Трудный ребенок. Проблемы клептомании. Все магазины в Вествуде и в Беверли-Хиллз были настороже.

– Я не знал, что у них есть сын.

– Не у них, а у Паулины. Чертовски красив. От ее первого брака с этим дураком Джонни Петуортом.

– Никогда не слышал о Джоне Петуорте.

– Они зовут его Джонни. Они упрятали Киппи где-то во Франции, лечиться от наркомании, так я думаю. Он обрюхатил дочь Мэдж Уайт, когда им было только по четырнадцать лет. О, какую суматоху тогда устроили!

– Он здесь, – сказал Филипп.

– На вечере?

– Нет, в Лос-Анджелесе.

– Киппи здесь? – Роуз казалась очень удивленной.

В этот момент Паулина проходила мимо столика, где сидели Роуз и Филипп, в компании Фей Конверс и бывшей первой леди.

– Паулина! – позвала ее Роуз.

– О, пожалуйста, – быстро проговорил Филипп, не желая, чтобы Паулина подумала, что они обсуждали ее.

– Я хочу спросить Паулину о Киппи, – сказала Роуз. Она поднялась, чтобы пойти за Паулиной.

– Не хотите ли потанцевать, миссис Кливеден? – спросил он, вскакивая и подавая ей руку.

– Не могу, хотя лучшей партнерши, чем я, вы не встречали.

– Тогда почему же не можете танцевать?

– Сломала палец на ноге. Давайте лучше посидим и поговорим, а то Камилла весь вечер вас монополизировала. Этот сукин сын Гектор отделался от меня, вы слышали? Поменял карточки мест.

– Да, да, вы говорили мне, – сказал Филипп, которому не хотелось еще раз выслушивать эту историю.

– Он взбесился оттого, что оркестр так громко играл на вечере, который я устроила в честь его дня рождения. Все разошлись по домам еще до того, как вынесли праздничный торт, и никто не спел ему «Счастливого дня рождения». А он любит быть в центре внимания. Вот почему он со мной не разговаривает, – рассказывала Роуз.

– Я думаю, что это не главная проблема в жизни, – сказал Филипп.

Роуз с удивлением и очень внимательно посмотрела на Филиппа.

– Не подадите ли вы мне ту бутылку красного вина? Если ждать, когда официант нальет тебе, то придется сидеть без выпивки целый час. А теперь, поскольку мои проблемы вы считаете неважными, о чем бы вы хотели поговорить?

Оглянувшись, она заметила, что Паулина возвращается.

– О, Паулина, – позвала она.

– Миссис Кливеден, расскажите мне, что из себя представлял этот волокита Джек Кеннеди? – спросил Филипп, стараясь отвлечь ее от разговора с Паулиной.

– О, изумительный, просто изумительный, – сказала Роуз. Она наклонилась к нему, сосредоточив все внимание на Филиппе. – Он был такой красивый. И такой внимательный. И очень страстный. Пока не получит свое. После этого к нему лучше не прикасайся, терпеть этого не мог, никаких нежных чувств, и это в тот момент, когда его партнерша больше всего нуждается в них, когда все кончается, физическое влечение я имею в виду. Я положила руку ему на спину, когда он надевал ботинки, а он как отпрянет от меня. Все потому, что это для ирландских католиков – грех. Они все испытывают его, все эти ирландцы.

И тут вдруг она посмотрела на Филиппа и схватила его карточку.

– Кто вы? Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?

– Ну вот, доставил тебя прямо к столу, – сказал черноволосый мужчина, подавая стул Камилле Ибери. – Никогда мне не нравились фиолетовые цветы, но посмотри, как Паулина замечательно аранжировала их, смешав с розовыми. Замечательно.

– Ты – дерьмо, Гектор Парадизо, – заносчиво произнесла Роуз.

Гектор сделал вид, что не замечает Роуз.

– Гектор, это – Филипп Квиннелл, я тебе о нем рассказывала. Гектор Парадизо, познакомьтесь.

– Рад познакомиться, – сказал Гектор. – О, посмотри, Паулина вернулась. Я обещал ей этот танец.

И он исчез.

– Мне кажется, вы хотели потанцевать со мной, – сказала Камилла, взяв Филиппа за руку. – Вы не возражаете, Роуз, если я одолжу у вас мистера Квиннелла?

Она чуть ли не силой заставила его встать со стула и повела в круг танцующих.

– Думаю, Роуз начнет вот-вот тошнить, так что давайте держаться пока подальше, тем более что помочь ей ничем не можем.

– Как я понял, латино, который кружил вас, и есть тот подтасовщик карточек Гектор Парадизо? – спросил Филипп, когда они начали танцевать.

– Да, это Гектор. Он один из тех, кто никогда не пропускает танцы, – ответила Камилла.

– Создается впечатление, что все дамы в восторге от Гектора, – сказал Филипп.

– Да, в какой-то степени, – согласилась Камилла, – Он и Роуз в данный момент не разговаривают, но они лучшие друзья.

– Я понял. У нее сломан палец ноги.

– Роуз постоянно что-нибудь ломает. Много падает.

– И что они находят в Гекторе? – поинтересовался Филипп.

– На самом деле он – любимчик Паулины. Паулина обожает его. Он ее смешит и пересказывает все сплетни. Поговаривают, что Гектор влюблен в Паулину, но я не думаю. Они просто близкие друзья, – сказала Камилла.

– Сдается мне, что, несмотря на весь латиноамериканский шарм и ча-ча-ча, он ведет сложную жизнь.

– Думаю, будет честно, если признаюсь, что Гектор Парадизо – мой дядя.

– О, Боже! Второй раз за пятнадцать минут я попадаю впросак. Хотите вернуться к столику?

– Нет, но я не буду возражать, если вы будете танцевать ближе ко мне. Вот так, теперь хорошо. Я предполагала вернуться домой с Роуз, но и подумать боюсь ехать с ней в машине с горы, когда она в таком состоянии.

– Не стоит беспокоится. Она остается на ночь здесь. Блонделл уже приготовила для нее постель в комнате для гостей.

– Для новичка вы знаете слишком много.

– Что верно, то верно.

– И вы довольно хорошо танцуете, – сказала она.

– Благодарю.

– Я попросила дядю Гектора отвезти меня домой, но он сказал, что хочет остаться до конца и обсудить вечеринку с Паулиной, – сказала Камилла.

– Только между нами, думаю Паулина и Жюль хотят остаться одни, когда кончится вечер, – сказал Филипп. – Киппи вернулся в город.

– Киппи? Неужели? Откуда вы знаете?

– Просто знаю.

Камилла покачала головой, глядя на него, но не пропустила своего па в танце.

– Может быть, у Гектора позднее свидание, и он не захотел мне сказать об этом. Это не в первый раз. Господь знает, где Гектор бывает, когда кончаются вечеринки.

– Расскажите мне о Киппи.

– Красивый. Волосы слишком длинные, во всяком случае, были, когда я его в последний раз видела. Всегда с ним неприятности. Дочь Мэйдж Уайт забеременела от него, когда им было только четырнадцать лет. О, что за суматоха тогда поднялась! Принимает наркотики. Или принимал, не знаю, как сейчас. Он лечится в клинике, где-то во Франции, – сказала Камилла.

Именно такой ответ Филипп хотел от нее услышать.

– Без лишних слов, – сказал он.

– Что?

– Ваш ответ.

– Благодарю.

– Сколько лет?

– Киппи?

– Да.

– Думаю, ему было три или четыре года, когда Паулина вышла замуж за Жюля.

– Следовательно, сейчас ему двадцать пять или двадцать шесть, – сказал он.

– Откуда вдруг такой интерес к Киппи?

– Вы знаете? Я не знаю, – сказал он, и оба рассмеялись.

Они продолжали танцевать. Позади них Жюль и несколько гостей помогали Роуз, которая громко распевала песню о «Камелоте», как можно изящнее добраться до выхода. Блонделл, служанка Паулины, ждала ее у дверей комнаты. И тут Филипп вспомнил о своем дне рождения.

– Который час? – спросил он.

– Полночь, – ответила Камилла. – Только не говорите мне, что вы слишком задержались, что вам надо вставать в три утра, а потому надо идти домой. Ненавижу эти истории об опоздании.

Филипп рассмеялся.

– Не собирался говорить ничего подобного. Напротив, хочу сказать совсем другое.

– Что же? – спросила Камилла.

– Как насчет виски с содовой у вас дома?

– О, искуситель!

– Ну, так как?

– Мне действительно надо ехать домой, – сказала она, отстранив голову от его щеки и посмотрев на него.

– Я так надеялся, что вы скажете это, – сказал Филипп.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 1.

«Я была очень довольна, что стала его любовницей. У парня была жена. Я это понимала. Проворачивать то, что делала его жена, я не умела: все эти приемы, вся эта роскошь. Для его положения ему нужна была такая жена. Но я умела делать то, чего его жена не умела. Я имею в виду то, что парень в постели был бешеный, как бык. Не многие девушки могут справиться с этим. Я могла. Ну, ты понимаешь, мы все хороши в чем-то одном. Так вот, я отлично справляюсь именно с этим».

ГЛАВА 2

Жюль Мендельсон обычно вставал в пять утра и в половине шестого, когда было еще темно, принимал парикмахера Уилли, который приходил ежедневно брить его. Этот утренний ритуал Уилли выполнял в течение двадцати пяти лет, за что был щедро вознагражден небольшой, но очень прибыльной парикмахерской на бульваре Сансет, содержащейся за счет Жюля. Уилли никогда не заговаривал первым, так было заведено, потому что Жюль во время бритья предпочитал обдумывать предстоящие в этот день дела. Исключения делались только в те дни, когда Уилли стриг волосы; тогда мужчины обменивались мнениями о результатах бейсбольных и футбольных матчей, поскольку оба были спортивными фанатами.

У Жюля выработалась привычка уезжать из «Облаков» в свой офис в шесть утра, чтобы успеть до начала рабочего дня переговорить по телефону с компаньонами в Нью-Йорке, когда открывались фондовые биржи, а также с партнерами в Лондоне. Неизменно, в одиннадцать вечера, обменявшись взглядами с Паулиной, он исчезал, ни с кем не попрощавшись, чтобы не нарушать атмосферу приемов, и Паулина одна справлялась с гостями, пока последний из них не уходил. Обычно последним гостем был Гектор Парадизо. Ему нравилось обходить с Паулиной опустевшие комнаты, гася свечи и проверяя, все ли пепельницы приведены в порядок слугами. Затем они, по уже сложившейся привычке, садились в библиотеке под «Белыми розами» Ван Гога, чтобы выпить последний бокал шампанского и обсудить каждую деталь прошедшего вечера. Они оба наслаждались этим ритуалом и каждый раз ждали его, как прекрасное завершение прошедшего вечера. Поэтому Гектор удивился, когда, загасив последнюю свечу, Паулина сказала ему, что у нее болит голова: «Просто смертельно, дорогой», – и направилась прямо в спальню, отказавшись и от полуночной беседы, и от бокала шампанского. Гектор очень хотел сообщить ей что-то важное, а она умолчала о возвращении Киппи в город.

Гектор Парадизо любил Паулину Мендельсон, хотя никогда не претендовал на роль любовника. У них сложились отношения, понятные им обоим, хотя вслух они никогда их не обсуждали. Никогда Гектор не бывал так счастлив, как в те вечера, что они проводили вместе. Их периодичность возрастала, когда Жюль был очень занят работой или уезжал из города. Тогда Гектор брал на себя обязанность постоянного спутника Паулины на благотворительных мероприятиях, на открытиях выставок в музее, на балетных и оперных премьерах. Фотографы постоянно роились вокруг Паулины Мендельсон, достигшей статуса знаменитости в глазах прессы, писавшей о ней в колонках светской жизни и моды. В такие моменты Гектор стоял рядом с ней, широко улыбаясь, иногда даже приветствовал журналистов взмахом руки, считая, что внимание прессы относится также и к нему как представителю семьи, занимающей достойное место в истории города.

Возвращаясь на машине после вечера у Мендельсонов, Гектор не уставал восхищаться Паулиной, находя ее верхом совершенства. Гектор был сплетником. Об этом знали все, а лучше всех Паулина, но всем было также известно, что он никогда не сплетничает о Паулине. Высшим мерилом преданности Гектора Паулине было то, что он ни одной душе ни разу не намекнул о том, что знает об отношениях Жюля Мендельсона и Фло Марч.

Жизнь Гектора была поделена на две резко отличающиеся друг от друга части; люди, знавшие его в одной ипостаси, представления не имели, как он существует в другой. Высокий, подвижный, лысеющий, в отличной форме, он выглядел моложе своих сорока восьми лет. Он принадлежал к той редкой породе мужчин, чья внешность тем больше облагораживается, чем меньше волос остается на голове. «Танцы, – обычно говаривал он, – помогают сохранить талию стройной, или почти такой же стройной, как в двадцать пять лет», хотя занятия теннисом, в который он каждую неделю играл на корте Роуз Кливеден, тоже немало тому способствовали. В глазах людей он всегда воспринимался как потомок знатной испанской семьи землевладельцев, вроде Сепульведа или Фигуэра, в честь которых были названы главные бульвары города в знак признания их вклада в основание города. Он зачастую испытывал удовольствие, когда слышал, как какой-нибудь незнакомец, услышав его фамилию, спрашивал: «Как в названии бульвара Парадизо, что ведет к аэропорту?»

Состояние, которым когда-то обладала его семья, уже давно улетучилось, но он продолжал жить более чем комфортабельно, на проценты от ценных бумаг, которые ему оставила сестра, Тельма Уортингтон, мать Камиллы Ибери. Тельма покончила с собой более десяти лет назад из-за неудачной любовной связи. Его небольшой, но благоустроенный дом на Хамминг-Берд Уэй, между Ориоул и Траш на Голливудских холмах, фотографировали для одного из журналов по домоводству. Здесь в течение многих лет собирались гости на коктейль. Гектор нередко говорил, что его дом – один из немногих мест, где встречаются представители разнообразных слоев города. Это в действительности было так, но встречались они не в одно и то же время.

Если кто-то хотел узнать об обществе Лос-Анджелеса, то непременно обращался к Гектору. Он знал ответы на все вопросы, потому что знал всех, и если даже с кем-то не был знаком, то все равно знал о нем все. «Мы можем знать не все, но мы знаем тех, кто знает других», – любил говаривать он. Гектор знал о связях старых семей города во многих поколениях. Как, например, о Бронуин Доухени, матери Каролин Филиппс, дожившей до девяносто одного года, чьи похороны должны были состояться на следующий день в епископальной церкви Всех Святых в Беверли-Хиллз. «Девичья фамилия Бронуин—Паркхерст, – рассказывал он своему другу Сирилу Рэтбоуну, который писал для светской колонки в «Малхоллэнд», рассказывал так, словно щелкал орешки. – Она была второй дочерью судьи Паркхерста. Ее дед построил тот огромный – во французском стиле – дом на бульваре Уэста Эдамса, в котором сейчас находится Центр церкви Света Небесного. Теперь этот район черный, ты знаешь. Когда я был ребенком, то часто ходил в этот дом на дни рождения Каролины, а затем семья переехала на Хэнкок-Парк. Далее. Первый муж Броунин, который не был, я повторяю, не был настоящим отцом Каролины, но это другая история, звался Монро Уиттьер, а когда Монро умер, она вышла замуж за Джастина Малхоллэнда, который растратил деньги. Ты помнишь эту историю? Джастин Малхоллэнд, умерший в тюрьме, был двоюродным братом Роуз Кливеден». Когда Гектор не танцевал, то мог вести подобные разговоры часами, чем он и занимался, когда проводил вечера с людьми, с которыми вырос, но надо отметить, что на эти разговоры уходила только часть вечера, до полуночи. Кроме того, многие годы он был известен как человек, ведущий первую пару на открытии бала, а также как наставник дебютанток, которых он учил делать низкий реверанс во время бала в «Лас Мадринас», где дочери элиты Лос-Анджелеса впервые представлялись обществу.

После полуночи Гектор Парадизо вел совершенно другую жизнь, узнав о которой некоторые его друзья впали бы в шок. Даже такие осведомленные друзья, как чета Мендельсонов, не догадывались о степени извращенности его ночных похождений, когда он искал незнакомцев, готовых на поцелуй за плату. Хотя они могли подозревать, что в жизни Гектора существует другая сторона, ведь он никогда не был женат, но об этом никто и никогда не заикался, даже такие друзья, как Роуз Кливеден, часто находящаяся с ним в состоянии войны, но намеревавшаяся оставить ему в пожизненное пользование доходы от своего состояния, приведись ей умереть раньше него. Когда-то в юности в его жизни были женщины, например: актриса Астрид Вартан, бывшая звезда конькобежного спорта, с которой он был помолвлен. И с Роуз Кливеден у него был короткий роман. Роуз, которая никогда не лезла за словом в карман, потом рассказывала, что его «хозяйство», как она это называла, было минимальным – «розовый бутон, дорогая, не более того», но зато он был искусен на слова. После полуночи Гектор посещал места, о которых его друзья из высшего света даже не слышали. Одним из подобных мест, но более респектабельным, чем те, что он изредка посещал, было «Мисс Гарбо».

«Мисс Гарбо» – ночной клуб-кабаре, расположенный на улочке в Западном Голливуде, называемой Астопово, между бульваром Санта-Моника и Авеню Мелроуз. Гектор, никогда не забывавший о своем положении, хотя в подобных районах города он едва ли мог столкнуться с людьми, которых знал по своей другой жизни, припарковывал сам свой «мерседес» на свободное место на стоянке вместо того, чтобы оставить машину на попечение служащего клуба, с тем, чтобы ему, покидая клуб, не пришлось стоять у дверей кабаре, да еще со спутником, подозрительно одетым, и ждать, когда ему подгонят автомобиль. Педантичный в вопросах социального положения, он всегда думал о последствиях. Ему хотелось, чтобы у клуба была боковая дверь, через которую можно было бы войти таким людям, как он, не любящим лишних разговоров, войти и выйти, соблюдая анонимность, особенно когда одет в смокинг, потому что заглянул в клуб после приема, как он в тот вечер, направившись сюда прямо из дома Мендельсонов. Ему пришло в голову поговорить об этом с Мэннингом Эйнсдорфом, владельцем «Мисс Гарбо».

– Привет, Гектор, – громко крикнул кто-то из толпы вокруг бара. Он повернулся и увидел Джоэля Циркона, голливудского агента, постоянного посетителя клуба, стоящего с приятелем у стойки бара.

– Привет, Джоэль, – ответил Гектор, не обращая внимания на фамильярность тона Циркона.

– Поприветствуй Уилларда Паркера, – сказал Джоэль, представляя своего приятеля, – Уиллард – дворецкий Каспера Стиглица.

– Привет, Гектор, – сказал Уиллард, протягивая руку. Он уж догадался, кем был Парадизо, и волновался при мысли, что это знакомство даст ему возможность называть другом человека из светского общества.

Гектор кивнул, но не пожал протянутую руку. Он посещал «Мисс Гарбо» не для того, что бы вести разговоры, тем более с дворецким кинопродюсера.

– Как у них тут сегодня?

– Неплохо, совсем неплохо, – ответил Джоэль.

– Где Меннинг Эйнсдорф? – спросил Гектор.

– Он появится через несколько минут. Следующим номером объявит новую певичку, – сказал Джоэль.

– Мне бы хотелось исчезнуть до выхода певички. Достаточно наслушался открытий Мэннинга Эйнсдорфа, – сказал Гектор.

– Что-то ты сегодня очень нарядный, – заметил Мэннинг Эйнсдорф, подходя к бару.

Ему было лет шестьдесят, седые волосы он зачесывал с затылка на лоб, чтобы прикрыть лысину. На пальцах обеих рук он носил массивные перстни.

– Твое присутствие всегда придает клубу что-то особенное, Гектор, – сказал Мэннинг.

Гектор, в своей белоснежной манишке и черном галстуке, в глубине души испытывал самодовольство, понимая, что является центром внимания этих людей, и зная, что он не такой, как они, что он выше и лучше их. Он кивнул в знак согласия и повернулся, чтобы осмотреть зал.

– Был на светской пирушке? – спросил Мэннинг. Гектор утвердительно кивнул головой. Это была игра, в которой оба охотно участвовали. Из кармана брюк Гектор вынул золотой портсигар, взял сигарету и прикурил ее спичкой из пачки с фирменным знаком «Мисс Гарбо», которую ему подал Мэннинг.

– На чьей? – спросил Мэннинг. Как человек, не вхожий в светское общество, Мэннинг Эйнсдорф испытывал крайнее любопытство по поводу светской жизни своего клиента, и Гектор Парадизо, явно наслаждаясь своей репутацией, не мог удержаться, чтобы не произвести впечатление на любопытного Мэннинга.

– Паулины Мендельсон, – ответил Гектор, понизив голос, зная, какое впечатление производит только упоминание ее имени.

– Ну, ты даешь! – сказал Мэннинг. – И как же она была одета сегодня?

Паулина Мендельсон была бы несказанно удивлена, если бы узнала, как часто ее имя служит предметом хвастовства среди завсегдатаев таких баров, как «Мисс Гарбо», а также среди парикмахерш, цветочниц, мастеров, изготовляющих рамки для картин и абажуры для светильников в районе Западного Голливуда.

– Как сама Мадам X. Черный бархат. Высокий ворот. Сзади низкий вырез. Очень строгое, – ответил Гектор.

– А какие украшения? Сдается мне, что изумруды? – спросил Мэннинг.

Гектор покачал головой.

– Две нитки превосходного жемчуга, размером с виноградину, и скромный браслет с бриллиантами.

– Класс, у этой женщины есть класс, – сказал Мэннинг. – Выпьешь? Я плачу.

– Виски с содовой, Зейн, – сказал Гектор, обращаясь к бармену.

– Подвигайся ближе, Гектор. Как делишки?

– В порядке, Зейн. Хорошо выглядишь, старик. Зейн, которому было сорок, засмеялся.

– Мэннинг, хочешь знать, когда я впервые проделал эти делишки с Гектором? В тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, правильно, Гектор? Встретил его в номерах на Стрипе.

– Тогда он был забористый парень, – сказал Гектор.

– Кстати, о мальчиках. Сегодня у меня появилась парочка новых, – сказал Мэннинг.

– Покажи-ка мне их, а то уже поздно, пора в постельку, – сказал Гектор. – Только не надо Третьего мира.

– Посмотри на того, с краю у стойки бара, что пьет пиво, в кожаной куртке, блондин, – сказал Мэннинг.

Гектор посмотрел в конец стойки бара. Там сидел молоденький парень, который заметил, что его разглядывают. Он подмигнул и улыбнулся. При тусклом свете бара он выглядел привлекательным.

– Все, достаточно. Этот мне подойдет, – сказал Гектор. – Как его зовут?

– Лонни, – ответил Мэннинг.

– Лонни, а дальше?

– Откуда, черт возьми, я знаю? Он назвался просто Лонни, – сказал Мэннинг.

– Ты должен знать фамилию.

– Для чего? Эти парни не стремятся попасть в «Голубую книгу Лос-Анджелеса». У них кое-что другое на уме. Такие парни если и назовут фамилию, то в девяти случаях из десяти она будет липовая. Так зачем терять время, чтобы узнать ее?

– А чем этот Лонни известен? – спросил Гектор, разглядывая молодого человека.

– Тебе он понравится, Гектор. У этого парня, как он говорит, есть рукопись «Ленч при свечах», которую считают потерянной, – сказал Мэннинг. – Взял он ее у Бэзила Планта, когда однажды ночью Бэзил был вдрызг пьян, разругался с ним и не хотел заплатить. Он подумал, что Бэзил наутро придет за ней и выложит кучу денег, но Бэзил наглотался таблеток и был в таком запое, что даже не вспомнил о случившемся, а вскоре он умер. Так у Лонни оказались в руках девяносто восемь страниц романа, которые этот глупец даже не прочитал, но хвастается ими повсюду.

– Это не совсем то, о чем я хотел узнать, когда спрашивал, чем он знаменит, – сказал Гектор. – Вникни: когда я пришел сюда, я вовсе не предполагал провести ночь с любителем литературы. Я хочу знать точнее, у него стоит?

– Ну, в этом деле у меня нет опыта. Я только видел его видео, – сказал Мэннинг.

– И что же?

– Довольно длинный, на два дюйма выше пупка, если поднять. Это ты хотел знать? – спросил Мэннинг.

– Да, Мэннинг, именно это я хотел узнать. Представь меня и договорись о цене сейчас, заранее, чтобы не было никаких недоразумений. А то у меня были неприятности с этим пуэрториканцем, которого ты мне подсунул на прошлой неделе.

– Я слышал.

– Я плачу семьдесят пять, не больше.

– Сейчас берут не меньше сотни, Гектор.

– Семьдесят пять, – повторил Гектор.

– Этот красавчик, который тебе приглянулся, берет полторы сотни. Хочешь бери, хочешь не бери, но торговаться с ним бесполезно.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал мне. Считает себя звездой видео.

– Но это же бешеная цена, – сказал Гектор с негодованием.

– Позволь, Гектор, объяснить для сравнения, – сказал Мэннинг, который был ловким дельцом и привык иметь дело с такими скупердяями, как Гектор. – Полторы сотни баксов ты бы не заплатил за вазочку на столе Паулины Мендельсон, у которой ты был сегодня на пирушке, но ведь вазочку ты не можешь трахать.

Гектор улыбнулся.

– Я всегда говорил о тебе, Мэннинг: у этого парня есть хватка.

– Так по рукам?

Гектор повернулся к бармену.

– Зейн, порцию пива от меня Лонни, тому парню в конце стойки. Скажи ему: мистер Парадизо свидетельствует ему свое почтение.

– Спорим на пять баксов, что он скажет: «Как в названии бульвара Парадизо, что ведет в аэропорт?» – сказал Зейн.

– Точно, Зейн, – сказал Гектор, – они все говорят так. Это сработало с тобой в шестьдесят восьмом и до сих пор срабатывает.

Зейн улыбнулся, взял кружку пива и подал парню. Лонни принял ее и поднял в знак приветствия. Гектор подошел к нему, и они пожали друг другу руки.

В этот момент раздалась барабанная дробь, и из усилителей послышался голос Мэннинга:

– Леди и джентльмены, «Мисс Гарбо» в моем лице рада представить вам первое в Лос-Анджелесе выступление мисс Марвин Маккуин.

Оранжевый занавес раздвинулся, и перед присутствующими предстала певица в черном вечернем платье с узенькими лямками на плечах, которая стояла, прислонившись к пианино. Ее длинные волосы были убраны на манер кинозвезд сороковых годов, вроде Вероники Лейк, так, что одна часть лица была закрыта волосами. Запев «Плачь тише», она пыталась подражать манере Либби Хольман, при этом откинула волосы с лица. Посетители повернулись к помосту, чтобы посмотреть на нее и послушать, но вскоре их интерес к ее музыкальным потугам прошел, и они продолжили свои разговоры.

– Это парень в женском платье? – спросил Гектор.

– Гектор, пожалуйста, – сказал Мэннинг. – Она женщина.

– А выглядит, как парень в платье.

– Нет же, нет, – рассердился Мэннинг. – Тише, пожалуйста.

Он подошел к посетителям, которые разговаривали слишком громко и не обращали внимания на его находку.

– Сколько ты платишь ей? – спросил Гектор.

– На самом-то деле она платит мне. Это ее дебют.

– Для певички из ночного клуба она выглядит неважно.

– Мне кажется, у нее очень интересное лицо, – отпарировал Мэннинг.

– Как видно, у нее в семье никогда не слышали о зубных пластинках.

– Пластинках?

– У нее кривые зубы.

– Ну, не совсем кривые. Только один передний зуб выдается.

– У нас в семье такие зубы считали кривыми. Только не говори мне, что она так зарабатывает на жизнь.

– Почему?

– Посмотри вокруг. Никто не слушает твою дебютантку. А чем она зарабатывает?

– Она – литературный критик «Малхоллэнда», но держит это в секрете. Не хочет, чтобы кто-нибудь узнал.

– Так она – Гортензия Мэдден?

– Она самая.

– Эй, Мэннинг, – сказал Зейн, – певичка мочой изошла, потому что ты проболтал весь ее номер.

– Хочешь трахнуть певичку? – спросил Гектор.

– Нет, спасибо. Она не в моем вкусе, – ответил Лонни, видеозвезда, впервые заговорив за вечер.

Гектор посмотрел на него и рассмеялся.

– Пойдем отсюда, – сказал он.

* * *

Лонни, покуривая сигарету с марихуаной, рассматривал фотографии в серебряных рамках, расставленные на столе в гостиной Гектора Парадизо. Среди них были фото известных деятелей, а также снимки кинозвезд прошлых лет, таких, как Тайрон Пауэр, Розалинд Рассел, Долорес дель Рио, Астрид Вартан. Все эти лица никогда не переставали удивлять ночных посетителей Гектора. Гектор, без галстука, в сорочке, распахнутой у шеи, сидел в кресле с бокалом виски и наблюдал за молодым человеком. В руках он держал собаку, Астрид, терьера. Астрид привыкла к тому, что ее хозяин почти каждую ночь приводит в дом незнакомцев. Гектор только заметил, что Лонни одет в черные джинсы, черную рубашку и черные спортивные туфли.

– Этюд в черных тонах, – сказал Гектор.

– Что это значит?

– Складывается такое впечатление, что сегодня вечером все интересные люди одеты в черное.

Лонни кивнул, не придав значения его словам.

– Кто это? – спросил он, указывая пальцем на фотографию.

– Ее зовут Паулина Мендельсон, – сказал Гектор.

– Звезда кино?

– О, Господи, нет. Просто друг.

– Выглядит – высший класс.

– Так и есть.

Лонни взял в руки другое фото, изображавшее молоденькую девушку в свадебном платье, и стал разглядывать его.

– Никогда не был на свадьбе, – сказал он.

– Никогда не был? Действительно?

– Я имею в виду настоящую свадьбу, вроде этой, когда у невесты – белая фата и подружки, и она идет под руку с отцом. Э, да это не ты ли на снимке? Это твоя дочь?

– Нет, моя племянница. Дочь моей сестры. Ее отец умер, и к алтарю вел ее я.

– Блеск! – Он затянулся сигаретой. – Хорошая травка у тебя, Гектор.

– Есть еще лучше. И другие удовольствия тоже.

– Давно была эта свадьба?

– Девять лет назад.

– Брак счастливый?

– Его уже нет.

– Развелись, да?

– Нет, муж умер прямо на улице в Барселоне.

– Шутишь? Печально, очень печально.

– Как твоя фамилия, Лонни?

– Эдж.

– Лонни Эдж. Хорошее имя. Оно настоящее или ты скрываешься под ним как голубой?

– Это мое настоящее имя, и мне не нравится, когда меня называют голубым, Гектор, – сказал Лонни. В его голосе прозвучала угроза.

Гектор уловил это и посмотрел на Лонни. На кресле под подушкой он всегда держал пистолет для защиты на случай, если вдруг возникнет угроза со стороны ночных визитеров.

– Я занимаюсь этим, чтобы заработать на жизнь, – объяснил Лонни. – У меня нет с этим проблем.

– О, конечно, – сказал, нервно улыбаясь, Гектор. – Я назвал тебя так, фигурально выражаясь. Не обижайся, старик.

– А еще мне посчастливилось сделать имя на видео, – продолжал Лонни.

– Да, да, мне кажется, я видел некоторые из твоих видео, теперь припоминаю. «Круто, круче, еще круче»? Это твое?

– Да, приятель, это мой ролик, – сказал Лонни, довольный тем, что его узнали.

– Замечательный фильм. Почему ты не идешь ко мне, Лонни? – сказал Гектор, намереваясь приступить к цели ночного свидания. Он опустил собаку на пол и вытянул ногу, на которой все еще была надета бальная туфля из мягкой кожи, указывая на «молнию» на джинсах Лонни Эджа. Подбоченившись, готовый ко всему, Лонни наблюдал за богатым холостяком. Гектор, отпив виски, начал медленно водить носком своей бальной туфли по ширинке джинсов Лонни и с улыбкой смотреть на него.

– Давай-ка проверим, Лонни, так ли хорошо то, что есть у тебя там, как говорит Мэннинг Эйнсдорф, – сказал Гектор.

* * *

Утром, за час до рассвета, в гостиной и библиотеке дома N 9221 по Хамминг-Берд Уэй раздались пять выстрелов. Гектор Хьюберто Луис Парадизо Гонсалво, последний представитель аристократической семьи Парадизо, одной из основателей города, оглянулся и, не веря своим глазам, уставился в зеркало, висящее над камином. Он увидел, как кровь течет по его загорелому лицу, придавая ему серовато-фиолетовый Оттенок. В зеркале он взглядом встретился с глазами убийцы, который второпях оглянулся, прежде чем скрыться за дверью. Астрид, его собака, яростно лаяла на убегавшего человека.

Прислонившись к стене, чтобы не упасть, Гектор добрался до двери библиотеки. Кровавый след тянулся за ним, пока он медленно двигался по направлению к телефону. На его письменном столе лежала стопка почтовой бумаги из магазина «Смитсона», что расположен на Бонд-стрит в Лондоне, на каждом листе которой было напечатано его имя «Гектор Парадизо». Эта бумага была любимым подарком от Паулины Мендельсон. «Такой личный, такой обдуманный, такой типичный для Паулины», – сказал как-то Гектор Сирилу Рэтбоуну, перед которым он иногда похвалялся своей близкой дружбой со знатной дамой. Он дотянулся до бумаги, и, пока писал имя человека, который сделал пять выстрелов, ставшие причиной его смерти, несколько капель крови упали на лист, попав на имя, написанное его детским почерком. Собака выла, цепляясь за его ногу.

Гектор нажал на кнопку селектора, который был соединен с комнатой его слуги, расположенной в домике за лужайкой.

– Да? – послышался сонный голос Раймундо.

– Полицию, – прошептал Гектор в селектор. – Вызови полицию.

– С вами все в порядке, сеньор Гектор? – спросил Раймундо.

– Вызови полицию. – Его голос был так слаб, что почти не был слышен.

Раймундо, обеспокоенный, соскочил с кровати. Из селектора послышались последние слова Гектора Парадизо:

– И убери всю порнографию до того, как сюда приедет моя племянница.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 2.

«Видишь ли, есть вещи, которые ты должен понять. Я никогда, ни на минуточку не надеялась, что Жюль Мендельсон разведется с женой и женится на мне. Да и он никогда не делал мне таких намеков, стараясь удержать меня на этом крючке. Если у него и были причины для недовольства женой, он никогда не рассказывал мне о них. Дело в том, что брак Мендельсонов был идеальным, что-то вроде хорошего партнерства, если не считать, что он любил меня так же, как свою жену, миссис Мендельсон. Просто он любил нас по-разному.

Жюль был парнем, который всю жизнь шел своим путем. Он считал, что может позволить себе иметь нас обеих, и он действительно мог, во всяком случае, что касается меня, но только это не сработало.

Понимаешь, у меня и в мыслях не было, что между нами произойдет то, что случилось. Ты, вероятно, видел немало фотографий Жюля; он был не из тех, что получает призы на конкурсах красоты. Да и я никогда не имела дела с парнями его возраста. Знаешь, притягательность власти имеет сильный сексуальный оттенок. Так и с Жюлем: он проигрывал по части внешности, но с лихвой компенсировал это по части власти. Когда он входил в комнату или ресторан, люди оглядывались на него. Моя подруга Глицерия, которая была служанкой Фей Конверс, рассказывала, что в ее время женщины считали Генри Киссинджера очень привлекательным. Так вот, это вариант того, что касается Жюля.

И он был добр ко мне. Он стремился развить меня. Однажды он сказал: «Ты должна начать читать газеты, но не только колонки сплетен». И затем он стал спрашивать меня о прочитанных в газетах новостях, например, о Горбачеве и Буше, о дефиците и тому подобных вещах, он мог объяснить их так, чтобы я поняла. Если у тебя вдруг возникнут вопросы о европейском валютном рынке за 1992 год, к примеру, я, возможно, смогу тебе помочь, потому что Жюль постоянно рассказывал мне об этом. И еще ему хотелось, чтобы я носила красивую одежду, и он начал покупать мне классные подарки, вроде этого кольца с сапфиром и бриллиантами или вот этих сережек с желтыми бриллиантами. Когда я встречалась с этим проходимцем Каспером Стиглицем, еще до Жюля, то единственный подарок, который он мне сделал, была черная шелковая комбинация от «Фредерика», что в Голливуде. И вскоре я поняла, что начинаю любить Жюля.»

ГЛАВА 3

Прошедшую ночь Филипп Квиннелл и Камилла Ибери занимались любовью в первый раз, потом во второй и третий, с каждым разом испытывая все возрастающую близость. Проснувшись позже Камиллы, Филипп лежал, боясь пошевелиться, и наблюдал, как она расчесывает волосы, раз за разом поднимая руку, а затем с усилием проводя по волосам и в то же время устремив сосредоточенный взгляд в зеркало на туалетном столике. Лямка ночной рубашки соскользнула с плеча, но она была полностью поглощена процессом расчесывания волос.

– Когда я была ребенком, моя няня – Темпл, так ее звали уменьшительным именем от Темпльтон, заставляла меня расчесывать волосы по сто раз каждое утро, что бы ни случилось. Я ненавидела эту процедуру, но она вошла в привычку, и теперь мне кажется, что мой день будет неполным, если я в первую очередь не расчешу волосы. Конечно, когда я расчесываю волосы, то думаю не с них. Для меня это время для размышлений, – сказала Камилла.

– Как ты узнала, что я проснулся? – спросил Филипп.

– Мне видно тебя в зеркало, – сказала она.

– Красивая спина, – сказал он.

– Что?

– Красивая спина, говорю.

– Благодарю.

– Лямка упала с плеча, и это смотрится так привлекательно.

– Я чувствую себя неловко, можешь поверить. В ответ он улыбнулся.

– Ты всегда спишь с жемчугом на шее?

– Всегда. Он принадлежит моему дяде.

– Тому дяде, что поменял карточки? Она рассмеялась.

– Дяде Гектору, хотя я никогда не называю его дядей. Просто Гектор Парадизо.

– Как в названии бульвара Парадизо, что ведет к аэропорту?

– Да. Парадизо были знатной семьей землевладельцев. Прабабушка Гектора – а может быть, прапрабабушка, я не уверена, какая именно, я никогда в этом толком не разбиралась – была одной из основателей этого города, когда-то очень давно. Моя мама была его старшей сестрой.

– Постой, дай-ка мне разобраться. По отцовской линии, как говорит Паулина Мендельсон, ты владеешь природным газом, а по материнской линии ты происходишь из семьи знатных землевладельцев. Правильно?

– Правильно.

– Там, где я живу, тебя назвали бы женщиной с большими связями.

– Да, я владею всем этим, по крайней мере, здесь, в Лос-Анджелесе.

– Я знаю, что это не мое дело, но почему жемчуг принадлежит дядюшке Гектору?

– Он принадлежал его матери, моей бабушке, которую я не знала. Когда Гектор был в армии, то носил его под формой. Он считал, что жемчуг приносит ему счастье. После армии он отдал его моей маме, а когда мама умерла, жемчуг перешел ко мне. Я почти никогда не снимаю его, только когда принимаю ванну и, конечно же, когда плаваю – хлор в бассейне очень вреден для него – или когда надеваю мамино бриллиантовое колье, что бывает редко, потому что надоедает брать его из банка, затем возвращать наутро в банк из-за страховки.

Филипп рассмеялся.

Она сконфуженно посмотрела на него.

– Что я такого смешного сказала?

– От таких проблем богатых людей мне всегда становится веселее, – сказал он.

Проведя расческой в сотый раз по волосам, она встала, подошла к кровати и откинула с него простыню.

– Время вставать, – сказала она. Посмотрев на него, добавила:

– О, Боже!

Филипп, удивленный, застенчиво улыбнулся.

– Причина во мне или потому, что уже утро? – спросила она.

– И то, и другое, – ответил Филипп. Он протянул руку и опустил лямку ее сорочки с другого плеча. Сорочка соскочила до талии.

– Грудь тоже красивая, – сказал он тихо. Она прикрыла груди руками, но не отвернулась.

– Не делай так, – сказал Филипп. Он отвел ее руки и посмотрел на груди. Затем пальцем легко коснулся соска и сделал вращательное движение.

– Прекрасно, – сказал он. Прошлым вечером, на приеме у Мендельсонов, он подумал, что она привлекательная, но недостаточно красивая. Теперь, глядя на нее, он изменил свое мнение.

– Это действительно прекрасно, – сказал он.

– Что действительно прекрасно? – спросила она.

– Твоя скромность.

– Послушай, Филипп, я не хочу, чтобы ты думал, что у меня есть привычка подцеплять мужчин на вечеринках и приводить их к себе домой, – сказала Камилла. – Это не так.

Она хотела сказать: «Это случилось впервые с тех пор, как умер муж», но она не сказала этого, хотя это была правда, потому что подумала, что эти слова прозвучат как оправдание.

– Я этого вовсе не думаю, – сказал Филипп нежно. Какое-то мгновение они пристально смотрели друг на друга. Затем Филипп взял ее руку и усадил Камиллу на кровать рядом с собой.

– Ночью я хотела кое-что тебе сказать, – прошептала она.

– Что же?

– Мне кажется, ты выбрал ужасно странное место для татуировки.

* * *

Позже Камилла спустилась вниз приготовить кофе и уже с подносом вернулась в комнату. По шуму воды она поняла, что Филипп в ванной. Он стоял к ней спиной, голый, намереваясь побриться. Хотя она и провела с ним ночь, занимаясь любовью в разных вариациях, и утром это опять повторилось, столкнувшись с ним в ванной комнате, она почувствовала, что нарушила его уединение.

– О, прости, – сказала она. Он улыбнулся.

– Все в порядке.

– Мне нужна соль для ванны.

– Входи. Это твоя ванная комната. Я позаимствовал твою бритву.

– А чем ты пользуешься для бритья?

– Обычным мылом. Вполне подходит.

Проходя мимо него и открывая шкафчик, она задела его. Филипп, всегда чуткий к прикосновениям, отреагировал на это. Они оба заметили это. И оба улыбнулись.

В спальне зазвонил телефон.

– Как? В ванной комнате нет аппарата? – пошутил Филипп. – А мне показалось, что я нахожусь в столице кино.

– Я к кино не принадлежу, – сказала Камилла и пошла к телефону. – Мы даже не разговариваем с жителями этой столицы. Вероятно, это Банти. Я говорила тебе, что у меня есть дочь?

– Нет.

– Восьми лет. Она проводит уик-энд на ранчо семьи ее подруги Филлис в Солвэнге. Иначе ты бы никогда не провел здесь ночь. Алло? О, доброе утро, Жюль. Какой замечательный был у вас прием. Я так хорошо провела время. Собиралась позвонить Паулине и поблагодарить ее, но подумала, что еще очень рано.

Наступило молчание, потом Филипп услышал, как Камилла воскликнула: «Нет!» Опять молчание, и опять она сказала: «Нет! Не могу поверить. Как это произошло?»

Снова молчание и голос Камиллы: «Откуда ты звонишь, Жюль?»

Филипп замотался в полотенце и, войдя в спальню, встал рядом с Камиллой. По лицу Камиллы он сразу догадался, что случилось что-то серьезное, возможно, какое-то несчастье.

– Из дома Гектора, – услышал Филипп в трубке низкий голос Жюля Мендельсона.

– Я сейчас приеду, – сказала Камилла.

– Нет, нет, Камилла, не приезжай, – говорил Жюль торопливо, – В этом нет необходимости. Это тебя ужасно расстроит. Я могу сделать все сам. Ты лучше отправляйся к Паулине и побудь с ней. Или я могу попросить Паулину приехать к тебе, а через час или раньше мы встретимся.

Камилла была недовольна его предложением, но, коль скоро это был совет Жюля Мендельсона, она согласилась.

– Да, конечно, Жюль. Ты уже рассказал Паулине?

– Да, я звонил ей, – сказал Жюль.

Когда она повесила трубку, Филипп спросил:

– Что случилось?

– Гектор умер, – ответила Камилла.

– От чего?

– Очевидно, застрелился.

Они посмотрели друг на друга. Он положил руку на ее плечо.

– Я сожалею. Она кивнула.

– Мой отец, мама, муж, теперь дядя. Почему, черт возьми, мне так не везет?

– Одевайся, – сказал Филипп. – Я отвезу тебя туда.

– Жюль сказал, чтобы я не приезжала, что это только расстроит меня. Он сказал, чтобы я ехала к Паулине, он встретится со мной там и все мне расскажет.

– Жюль Мендельсон – родственник твоего дяди?

– Нет.

– Он был его лучшим другом?

– Нет. Гектор был другом Паулины, я никогда не думала, что Жюль так его любит. Почему ты спрашиваешь?

– Ты ведь единственная из живых родственников Гектора, не так ли?

– Да.

– Как же Жюль узнал, о его смерти раньше тебя? Почему из полиции позвонили ему?

Камилла посмотрела на Филиппа.

– Я не знаю, но это так похоже на Жюля – брать все в свои руки. Несмотря на суровую внешность, он невероятно добрый человек, готовый сделать все для своих друзей. Я рассказывала тебе, как он помог мне, когда Орин умер в Барселоне.

– Да, я все это помню, – сказал Филипп, – но одного не могу понять: почему из полиции позвонили ему, а не тебе.

– Возможно, ты прав, – сказала она.

– А не кажется ли тебе, что ты должна поехать в дом дяди?

– Жюль сказал, чтобы я ехала к Паулине.

– Тем не менее, ты не производишь впечатления женщины, которая держится в стороне только потому, что кто-то ее попросил об этом.

– Верно, я не такая.

– Идем. Я отвезу тебя.

Магнитофонная запись Фло. Кассета N 3.

«Однажды Жюль сказал мне, что иногда он чувствует себя не вполне соответствующим семье Паулины. Трудно представить, что Жюль может чувствовать себя несоответствующим хоть чему-то, но он так сказал. Отец Паулины был хорошим спортсменом, а Жюль никогда не увлекался спортом, если не считать, что он смотрит футбол по телевизору. Почти никто не знает, что ноги у Жюля «журавлиные», это при его-то огромном росте. Он очень болезненно относился к этому. В детстве он перенес полиомиелит, это был один из последних случаев болезни. Поэтому-то он не играл ни в гольф, ни в теннис, вообще не занимался каким-либо видом спорта, чему отец Паулины придавал большое значение.

Еще он чувствовал, что Паулина никогда не порывала связей с ее окружением на Восточном побережье, хотя стала уже старожилом светского общества Лос-Анджелеса. Он говорил, что она казалась гостьей в городе. Когда к ней приезжали сестры, а это случалось несколько раз в году, то он чувствовал себя среди них аутсайдером, пока они хихикали и болтали о знакомых им людях, о которых он даже никогда не слыхивал. Он рассказывал, что иногда они разговаривали друг с другом на французском.

Однажды он сказал, что если с ним что-то случится, то Паулина и года не проживет в Лос-Анджелесе, уедет.»

ГЛАВА 4

Узнавать новости о несчастье раньше всех, раньше даже, чем газеты и телевидение, было не внове для Паулины Мендельсон. В прошлом, благодаря положению и влиянию ее супруга, она узнавала о разных мелких неприятностях, связанных с ее единственным сыном Киппи Петуортом, еще до того, как об этом узнавала полиция. Подростковая клептомания, которой был подвержен Киппи, постепенно прошла, но не обошлось без несколько крайне неприятных историй, которые приходилось скрывать, улаживать, а в некоторых случаях откупаться, и всем этим занимался Жюль, хотя был мальчику только отчимом. Но ведь все знали, что отец Киппи, Джонни Петуорт, проявлял полную беспомощность во всем, кроме карт и триктрака.

Но, как бы ни привычны были для Паулины несчастья, она не была готова к потрясению, вызванному телефонным звонком в то утро, из-за которого Жюль вскочил с постели и вылетел из дому в такой ранний час.

– Что случилось, Жюль? – спросила она, лежа в постели и наблюдая, с какой поспешностью он бросил телефонную трубку после невразумительного разговора, встал, оделся, не приняв ванну и не побрившись. Она испугалась, думая, конечно же, о своем сыне, который так неожиданно вернулся накануне вечером, сбежав из клиники во Франции на несколько месяцев раньше срока, предписанного врачами. Уже уходя, Жюль задержался у дверей спальни и сказал:

– Это Гектор.

– Гектор! – воскликнула Паулина, почувствовав облегчение. – О, благодарю Господа! Я думала, опять что-то с Киппи.

– Он умер, – сказал Жюль.

– Гектор? – прошептала Паулина в ужасе. – Как? Что случилось?

– Ничего не знаю. Я позвоню тебе оттуда.

– Автомобильная катастрофа? Где? Как? – спросила она.

– Не знаю, Паулина, – повторил Жюль.

– Куда ты едешь?

– К нему домой.

– О, Жюль, могу я что-то сделать для Камиллы?

– Нет.

– Конечно, если они позвонили тебе, то наверняка сообщили и ей.

Жюль кивнул.

– У тебя много дел сегодня?

– Какие бы ни были, я все отменю.

– Хорошо. Помоги, если нужно.

Через минуту она услышала во дворе неистовый лай сторожевых собак, которые всю ночь охраняли территорию. Сейчас они бросились к Жюлю, преграждая ему дорогу к гаражу.

– Привет, малыш, привет, пошли, пошли на место, – слышался голос Жюля, обращавшегося к собакам. Как бы злобны ни были собаки, они полностью подчинялись командам Жюля Мендельсона. – Придержи их, Смитти, это я.

– Что-нибудь случилось, мистер Мендельсон? – спросил Смитти, сторож, прослуживший у Мендельсонов пятнадцать лет.

– По всей видимости, – ответил Жюль, не вдаваясь в подробности. – Мне надо добраться до Хамминг-Берд Уэй. Напомни мне дорогу. Я забыл.

– Вниз по Стрип, вверх по Доухени, повернуть направо на Ориел, оттуда на Хамминг-Берд, – сказал Смитти.

– Я найду, когда увижу улицу, – ведь я бывал там сотни раз, – сказал Жюль.

– Надеюсь, все будет хорошо, мистер М., – сказал Смитти. Оставшись одна, Паулина включила радио на канале новостей, но ничего, касающегося ее жизни или Гектора, не услышала: сообщали только об изнасилованиях, убийствах, бандах, о том, что кривая наркомании идет вверх да еще о разводе телезвезды. Ошеломленная неожиданностью случившегося и пребывая в неведении, она, тем не менее, не могла плакать, хотя чувствовала боль одиночества, оставшись без друга. В последующие дни она будет повторять снова и снова: «Он был первым, кто стал моим другом, когда я и Жюль поселились в Лос-Анджелесе». И еще она будет вспоминать, что Гектор в ту ночь хотел остаться после того, как все гости разойдутся, чтобы по привычке сесть с ней в библиотеке, прихватив бутылку шампанского, и обсудить прошедший прием, особенно его последнюю размолвку с Роуз Кливеден, но она сказала «нет». О, Боже, подумала она, возможно, останься он, ничего бы не случилось. Потом она вспомнила, что Роуз все еще спит в комнате для гостей, где осталась ночевать, потому что напилась так, что не могла вести машину по горной дороге от «Облаков» и добраться одна до своего дома на Холмби-Хиллз.

«Пойду разбужу Роуз», – подумала Паулина.

* * *

На бульваре Сансет транспорт двигался со скоростью улитки, а затем движение окончательно прекратилось. Филипп Квиннелл и Камилла Ибери, ехавшие из дома Камиллы в Бель-Эйр к дому Гектора Парадизо на Голливудских холмах, сидели в машине в полном молчании.

– Я с ума схожу от этого сидения, – сказала Камилла, барабаня пальцами по приборному щитку. – На Сансет обычно не бывает «пробок»

– Должно быть, авария где-то или еще что-то, – сказал Филипп.

– Скорее всего, какое-нибудь грандиозное событие в гостинице на Беверли-Хиллз. Это затор, я уверена, – сказала Камилла.

Филипп несколько раз нажал на клаксон.

– Гудеть бесполезно, ты знаешь, – сказала она.

– Знаю. Терпеть не могу, когда водители жмут на клаксон, но я вижу, как ты волнуешься.

– Возможно, если ты повернешь налево на Роксбери и поедешь на Лексингтон, мы сможем объехать гостиницу и выскочить прямо на Сансет, – посоветовала Камилла.

– Как ты думаешь, Гектор держал в доме крупные суммы денег? – спросил Филипп.

– Знаю, что не держал. Прежде всего потому, что у него не было много денег.

– Что ты имеешь в виду? У него не было денег?

– Я имею в виду, что те, у кого совсем нет денег, думают, что у него их полно, но люди с деньгами говорят, что у него их нет.

– Деньги – вещь условная, ты это хочешь сказать? – спросил Филипп, усмехнувшись.

– Что-то в этом роде. Жюль как-то объяснил мне это. К тому же, Гектор был жутко скупой. Кто знает его, могут подтвердить.

– Гектор был когда-нибудь женат? – спросил Филипп.

– Несколько раз помолвлен, один раз с актрисой Астрид, фамилию не знаю, но это было до моего рождения, но так и не женился, – сказала Камилла. Она выглянула в окно.

– Почему ты не плачешь? – спросил Филипп.

– Я тебя еще мало знаю, чтобы в твоем присутствии рыдать, – ответила она.

– Да, действительно.

– Мы ведь встретились только вчера.

– Но за короткое время мы прошли длинный путь, не забывай.

– Я хочу, чтобы ты знал одну вещь.

– Что же?

– У меня нет привычки приводить домой мужчин после приемов.

– Ты мне уже говорила об этом, да и в первый раз в этом не было необходимости. Я и так знаю.

Она протянула руку и положила на его, державшую руль.

– Спасибо, что поехал со мной, – сказала она.

– Можно мне задать вопрос?

– Конечно.

– О твоем замужестве.

– Хорошо.

– Ты не любила мужа? – спросил Филипп.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – удивилась Камилла.

– Ты говорила о нем очень безразлично.

– Как я могла говорить о нем очень безразлично? И когда? Я что-то не припомню.

– Вчера вечером у Мендельсонов.

– А что я такого сказала?

– Ты сказала: «Никогда не умирайте в стране, на языке которой не говорите. Это кошмар.»

– Но ведь это правда.

– Уверен, что правда, но говорить так о муже, который умер на улице Барселоны, звучит легкомысленно.

– Ты думаешь, я бессердечная?

– Не знаю, но мне любопытно.

Она посмотрела вперед, подумала, потом ответила:

– Со временем мы бы, вероятно, развелись, если бы Орин не умер. Мы не были счастливы, но Банти обожала его, да и я была не так уж несчастна, просто не очень счастлива. Удовлетворен?

– Честный ответ.

– Теперь ты мне ответь.

– Идет.

– Ты всегда помнишь все, что говорят люди?

– Да.

– Лучше мне быть осторожной при разговоре с тобой.

– Смотри, движение возобновилось, – сказал он в ответ.

* * *

– Извините, мэм, но в дом запрещено входить, – сказал полицейский, стоящий на посту у дома Гектора Парадизо на Хамминг-Берд Уэй. Дорогу к дому преграждала оранжевая предупредительная лента, натянутая между стволов деревьев. По обе стороны улицы стояли полицейские машины, а фургон одной из местных телевизионных станций курсировал взад и вперед в поисках парковки. На подъездной дорожке стояла машина «скорой помощи» с открытой задней дверцей; прислонясь к ее крылу, стоял шофер и курил. На противоположной стороне улицы толпились соседи, все еще одетые в халаты и пижамы, и наблюдали за происходящим.

– Никого не разрешено впускать, – сказал полицейский, руками преграждая путь, когда Камилла Ибери и Филипп Квиннелл направились к входу в дом.

– Я племянница мистера Парадизо, – сказала Камилла.

– Извините, мэм, не могу вас пропустить. Так мне приказано, – ответил полицейский.

– Это Камилла Ибери, офицер, – сказал Филипп Квиннелл. – Миссис Ибери – единственная родственница Гектора Парадизо.

– Я пойду и узнаю, миссис Берри, но только не сейчас, – сказал полицейский, – Извините за беспокойство, но я выполняю то, что мне приказали. Сейчас там находится следователь.

– Не могли бы вы им сказать, что я здесь, – сказала Камилла. – Моя фамилия Ибери, а не Берри, И-Б-Е-Р-И. Моя мать была сестрой мистера Парадизо. Мистер Жюль Мендельсон звонил мне и сообщил о случившемся.

Как всегда, имя Жюля Мендельсона, где бы и при каких обстоятельствах оно ни было упомянуто, казалось, меняло совершенно отношение к человеку, его назвавшему. Только офицер направился к двери дома, как она распахнулась, и два полицейских вышли, ведя впереди молодого человека, руки которого были схвачены за спиной наручниками. Телевизионный фургон остановился, из него выскочил человек с камерой и побежал навстречу троице, чтобы снять ее. Человек в наручниках закричал:

– Эй, парень, не снимай меня! – и, наклонив голову, отвернулся от камеры. В этот момент его глаза встретились со взглядом Камиллы.

– Я не делал этого, мисс Камилла! Клянусь Богом! Я спал у себя в комнате. Ваш дядя вызвал меня по селектору и сказал, что с ним беда, а пока я одевался, он умер, а тот, кто это сделал, исчез. Клянусь Богом, мисс Камилла!

– О, Раймундо, – сказала Камилла, пристально глядя на него.

Полицейские повели его к машине. Один из них открыл дверцу, другой втолкнул Раймундо в машину.

– Кто такой Раймундо? – спросил Филипп.

– Слуга дяди, вот уже два года, – ответила Камилла. Полицейский, стоя в дверях дома, позвал:

– Миссис Ибери, теперь вы можете войти, и ваш друг тоже.

Направляясь к двери и опасаясь, что ее тоже будут снимать, Камилла вынула из сумочки темные очки и надела.

– Здесь был блондин, похожий на моряка, он выбежал из дома! – раздался крик из-за деревьев.

– Кто это? – спросил Филипп.

– Сумасшедшая соседка, – ответила Камилла. – Она сводила с ума Гектора, потому что все время за ним шпионила, воображая всякие непристойные вещи.

Они вошли в дом. Небольшая прихожая. Налево – столовая, направо – гостиная, дальше библиотека. Дом был полон полицейских и санитаров.

– Это племянница, капитан, – сказал полицейский офицер.

Филипп взял Камиллу под руку и повел вперед.

– Капитан Мариано, миссис Ибери, – назвался капитан.

Камилла кивнула.

– Мистер Квиннелл, – представила она Филиппа и осмотрелась.

В гостиной был беспорядок. Пуля попала в зеркало над камином, стеклянная столешница кофейного столика тоже была разбита попавшей в нее пулей. На голубой обивке софы была кровь, кровавый след вел в библиотеку. Камилла судорожно глотнула воздух, увидев тело дяди, лежащего голым на полу в библиотеке.

– Не могли бы вы опознать тело, миссис Ибери? – спросил капитан Мариано.

Она побледнела. Казалось, сейчас она упадет в обморок. Она посмотрела на Филиппа.

– Разве мистер Мендельсон не опознал тело, капитан? – спросил Филипп.

– Мистер Мендельсон не входил в эту комнату, – ответил Мариано.

– Можно я опознаю тело, капитан? – спросил Филипп.

– Хорошо ли вы знали покойного?

– Не очень хорошо, фактически почти не знал, но мы вместе были на приеме вчера вечером, и я знаю, как он выглядит, – сказал Филипп.

– Вы с этим согласны, миссис Ибери? – спросил капитан.

Камилла кивнула. Филипп прошел в библиотеку. В луже крови, лицом в пол лежал Гектор Парадизо, голый и мертвый. На теле были видны раны от нескольких пуль. Филиппу бросились в глаза красные отметины, оставшиеся на щеках и ягодицах умершего.

Филипп кивнул.

– Это Гектор Парадизо, – сказал он. Он вспомнил Гектора на вчерашнем вечере, танцующего так искусно, его белые зубы, сверкающие на загорелом лице. Слишком загорелом, подумалось ему тогда. Теперь это загорелее лицо было застывшим и белым с красными рубцами.

– Сколько раз в него стреляли? – спросил Филипп.

– Всего, видимо, сделали пять выстрелов, – сказал капитан.

– А что это за красные рубцы у него на заду? – спросил он.

– Создается впечатление, что жертву били по лицу и ягодицам его бальными лакированными туфлями, – сказал капитан.

Филипп кивнул. Из соседней комнаты он услышал голос Камиллы.

– Я потрясена, просто потрясена тем, что Раймундо мог сделать подобное, – говорила она. – Мой дядя под свою ответственность привез семью Раймундо из Мексики и достал для них «зеленые карточки», чтобы они могли работать на законных основаниях, устроил их в школу, чтобы они учили английский.

– Мы не вполне уверены, что ответственность лежит на Раймундо, миссис Ибери, – сказал полицейский офицер.

– Но я видела, как его вывели из дома в наручниках и посадили в полицейскую машину, – сказала она.

– Я совсем не уверен насчет Раймундо, – сказал капитан. – Вы случайно не знаете, где ваш дядя был прошлой ночью, миссис Ибери?

– Я знаю, что он был в доме Жюля Мендельсона, – ответила Камилла.

– Это я знаю. Мы беседовали с мистером Мендельсоном. Я имею в виду, где он был после Мендельсонов?

Камилла посмотрела на капитана и поняла, что он имел в виду.

– Нет, понятия не имею. Филлипп вернулся в комнату.

– Где мистер Мендельсон? – спросил он.

– Он уехал, – сказал капитан Мариано.

– Давно?

– Он был здесь всего несколько минут.

– Возможно, тебе стоит позвонить ему домой, – сказал Филипп, обращаясь к Камилле.

– Да, – ответила она.

– Я не думаю, что он поехал домой, – сказал капитан. – Я слышал, как он звонил Сэнди Понду и просил немедленно встретиться с ним.

Камилла кивнула.

– Кто это, Сэнди Понд? – спросил Филипп.

– Издатель «Трибьюнэл», – ответила Камилла.

– Освободите проход, – послышался голос из библиотеки.

– Отойдем сюда, миссис Ибери, мистер Квиннелл, – сказал капитан.

Через гостиную пронесли носилки с останками Гектора Парадизо в специальном резиновом мешке для трупов. В воцарившейся тишине послышалось, как скулит собака.

– Что это? – спросил капитан Мариано.

– Что? – ответил один из полицейских.

– Вроде кто-то плачет?

– О, Боже, – сказала Камилла. – Астрид.

– Что за Астрид? – спросил Филипп.

– Собака Гектора, – сказала Камилла. Она несколько раз позвала собаку: – Астрид, Астрид.

Звуки стали слышнее, когда Камилла вошла в библиотеку. Она опустилась на колени и заглянула под софу.

– Астрид, выходи, милая собачка, – сказала она ласковым голосом. Протянув руку под софу, она вытащила оттуда маленького терьера. Собака казалась напуганной, и Камилла взяла ее на руки, обняла, целуя ее голову и поглаживая.

– Роуз подарила Гектору эту собачку, – сказала она Филиппу. – Надо вернуть ее Роуз.

– Эта маленькая собака знает, кто убил Гектора Парадизо, – сказал Филипп.

– Плохо, что Астрид не умеет говорить, – сказал капитан Мариано.

* * *

– Мне насрать, что мистер Эйнсдорф строго приказал не беспокоить его до полудня! – кричал в телефонную трубку Джоэль Циркон. – Разбудите его!

Через несколько минут Мэннинг Эйнсдорф, взбешенный тем, что нарушили его сон, подошел к телефону.

– Это возмутительно, Джоэль, мне надо отдохнуть. Прошлой ночью я закрыл клуб только в четыре.

– Ты слышал о Гекторе Парадизо, Мэннинг? – спросил Джоэль.

– О, боже! СПИД?

– Нет, Мэннинг. Убит пятью выстрелами.

– Что?

– Точно. – Умер?

– Конечно, мертв.

– О, Боже. Не думаешь ли ты, что Лонни… О, мой Бог! Об этом сообщили в новостях?

– Нет, пока ни слова.

– Как ты узнал?

– Один знакомый парень, с которым мы когда-то забавлялись, работает на «скорой помощи». Он позвонил мне.

– О, Боже!

– Ты уже трижды сказал «о, Боже», Мэннинг. Лучше вставь фитиль в задницу и беги в клуб. Уничтожь все записи и телефонные номера всех мальчиков и шулеров, а то влипнешь в дерьмо.

– Ну и подонок этот Лонни, – сказал Мэннинг Эйнсдорф.

– Как зовут ту вшивую певичку с кривыми зубами?

– Марвин Маккуин.

– Скажи Марвин, что она не видела Гектора Парадизо в твоем клубе вчера. И Зейну скажи тоже.

– О Зейне не беспокойся, – сказал Мэннинг.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 4.

«Жюль часто говорил, что если ты можешь представить себя кем-то, то можешь стать такой. Ты представить себе не можешь, как много эти слова для меня значили. Понимаешь, я всегда думала, что стану знаменитой, но никак не могла представить, чем именно знаменитой. А он знал, он всегда знал, он говорил, что станет очень влиятельным. И действительно стал.

Когда я представляла себя знаменитой, то это была совсем иного рода знаменитость, чем моя теперешняя слава.»

ГЛАВА 5

В тот же день несколькими часами позже Филлипп Квиннелл вернулся в «Шато Мармон», пансион, расположенный в той части бульвара Сансет, который известен как Стрип – излюбленное место киношников и людей искусства. Секретарь Каспера Стиглица Бетти забронировала в пансионе для него комнату, или, как она назвала ее, «юношеский номер». Филипп обнаружил, что «юношеский номер» представляет собой одновременно спальню и гостиную.

– Прекрасно подходит для работы, – уверяла Бетти Филиппа, когда звонила в Нью-Йорк, чтобы сообщить о забронированном номере. – Все сценаристы, приезжающие из Нью-Йорка, останавливаются здесь.

Филипп – не любитель болтать по телефону, особенно с такими, как Бетти, которая говорила без умолку. Он сказал, что ее предложение ему подходит, но Бетти показалось, что он недоволен, хотя это было не так. Она вновь стала расписывать привлекательные стороны его будущего жилья.

– В этом пансионе Джеймс Белуши продулся.

– О, хорошо, – сказал Филипп.

– Только это было в одном из бунгало, а не в доме, где вы будете жить.

– Хорошо, – сказал Филипп.

Потерянный в аэропорту багаж нашли и доставили в пансион. Филипп заново побрился, сменил костюм, который носил со вчерашнего утра: прилетел в нем на самолете из Нью-Йорка, был на приеме у Мендельсонов, выполнил миссию по опознанию тела Гектора Парадизо в его доме на Хамминг-Берд Уэй, затем опять побывал в «Облаках» на вершине горы, куда отвез Камиллу и передал ее в заботливые руки Паулины Мендельсон.

Когда они приехали, у двери не было ни дворецкого, ни служанки. Сама Паулина стояла у открытой двери, ожидая, пока Филипп на взятой напрокат машине въезжал во двор. Она подошла к машине со стороны, где сидела Камилла, открыла дверцу. Когда Камилла вышла, женщины обнялись.

– Как это ужасно, – сказала Паулина.

– Бедный Гектор, – ответила Камилла. – Ты была таким хорошим другом для него, Паулина. Он обожал тебя.

– И я его. Не прощу себе, что не позволила ему остаться вчера, когда все ушли. Он хотел поговорить о приеме, а я сказала «нет».

– О, Паулина, в этом нет твоей вины, – сказала Камилла. – Я слышала, что Киппи вернулся, и ты, конечно же, хотела побыть с ним.

Паулина сдержанно улыбнулась при упоминании имени ее сына, но ничего не ответила. Камилла продолжала:

– Как он?

– О, помаленьку, – сказала Паулина. Воцарилось молчание, и в тишине раздался звук ударов теннисного мяча о стенку, доносившийся со стороны корта, невидимого за домом. На плечи Паулины была накинута кашемировая шаль, она запахнула ее концы, как будто замерзла, хотя не было холодно. Инстинктивно Камилла и Филипп поняли, что на корте играл, вероятно, Киппи. Повернувшись, Паулина тепло поздоровалась с Филиппом. Если она и была удивлена, увидев его в компании Камиллы и в том же костюме, в котором он был прошлым вечером, то ничем не выдала своего удивления.

– Я не вижу машины Жюля, – сказала Камилла.

– Он уехал рано утром, как только ему позвонили, и до сих пор не вернулся, – сказала Паулина.

– Кто звонил ему? – спросила Камилла.

– Не знаю. Из полиции, думаю. Камилла и Филипп переглянулись.

– Роуз еще здесь? – спросила Камилла.

– Господи, да. Со вторым стаканом «Кровавой Мэри» и сороковой сигаретой. Боюсь, что когда-нибудь она подожжет мой дом, – ответила Паулина. Она опять стала самой собой, очаровательной и заботливой.

– Как она восприняла новость?

– В полном отчаянии, названивает всем и каждому. Обвиняет во всем себя. Если бы они не рассорились, то ничего бы не случилось – таков смысл разговоров.

– Как большинство старых друзей, они вечно ссорились, – сказала Камилла, и обе женщины улыбнулись.

В машине завыла собака.

– Что это? – спросила Паулина.

– О, Боже, я совсем забыла, – сказала Камилла. – Это – Астрид. Мы привезли с собой Астрид. Я не могла оставить ее в том доме. Бедняжка, она пряталась под софой в библиотеке. Думаю, Роуз захочет взять ее себе, ведь это она подарила ее Гектору.

– Это именно то, что ей необходимо, – сказала Паулина. – Она уже планирует, как провести похороны. Торжественная месса в церкви Доброго Пастыря в Беверли-Хиллз. Она хочет, чтобы архиепископ Кунинг совершил богослужение – можешь себе представить? – и собирается устроить большой обед после похорон в лос-анджелесском «Загородном клубе». Ты не будешь возражать, если она все возьмет на себя?

– Конечно, нет, – сказала Камилла. – Роуз бесподобна в планировании приемов, другое дело, во что она их превращает.

– А теперь проходите в дом, – сказала Паулина. Филипп, наблюдавший за Камиллой и Паулиной сказал:

– У газетчиков сегодня будет знаменательный день из-за этой истории. Я удивлен, что они до сих пор не обрывают звонок у ворот.

– О, нет, я так не думаю, – сказала Паулина.

– Я имею в виду, что история подходящая. Знатная семья. Видная фигура в обществе. Миллионер – так во всяком случае, считают. Дядя Камиллы Ибери. Близкий друг миссис Мендельсон. Мне кажется, что это первополосный материал.

– О, нет. Я не думаю, что из-за этого поднимут шум, – повторила Паулина, покачав головой.

– А почему бы нет? – спросил Филипп.

– Так сказал Жюль, когда звонил. Он был в офисе Сэнди Понда в «Трибьюнэл».

– Но, Паулина, они забрали Раймундо, и он был в наручниках, – сказала Камилла. – Я видела его собственными глазами.

– Теперь они его отпустили. Вероятно, произошла путаница. Ну, что бы ни было, входите, а то у Роуз от волнения будет удар.

Филипп, будучи мало знакомым и в общем-то посторонним, отказался. Двадцать четыре часа назад он никого из них не знал и сейчас чувствовал себя неловко, оказавшись среди них в такой момент их жизни.

– Я не пойду, Паулина, лучше вернусь в пансион, проверю багаж и позвоню Касперу Стиглицу, чтобы сообщить, что я приехал.

Паулина посмотрела на него и улыбнулась.

– Счастливого дня рождения, – сказала она. Филипп в ответ улыбнулся, тронутый ее памятью.

– Я не знала, что у тебя день рождения, Филипп, – сказала Камилла.

– Столько произошло со вчерашнего вечера, что я сам забыл о нем, – сказал он.

– Сколько же тебе исполнилось?

– Тридцать.

– Мне тридцать два.

– Мне нравятся женщины старше меня. Камилла засмеялась.

– Я не знаю, как тебя благодарить, Паулина, что ты посадила меня рядом с этим замечательным человеком вчера, – сказала она. – Не знаю, что бы я без него делала.

Камилла и Филипп посмотрели друг на друга.

– Я позвоню тебе, – сказал он.

Когда Филипп выезжал со двора, на подъездной дорожке показался темно-голубой «бентли» Жюля Мендельсона. Он остановил машину у входа в дом и вышел из машины. Подойдя к Паулине и Камилле, он крепко обнял Камиллу. Филипп успел заметить, что он выглядел усталым.

* * *

Когда Филипп Квиннелл сказал Жюлю Мендельсону вчера вечером, отказавшись от вина «Шато-Марго» с аукциона Брешани, что у него нет проблем с алкоголем – «просто нет вкуса к этому», – он сказал неправду. Когда-то у него была эта проблема, закончившаяся ужасными последствиями. В результате часть своей жизни, о которой он никогда ни кому не рассказывал, он посвятил искуплению своей вины. Дважды в год он ездил в небольшой городок в штате Коннектикут, где родился. Он был сыном врача, давно умершего, и получил хорошее образование благодаря государственной стипендии. Через дорогу, отделявшую Олд Сейбрук от Уинтроп Пойнт – анклава для богатых, приезжающих сюда на лето из Хартфорда и Нью-Хэвена, жила Софи Бушнелл, проводя дни в инвалидной коляске с тех пор, как в результате автомобильной катастрофы стала калекой.

В семь утра на следующий день после смерти Гектора Парадизо Филипп сидел в небольшом зале на бульваре Робертсона в Западном Голливуде, читая «Лос-Анджелес Трибьюнэл» и попивая кофе из картонного стаканчика в ожидании начала собрания анонимных алкоголиков. Он просматривал газету в поисках информации об ужасном событии, к которому оказался причастен. Его удивило, что об этом не упоминалось ни на первой странице, ни вообще в первой тетрадке. Еще больше удивило то, что об этом не было ни слова в разделе городской жизни, где публиковались местные новости. Наконец на странице с некрологами он обнаружил совсем неприметное, небольшое сообщение о смерти Гектора Парадизо. Он свернул газету пополам, потом в четверть, чтобы прочесть сообщение снова и узнать, есть ли в нем какая-нибудь новая информация.

– Что-то подозрительно, – сказала девушка, сидевшая на соседнем стуле и читавшая газету через его плечо.

– Хм? – произнес Филипп.

Девушка, пахнущая дорогими духами и шампунем, ткнула красивым наманикюренным ногтем в сообщение о смерти Гектора Парадизо.

– Говорю, что эта история не внушает доверия, – сказала она.

Филипп повернулся и посмотрел на нее. Она была молодая и очень хорошенькая, с темно-рыжими волосами и живыми голубыми глазами, взгляд которых выражал что-то среднее между кокетством и насмешкой. Хотя она была модно одета, ее манеры, голос и то, как она сидела, не соответствовали дорогой одежде. В ней было заметно больше чувственности, чем светскости, и Филиппу показалось странным и поразительным ее присутствие в столь ранний час на таком скучном мероприятии, как собрание анонимных алкоголиков на бульваре Робертсона.

– У меня такое же мнение, – сказал он.

– Хотите знать, что я думаю? – спросила она.

– Конечно.

– Он пошел на прием к Паулине Мендельсон, правильно?

– Откуда вы знаете?

– Он всегда ходил на приемы Паулины Мендельсон. Он был ее любимчиком. Вы наверняка знаете, что все светские дамы имеют любимчиков.

Филипп улыбнулся. Она ему нравилась.

– Но откуда вы вообще знаете, что у Паулины Мендельсон был прием?

– Я прочла об этом в колонке Сирила Рэтбоуна в «Малхоллэнде», – ответила она, пожимая плечами. – Я всегда читаю светскую хронику.

– Продолжайте.

– По моему сценарию, он по дороге домой зашел в «Мисс Гарбо»?

– Что такое «Мисс Гарбо»?

– Вы новенький в городе?

– Да.

– Это бар с кабаре. Место, куда состоятельные джентльмены с определенными наклонностями заходят по дороге домой с фешенебельных собраний, таких, как прием у Паулины Мендельсон, уловили мой намек?

Филипп кивнул, он уловил намек.

– Откуда вы так много знаете? – спросил он.

– Моя последняя работа. Я знавала таких парней. – Как Гектор Парадизо?

– Да. Я даже Гектора знала.

– Какая же была ваша последняя работа?

– Мы говорим о Гекторе, а не обо мне, – отрезала она.

– Конечно. Как вас зовут?

– Фло.

– Фло, а дальше?

– Фло М., – ответила она, делая ударение на М.

– О, да, извините. Я слабоват по части анонимности, – сказал Филипп.

– А зря. Я придерживаюсь правил. Никаких фамилий в «Анонимных алкоголиках».

– Вы правы. Извините. Я – Филипп Квиннелл.

– К., – поправила она. – Вы – Филипп К.

– Нет, не К., а Кв., – сказал он. – Я Филипп Кв.

– Что ж, я никогда не была сильна в грамматике, – сказала Фло, улыбаясь. – Вы не возражаете, если я закурю?

– Нет.

– Некоторые возражают. Теперь проводят так много собраний для некурящих. Главным образом по этой причине я прихожу сюда в такую рань, потому что здесь можно курить.

Она открыла сумочку, висевшую на плече на золотой цепочке и вынула золотой портсигар. Филипп заметил, что ее имя, Фло, было выложено сапфирами на крышке.

– Я бросила курить, но я так люблю этот портсигар, что не могу положить его в ящик и больше никогда не пользоваться.

Она прикурила сигарету от золотой зажигалки.

– Ну, это не основательная причина, – сказал Филипп.

– Для меня основательная, – ответила Фло. – Каждый раз, когда я открываю эту красивую коробочку, то вспоминаю о своих прежних проступках. Когда я употребляла наркотики, то держала в нем сигареты с марихуаной.

Филипп рассмеялся. Он хотел было еще расспросить ее о Гекторе Парадизо, но началось собрание. Фло пересела на стул позади него. Ни он, ни она не подняли руки, чтобы участвовать в собрании, но оба внимательно слушали выступавшего и смотрели на участников.

В конце собрания, во время молитвы, Филипп оглянулся на Фло. Она повторяла слова молитвы с закрытыми глазами, держась за руки соседей, сигарета свисала с ее губ.

– Увидимся на Родео-Драйв в пятницу вечером? – спросил он, когда они покидали собрание.

– О, нет, я никогда не хожу на собрания на Родео-Драйв. Впрочем, и на собрания на Седарс-Синай по воскресеньям тоже. Слишком людно там. Мне нравятся собрания, как здесь. Не встретишь никого из знакомых.

Филипп кивнул, озадаченный.

– Не хотите ли со мной пообедать как-нибудь вечером? Фло посмотрела на него и улыбнулась.

– Нет, я уже приглашена, – сказала она.

Он понимающе кивнул.

– Я не напрашиваюсь, если вы так подумали, – сказал он.

– О, неужели? – сказала Фло, улыбаясь, и погрозила пальцем.

Филипп засмеялся.

– Вы действительна так подумали?

– Такая мысль мелькнула у меня в голове, – ответила она. – Вы далеко не паинька, как я погляжу.

– Вы тоже, – сказал он. – Но я не это имел в виду. Я подумал, что хорошо бы нам встретиться за чашкой кофе и поболтать.

– А, понимаю. От предложения пообедать вы перешли к предложению выпить кофе, не так ли? Чтобы обсудить проблему воздержания, верно? Что ж, хорошее предложение, Филипп Кв., держу пари, это сработало. В любое время.

Она улыбнулась, помахав на прощание рукой, и, тряхнув рыжими волосами, направилась к выходу. Он наблюдал за ней. И не мог удержаться от восхищения, глядя на ее вихляющую походку. Хотела она того или нет, но было в ее походке что-то вызывающее. Можно представить, какой продувной она была в свое время. Она прошла к стоянке автомобилей перед входом в мебельный магазин, который был еще закрыт, и села в «мерседес-бенц» с откидным верхом. «Откуда у нее такие деньги?» – подумал Филипп.

* * *

В тот день Филиппу Квиннеллу предстояла первая встреча с Каспером Стиглицем, для которого он должен был написать сценарий документальной ленты о проблеме распространения наркотиков в среде кино. Офис Каспера Стиглица был на студии «Колосс Пикчерс» в Сан-Фернандо Бэлли. Когда-то студия была самостоятельной в Голливуде, теперь «Колосс» занимал часть территории, принадлежащей «Уорнер Бразерс». Поскольку Филипп плохо знал город, то, вооружившись планом, который ему дали в «Шато Мармон», выехал за час до назначенного времени, опасаясь заблудиться на пути из Западного Голливуда в Сан-Фернандо Вэлли. К своему удивлению, он легко нашел дорогу к студии и оказался там на полчаса раньше назначенного срока. Не желая беспокоить Каспера Стиглица, он решил, что лучше найти закусочную или кафе и выпить еще одну чашечку кофе, чем являться на встречу раньше времени. Он притормозил на стоянке у блинной. На тротуаре у входа в блинную стояли газетные автоматы для продажи голливудских изданий, таких, как «Репортер» и «Дейли вэраити», а также городских газет, названия которых Филиппу, новичку в городе, ничего не говорили, если не считать «Таймс» и «Трибьюнэл». Он опустил четвертак в один из автоматов и взял газету «Вэлли Сентинел».

Усевшись у стойки в блинной, он взял кофе и просмотрел газету. На третьей странице он нашел статью «Смерть миллионера из высшего общества», но фактов, приведенных в ней, было минимум. Гектор Парадизо, наследник знатной испанской семьи землевладельцев, обнаружен умершем «при таинственных обстоятельствах» в собственном доме на Хамминг-Берд Уэй. Было произведено несколько выстрелов. Сирил Рэтбоун, пишущий для колонки светских новостей в «Малхоллэнд» и считающий себя самым близким другом Гектора, в интервью корреспонденту сказал: «Он был настоящим испанским идальго». Роуз Кливеден, которую в статье назвали дамой из высшего света Лос-Анджелеса, поведала по телефону из своего дома в Холмби-Хиллз: «Он был моим старым другом. Мир потерял изысканнейшего джентльмена». Процитированы слова слуги-мексиканца Раймундо Переса, задержанного полицией для дачи показаний, а затем отпущенного: «Мистер Парадизо помог моей семье получить «зеленые карточки». Он был очень великодушным.»

– Еще кофе? – спросила официантка за стойкой. Филипп посмотрел на часы. Приближалось время встречи с Каспером Стиглицом.

– Нет, благодарю, – сказал он. Филипп вырвал статью о Парадизо из газеты и положил ее в карман, взял чек, отсчитал чаевые, положил деньги на конторку кассира.

Подъезжая к воротам «Колосс Пикчерс», он испытывал благоговейный трепет перед первым в жизни посещением голливудской студии. У кабинки вахтера он сказал:

– У меня назначена встреча с Каспером Стиглицем. Мое имя Филипп Квиннелл.

Вахтер в темных очках ничего не ответил. Он посмотрел в список телефонов и набрал номер.

– Здесь мистер Квиннелл для встречи с мистером Стиглицем, – сказал он.

– Могу я поставить машину на то свободное место? – спросил Филипп, указывая на стоянку.

– Можете, только потом соловьем запоете, – сказал вахтер. – Это место Марти Лески.

– О, извините, – сказал Филипп. Даже он знал, что Марти Лески – глава «Колосс Пикчерс».

Филипп услышал, как на другом конце провода в офисе Каспера Стиглица кто-то ответил. «Вероятно, болтушка Бетти», – подумал он. Вахтер повесил трубку.

– Бетти просила передать вам, что у мистера Стиглица незапланированная встреча за пределами студии, и не могли бы вы подъехать к нему домой во второй половине дня на бокал вина?

– Но я не знаю, где живет мистер Стиглиц, – сказал Филипп.

– Бетти просила позвонить ей, когда вы вернетесь в гостиницу, – сказал вахтер.

* * *

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 5.

«Я собиралась пожить в Брюсселе, когда Жюль отправится туда как глава делегации США на переговоры, связанные с объединением Европы. Ты, наверно, в курсе этих дел. Они там собираются вводить единую валюту, как у нас в стране: никаких больше французских франков, итальянских лир, немецких марок и тому подобного. Я не помню, как они хотят назвать новые деньги, но они должны стать едиными для всех европейских стран.

Жюль уже подыскал мне квартиру на Авеню Амуар, так кажется, она называется. Квартира в приличном районе Брюсселя. Конечно же, Жюль и миссис Мендельсон сняли шикарный дом на Авеню Принс д'Оранж. Надеюсь, ты заметил, с каким французским прононсом я произношу «Принс д'Оранж». Жюль устроил меня на курсы французского языка по системе Берлица.

Я хочу сказать, что парень действительно многое делал для меня. Надо отдать ему должное.

ГЛАВА 6

Роуз Кливеден не уставала каждому повторять: «Все обожали Гектора». Это же она повторила репортеру из «Вэлли Сентинел», который пристал к ней с вопросами, когда она собиралась идти на похороны Гектора Парадизо. Роуз, однако, никогда не была склонна к таким простым вещам, как односложный ответ, поэтому она добавила: «Во всем мире у него не было врагов», что при данных обстоятельствах было совсем не обязательным.

– За исключением одного, – сказал репортер.

Роуз посмотрела на него сквозь темные очки взглядом, который, как ей казалось, испепелял.

Репортер, почувствовав, что может разговорить ее, продолжал:

– Один-то у него был.

– Извините меня, – сказала Роуз и с величественным видом проследовала мимо репортера к ступеням церкви Доброго Пастыря в Беверли-Хиллз, торопясь присоединиться к Паулине и Жюлю Мендельсонам, которые прошли мимо репортера, не отвечая на вопросы. Из-за сломанного пальца ноги она все еще пользовалась тростью. Войдя в церковь, она остановилась и огляделась.

– Видала ли ты когда-нибудь такую толпу? – спросила Роуз Мэдж Уайт, подходя к чаше со святой водой. Окунув пальцы в белой перчатке в воду, она перекрестилась. – Вон Лоретта Янг. Замечательно выглядит, не правда ли? Рикардо и Джорджиана Монталбан. Посмотри, Цезарь Ромеро. Все звезды-католики здесь. Они все любили Гектора. Джейн Уаймен не смогла придти. Она снимается в сериале, а ты знаешь Дженни: работа, работа, работа. Но она прислала красивые цветы. Желтые лилии от Петры. О, здесь и Фей Конверс.

Она помахала рукой, приветствуя Фей Конверс и еще одного или двух из присутствующих, сохраняя при этом Скорбное выражение лица.

– Бедный Гектор, – повторяла она снова и снова.

Церковь была заполнена до отказа. Те, кому не достались сидячие места, или места на клиросе, толпились на ступеньках церкви или на лужайке перед ней. Монсеньор Макмахон во время ленча, устроенного Роуз Кливеден в «Загородном клубе» после похорон, говорил, что столько народу бывает только на мессе в ночь под Рождество. Дело не в том, что Гектор Парадизо был великим человеком или так всеми любимым, а в том, что странные обстоятельства его смерти вызвали сиюминутное любопытство, намного превосходящее интерес к смерти более важной персоны, а потому к церкви пришли люди, мало знакомые с Гектором или совсем незнакомые, только ради того, чтобы поглазеть на влиятельных или знаменитых друзей покойного.

Все участники церемонии были старыми друзьями, но Роуз решила дождаться Фредди Галаванта, который в глазах Роуз выглядел так изысканно в сером костюме под цвет волос, с тем, чтобы он проводил ее на предназначавшееся ей место. Прошлая администрация пожаловала Фредди титул посла в одной из стран Латинской Америки в знак благодарности за значительный денежный вклад в предвыборную кампанию, а потому его присутствие на церемонии наряду с такими людьми, как Уинтроп Соамс, Сэнди Понд, Симс Лорд и Ральф Уайт, указывало на важное место Гектора Парадизо в обществе, хотя ни один из них фактически не был его близким другом. «Их жены тоже будут». – Говорила Роуз, составляя план церемонии. Жюль Мендельсон, сославшись на то, что он не католик, отказался произнести надгробное слово. Жюль сказал, что Фредди Галавант, которому все еще нравилось, чтобы его называли господин посол Галавант, лучше справится с этой ролью, хотя он тоже не католик.

Выбор посла Галаванта больше всех разозлил Сирила Рэтбоуна, репортера колонки светской хроники «Махоллэнда». Сирил Рэтбоун считал себя самым близким другом Гектора Парадизо и потому думал, что выбор, естественно, падет на него. Известно было, что Сирил впадал в транс от звука собственного медоточивого голоса и с первой минуты, как только узнал о смерти Гектора, представлял себя произносящим изящно построенные фразы с алтаря церкви Доброго Пастыря в присутствии людей, которыми больше всего восхищался в городе, особенно Паулины Мендельсон, понятия не имевший о всей силе его очарования. Но его предложение было отвергнуто организаторами похорон, в частности, Жюлем Мендельсоном, когда Симс Лорд, адвокат Жюля, сообщил, что против Сирила выдвигались обвинения в аморальном поведении. «Избиение на почве садомазохизма», – сказал Симс.

– Это все, что нам нужно, – сказал Жюль, когда услышал эту новость. – Фредди, ты будешь говорить.

– Но я едва знал Гектора, – сказал Фредди Галавант.

– Мы сообщим тебе нужные факты, – изрек Жюль, прекращая дискуссию и решая тем самым проблему. Он привык, чтобы его решения не обсуждались, даже послами.

Роуз наконец уселась позади Камиллы Ибери, рядом с Паулиной и Жюлем. Филипп Квиннелл, хотя и приехал в церковь на лимузине вместе с Камиллой, но решил не садиться в первый ряд вместе с ней, поскольку считал себя слишком недавним другом, чтобы занять такое видное место. Камилла поняла его деликатность, а Паулина, наблюдавшая, как Филипп устроился в задних рядах, по достоинству оценила поведение молодого человека. Она наклонилась к Камилле и прошептала: «Не забудь захватить с собой Филиппа, когда будем возвращаться домой после похорон». Камилла улыбнулась и пожала руку Паулине.

Роуз шепнула Паулине: «Не правда ли, цветы прекрасны?» Паулина, продолжая молиться, кивнула, не выказывая желания вступать с ней в разговоры, так как знала пристрастие Роуз шептаться. Роуз терпеть не могла похоронные венки и, пригласив Петру фон Кант, флористку, услугами которой пользовались все ее знакомые – «Она нас знает и понимает, что мы любим», – дала ей указание украсить церковь березовыми ветками и огромными букетами желтых и розовых тюльпанов и гиацинтами, зная, что все друзья Гектора, закажут цветы также у Петры. Венки, принесенные людьми не их круга, из гладиолусов и гвоздик, увитые лентами с надписями из золота, были помещены в боковых пределах, чтобы не нарушать цветовую гармонию, которую Роуз и Петра вместе подбирали. Да и сорт цветов, и аранжировка этих венков вызывали отвращение у Роуз и ее приятелей. Только огромная ветка белых фаленопсий из оранжереи Паулины Мендельсон в «Облаках» нарушала замысел Петры. Но, как известно, Паулина больше всех в городе понимала в орхидеях, да к тому же была лучшим другом Гектора. Ее ветку положили в изголовье гроба из красного дерева.

С точки зрения Роуз Кливеден, единственным досадным штрихом столь великолепно организованных похорон было отсутствие архиепископа Кунинга, который отклонил ее настойчивую просьбу отслужить молебен по усопшему, несмотря на то, что она пожертвовала кругленькую сумму на внутреннюю отделку резиденции архиепископа в Хэнкок-Парк. Архиепископ, известный ярыми проповедями о моральном падении нации, которые он произносил с кафедры церкви Святой Вайбианы каждое воскресенье, был посвящен в тайную жизнь Гектора Парадизо, поскольку не раз слышал его признания на исповеди и подозревал, что обстоятельства его смерти не соответствовали тем, о которых писали газеты. К счастью, он был вызван на конференцию в Ватикан, а потому остался верен своим принципам, не причинив серьезной обиды Роуз Кливеден.

* * *

Паулина больше других была огорчена смертью Гектора. Она лелеяла мысль, впрочем, никогда ее не высказывая, что Гектор, будь он способен любить женщин, любил бы ее. Когда он целовал ее, а это иногда случалось в минуты аффектации, после приемов или обедов с друзьями у них дома, то его поцелуй и даже объятия не были похожи на поцелуи и объятия любовника. Паулина понимала, что даже если бы он почувствовал поощрение с ее стороны, чего, конечно же, никогда бы не случилось, то поцелуи и объятия ни к чему бы не привели. Такие взаимоотношения им обоим нравились. Гектор любил Паулину по-своему, очень искренно, и даже Жюль, умудренный годами их супружества, не возражал против «соперника» и порой восхищался Гектором, который был насмешником и знал все сплетни, хотя поначалу невзлюбил его. «Мне трудно иметь дело с людьми, которые ничем не занимаются», – говорил Жюль. Несколько раз Гектор составлял им компанию, когда они плавали на яхте, то к далматинскому побережью, то вдоль побережья Турции или на греческие острова. Паулине была нестерпима мысль, что Гектор умер при омерзительных обстоятельствах, и она неохотно приняла версию о самоубийстве, которую высказал Жюль, когда они наконец остались одни после отъезда Камиллы и Роуз.

– Так будет лучше, – сказал Жюль.

– Почему? – спросила Паулина.

– Это гнусная и отвратительная смерть, – сказал Жюль.

– Как это? Расскажи мне. Жюль покраснел.

– По сексуальным наклонностям он был, скорее всего, педерастом, – сказал он.

– Это старо, Жюль, – сказала Паулина.

– Значит, ты знала?

– Конечно, знала.

– И тебя это не смущало?

– О, Жюль, очень. Но он был мой друг.

– Такая смерть, если только все обстоятельства станут известны, повлияет отрицательно на память о Гекторе, на его семью и на всех, кто был с ним связан.

– Вся его семья – это Камилла, а она всего лишь племянница, и его смерть, конечно же, не может дурно отразиться на ней.

– Но он принадлежал к семье, которая основала город. Это очернит само имя Парадизо.

– Кого ты имеешь в виду, когда говоришь «все, кто был с ним связан»? Значит ли это, что и мы, Жюль?

– Тот факт, что он был в нашем доме за несколько часов до того, как это произошло, и тот факт, что всем известно, что ты была очень дружна с ним, говорят о том, что это касается и нас. Такая огласка пагубна в момент, когда предстоит выдвижение кандидатов на посты в делегации на экономическую конференцию в Брюсселе. Это грозит мне отстранением от выдвижения, поэтому лучше принять это объяснение.

– Что он покончил с собой?

– Да.

– Но кто поверит этому, Жюль? Люди не такие дураки.

– Вот с этим я совсем не согласен.

– Но я не верю в эту версию, Жюль, – спокойно возразила Паулина.

– Поверь, – сказал он.

– Ты приказываешь мне верить в то, во что я не верю?

– Да. – Его голос прозвучал резко, она никогда не слышала, чтобы он так разговаривал с ней. – Гектор был болен, скажем мы, и доктор Джеймс подтвердит это. Ему предстояла операция, будем говорить. Схитрим. Я было подумал, что можно сказать, будто у него был СПИД, но болезнь сердца – лучше. Респектабельнее. Он ужасно боялся операции, но больше всего, что станет инвалидом, что будет обузой для друзей. Возможно, он выпил лишнего и выбрал трагический исход.

– Жюль, пожалуйста. Доктор Джеймс был другом Гектора. Он в действительности не был его врачом. Мики Кокс был его врачом.

– Только ты знаешь об этом, Паулина, и ты просто забыла, – сказал Жюль. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Но доктор Джеймс наверняка будет отрицать эту версию, об операции и болезни сердца.

– Нет, не будет, – сказал Жюль многозначительно, и Паулина поняла, что он имеет в виду. Доктор Джеймс сделает так, как он сказал.

Версия о самоубийстве начала распространяться в церкви до и после мессы. «Нет, нет», – говорил Симс Лорд, когда его спрашивали, была ли смерть Гектора следствием убийства. «Нет, нет», – отвечал Фредди Галавант на этот же вопрос. Сэнди Понд и Ральф Уайт отвечали так же, это же повторяли некоторые из общественных деятелей города. Затем слово «самоубийство» слышалось из всех уст. У многих оно вызвало разочарование, поскольку их лишили возможности взволнованно обсуждать дело об убийстве, но некоторые продолжали верить в убийство, хотя уже не склонны были высказать свое мнение.

* * *

Филипп Квиннелл, сидевший на задних скамьях в церкви, с удивлением увидел девушку, назвавшуюся Фло М. на собрании анонимных алкоголиков, шедшую по проходу между скамьями и севшую через ряд впереди него. Ее дорогая сумочка на золотой цепочке висела на плече, и она сняла ее, когда преклонила колено, как это обычно делают католики. Перекрестившись, она склонила голову в молитве. В отличие от остальных присутствующих, она не стала оглядываться, чтобы разглядеть собравшихся. Мужчина, сидевший в ряду, который разделял Филиппа и Фло, толкнул локтем двух своих компаньонов и показал кивком головы на девушку. Они улыбнулись в знак того, что узнали ее. Мужчина, сидевший перед Филиппом, был незнаком ему, как, впрочем, и большинству присутствующих, но в его внешности была отличительная черта: длинные седые волосы он зачесывал с затылка на лоб, чтобы скрыть лысину. Это был Мэннинг Эйнсдорф, хозяин «Мисс Гарбо», а два его компаньона – Джоэль Циркон, агент, и Уиллард, дворецкий Каспера Стиглица.

Во время богослужения Паулина повернулась к Жюлю, который, казалось, глубоко задумался.

– О чем ты думаешь? – шепнула она.

– Завтра у меня встреча с Майлсом Крокером из госдепартамента, – шепотом ответил он. – Насчет Брюсселя.

– Ты сейчас об этом думаешь?

– Да.

– Ты никогда не молишься?

– Да.

В надгробном слове бывший посол говорил о Гекторе как о большом друге людей. «Он дорожил своими друзьями, – говорил Фредди Галавант, обращая взгляд на Паулину, Камиллу и Роуз. – Он был человеком большого такта и очень чувствительным, поэтому он оберегал друзей от некоторых аспектов своей жизни, которые послужили причиной этой великой трагедии. Спи спокойно, прекрасный принц. Да пропоют тебе ангелы вечный покой».

В тишине церкви раздались рыдания, и слышно было, как фыркнул Сирил Рэтбоун, который тут же зашептал сидевшим рядом, что он сделал бы надгробное слово лучше. Филипп заметил, что Фло М. плачет. Он увидел, как она открыла сумочку, чтобы достать платок, и по тому, как она рылась в сумочке, он понял, что она забыла положить платок. Когда она начала вытирать слезы пальцами, Филипп вынул из кармана свой платок, протянул его между сидевшими перед ним Мэннингом Эйнсдорфом и Джоэлем Цирконом и сунул его в руку Фло. Она покачала головой в знак благодарности, но не повернулась посмотреть, кто дал ей платок. Она знала, что Фил Кв. был здесь. Она заметила его, когда проходила мимо в поисках свободного места.

Во время причастия католики направились к алтарю, огибая гроб, где у решетки алтаря стоял с поднятым потиром священник, совершавший погребальную службу вместо архиепископа Кунинга. Среди причащающихся была Фло Марч.

После службы, на крыльце церкви, Роуз сняла темные очки и наблюдала за толпой, пока гроб устанавливали на катафалк.

– Я прорыдала всю службу, – сказала она Паулине, стоявшей рядом. Ее напудренные щеки были влажны от слез, которые она даже не вытерла. – Как много незнакомых людей здесь, – продолжала она, но Паулина, наблюдавшая за происходящим, не поддержала разговор. Венки, которые так не понравились Роуз, положили во второй катафалк, чтобы украсить ими могилу на кладбище Креста Господнего, где у семьи Парадизо был мавзолей.

Роуз не смутило молчание Паулины.

– Я думала, что знаю всех друзей Гектора. Как ты думаешь, кто эти люди? Посмотри на этого странного человека с седыми волосами, зачесанными на лысину. – Она уставилась на Мэннинга Эйнсдорфа, который стоял с Джоэлем Цирконом и его другом Уиллардом, наблюдая за людьми, выходящими из церкви. – Ты когда-нибудь видела такую прическу? Он выглядит, как Энн Миллер. Точно могу сказать, что наш Гектор никогда не был знаком с людьми, подобными ему или его приятелям. Я думаю, что они – обычные ротозеи, пришедшие посмотреть на знаменитостей, не так ли? Фей Конверс, вот кого они высматривают.

Краем глаза она увидела Жюля, разговаривающего с незнакомой молодой женщиной.

Молодая женщина нервно заговорила, когда к ней приблизился Жюль Мендельсон.

– Знаешь, как называют эту церковь? «Наша Леди кадиллаков». Единственные бедняки среди прихожан – слуги богачей.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Жюль. – Я чуть не свалился со скамьи, когда увидел тебя среди причащавшихся. – Он говорил, не глядя на нее, как будто высматривал кого-то другого.

– Я знала мистера Парадизо, – ответила молодая женщина, как бы оправдываясь. – Что ты думаешь, я хожу на похороны людей, которых не знаю?

– Гектора? Ты знала Гектора?

– Да.

– Откуда?

– Когда работала официанткой в кафе «Вайсрой». Каждое утро я обычно подавала ему чашку кофе и рогалик, – сказала Фло. – Он был скуп на чаевые, все девушки так говорили, но он рассказывал мне интересные истории. Я могу рассказать тебе пару таких историй, от которых у тебя волосы встанут дыбом, потому что они о людях, с которыми он встречался, возвращаясь со светских приемов. Я не верю в эти россказни о самоубийстве и могу сказать, что произошло.

– Не хочу слушать, – грубо отрезал Жюль, будто испугавшись, что она может начать рассказывать прямо здесь. Он помахал рукой шоферу, показывая ему, что машину надо поставить на боковую улочку за церковью, чтобы не ждать, когда пройдет вереница лимузинов по бульвару Санта-Моника.

– Что ж, извини, – сказала она с важным видом.

– Я должен идти. Здесь моя машина.

– Тебе стыдно, что могут увидеть как ты разговариваешь со мной, Жюль?

– Нет, – ответил он быстро.

– Да я же вижу, я чувствую.

– Я заеду попозже, – сказал Жюль и направился к машине.

Провожая его взглядом, она заметила Филиппа Квиннелла, который наблюдал за ней. Она кивнула ему и губами произнесла: «Благодарю за платок». Он кивнул в ответ и улыбнулся, но ни один из них не сделал попытки подойти друг к другу и поговорить.

– Посмотри, Паулина, Жюль машет тебе, чтобы ты шла на Бедфорд-Драйв, – сказала Роуз. – Вы поедете на кладбище?

– Нет, не поедем, – сказала Паулина.

– Но вы приедете на ленч в клуб, не так ли?

– Нет, не приедем, Роуз. Ты понимаешь, не так ли?

– Да, конечно, дорогая, но глупо с твоей стороны так думать о «Загородном клубе».

– Позвони мне позже.

– Как замечательно, Паулина, что католическая церковь отменила запрет на похороны самоубийц.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 6.

«Я не представляла, как ужасно быть бедной, пока у меня не появились деньги. Что касается моего детства, то единственное, чего мне хочется, то забыть его, никогда больше о нем не думать. Оно было кошмарным. Моя мать сгорела во время пожара в пансионе для бедняков. Я никогда не знала, кто был моим отцом. Она обычно говорила, что он нас бросил, когда мне был всего год, но чем старше я становилась, тем яснее понимала, что в действительности она сама не знала, кто был моим отцом. Так-то вот.»

ГЛАВА 7

Когда двадцать два года назад, за неделю до их свадьбы, во время посещения адвокатской фирмы, которая представляла интересы Жюля Мендельсона, Паулине Макэдоу было предложено подписать брачное соглашение, ограничивающее сумму ее содержания в случае развода, Паулина прочла его, не проронив ни слова. Когда Маркус Штромм, многие годы бывший адвокатом Жюля Мендельсона, протянул ей ручку из чернильного прибора на его письменном столе, чтобы она подписала брачное соглашение, Паулина с такой силой оттолкнула его руку, что ручка выпала, оставив пятно от черных чернил на монограмме рубашки Маркуса, сшитой по заказу. Затем Паулина поднялась, не глядя на Жюля, который сидел рядом и молча наблюдал происходящее, и вышла из конторы. Никакие заверения Жюля, высказанные им, пока она спускалась в лифте, не убедили Паулину. Она села в первую попавшуюся машину и захлопнула дверцу, не ответив ему и даже не посмотрев на него. Для Паулины, вышедшей из семьи, известной не только в Нью-Йорке, но и на всем Северо-Восточном побережье, предложение подписать такого рода соглашение, как будто она какая-то поклонница, выходящая замуж за рок-звезду, было оскорблением. Этот инцидент подтвердил опасения, которые ее сестры высказывали с самого начала, когда она впервые заявила им, что собирается выйти замуж за Жюля Мендельсона, как только ее развод с Джонни Петуортом будет оформлен. Ее брак с Джонни Петуортом, о котором много писали в колонках светской хроники, был полным разочарованием почти с самого начала, и она не могла представить свою дальнейшую жизнь с человеком, амбиций которого хватало на то, чтобы быть лучшим игроком в сквош, триктрак или бридж в клубах на модных курортах.

– Нет, нет, Паулина, – говорили ей сестры то поодиночке, то вместе, – неважно, сколько денег у мистера Мендельсона. Он не подходит. Не подходит абсолютно.

Ее отец, перед которым она благоговела и который, со своей стороны, души в ней не чаял, в попытке отговорить дочь от предстоящего замужества сказал только одно: «Жюль очень хороший и, конечно, очень богатый, но он не может быть членом ни одного из клубов». Она знала, что это значит. Эту фразу она слышала всю свою жизнь как от знатных людей, каковыми являлись они, Макэдоу, так и от других. Для их стиля жизни клубы имели очень важное значение. Макэдоу – основатель династии – составил себе состояние на судоходстве, торговле, железных дорогах, земле, текстильной промышленности. Но за последнее столетие оно сошло почти на нет, так что нынешнее состояние Макэдоу было минимальным по теперешним стандартам, хотя это не сказалось на социальном статусе Макэдоу.

– Это меня ничуть не беспокоит, папочка, – сказала Паулина.

– Обеспокоит со временем, – ответил ее отец. Неодобрительное отношение семьи только подхлестнуло ее намерение выйти замуж за Жюля. Главное, она чувствовала, что Жюль будет идеальным отчимом для Киппи, которому тогда было только три года и который был «просто душкой», как о нем говорили все, но нуждался в мужском надзоре.

В тот вечер, после инцидента с Маркусом Штроммом, Паулина уехала из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Тогда в ее жизни был еще мужчина, которого она любила больше, чем Жюля Мендельсона, но у которого было меньше перспектив. К нему-то она и летела. Жюль, восхищенный ее независимостью и робеющий перед ее происхождением, последовал за ней и надел ей на палец кольцо с бриллиантом, который был намного больше, чем в том кольце, что он подарил ей неделей раньше.

– Я сдержу слово, – сказала Паулина, пораженная размером бриллианта. А про себя подумала, что он слишком велик и не уступает по величине бриллианту, владелицей которого была актриса Фей Конверс. Она знала, что сестры осмеют этот подарок Жюля, но была уверена, что, в конце-концов, они скажут: «О, Паулина, ты такая высокая, что вполне сможешь носить его».

– Этот бриллиант – «Де Ламбалль», – сказал Жюль с гордостью.

Так же горд он был накануне, когда в качестве свадебного подарка преподнес ей картину Ван Гога «Белые розы».

– Я сдержу слово, – повторила Паулина, слышавшая о «Де Ламбалль» раньше. Жюль рассказывал ей о происхождении бриллианта: он красовался на руке французской принцессы, потом дочери немецкого военного промышленника, побывал у богатой американской наследницы, затем в течение двадцати лет о нем ничего не было известно, пока он вновь не появился на аукционе в Женеве.

– Он очень красив, – сказала Паулина.

На следующей неделе состоялось бракосочетание Паулины и Жюля в Париже в присутствии одного Симса Лорда, который сменил Маркуса Штромма в качестве адвоката Жюля. Хотя Жюль никогда не оставлял свой финансовый бизнес больше, чем на несколько дней, тем не менее в свадебное путешествие они отправились в Марракеш, где остановились в гостинице «Мамуния». Однажды вечером они сидели на террасе своего номера, наблюдая заход солнца. Жюль тогда сказал:

– Я кое-что должен тебе рассказать.

– Что же?

– Когда я был молодым, то попал в один переплет. Только, пожалуйста, не спрашивай, в какой. Что случилось, то случилось. Не могу забыть.

– Тогда зачем говорить об этом, если ты не хочешь? – спросила Паулина.

– Пожалуйста, будь ко мне снисходительна, Паулина.

– На тебя завели досье в полиции?

– Нет. Одно из преимуществ сыновей богатых родителей, – сказал Жюль.

Он выглядел в ту минуту таким несчастным, что Паулина решила не докапываться до сути. Она чувствовала, что со временем он все ей расскажет.

– О, да, я знаю о таких случаях, – сказала она, чтобы подбодрить его. – У меня был дядя Гарри. Гарри Куртис. Муж сестры моей матери. Он был найден мертвым в убогой гостинице в Вестсайде, и ни одна из газет Нью-Йорка не написала, что он был в женской одежде. Папочка все устроил.

– Гарри Куртис? В женской одежде? Я многое слышал о Гарри Куртисе, но об этом никогда, – сказал Жюль.

– Бедняжка тетя Мод. Она так никогда больше и не оправилась.

Паулина засмеялась. Предмет этого разговора, если он и заслуживал того, больше никогда не затрагивался.

Жюль готов был жить там, где только пожелает Паулина. Это была ее идея поселиться в Лос-Анджелесе и купить старый особняк фон Штерна на вершине горы, чтобы, отремонтировав его, превратить в великолепное имение, известное как «Облака».

Объявленная стоимость дома составляла пять миллионов долларов, непомерно огромную по тем временам сумму, но Жюль Мендельсон никогда не жалел денег, когда хотел что-то получить, а он знал, что его жене очень хочется приобрести именно этот дом. Для окончательного решения он и Паулина приехали осмотреть дом, и после этого он протянул чек на полную сумму ошарашенному Гельмуту фон Штерну.

– Я вот что подумал, мистер Мендельсон, – сказал фон Штерн, жадными глазами разглядывая чек в своей руке.

– Что вы подумали, мистер фон Штерн? – спросил Жюль.

– Я передумал.

– Вы имеете в виду, что передумали продавать дом?

– На деле я решил изменить цену. Думаю, стоит поднять ее до пяти с половиной миллионов.

– Понимаю, – сказал Жюль. Он протянул руку, взял чек у фон Штерна и порвал его. – Ты готова, дорогая? – обратился он к Паулине. – До свидания, мистер фон Штерн Жюль взял Паулину под руку, и они направились к выходу, в заросший травой и заброшенный двор.

Фон Штерн в ужасе понял, какую совершил ошибку. Дом был выставлен на продажу еще три года назад и находился в таком ветхом состоянии, что требовал большого ремонта. Мендельсоны уже садились в машину, когда он их окликнул.

– Вернитесь, нам надо поговорить.

В его голосе слышалась нотка паники, поскольку он представил, как пять миллионов уплывают из его рук.

Жюль, за ним Паулина и фон Штерн вернулись в холл.

– Теперь я передумал, – сказал Жюль.

– О чем вы?

– О цене. Моя окончательная цена четыре с половиной. Хотите соглашайтесь, хотите нет, – сказал Жюль.

Паулина с восхищением наблюдала, как муж ведет сделку. В тот же день Мендельсоны оформили покупку имения фон Штерна и переименовали его в «Облака».

Клубы, которые имели столь большое значение для людей в Саутгемптоне, на Палм-Бич и Северо-Восточном побережье, а также в Ньюпорте, не играли такой роли в Лос-Анджелесе, и тот факт, что Жюль был неподходящей кандидатурой для вступления в клуб, воспринимался здесь проще. Роуз Кливеден и Симс Лорд попытались постоять за Жюля, но Фредди Галавант, который позже стал его другом, сказал комиссии по приему в члены клуба:

– Взгляните на это в таком аспекте. Если бы он не был так богат, то захотели бы вы, чтобы он был членом клуба?

Никто не ответил, и больше этот вопрос не поднимался.

В последующие годы Жюль и Паулина стали хорошо известны в мире богатства и власти, и все прежние опасения со стороны семьи Паулины были забыты. Сестры Паулины даже гордились своим зятем и по нескольку раз в году принимали Мендельсонов с большой помпой. Жюль был непременным участником всех экономических конференций при двух президентах и, по крайней мере, дважды – в Париже и Торонто – удостоился быть сфотографированным в президентском окружении во время беседы с самим главой государства.

– Спросите Жюля, – говорили обычно, когда дело касалось финансовых проблем. Когда Жюль говорил, Паулина все свое внимание обращала на него, причем не только на приёмах, когда ему задавали вопросы об экономике или выборной кампании, но даже дома, когда они оставались одни. Ее способность слушать с таким вниманием человека, которого она любила, считалась ее самой знаменательной чертой. Но ни одна душа не догадывалась, что, слушая мужа, она одновременно могла обдумывать план предстоящего приема. Их супружество считали идеальным. Так оно и было, по-своему.

* * *

Жюль не захотел ехать на ленч, устроенный Роуз в лос-анджелесском «Загородном клубе» после похорон Гектора. Если бы в печати сделали заявление, что клуб, этот бастион богачей со старой родословной, не принимает в свои члены людей из кино и представителей определенных религиозных и расовых групп, то наверняка последовало бы опровержение. В случае с Мендельсонами было заявлено, что «они слишком известны». Именно Роуз сообщила Паулине об этом, что немало удивило и Паулину, и Жюля. Но не только из-за того, что он считался нежелательным в клубе, Жюль отказался вступить в украшенный белыми колоннами портал клуба. Его бы встретили вполне любезно, как гостя Роуз Кливеден. Но он знал, что в клубе по всем углам будут перешептываться и возбужденно обсуждать таинственные обстоятельства смерти Гектора Парадизо, а он не желал, чтобы его донимали расспросами о смерти, которую, он знал это наверняка, официально объявят самоубийством. К решению отказаться присутствовать на ленче его подтолкнула Паулина, глубоко опечаленная смертью друга и опасающаяся, что ленч из поминок превратится в обычный прием, что характерно для Роуз.

Филипп Квиннелл, сопровождавший Камиллу, с удовольствием принял приглашение на скромный ленч в «Облаках» у Мендельсонов вместо того, чтобы идти на поминки, организованные Роуз в клубе, где полно людей, которых он не знал. К тому же, ему не хотелось выслушивать бесконечные домыслы о кончине всеми любимого Гектора, о чем он знал больше всех. Он был доволен, когда Жюль предложил ему совершить экскурсию по дому, чтобы осмотреть его коллекцию в ожидании, когда их пригласят к ленчу. Филипп с интересом наблюдал, как Жюль смотрит на каждую картину, будто видит ее впервые. Перед каждой картиной он останавливался, рассказывая об истории ее появления, о настрое художника в момент работы над картиной или о сюжете картины, не забывая упомянуть и о цене. В гостиной они остановились у портрета Мизии Серт, кисти Боннара, висевшего над диваном.

– Это один из немногих портретов старух, написанных Боннаром, – объяснил Жюль. – Один – у барона Тиссена в Лугано, другой – у одной из сестриц Энненберг в Палм-Бич, но мой – самый лучший. Посмотрите на ее выражение. Года три или четыре назад я заплатил за него восемьсот тысяч долларов, купив у «Бутбис» на аукционе Элии Рентала, когда он пошел с молотка. А на прошлой неделе мне за него предлагали четырнадцать миллионов. Паулина ненавидит, когда я говорю о деньгах в связи с искусством, но что поделаешь, когда цены растут со скоростью света. Конечно, я и не помышляю продавать ни этот портрет, ни какую-либо другую картину ради денег, если только ради улучшения коллекции, потому что я хочу сохранить целостность собрания.

Филипп кивнул в знак согласия.

– Этот разговор, конечно же, должен остаться между нами, – продолжал Жюль.

– Конечно, – ответил Филипп.

– Вы здесь – гость моей жены и пришли с Камиллой, давним другом нашей семьи, – сказал Жюль, как бы напоминая Филиппу обязанности гостя такого известного дома.

– Конечно, – повторил Филипп, зная наверняка, что Жюль в этот момент думает о книге, которую он написал о Резе Бабленкяне.

– Сколько вы зарабатываете? – спросил Жюль.

– Недостаточно, чтобы иметь серьезные виды на такую женщину, как Камилла, если именно это вас волнует, – ответил Филипп.

Жюль хмыкнул, поняв, что Филипп прочел его мысли. Ему понравился ответ Филиппа. С тех пор, как Паулина подсказала ему, что именно Филипп написал книгу, которая так разозлила Резу Балбенкяна, Жюль, к удивлению, проникся симпатией к нему, несмотря на то, что Реза был его друг, во всяком случае, друг по бизнесу.

Через стеклянные двери библиотеки они вышли на открытую террасу. Скульптура Родена, изображавшая обнаженную женщину, стояла на вершине каменной лестницы, которая вела с террасы на лужайку. На лужайке и дальше за деревьями был расположен сад скульптур Жюля Мендельсона.

– Боже мой, – сказал Филипп, любуясь видом. Жюль, довольный реакцией Филиппа, снова хмыкнул.

– Удивительно, но многие не обращают на это внимания, думают, что это обычные скульптуры. Вон там – мое последнее приобретение – Миро. Одна из тех немногих, что он сделал. Восхитительна, не правда ли? Правда, я не очень уверен, удачно ли выбрал для нее место. Я всегда несколько раз переставляю скульптуру, пока окончательно не решу, где ей стоять. Вот этот Роден был моим первым приобретением. Много лет назад она принадлежала моему деду, потом ее продали, а когда я увидел ее в каталоге аукциона, то выкупил ее. С этого и начался сад скульптур. Затем у меня появились работы Генри Мура. Если вам интересно, загляните за то апельсиновое дерево и полюбуйтесь Майолем. Моя любимая вещь.

Филипп обошел скульптуру полной и чувственной женщины и удивился, что Жюль попросил полюбоваться ее прелестями. Поблизости послышался лай собак.

– Какой жуткий звук, – сказал Филипп.

– Сторожевые собаки. Не беспокойтесь. Они в конурах. Их выпускают только на ночь охранять территорию, – сказал Жюль.

– Они так лают, будто готовы разорвать кого-нибудь, – сказал Филипп.

– Они это могут, если вы им незнакомы, – сказал Жюль со знанием дела.

На террасе появилась Паулина. Она сняла шляпу, в которой была в церкви.

– Жюль, я займу Филиппа, потому что Камилла хочет до ленча поговорить с тобой о завещании Гектора. Она в библиотеке.

– Это значит, что Паулина хочет показать вам свой сад, – сказал Жюль, улыбаясь. Он поднялся по ступенькам на террасу и нежно обнял Паулину за талию. – Как тебе понравилась надгробная речь Фредди? – спросил он.

– Большая часть, – ответила Паулина, – но я могла бы обойтись без ангелов, поющих о вечном покое. Я не поверила этому ни на минуту.

Жюль и Филипп рассмеялись.

– Не почешешь ли ты мне спину, дорогая. Вот здесь, – сказал Жюль, протянув руку через плечо и показывая точку на спине.

Паулина повернула его к себе спиной и начала потирать ему спину.

– Здесь? – спросила она.

– Нет, выше, немного левее. Вот здесь. Три сильнее.

– Кто та девушка, с которой ты разговаривал на похоронах, Жюль? – спросила Паулина, продолжая гладить ему спину.

– Какая девушка? – спросил Жюль.

Филипп, наблюдавший эту семейную сцену, чуть было не сказал: «Фло, Фло М.», но решил послушать дальше.

– Ты разговаривал с ней, когда искал шофера, – подсказала Паулина.

– Не понимаю, какая именно? Я разговаривал со многими на похоронах, – ответил Жюль.

– Довольно красивая. Рыжие волосы. Довольно живая, как мне кажется, – сказала Паулина. – Меня интересует, кто она.

Она произнесла слово «живая» с тем выражением, в котором только чуткое ухо уловило бы синоним «обычная».

– А, эта. Она сказала, что была подругой Гектора, – сказал Жюль. Ответ был настолько неопределенным, словно та, о ком он говорил, не заслуживает внимания, чтобы ее обсуждать.

– На ней был очень приличный костюм от «Шанель». Я чуть не купила его для себя, – сказала Паулина. Она абсолютно не подозревала, что девушка, о которой она спрашивала, была любовницей мужа.

Ни Жюль, ни Филипп не ответили, не посмотрели друг на друга. Жюль не знал, что Филипп знаком с Фло, но Филипп, по натуре наблюдательный, начал догадываться, что Жюль имеет какое-то отношение к дорогому красному «мерседесу», в котором ездит Фло.

– Не помню ее имени, – пожал плечами Жюль и вошел в дом, направляясь к Камилле.

– Меня трогает отношение Жюля к Гектору, – сказала Паулина, обращаясь к Филиппу.

– От чего? – спросил Филипп.

– Поначалу Жюль терпеть не мог Гектора. Жюлю никогда не нравились мужчины, которые, как он считает, только и знают, что говорить о нарядах и вечеринках, обсуждать, кто с кем сидел за обедом и все такое, и он абсолютно не выносит мужчин, которые не работают, а, с точки зрения Жюля, бедный Гектор обладал всеми этими недостатками. Но Гектор был для меня очень хорошим другом, когда мы только поселились здесь. Таким женщинам, как я, нужен в жизни человек, вроде Гектора, который бы постоянно твердил нам, что мы все еще красивы, что на приеме выглядели очень хорошо, то есть говорил нам то, что зачастую наши мужья забывают говорить из-за занятости.

Филипп посмотрел на Паулину. Ее лицо на минуту стало печальным. Заметив его взгляд, она улыбнулась и продолжала:

– Со временем Жюль, хотя он никогда не признавался в этом, полюбил Гектора. Дело в том, что Жюлю нравится слушать сплетни о других; он только говорит, что это не так. Прошлым летом в Греции во время путешествия на яхте Гектор оказался для нас Божьим подарком: он был все время веселый, смешил нас до коликов.

Разговаривая, Паулина и Филипп пересекли лужайку и подошли к оранжерее с решетчатыми стенами и шпалерами. За оранжереей был сад, весь в цвету.

– Здесь очень красиво, Паулина, – сказал Филипп.

– Я всегда говорю, что за дом без сада. Я не люблю хвастаться, но моим садом и теплицей не могу не гордиться. Посмотрите на эти бордюры из многолетних растений. Розы, пионы, дельфиниумы, маки, астры. Божественно, не так ли?

Филипп кивнул, соглашаясь.

– Посмотрим оранжерею и вернемся в дом, – сказала Паулина. – Повариха сказала, что если мы не сядем за стол ровно в час, суфле осядет. Она всегда предсказывает что-то ужасное.

Они вошли в оранжерею. Орхидеи росли повсюду. Старик в джинсах и свитере подошел и кивнул, приветствуя Паулину.

– Привет, миссис Мендельсон, – сказал он.

– Это – Джервис, мое сокровищ. Говорят, что я большой специалист по орхидеям, но это неправда. Все делает Джервис, а похвалы достаются мне. Это Филипп Квиннелл, Джервис.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Вот уж это совсем неправда, миссис Мендельсон, – сказал Джервис, улыбаясь Паулине. Потом повернулся к Филиппу. – Миссис Мендельсон знает об орхидеях больше, чем кто-либо.

– Джервис и я выводим новый сорт желтых фаленопсий, который, как мы надеемся, потрясет знатоков орхидей, – сказала Паулина.

Филипп кивнул, но его интересовали люди, а не орхидеи.

– Видишь, Джервис, – сказала, смеясь, Паулина, – мистера Квиннелла совсем не интересуют наши ботанические эксперименты.

Возвращаясь по лужайке к дому, Паулина обернулась и увидела, что Филипп улыбается.

– Чему вы улыбаетесь? – спросила она.

– Думаю, что в нашей стране менее одного процента людей живут так, как вы с Жюлем, Паулина, и я рад, что мне довелось посмотреть на это, – сказал Филипп.

– Это действительно так? – спросила она. – Меньше одного процента?

– Конечно, это правда.

– Я никогда не думала об этом.

* * *

– За столом будем только мы, – сказала Паулина, когда они вошли в зимний сад, где был накрыт стол для ленча. Зимний сад представлял собой полукруглую комнату, со всех сторон окруженную большими окнами. – Вы сядете рядом со мной. Камилла здесь. А Жюль там.

Они сели вокруг стола со стеклянной крышкой на плетенные из бамбука стулья. Из окон была видна лужайка. Какое-то время Паулина и Камилла обсуждали службу в церкви: надгробную речь, музыку, цветы и присутствовавших людей. Дадли, дворецкий, разливал вино, но Филипп прикрыл свой бокал рукой. Блонделл, служанка, подала вареную семгу и суфле из сыра.

– Меня удивляет, что газеты не попытались поднять шум вокруг этого дела, – сказал Филипп. Никто ему не ответил, и он продолжал: – А ведь налицо все данные для материала на первую полосу. – Снова никакого ответа. – Как вы думаете, мистер Мендельсон, кто убил Гектора? – спросил Филипп.

За столом воцарилось молчание:

– Гектора никто не убивал, – ответил Жюль спокойно. – Гектор сам убил себя.

– О, но я не верю этому, – сказал Филипп без тени сомнения.

Жюль был человеком, не привыкшим, что его утверждения вызывают протест, тем более подвергаются сомнению.

– Факты неоспоримы, – сказал он. Мускулы на его шее напряглись, но голос звучал сдержанно. – Не может быть никаких сомнений. Я все проверил с детективом Макдэниелсом, который занимался убийством отца Мэдж Уайт в гараже ее дома в Бель-эйр два года назад. Ты помнишь, Паулина?

Паулина молча кивнула.

– Неоспоримы, – повторил Жюль. – Именно это слово произнес детектив Макдэниелс. – Он сделал ударение на слове «детектив», как бы подтверждая сказанное им. – Самоубийство, и с этим согласился следователь, японец, забыл его фамилию. Я был там и слышал.

– Но вы, конечно, не верите этому, не так ли, мистер Мендельсон? – спросил Филипп.

Жюль посмотрел на него, но не ответил. Этот взгляд Филипп запомнил надолго.

– Я имею в виду, – продолжал Филипп настойчиво, – мы достаточно насмотрелись фильмов, чтобы понимать, что один выстрел в рот или в висок – прием эффективнее, чем пять выстрелов в торс, если еще учесть тот факт, что выстрелить в себя пять раз практически невозможно.

Молчание продолжалось. Затем Жюль с покрасневшим лицом бросил свою салфетку на стол и с такой силой отодвинул свой бамбуковый стул, что послышался скрежет по мраморному полу. Не говоря ни слова, он поднялся и направился в сторону холла, который отделял зимний сад от основного дома. Проходя мимо скульптуры четырнадцатилетней балерины Дега – нога в пятой позиции, руки, изящно скрещенные за спиной, на волосах настоящая розовая шелковая ленточка, – он своей массивной фигурой задел ее. Фигурка упала с мраморного пьедестала, на котором простояла в зимнем саду Мендельсонов четырнадцать лет.

– Жюль, Дега! – воскликнула Паулина, вставая.

Проворно повернувшись, что было удивительно для человека его комплекции, Жюль вытянул руки и схватил головку балерины в тот момент, когда она уже почти коснулась мраморного пола.

– О, Жюль, изумительно! – сказала Паулина. – С ней все в порядке?

Он обхватил статуэтку руками, как ребенка, которого спас из аварии или от пожара, и уставился на нее. Когда они бывали дома одни, то Жюль и Паулина называли маленькую танцовщицу Клотильдой. Когда он наконец заговорил, голос его звучал спокойно:

– Знаешь, Паулина, ты была права, когда просила меня заказать для нее витрину, а я думал, что это ее испортит.

– Она разбилась? – спросила Паулина.

– Треснула, – сказал он.

– О, Жюль, как неприятно, – сказала она, обеспокоенная не столько ущербом, нанесенным сокровищу, сколько волнением мужа.

– Что ж, мы будем любить ее еще больше, – сказал он нежным голосом, в котором звучали отцовские интонации.

– Боюсь, это моя вина, – сказал Филипп. – Я представить себе не мог, что так рассержу вас, сэр.

Жюль посмотрел на Филиппа и вышел из комнаты, не ответив и унося с собой скульптуру.

Филипп взглянул на Камиллу, ища поддержки. Она была с ним на Хамминг-Берд Уэй. Она видела тело дяди, кровь на стенах, следы пуль на зеркале и потолке.

Камилла, молчавшая до сих пор, опустила глаза.

– Конечно, Филипп, если бы что-то было не так, то следователь и детектив не пришли бы к такому заключению, – сказала она.

– Я не понимаю этих людей, – сказал Филипп, как бы отделяя себя от других. В его голосе слышалось волнение. – Человека убили, убийство покрывают, а вы принимаете это как должное или участвуете в этом.

– Ты должен понять, Филипп, – сказала Камилла. – Жюль считает, что так будет лучше.

– Лучше для кого? – настаивал Филипп.

– Вы должны верно понять моего мужа, Филипп, – сказала Паулина. – В том, что он сказал, нет никакого злого умысла. Он просто пытается защитить репутацию знатной семьи. Вы же сами слышали, как он сказал, что следователь назвал это самоубийством.

Филипп покачал головой.

– Здесь что-то не так, – сказал он и отодвинул свой стул. Было ясно, что он должен уйти, но ему надо было еще многое сказать. – Позвольте мне на минуту согласиться с теорией, что смерть Гектора – это самоубийство, во что я все-таки не верю. Я был там. Я видел тело. Я видел, сколько было сделано выстрелов. Пять. Самоубийство известного человека из знатной семьи, который стрелял в себя пять раз, – это само по себе событие, хотя такого случая еще никогда не описывали. Но я чувствую, что за этим что-то скрывается.

– Я действительно не могу понять, почему это должно вас так беспокоить? – сказала спокойно Паулина, водя концом ложки по салфетке на столе. Разговор ей был неприятен, потому что она знала, что Филипп прав, но ей не хотелось подвергать сомнению позицию мужа.

– Я скажу вам, почему, – ответил Филипп. – Я не верю, что люди, обладающие властью, имеют право решать, что публика должна знать, а что – нет.

– Иногда это необходимо, – сказала Паулина.

– Не думаю.

– Если все выйдет наружу, то может причинить много горя.

– А если об этом не станет известно, то это значит, что я окажусь вашим соучастником в тактике укрывательства, а я не могу допустить этого.

Филипп поднялся, сознавая, что как гость он перешел все границы, и ему остается только с достоинством уйти.

– Конечно, я должен уйти и я очень сожалею, о том, что доставил вам, Паулина, столько беспокойства, но прежде я хочу сказать, что мне трудно согласиться с тем, что вы поощряете эту фальшивую версию, по одной причине: это значит, что убийце дают возможность гулять на свободе. Запомните это. Я считаю это бессовестным. До свидания.

Он кивнул на прощанье Паулине и Камилле и вышел из комнаты. Пройдя из зимнего сада в холл, он растерялся, не зная, повернуть ему направо или налево, чтобы найти выход из этого огромного дома. Дворецкий Дадли появился в холле и, предвидя его вопрос, сказал: «Сюда, сэр». Он провел его налево через библиотеку, затем направо через гостиную, потом налево в прихожую. Здесь, на одном из столиков, Филипп заметил лежащую кверху лицом статуэтку балерины Дега. Она выглядела несчастной, будто сознавая, что уже никогда не будет желанным экспонатом для музеев. Проходя мимо, Филипп не остановился, чтобы осмотреть трещину.

Дворецкий открыл дверь, Филипп кивнул на прощанье и вышел. Дадли, который всегда принимал сторону своих хозяев в отношении к гостю, в ответ не поклонился. Машина Филиппа стояла там же, где он ее оставил, но он заметил, что темно-голубой «бентли» Жюля исчез. Включив зажигание, он развернул машину, раздумывая при этом, зачем он так повел себя в доме в общем-то малознакомых ему людей. Направив машину к выходу со двора, он услышал, что кто-то зовет его.

Это была Камилла, которая бежала к его машине.

– Я поеду с тобой! – крикнула она.

* * *

Филипп лежал в постели Камиллы голый, заложив руки за голову и уставившись в потолок.

Камилла, лежа рядом с ним, легко поглаживала рукой его грудь, затем наклонилась и поцеловала сосок.

– Я делаю это с таким невероятным наслаждением, – сказала она.

– Могу только приветствовать, – сказал он. Некоторое время он смотрел, как она целовала его грудь, затем стал гладить ее по голове. Когда она взглянула на него, он улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал в губы.

Позже, после того, как они занимались любовью, они долго лежали обнявшись.

– Как ты мог уйти от Паулины сегодня и оставить меня там? – спросила Камилла.

– Потому, что я говорил то, что думаю, – ответил Филипп.

– Да, я знаю. Но у тебя появился враг. Ты должен помнить об этом.

– Знаю. Жюль.

– Опасный враг.

– Знаю. Представь, за один год нажил таких врагов! Реза Балбенкян и Жюль Мендельсон.

– С тобой может что-нибудь произойти.

– Не думаю.

Когда Филипп уходил, Камилла пошла проводить его до машины.

– Прекрасная ночь, – сказал Филипп. Камилла поцеловала его на прощание.

– Ты нравишься Паулине, я знаю, а Жюль боготворит ее, – сказала Камилла, как бы обдумывая эту проблему.

– Да, он преклоняется перед ней, – согласился Филипп, – но мне кажется, что Паулина предпочла бы любовь, а не поклонение.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Подумай.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета N 7.

«Видишь ли, Жюль был богатый и известный человек, и мне очень льстило, что он столько времени уделяет мне. Это не значит, что богатенький парень больше времени проводил со мной в постели, если бы дело было только в этом, то долго я бы его не вынесла. Нет, верь мне, это совсем другое. Он учил меня. Он хотел, чтобы я стала лучше. Однажды он сказал мне: «Не говори сюдент, говори студент». Поначалу я думала, что он насмехается надо мной, но потом поняла, что он хочет, чтобы я правильно говорила, приобрела хорошие манеры.

Приходилось ли тебе наблюдать, как парень в годах и молодая девушка сидят в ресторане? Они с трудом поддерживают разговор, потому что им нечего друг другу сказать, коль скоро они находятся в обстановке не своего любовного гнездышка. Так вот, Жюль не хотел, чтобы такое происходило с нами. Поэтому-то он и учил меня разным вещам. Признаюсь тебе, что я хотела всему этому научиться.»

ГЛАВА 8

Филипп Квиннелл, еще плохо знавший расположение улиц Беверли-Хиллз, с трудом нашел небольшой тупичок Палм-Серкль, где жил Каспер Стиглиц, кинопродюсер. «С Сансет на Хиллкрест потом по Хиллкрест до Маунтинг, свернуть налево в Палм-Серкль, на левой стороне последний дом в тупичке», – сказала Бетти, секретарь Каспера, по телефону Филиппу, записавшему ее инструкции на листке фирменной бумаги «Шато Мармон». Затем, чтобы облегчить Филиппу задачу, Бетти добавила: «Это старый дом Тоти Филдз».

У ворот, нажав кнопку переговорного устройства, Филипп увидел, как зажегся красный свет телекамеры обзорного видения.

– Филипп Квиннелл пришел навестить мистера Стиглица, – сказал он, смотря в камеру.

– По дорожке объедете теннисный корт, затем оставьте машину перед домом и войдите в главный вход, – сказал голос с английскими интонациями, но явно не принадлежащий человеку, хорошо владеющему английским языком.

Деревянные ворота, менее величественные, чем те, что у Мендельсонов, открылись медленно и с трудом, как будто давно нуждались в починке. Проезжая теннисный корт, Филипп услышал взрывы смеха и увидел двух очень хорошеньких девушек, одна блондинка, другая брюнетка, в очень коротких шортах и в свитерах из ангорской шерсти, перебрасывающих мяч, но видно было, что они начинающие в этой игре.

– Этот удар не считается, Ина Рей, и ты знаешь, что он не считается, обманщица, – говорила блондинка.

– Пошла ты в задницу, Дарлин, – сказала Ина Рей. Ее слова вызвали новый взрыв хохота.

Перед домом находился дворик, вымощенный булыжником, который был намного меньше дворика у Мендельсонов. В центре – небольшой водоем, а вдоль дома густо росли кусты герани. Дом первоначально был построен в испанском стиле, но потом полукруглым аркам придали прямоугольную форму, а мансардную крышу заменили крышей из красной черепицы, отчего дом приобрел французский стиль. Входная дверь была открыта, и на пороге стоял дворецкий, одетый в темные брюки и белую рубашку с закатанными рукавами. Он вытирал руки большим зеленым полотенцем.

– Извините за мой вид, мистер Квиннелл, – сказал он в дружеской манере, – я чищу серебро. Грязная работа.

Филипп кивнул.

– Следуйте за мной, – сказал дворецкий. – Меня зовут Уиллард, сэр. Мистер Стиглиц в плавательном павильоне.

Через холл они прошли в гостиную, отделкой которой, как показалось Филиппу, занимался декоратор киностудии. Огромные полотна, на белом фоне которых были разбросаны разноцветные пятна, украшали стены. Филипп засмотрелся на них.

– Мистер Стиглиц – коллекционер, – сказал Уиллард.

– Это видно, – ответил Филипп.

Высокие застекленные двери вели на террасу. Он вышел вслед за дворецким, обогнул бассейн и направился к плавательному павильону. Дворецкий открыл стеклянную раздвижную дверь.

– Пришел мистер Квиннелл, мистер Стиглиц, – Он отошел, пропуская Филиппа вовнутрь. Большая комната была погружена во мрак, ее освещал лишь луч, идущий от открытой двери и от маленькой настольной лампы в глубине комнаты. Тяжелые шторы были плотно задернуты. На минуту из-за темноты Филипп, вошедший с яркого солнечного света, ничего не видел и стоял, не зная, куда идти.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – спросил дворецкий.

– Нет, благодарю, – сказал Филипп, – Здесь очень темно, ничего не вижу.

– Мистер Стиглиц пользуется этой комнатой как просмотровым залом, – сказал Уиллард. – Смотрит здесь черновые пленки, поэтому держит светомаскировочные шторы задернутыми.

– Понятно.

В туалете послышался шум спускаемой воды.

– Мистер Стиглиц сейчас выйдет, – сказал дворецкий с английским произношением. – Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– «Перье», «Дайет кока» или еще чего-нибудь?

– Нет, ничего не надо, спасибо.

– Присаживайтесь.

Филипп сел в глубокое кресло. На массивном кофейном столике напротив стояли вазочки с леденцами, жевательными конфетами, шоколадными крендельками и разного сорта орешками. Здесь же были разложены десятки рукописей в разноцветных папках.

В туалете опять послышался шум воды. Дверь открылась. В комнату вошел Каспер Стиглиц. Он был одет в свободный костюм из черного вельвета. На голове – широкополая шляпа с черной лентой, причем он надвинул ее так низко, что были видны только глаза. Лицо – очень загорелое, словно он проводил большую часть времени не на солнце, а под лампами солнечного света. На глазах – темные очки в тонкой оправе, сквозь которые глаз почти не было видно.

– Уиллард, скажи этим болтушкам на теннисном корте, чтобы снизили тон. Они превращают мой дом в отхожее место своим непотребным языком, – сказал Каспер Стиглиц. Он высморкался. – Они, видимо, не понимают, что находятся в Беверли-Хиллз, а не в трущобах?

Он говорил гнусаво, словно нос у него был заложен.

– Привет, мистер Квиннелл, я – Каспер Стиглиц.

Он протянул Филиппу левую руку для рукопожатия, опять высморкался и грубо добавил: «Бурсит», указывая на правую руку. Филипп смотрел на него и не мог понять, для чего он носит дома шляпу.

– У вас, видно, ужасная простуда, – сказал Филипп. Он заметил, что у Каспера из носа капает.

– Да, да, – сказал Каспер. Он достал из кармана черных вельветовых брюк платок и высморкался, хотя от этой процедуры было больше шума, чем пользы. – Мне понравилась ваша книга об этом парне с Уолл-стрит.

– Благодарю, – сказал Филипп.

– Получили в зубы от Резы Балбенкяна?

– В какой-то степени.

– Он хотел перебить вам ноги, верно?

– Да, грозился. Каспер рассмеялся.

– Мне понравилось, как вы написали книгу; круто, в хорошем стиле. Мне показалось, что вы должны быть старше. Сколько вам лет?

– Тридцать.

– Тридцать? Думал, что вы старше. Итак, хм, фильм, который я намерен сделать, будет совсем о другом. У нас здесь, в кино, есть другая проблема, вы понимаете – наркотики.

– Да, мой агент сказал, что именно об этом вы хотите сделать фильм.

– Однако этот фильм не для кинотеатра. Сами понимаете.

– Да? – сказал Филипп, удивленно. – Значит, я неправильно понял.

– Возможно.

– Тогда для телевидения?

– Нет, не для телевидения.

– Вы меня совсем с толку сбили.

Каспер Стиглиц рассмеялся. Филипп заметил, что его блестящие зубы – очень ровные, очень крупные, без единого изъяна – напоминают пластинку жвачки. К этому времени его глаза привыкли к темноте, и он обратил внимание, что слишком гладкая кожа на лице Каспера была результатом косметической операции. Это предположение подтвердилось, когда он увидел за его ушами красные следы швов от недавней операции. Каспер наклонился и, взяв пригоршню орехов, начал жевать их, забрасывая в рот по несколько штук сразу и продолжая разговор:

– Понимаете, несколько месяцев назад меня по ошибке арестовали из-за наркотиков. Партия наркотиков из Колумбии э… случайно попала в руки одного моего служащего, который принес этот пакет в мой дом под видом пакета с пленками фильма, который я снимал в Центральной Америке. – На какой-то момент он, казалось, утратил ход мысли. – Это долгая история.

Филипп уставился на Стиглица.

– Я никак не могу понять, моя-то роль в этом какая? – сказал он.

– Я к этому и виду, – ответил Каспер, как бы вспоминая свое положение в этой истории. Он снова высморкался. – Судья, занимавшийся этим делом, понимая, какая могла произойти ужасная ошибка, попросил меня сделать фильм о распространении наркотиков в киноиндустрии, чтобы его можно было показать разным общественным группам, таким, как «Анонимные наркоманы», или в лечебницах и так далее, то есть там, где ведут борьбу с наркоманией.

– В ответ на это никаких обвинений против вас не стали выдвигать, не так ли? – спросил Филипп.

– Смешно все это, – сказал Каспер. – Я действительно абсолютно не причастен к этому делу, и вот мы подумали, мои адвокаты и я, что для того, чтобы предотвратить шумиху, лучше пойти навстречу судье и сделать этот дерьмовый фильм и покончить со всем. Знаете ли, сделать фильм в виде общественной работы. Но на очень высоком уровне, ну, вы понимаете. Вам знакомо такое понятие, как общественная работа?

– Да, мне все об этом известно, – сказал Филипп спокойно, – но я совсем не уверен, что заинтересован в этой работе, мистер Стиглиц.

– Каспер, зови меня Каспер, Фил. Послушай, хм, хочешь орехов?

– Нет.

– Кешу? Нет? Любишь конфеты?

– Нет, спасибо.

– Мой «шестерка» предлагал тебе выпивку?

– Кто?

– Уиллард, мой дворецкий. Предлагал он тебе выпивку?

– Да, предлагал, спасибо. Мне ничего не хочется.

– Пиво?

– Нет. Давайте поговорим о деле, – сказал Филипп. – Ваше предложение совсем не то, о чем я думал. Мой агент говорил, что это будет художественный фильм.

– Слушай, тебе заплатят столько же баксов, как за художественный, как сценаристу первого художественного фильма, кем ты и являешься. Я имею в виду, ты ведь еще никогда не писал сценариев для картин, а денег получишь больше, чем за свою книгу, которую не очень-то раскупают. Мы сделаем фильм вроде документального, с интервью этого законника, наркодельца и тому подобных, устроим все так, чтобы ты вошел в курс проблемы наркотиков и повидался кое с кем, и все включим в картину. Для тебя это будет чертовски хорошее начало в кино.

Филипп кивнул.

– Они покажут фильм различным организациям, занимающимся проблемой наркотиков, а для тебя это будет реклама, чтобы показать другим студиям, что ты умеешь делать. Извини меня, я на секунду выйду и сразу вернусь. Меня «несет».

Он поднялся, чихнул, и крошки непрожеванных орехов из его рта попали на лицо Филиппа.

– О, извини, парень, – сказал он, вынимая из кармана свой мокрый платок. Филипп замотал головой, отказываясь от предложенного платка. – Меня «несет», – повторил Каспер и исчез в ванной комнате. Было слышно, как он запер дверь.

Филипп посмотрел в зеркало над баром на свое заплеванное лицо. Непрожеванные кусочки орехов прилипли к бровям и носу. У бара был кран, он включил воду, но увидел, что полотенца нет. Он подошел к раздвижной стеклянной двери, через которую вошел в эту комнату, и вышел на яркий солнечный свет. Обойдя бассейн по террасе, он вошел в дом через двери, которые проходил двадцать минут назад. Дворецкого нигде не было видно. В поисках ванной комнаты он открыл другую дверь и обнаружил, что там находится еще один бар. Он открыл следующую дверь и увидел коридор, ведущий в комнату, которая оказалась спальней Каспера Стиглица. Массивная кровать была заправлена покрывалом оранжево-коричневых тонов. В глубине спальни оказались двери в ванную и гардеробную.

Войдя в ванную, Филипп повернул позолоченную ручку смесителя, тщательно намылил лицо сандаловым мылом, лежащим на золоченой мыльнице в виде раковины, сполоснул водой. Потом вытер лицо коричневым полотенцем, украшенным инициалами К.С., вышитыми белыми шелковыми нитками и висящим среди целого комплекта таких же коричневых полотенец на сушилке. Все еще испытывая чувство брезгливости, он снова вымыл лицо.

Покончив с этим, Филипп стал разглядывать фотографии, висевшие по стенам в ванной комнате и гардеробной. На каждой фотографии был Каспер Стиглиц: в молодости, с различными красотками, на церемониях награждения, на приемах, на премьерах фильмов. И повсюду он выглядел счастливым, улыбающимся, обаятельным. Фотографии свидетельствовали о славе и успехах. Были среди них фотографии, изображавшие его во время конференции сценаристов, проходившей на террасе рядом с его плавательным бассейном, в то время как он сам, в обнимку с блондинкой и бокалом вина в руке, лежал на надувном матрасе посреди бассейна.

Его одежда была развешана в шкафах: дюжина шелковых рубашек, дюжина спортивных костюмов, рядом дюжина деловых костюмов, различного фасона смокинги темно-голубого, темно-бордового и черного цветов. В одном из шкафов лежали свитера: все ручной работы, все из чистой шерсти, почти полный спектр цветов, аккуратно сложенные в стопки. В шкафах напротив стояли флаконы с лосьонами, лежали щетки с позолоченными ручками, специальный кожаный футляр для запонок, а также серебряный поднос с дюжиной аккуратно разложенных темных очков. В дверь ванной постучали.

– Ты здесь, Фил? – спросил Каспер.

– Да, – ответил Филипп, – мою лицо.

– Ванная для гостей находится рядом с холлом, – сказал Каспер. По его голосу Филипп понял, что совершил ошибку. – Я не люблю, когда кто-то пользуется моей ванной комнатой.

– Я не знал, – ответил Филипп. В этот момент он заметил на верху шкафов какие-то странные предметы. На первый взгляд они походили на подставки для шляп, которыми пользуются в магазинах галантереи, но, присмотревшись, он понял, что это были подставки для париков. Он сосчитал их. Их было тридцать один, и каждый из них был цельный, по стилю они варьировались от аккуратно подстриженных до тех, чьи удлиненные волосы требовали стрижки.

– Через минуту буду готов, – сказал Филипп.

За стеной гардеробной он услышал девичий смех Ины Рей и Дарлин, находящихся в прилегающей спальне.

– Где расширители? – спросила Ина Рей.

– Я думала, ты взяла их, – ответила Дарлин.

– Да нет же, глупая, ты должна была захватить их, Каспер будет в ярости.

– А зачем тебе вообще расширитель?

– У парня член, как «Тампекс», – сказала Ина Рей. Дарлин захихикала.

Филипп вышел из ванной комнаты. Рядом стоял Каспер. Вид его был встревоженный, и Филипп понял, что Каспер догадался, что он видел парики.

– Интересный у вас дом, мистер Стиглиц, – сказал Филипп.

– Когда я купил дом, пришлось уйму всего переделать: избавиться от всего этого испанского дерьма и придать дому французский вид. Дом построила Тельма Тодд, – сказал он. – Ее убили. Припоминаете?

– Нет, – сказал Филипп.

– Задолго до вашего рождения. Впрочем, и до моего тоже. Собирался сделать фильм об этом деле когда-то. Фей Конверс должна была играть Тельму, но все оказалось впустую. Не мог собрать все элементы воедино.

Они помолчали.

– Вернемся к разговору о фильме про наркотики, – сказал Каспер.

– Думаю, я для этого не подхожу, мистер Стиглиц, – сказал Филипп.

– Пятьдесят тысяч наличными. Пятьдесят тысяч за сценарий, еще пятьдесят тысяч, когда запустим в производство. Неплохие бабки для молодца вроде тебя. Ты получил всего пятьдесят за всю дерьмовую книжку, которую написал о пройдохе Резе Балбенкяне.

Филипп засмеялся.

– Я остановился в «Шато». Позвольте мне переговорить со своим агентом, а потом я позвоню вам.

– Позвонишь когда? Мне надо дать знать об этом парню из общественной службы, или мне несдобровать.

– Сегодня вечером. В крайнем случае завтра утром.

– Некоторые парни в ногах бы у меня валялись и целовали мне руки за такое предложение.

– Вполне допускаю, – сказал Филипп, – но я также уверен, что такие парни вам для данной работы не нужны.

Он прошел через гостиную и холл к выходу. На улице ярко светило солнце. Он прикрыл глаза рукой. «Надо купить темные очки», решил он, хотя чувствовал антипатию к ним. Уже садясь в машину, он услышал, как его окликнули. Обернувшись, он увидел стоящего у двери дворецкого Каспера Стиглица. Филипп опустил стекло, и дворецкий подошел к нему.

– В чем дело? – спросил Филипп. Он не запомнил имени дворецкого.

– Конечно, это не имеет никакого значения, – сказал дворецкий.

– О чем вы?

– О доме.

– Что именно?

– Он был построен вовсе не Тельмой Тодд. Он всегда все путает. – Дворецкий потряс головой с раздражением. – Тельма жила и умерла, упокой Боже, ее душу, на Пасифик-Коаст Хайвей в Санта-Монике.

Филипп удивленно уставился на него.

– Мистер Стиглиц мало на деле интересуется историей Голливуда. Этот дом был построен Глорией Свенсон, когда она вышла замуж за маркиза Де ла Фалэс. Когда они развелись, мистер Херст пытался купить его для Мэрион Дейвис, но мисс Свенсон по некоторым причинам не хотела, чтобы он принадлежал Мэрион Дейвис и продала его Констанции Беннетт. Именно мисс Беннетт надстроила мансарду. Насколько мне известно, Тельма Тодд никогда даже не бывала в этом доме.

– Я думаю, что дом принадлежал Тоти Филдз, – сказал Филипп.

– Это было позже. Намного позже, – сказал Уиллард, тем самым перечеркнув вклад Тоти Филдз в отделку дома.

Филипп почувствовал, что не этот разговор был причиной, по которой дворецкий окликнул его.

– Как я сказал, это не имеет значения, – повторил дворецкий.

– Тем не менее, интересно. Извините, забыл ваше имя.

– Уиллард.

– Ах да, Уиллард. Вам приходится приводить в порядок все эти парики, когда не чистите серебро?

У Уилларда перехватило дыхание.

– Вы видели парики мистера Стиглица? Он умрет, если узнает. Он думает, что никто не знает, что носит искусственные волосы.

– Я никому не скажу.

– Я видел вас на похоронах Гектора Парадизо.

– Все-то вы видите, все-то вы знаете, Уиллард.

– Ужасное событие.

– Вы были другом Гектора?

– Знакомым, так точнее.

– Утверждают, что это самоубийство, – сказал Филипп.

– Вы ведь не верите этому, мистер Квиннелл?

– Так говорят, даже прозектор подтвердил это в заключении, – сказал Филипп.

Уиллард оглянулся на дом.

– Мне лучше вернуться, а то мистер Стиглиц подумает, что со мной что-то случилось.

– Сдается мне, что Ина Рей и Дарлин хорошенько присматривают сейчас за мистером Стиглицем, хотя они забыли расширители, – сказал Филипп.

– Ну не дешевки ли они? – спросил Уиллард, неодобрительно покачав головой.

Филипп включил зажигание.

– Я запомню то, что вы сказали о Глории Свенсон и Констанции Беннетт, – сказал он.

Неожиданно Уиллард торопливо заговорил:

– Слышали ли вы о баре под названием «Мисс Гарбо»? – спросил он.

– Нет, – ответил Филипп, хотя название этого бара упоминала Фло в разговоре на собрании анонимных алкоголиков.

– На Астопово, между Санта-Моникой и Мелроуз?

Филипп отрицательно покачал головой.

– Не ваш маршрут, сдается мне.

– Что за бар?

– А такой, что обслуживает после полуночи джентльменов определенного возраста, подыскивая им, э… компаньонов за, хм, определенную цену.

– Понимаю. Почему вы говорит мне об этом?

– Гектор Парадизо заходил туда по дороге домой с приема у Паулины Мендельсон.

– Я считал Гектора Парадизо большим поклонником дам, – сказал Филипп.

– Гектор Парадизо был такой же мужчина, как я – чернильница с розовыми чернилами, мистер Квиннелл, – сказал Уиллард.

– Откуда вы знаете, что он был в «Мисс Гарбо» в ту ночь? – спросил Филипп.

– Я сам был там той ночью, – сказал Уиллард. – Видел его. Даже разговаривал с ним. Джоэль Циркон, агент, что работает на Мону Берг, познакомил меня с ним.

– Почему вы уверены, что это было именно в ту ночь?

– Он был в смокинге. Был на приеме у Паулины Мендельсон. Сказал, что Паулина была одета в черный бархат и с жемчугом на шее и выглядела как Мадам X. на картине Сарджента.

– Гектор сказал так?

– Да.

– Вам?

– Мэннингу Эйнсдорфу.

– Кто такой Мэннинг Эйнсдорф?

– Владелец бара. Он тоже был на похоронах. Седые волосы, зачесанные на лоб, вспоминаете?

– Уиллард! – послышался голос из дома.

Уиллард, услышал голос, повернулся и посмотрел на дом. Затем наклонился к Филиппу и быстро зашептал:

– Гектор ушел около двух часов с блондином. Я видел его.

– Блондином? Как Дарлин?

– Светловолосым парнем, зовут его Лонни.

* * *

За исключением нескольких личных завещательных распоряжений, написанных от руки на голубой бумаге от «Смитсона» в Лондоне, Гектор Парадизо умер без завещания. «Типично для него», – сказал Жюль Мендельсон, раздраженно покачав головой, когда эта информация дошла до него. Все знали, что Гектор не был человеком дела. По личным завещательским распоряжениям, которые не были удостоверены ни нотариусом, ни свидетелями, он оставил все семейное серебро Камилле Ибери, китайский фарфор Паулине Мендельсон, свою собаку Астрид, названную в честь актрисы и звезды конькобежного спорта, с которой он был когда-то помолвлен, Роуз Кливеден, тысячу долларов Раймундо, его слуге. «Более фигового завещания я не видел», – сказал Жюль Симсу Лорду, адвокату, ведающему всеми делами Жюля, бросив листок голубой бумаги на письменный стол Симса. Не кто иной, как Паулина подсказала Жюлю, что будет хорошим жестом, если Симсу Лорду будет представлено право распорядиться имуществом Гектора и ускорить формальности, чтобы все было решено как можно быстрее.

Спустя несколько дней Симсу Лорду позвонила женщина, назвавшаяся Мерседес Сандоваль. Она произнесла имя «Мерзедес» с кастильским акцентом. Выполняя работу секретаря Гектора многие годы, она, в частности, писала приглашения на его приемы, оплачивала его счета, следила за его расходами. Мерседес сообщала Симсу Лорду, что чек, подписанный Гектором в ночь его смерти, был представлен к оплате на следующий день. Чек был выписан на имя человека, о котором Мерседес никогда не слышала. Звали его Лонни Эдж.

– Должна ли я переслать его полиции? – спросила Мерседес.

– Пошлите его мне, – сказал Симс Лорд. – Я решу, нужен ли он полиции.

– О, благодарю вас, мистер Лорд. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 8.

«Не помню, замечала ли я это раньше, но сейчас, чем больше я думаю, обо всем, что случилось, тем больше прихожу к выводу, что Жюль начал стареть прямо на глазах. На него свалилась масса проблем, и все одновременно. Но я этого незнала. Я давила на него тоже, хотела, чтобы он купил мне дом, но только сейчас поняла, что совсем другие проблемы были у него на уме. Когда Жюль был молодым, он попал в переплет, еще в Чикаго, в 1953 году, я думаю. Не хочу чернить его память, хотя догадаться не трудно, что все равно она запятнана тем, как он умер, но это важная деталь моего рассказа. Была девушка, которую он привел в гостиницу. Я помню, он говорил «Рузвельт отель». Она не была проституткой или чем-то в этом роде, но она была из низшего класса. Он подцепил ее в баре. Вроде меня, вероятно. Главное, что ты должен понять в Жюле, так это то, что он был очень сексуальным мужчиной, хотя не выглядел таковым. Девушка испугалась его. У него был член, как у быка. Я тебе это уже рассказывала? Думаю, да. Как бы там ни было, девушка выбежала на балкон, он схватил ее за руку, чтобы вернуть в номер, и как-то так получилось, что он сломал ей руку, а она каким-то образом упала с балкона. Это дело замяли. Семья Жюля была вынуждена заплатить бешеные деньги. Позаботились и о семье девушки, взяли ее на содержание. Никакого дела в полиции незавели. Но об этом знал Арни Цвилман. И Арни Цвилман шантажировал Жюля.»

ГЛАВА 9

Несколько дней спустя Камилла Ибери спросила Паулину, нельзя ли пригласить Киппи сыграть несколько сетов в теннис в игре двое на двое. «Я рассказала Филиппу, что боковую подачу Киппи делает лучше всех», – сказала Камилла. Паулина сообщила, что Киппи вернулся во Францию, в лечебницу в Лионе, которую очень рекомендовал директор школы «Ле Росей» в Швейцарии, откуда Киппи дважды исключали, несмотря на то, что Жюль предложил построить новую библиотеку для школы в Гштаате. Паулина казалась спокойной, как всегда, и даже не напряглась при упоминании имени Киппи, и Камилла решила задать несколько вопросов о Киппи в перерывах между игрой в триктрак.

– Я думала, что он закончил лечение в Лионе, – сказала она.

– О нет. Он должен пробыть там, по крайней мере, еще три месяца. Это входит в программу, – сказала Паулина.

– Зачем же он приезжал домой? – спросила Камилла.

– Посетить дантиста. Он случайно сломал передний зуб. Подрался, я думаю, ведь он такой некоммуникабельный. Ты же знаешь его. И он наотрез отказался идти к этим французским дантистам, особенно в Лионе, и я не виню его. Доктор Шей всего за несколько приемов имплантировал ему новый зуб, ни за что не подумаешь, что это не его. Затем он уехал.

– Как у него дела?

– О, ты знаешь Киппи. Такой обаятельный. Блонделл ужасно его балует. Повариха обожает его, готовила ему картофельное пюре с рубленной курицей и всякие блюда, которые он мог есть без зуба. Дворецкий не знал, как угодить ему. Жюль и Киппи вечно не ладят. Так уж получилось. А я пыталась играть роль миротворца. – Она помолчала, потом добавила, – Но он ведет себя хорошо. Ему, кажется, не терпелось вернуться во Францию, для меня это сюрприз.

– Чем он собирается заниматься, когда выйдет из лечебницы? – спросила Камилла.

– Он подумывает открыть ресторан, можешь себе представить? Во всяком случае, таковы были его планы на этой неделе.

И они вернулись к игре в триктрак.

* * *

Неделю назад, в вечер приема у Мендельсонов, Киппи Петуорт позвонил матери, чтобы сообщить, что он вернулся в Лос-Анджелес. Эта новость была для нее полной неожиданностью. Паулина в этот момент слушала бывшего президента, сидевшего справа от нее и рассказывавшего длинный анекдот о перебранке его жены и жены советского лидера, который Паулина слышала уже несколько раз, когда к ней подошел дворецкий Дадли. Положив локти на стол и грациозно подперев подбородок одной рукой, она все внимание сосредоточила на своем госте, будто слушала его историю впервые, улыбалась и смеялась в подходящих местах рассказа. Она показала рукой дворецкому, чтобы он помолчал, пока бывший президент не дойдет до кульминации анекдота.

– Действительно, очень смешно, – сказала она, когда рассказ был закончен, смеясь от души вместе с другими гостями. Президентский анекдот вызвал веселье, соответствующее его положению, хотя та же история, будь она рассказана менее значительным человеком, осталась бы незамеченной и показалась бы насмешкой. Наконец она повернулась к Дадли, ожидая, что он сообщит ей о проблемах на кухне или с оркестром, приглашенным для танцев.

– Это Киппи, – шепнул ей на ухо Дадли.

– Киппи? – спросила она. В голосе ее прозвучало удивление, но даже ее другой сосед по столу, Симс Лорд, адвокат ее мужа, не догадался, что Паулина предчувствует семейные неприятности.

– Звонит по телефону, – прошептал Дадли. – Я сказал ему, что у вас прием, но он настаивает на разговоре с вами.

– Он звонит из Франции?

– Не думаю. Скорее всего, он здесь, – ответил Дадли.

– Извините, мистер президент, – сказала Паулина, кладя салфетку на стол и поднимаясь, – кажется, на кухне небольшие проблемы с суфле.

– Женская работа никогда не кончается, – сказал экс-президент, и все рассмеялись, оценив его шутку.

– Я попрошу Роуз Кливеден пересесть сюда и покараулить мое место, – сказала Паулина и пошла через комнату к выходу. – Я пройду в библиотеку, Дадли. Не постоишь ли ты у двери, чтобы никто не вошел? – Несколько гостей оказались на ее пути, когда она проходила через атриум, и на каждое приветствие или поклон она отвечала очаровательной улыбкой, но не остановилась. «Какое прелестное у тебя платье, – сказала она Мэдж Уайт, чья дочь забеременела от ее сына, когда им было только по четырнадцать. – Спасибо, Сэнди, я рада, что тебе здесь нравится, – сказала она Сэнди Понду, чья семья владела «Лос-Анджелес Трибьюнэл» – Фэй, если в дамскую комнату выстроилась очередь, можешь воспользоваться моей ванной комнатой наверху. Блонделл проводит тебя», – сказала она Фэй Конверс.

– Паулина, я должен поговорить с тобой, – сказал Гектор Парадизо, схватив ее за руку.

– Ах, ты, озорник, Гектор, поменял карточки, – сказала она ему на ходу. – Зачем ты сделал это? Жюль будет в ярости.

– Я чувствую себя лишним на том месте, где ты меня посадила, – сказал Гектор.

– Я перестану сердиться, если ты пообещаешь мне потанцевать с Роуз. Мне кажется, что бы обидел ее.

– Но, Паулина, я должен тебе что-то сказать.

– Не сейчас, Гектор. – Она вошла в библиотеку и закрыла за собой дверь, оттолкнув его, когда он попытался войти вслед за ней. Как всегда, она первым делом посмотрела на картину Ван Гога «Белые розы», висевшую над камином, и чувство беспокойства вернулось к ней. Она взяла телефонную трубку.

– Алло? Алло? Киппи, это мама.

* * *

Киппи звонил из дома Арни Цвиллмана, хотя матери об этом не сказал. Если бы даже и сказал, то она все равно не знала, кто такой Арни Цвиллман, хотя Жюль Мендельсон, отчим Киппи, наверняка знал. Арни Цвиллман в глазах таких людей, как Мендельсоны и их друзья, был нежелательным лицом, возможно, поэтому-то Киппи и тянуло к нему. Когда-то Арни был владельцем гостиницы «Вегас Серальо» в Лас-Вегасе, и страховка, полученная после пожара в «Вегас Серальо», оказалась начальным капиталом состояния Арни. Если кому-нибудь вздумалось бы вызвать гнев у Арни, а в гневе Арни был страшен, то достаточно было сказать, что Арни сам поджег «Вегас Серальо» ради получения страховки. Многие поступали так, и многие потом сожалели об этом. Но в остальном Арни был, как говорили его друзья, «хорошим парнем, какого редко встретишь».

Когда гости восхищались его домом, Арни всегда говорил, что дом – старый особняк Чарльза Бойера, но люди, знавшие особняк при Чарльзе Бойере, с трудом узнавали его, так как все архитектурные детали исчезли, целые стены заменили на стеклянные раздвижные двери, деревянную обшивку – на зеркала от пола до потолка, на месте библиотеки соорудили сауну с бассейном. Бирюзовый, розовый и оранжевый – любимые цвета Глэдис Цвиллман, четвертой жены Арни, доминировали в «декоре» – как выражалась Глэдис. К данному моменту Глэдис исчезла, ее сменила Адриенна Баскетт, которая питала надежду сохранить внимание и нежные чувства Арни до того времени, когда все юридические формальности по разделу имущества с Глэдис будут закончены, и она станет пятой миссис Арни Цвиллман.

Услышав звонок в дверь, Адриенна подошла и включила наружное освещение. Дверь была сделана из пуленепробиваемого стекла, высотой в пятнадцать футов, и снаружи украшена металлической узорчатой решеткой. Сквозь нее Адриенна увидела красивого юношу со светлыми волосами. Изо рта у него текла кровь. «Обаятельный», – подумала про себя Адриенна. Женщины всегда находили Киппи Петуорта обаятельным.

– Где Глэдис? – спросил юноша, когда она открыла дверь.

– Где ты был? – спросила Адриенна, тоном давая понять, что Глэдис уже давно исчезла из этого дома.

– Во Франции, – ответил он.

– О, ля-ля, – сказала Адриенна. – Рот у тебя выглядит хреново.

– И чувствую я себя хреново, – сказал Киппи. – Арни дома?

– Как мне сказать, кто его спрашивает?

– Киппи.

– Он ждет тебя?

– Спроси у него и узнаешь. – Он улыбнулся улыбкой, которая как он знал, была обольстительной, но не открывая рта. Один из передних зубов у него был выбит.

Адриенна закрыла дверь, оставив его стоять снаружи. Он оглянулся, чтобы убедиться, что за ним не наблюдают, и сплюнул кровавую слюну на терракотовый вазон с японским деревцем, стоявший рядом с дверью. Когда Адриенна вернулась, она широко распахнула дверь и впустила его.

– Арни выйдет через минуту, – сказала она, – он в сауне. Могу я что-нибудь тебе предложить?

– Коробочку с пластырем, – сказал Киппи.

– Что случилось? – спросила она, указывая на его рот.

– Не могла бы ты принести пластырь, а потом мы поболтаем? – спросил Киппи, теряя терпение.

– Ты ведешь себя как избалованный отпрыск, – сказала она.

– Я и есть избалованный отпрыск, – ответил он.

Она вошла в туалетную комнату, дверь которой выходила в холл, и вернулась с бирюзовой коробочкой, в которой был розовый пластырь.

– Ради Бога, не капни на ковер, – сказала Адриенна, – Арни взбесится.

В этот момент в комнату вошел Арни. Он был очень загорелый, одетый в махровый халат. Расческой он приглаживал мокрые седые волосы. Бриллиант поблескивал в кольце на мизинце. Киппи находил его красивым, типичным красавцем из Лас-Вегаса. Он пристально посмотрел на Киппи.

– Представить не могла, кто может придти в десять вечера, – сказала Адриенна, прерывая молчание.

– Оставь нас, – прорычал Арни, кивком головы и взмахом руки показывая, чтобы она ушла. Адриенна скрылась в другую комнату, не сказав ни слова. – Пойдем в сауну, – сказал он Киппи, – там поговорим, и, ради Бога, не капни кровью на мой белый ковер. Идя впереди Киппи, он поправил две висящие на стене в пластиковых рамках картины и стер пылинку со столика, сделанного из стекла и бронзы.

– В какую переделку попал? – спросил Арни, когда Киппи разделся и вошел с ним в сауну.

– Кто тебе сказал, что я попал в переделку?

– Не дури мне голову, юнец.

– Тебе-то что?

– Могу помочь тебе выбраться, вот что мне.

– Каким образом?

– На предварительном допросе был судья Кварц, верно?

– Да, откуда ты знаешь?

– Знать такие вещи – мое занятие. Я узнал все через десять минут после того, как они тебя повязали. Мой приятель летел тем же самолетом из Парижа. Они искали то, что вез он, а вместо этого обнаружили то, что вез ты.

– Не могу понять, почему они прицепились ко мне, – сказал Киппи, – У меня, собственно, ничего и не было, так, пара сигарет с марихуаной, а они вцепились в меня, будто у меня целый груз из Колумбии. Ты бы видел, что они сделали с моим багажом.

– Эти задницы схватили не того парня, вот и все, – сказал Цвиллман.

– Мои родители убьют меня.

– Сломал зуб?

– Да.

– Как?

– Полицейский ударил меня.

– Полицейские обычно не бьют школяров вроде тебя. Ты, небось, начал перед полицейскими разыгрывать богатенького сынка.

– Что-то в этом роде.

– Обозвал его рыжим или латинос? Киппи кивнул.

– Рыжим.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Я вижу тебя насквозь, Киппи.

– Там были два здоровенных полицейских, которых позвал таможенник. Они схватили меня за руки и поволокли так, что даже ноги не касались пола, и протащили через зал ожидания Пан-Американ. Не очень приятное зрелище, понимаешь? После этого заставили меня раздеться и запихнули свои пальцы мне в задницу, ища наркотики. Я взбеленился.

В сауне через переговорное устройство послышался женский голос.

– Вы готовы для массажа, мистер Цвиллман? Арни повернулся к аппарату и нажал кнопку.

– О'кей, Ванда. Буду через минуту. Подготовь стол. – Потом повернулся к Киппи. – Как насчет массажа?

– Нет, спасибо, – сказал Киппи; ему не то что массаж, а даже сауну не хотелось принимать.

– Эта Ванда хороша, – сказал Арни. – Она приведет тебя в чувство, если тебе плохо.

Киппи пожал плечами.

– Хорошо, – сказал он.

– Как я понял, ты не сообщил Жюлю и Паулине о своем маленьком приключении? – Он произнес имена с преувеличенной четкостью, как бы намекая на их положение.

Киппи отрицательно покачал головой.

– Ты лучше позвони им отсюда, – сказал Арни, – только не говори, что произошло. Вообще никому не рассказывай, кроме своего адвоката. Я найду тебе его для защиты. Тебе обойдется это в десять косых.

– Ты собираешься одолжить мне десять косых? – спросил Киппи.

– Достаточно того, что я помогу тебе выпутаться, сынок. Моя щедрость не беспредельна.

– Где же я возьму десять косых?

– У богатенькой мамочки.

– Она не даст. Я знаю. Она сказала так в последний раз.

– Будь обаяшечкой, Киппи, ведь знаешь, как это делается, и она не устоит. А когда предстанешь перед судьей Кварцем в понедельник утром, дело прикроют. Рассчитывай на меня.

– Что ты за это хочешь, Арни? Не думаю, что ты борешься за это только потому, что я такой мировой парень.

– Смекалистый малыш.

– Чего ты хочешь?

– Познакомиться.

– С кем, черт возьми, я могу тебя познакомить?

– С отцом.

– С отцом? Мой отец живет в Лонг-Айленде, сейчас женат на бывшей Шейле Бошамп и играет в бридж все дни напролет в Саутгэмптоне или на Палм-Бич, или в «Ракке Клаб» в Нью-Йорке, или в «Пайпин-Рок», или еще где-нибудь. По какой причине тебе вдруг захотелось встретиться с Джонни Петуортом?

– Не пудри мне мозги, маменькин сынок. Я говорю о Жюле Мендельсоне.

– Он мне не отец. Он отчим.

– Хорошо, отчим. Я хочу встретиться с твоим отчимом. Киппи заколебался. По своему опыту он знал, что обещать встречу с отчимом он не может.

– Отчим обо мне не очень высокого мнения, – сказал он спокойно.

– Ты хочешь, чтобы твое дело прикрыли, и родители не узнали об этом, хочешь?

– Арни, пожалуйста. Мой отчим никогда не придет в твой дом. Точно знаю.

– Я знаю это, молокосос. Единственное, чего я от тебя хочу, чтобы ты уговорил родителей придти пообедать и посмотреть фильм в доме Каспера Стиглица. Я тоже там буду, но об этом им ни слова.

– Кто такой Каспер Стиглиц?

– Кинопродюсер.

– Но мать с отчимом не знаются с такими людьми. Не скажу, что это правильно, но это так.

– Уговори их, задница. Ты же не хочешь, чтобы твое имя попало в газеты из-за того, что тебя повязали на рейсе номер три Пан-Амэрикан из Парижа? Не думаю, что Жюлю и Паулине понравится это, особенно накануне конференции в Брюсселе.

Киппи стоял, смущенный, и только смотрел на Арни Цвиллмана.

– Что такое «Пайпин-Рок»? – спросил Арни.

– Клуб, – ответил Киппи.

– Где?

– На Лонг-Айленде.

– Что за клуб?

– Такой, куда тебя не пустят.

– Ты имеешь в виду в члены клуба?

– Даже как гостя члена клуба. Даже на ленч.

– Как так?

– Ты – не из их класса. Арни кивнул.

– А сейчас лучше позвони своей мамочке и скажи ей, что тебе до зарезу нужны десять тысяч долларов. А я пойду на массаж.

* * *

В последующие несколько дней Жюль, Паулина и Киппи только один раз собрались вместе всей семьей. Несмотря на то, что мертвый Гектор Парадизо лежал в открытом гробу в морге «Пиерс Бразерс», жизнь в городе шла своим чередом, хотя бесконечные пересуды о причине его смерти продолжались. Семейство Фредди Галаванта решило не отменять танцевальный вечер в честь визита бразильского посла. Полли Максуэлл не видела ничего предосудительного в том, чтобы провести показ моделей в отеле «Бель-Эйр» для лос-анджелесской гильдии защиты сирот, хотя Паулина Мендельсон, Камилла Ибери и Роуз Кливеден отказались от участия в нем. Ральф Уайт, вопреки протестам Мадж, не отложил давно запланированный уик-энд с рыбалкой на реке Метоулиос в Орегоне, но обещал вернуться к похоронам в церкви Доброго Пастыря.

Для Жюля эти дни были насыщены заботами. Шла подготовительная работа к экономической конференции в Брюсселе. Группе сотрудников Национальной галереи из Вашингтона был обещан ленч в «Облаках» и осмотр коллекции вместе с Жюлем в качестве гида. Это обещание нельзя было не выполнить. Одновременно шли приготовления к похоронам Гектора, к которым Жюль проявлял особый интерес. Паулину удивило настойчивое желание Жюля поручить бывшим послам и другим известным в городе людям принять участие в выносе гроба, хотя все они были едва знакомы с Гектором.

Все эти дни Киппи в основном молчал, делая исключение только для Блонделл и Дадли, которые по-прежнему его любили, или часами гонял мяч на теннисном корте, несколько раз сходил к доктору Шею, который вставил ему новый зуб, да еще к доктору Райту, чтобы подлечить указательный палец на правой руке, от которого Астрид, собака Гектора Парадизо, откусила кончик. Когда Киппи оставался наедине с матерью и отчимом, то бренчал на гитаре, что доводило Жюля до бешенства, но Жюль не подавал виду. До того, как Киппи решил стать владельцем ресторана, он хотел быть гитаристом.

Секретарь Каспера Стиглица Бетти позвонила секретарю Жюля мисс Мейпл как-то днем и передала приглашение для мистера и миссис Мендельсон на обед и просмотр фильма в воскресенье вечером, делая это заранее, чтобы получить подтверждение о согласии.

– Откажитесь, – сказал Жюль, когда мисс Мейпл позвонила ему домой, чтобы передать приглашение. – Мы даже не знакомы с Каспером Стиглицем.

Киппи взглянул на него, оторвавшись от игры на гитаре, потом взял особенно резкий аккорд, отчего Жюль обернулся и раздраженно посмотрел на него.

– Нет, Жюль, не отказывайся, – сказал Киппи.

Голос Киппи прозвучал повелительно, и Жюль заметил это. Он прикрыл трубку телефона рукой.

– О чем ты говоришь? – спросил он.

– Я говорю, прими приглашение.

– Что тебе известно об этом приглашении?

– Скажи мисс Мейпл, чтобы она сообщила о вашем согласии, Жюль, – сказал Киппи.

Жюль и Киппи пристально посмотрели друг на друга.

– Отклоните приглашение, мисс Мейпл, – сказал Жюль и повесил трубку. – Твоя мать никогда не пойдет в дом Каспера Стиглица.

– Пойдет, если ты скажешь ей, что надо идти.

– Ничего не понимаю, – сказал Жюль. – Ты знаешь этого Каспера Стиглица?

– Нет.

– Откуда же ты знаешь о приглашении?

– Знаю, и все.

– И что же тебе известно?

– Кое-кто будет там, потому что хочет встретиться с тобой.

– Кто?

– Не могу сказать.

– Лучше, черт возьми, скажи.

– Арни Цвиллман.

– Арни Цвиллман? – Жюль был явно потрясен.

– Ты знаком с ним? – спросил Киппи.

– Конечно, нет. А ты?

– Да.

– Откуда тебе знакома эта личность?

– Ты говоришь, как мама, – сказал Киппи, – она всегда говорит: «Откуда тебе знакома эта личность?»

Жюль не обратил внимания на это замечание.

– Этот человек – гангстер, – сказал он. – Он поджег «Вегас Серальо» ради страховки.

– Но его не уличили, – сказал Киппи.

– И он – карточный шулер. В его комнате для игры в карты в потолке установлена электрическая система подглядывания, а над потолком прячется человек, который с помощью этой системы передает ему электрические сигналы, сообщающие о картах партнера.

– Ты многое знаешь об Арни, хотя не знаком с ним.

– Скажи мне, Киппи, что тебя связывает с ним?

В этот момент в комнату вошла Паулина, одетая в черное. Она только что вернулась из морга, где тело Гектора Парадизо было выставлено для прощания.

– Ну как? – спросил Жюль.

– Кошмар, – сказала Паулина. – Бедный Гектор. Он бы все это возненавидел. Такие рыдания. Латиноамериканцы плачут так громко. Молитвы тянулись так долго, что мне чуть не стало плохо. А цветы! Никогда не видела таких ужасных цветов. Розовые гладиолусы. Оранжевые лилии. Как раз те, что я ненавижу. Завтра, на похоронах, будет лучше. Роуз Кливленд и Камилла все организуют сами, а Петра фон Кант сама подберет цветы. – Она повернулась к Киппи. – Как ты себя чувствуешь, дорогой? Как твой зуб? Дай посмотреть. О, прекрасно. Наш доктор Шей хорошо потрудился. Как палец? Сильно болит? Я так рада, что собачку забрали из нашего дома. Налей мне вина, дорогой. Твоя мама совершенно вышла из строя.

Киппи налил в бокал вина. Подавая ей бокал, он увидел, что она лежит в шезлонге, приподняв ноги.

– Спасибо, дорогой. Как хорошо, что вся семья в сборе в мое любимое время дня. Как давно мы не были вместе.

Она посмотрела на мужа и сына и улыбнулась. Не разделяя ее воодушевления, оба кивнули головами в знак согласия. На какой-то момент воцарилось молчание.

– Каспер Стиглиц приглашает нас на обед, – сказал Жюль.

– Каспер Стиглиц? Для чего? – спросила Паулина, фыркнув на абсурдность такого предложения.

– И посмотреть фильм, – добавил Жюль.

– О, Боже, мы не знакомы со всеми этими людьми, – сказала Паулина. По ее мнению, здесь нечего больше было обсуждать.

Жюль повернулся к Киппи и пожал плечами, как бы показывая, что он старался, но все напрасно.

Киппи, взглянув на Жюля, начал перебирать струны гитары.

– Мое последнее сочинение, – сказал он, – нечто вроде легкой песенки. – Он начал петь низким приглушенным голосом:

«Фло – имя любовницы моего отчима,

Она живет на улочке под названием Азалия,

Каждый день без пятнадцати четыре…»

Жюль, редко чему удивлявшийся в жизни, был ошеломлен.

– Что бы это ни было, дорогой, это мило, но в данный момент мне не до музыки. У меня так болит голова.

– Извини, мам, – сказал Киппи, откладывая гитару. – Арни Цвиллман тоже будет на обеде.

– Кто, скажи на милость, этот Арни Цвиллман? – спросила Паулина.

Она произнесла имя с такой интонацией, что не оставалось сомнения в ее отношении к этому человеку.

– Тебе он понравится, мам. Арни Цвиллман из старой воровской семьи. Старые ворованные деньги. Занесен в официальный список мафии. Не похож на твоих новых знакомых. Ты полюбишь его.

Паулина засмеялась.

– Жюль, тебе не кажется, что сын подсмеивается надо мной? – спросила она.

Жюль не ответил.

– Откуда тебе знакома эта личность? – спросила она Киппи.

Киппи рассмеялся. Он очень любил мать. Он гордился ее красотой. Во всех школах, что он посещал, ученики наперебой оказывали ему внимание, чтобы он только познакомил их с матерью, но со своей стороны она никогда не стремилась очаровать их. Он всегда был внимателен к ней в ее дни рождения и на Рождество. Но ему не нравилась ее светская жизнь, и он терпеть не мог Жюля Мендельсона. Он никогда с ней не откровенничал, хотя знал, что она не выдаст его секреты.

– Мне бы хотелось, чтобы мой сын проводил больше времени в компании людей, с которыми он вырос, вместо того, чтобы общаться с такими подозрительными типами, – сказала она. – Я просто не понимаю, где ты с ними знакомишься, Киппи.

– Послушай, Паулина, – неожиданно вмешался Жюль, поднимаясь с кресла. – Думаю, нам лучше пойти к Касперу Стиглицу. Только в этот раз.

– Представить не могла, что услышу подобное от тебя, Жюль. Я думала, что ты не переносишь всех этих киношников, – сказала Паулина, – «Они только и знают, что говорить о кино». Не это ли ты всегда о них говоришь?

– Я думаю, что нам лучше пойти, – мягко повторил Жюль, глядя на Паулину взглядом, означавшим, что она должна подчиниться его желаниям.

– Поступай, как знаешь, Жюль, – сказала Паулина. – Ты иди, а у меня нет ни малейшего желания. Я не знаю этого человека и не понимаю, почему я должна идти к нему на обед.

Жюль снова посмотрел на Киппи и неопределенно махнул рукой, как бы показывая, что он уговорит Паулину пойти, когда придет время.

* * *

Ванда заканчивала делать ежедневный массаж Арни Цвиллману, когда Киппи пришел навестить его. В ожидании, когда Ванда закончит, Киппи устроился в другой комнате и читал журнал.

– Хочешь принять массаж? – спросил Арни, выходя из массажной и завязывая махровый халат.

– Нет, спасибо, – сказал Киппи.

– Она приведет тебя в чувство, если тебе не по себе, – сказал Арни.

– Нет, спасибо, – повторил Киппи.

– До завтра, Ванда, – сказал Арни. Он подошел к бару и налил себе стакан апельсинового сока. – Тебе тоже не мешает это выпить.

Киппи кивнул.

– Что сказал отчим? – спросил Арни Цвиллман.

– Он пойдет, – ответил Киппи.

– Молодец, Киппи. А что мать?

– Мама колеблется.

– Колеблется, вот как?

– «Мы не знаем этих людей», – так она сказала.

– Очень надменная.

– Такова моя мать.

– Ты рассказал мамочке… Киппи протестующе поднял руку.

– Я не могу приказывать матери, куда идти. Только отчим может. Он приведет ее туда.

Арни Цвиллман кивнул.

– Что случилось с твоим пальцем?

– Собака набросилась.

– Откусила палец?

– Только кончик.

– Да… Я ненавижу кровь, – сказал Арни. – Что твой предок говорил обо мне?

– Он не мой предок. Я рассказывал тебе.

– Хорошо. Что твой отчим Жюль Мендельсон говорил обо мне?

– Он сказал, что ты поджег «Вегас Серальо» ради страховки, – сказал Киппи.

Арни побагровел и покачал головой.

– Жирная рожа.

– Эй, ты говоришь о моем отчиме.

– Что еще он сказал обо мне?

– Сказал, что ты мухлюешь в карты.

– Вот дерьмо. Не знаю ни одного человека, который бы не мухлевал в карты. Для меня это – часть игры. Перемухлевать шулеров.

– Он сказал, что в твоей игорной комнате в потолке установлена электрическая система подглядывания.

– Откуда, черт возьми, он знает об этом?

– Послушай, Арни, я тебя не критикую, я только передаю то, что слышал.

– Завтра будет слушаться твое дело. Судья Кварц отклонит предъявленное тебе обвинение. Твои родители пойдут с тобой в суд?

– Они даже не подозревают об этом. Кроме того, они будут на похоронах.

* * *

– Зайди-ка сюда на минутку, Киппи, – сказал Жюль на следующее утро. Он стоял в дверях библиотеки, одетый в черное для похорон Гектора и держа чашку кофе в руке, когда Киппи проходил мимо, направляясь к завтраку. – Надо кое-что обсудить, пока мама не сошла вниз.

Жюль вернулся к креслу под «Белыми розами» Ван Гога и отодвинул в сторону газеты. Киппи вошел в библиотеку, закрыл за собой дверь, но не сел.

– Я звонил в лечебницу в Лионе, – сказал Жюль, – разговаривал с отцом Лафламмом. Они примут тебя назад. Думаю, тебе лучше побыть там.

Киппи кивнул.

– Мисс Мейпл заказала билеты на самолет. Киппи снова кивнул.

– Премного благодарен, – сказал он.

– Только запомни одно: я сделал это ради твоей матери, не ради тебя, – сказал Жюль.

– Все равно, очень тебе благодарен, – сказал Киппи.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 9.

«Они записали меня в регистрационную книгу как консультанта. Только Бог знает, каким консультантом я была. Я это говорю ради Жюля Мендельсона, он был очень великодушный человек. Каждый месяц мне отправляли чек на имя Ф. Хоулихен. Хоулихен моя настоящая фамилия, хотя я не пользовалась ею годами. Марч только вымышленная фамилия, на случай если я стала бы актрисой или моделью, но этого, к сожалению, не произошло. Иногда, если Жюлю надо было мне о чем-то написать, он начинал письмо словами: «Дружище Ред».[1]

Так он дурачил секретаршу, чтобы она думала, что Ф. Хоулихен – приятель, а не подружка, и мисс Мейпл принимала это как должное. Только ты не думай, что мисс Мейпл можно было обмануть. Она всегда знала, кто я. Однажды она позвонила мне и сказала, очень вежливо, что ей кажется, будто я трачу много денег. Конечно, Жюль не узнал, что она мне звонила. Если бы она только сказала мне тогда: «Положи часть этих денег в банк и сохрани их на черный день».

Но я, вероятно, не послушала бы ее. Понимаешь, самая большая моя ошибка в том, что я думала, будто счастливые времена никогда не кончатся.»

ГЛАВА 10

Знай Фло Марч, насколько несерьезным был поджог, она бы никогда так не испугалась, услыхав, как женщина, пробегая по коридору мимо ее номера в гостинице «Морис» в Париже в два часа ночи, закричала: «Пожар!». Позже она рассказала человеку, больше всех пораженному ее действиями, что ее мать погибла при пожаре в гостинице на окраине Лос-Анджелеса. Не испугайся она так, ее фотография не появилась бы на первых страницах «Фигаро» и еще двух парижских газет, а также в «Интернэшнл Геральд Трибюн». На фото было видно, что красивые рыжие волосы Фло растрепались, поверх шубы из чернобурки накинуто одеяло, в руке маленький кожаный футляр от «Луи Фюйтто» – даже по газетной фотографии можно было разглядеть, что это были драгоценности. Фотография могла остаться незамеченной, поскольку Фло мало кто знал, как, впрочем, большинство любовниц, но ее благодетель и любовник, одетый, но без галстука, оказался запечатленным на той же фотографии, как еще один беглец от пожара. Как оказалось, паника была вызвана лишь загоревшимся от сигареты матрасом по вине подвыпившей телезвезды из соседнего номера. А благодетель и любовник Фло был очень известным человеком. Он был настолько известен, что все знали, что он остановился в отеле «Ритц» на Вандомской площади в нескольких кварталах от гостиницы «Морис», а потому мог оказаться здесь в ночное время только из-за любовного свидания. Это предположение высказал Сирил Рэтбоун, журналист для колонок светской хроники в лос-анджелесском журнале «Малхоллэнд», который оказался в Париже в то же время. Он немедленно послал вырезки из этих газет своему старому другу Гектору Парадизо в Лос-Анджелес.

«Бедняжка Паулина!» – написал Сирил своим быстрым почерком на полях газеты. Сирил Рэтбоун никогда не любил Паулину Мендельсон, потому что она не разрешала ему писать о своих приемах в колонке светской хроники, несмотря на бесчисленные уговоры, даже со стороны ее большого друга Гектора Парадизо. «Дорогой, – сказала тогда Паулина Гектору, – не настаивай. Мы не можем допустить в свой дом таких газетчиков, как мистер Рэтбоун. Жюлю ненавистна известность такого сорта. И кроме того, мистер Рэтбоун, кажется, пишет довольно много о нас, даже не бывая в нашем доме». Поэтому, следуя принципам Сирила Рэтбоуна, очень важная миссис Мендельсон получила по заслугам.

Несколько раз Гектор пытался поделиться имеющейся у него информацией с Паулиной, а в последний раз во время приема у Мендельсонов в день его убийства. Он хотел предостеречь ее от возможных неприятностей, если фотографии привлекут внимание общества. Каждый раз он подступал к этой трудной задаче с неохотой и каждый раз чувствовал внутреннее облегчение, что не смог осуществить свою миссию, поскольку знал, как глубоко это ранит ее.

Ни один мужчина не был так доволен своей женитьбой, как Жюль Мендельсон. С первого момента, как он увидел Паулину Макэдоу-Петуорт двадцать три года назад на балу по случаю дня рождения Лоренса Ван Дега в клубе «Болотистое» в Палм-Бич, он знал, что именно ее он ждал всю свою жизнь. В тот вечер она танцевала с Джонни Петуортом, с которым тогда разводилась, и для Жюля в ней было сосредоточено все, что он считал достойным и возвышенным. В те дни Жюля не считали завидным женихом. Он был неуклюжим и явно неряшливым и больше походил на тот сорт мужчин, которые не задумываются о своей внешности. Более того, слух о его огромном состоянии и таланте финансиста еще не дошел до людей того окружения, в котором вращалась Паулина и в котором она занимала уже определенное положение.

Жители Палм-Бич находили его скучным и неприятным соседом по столу на вечерах. «Дорогая, ты будешь ужасно возражать, если я посажу тебя рядом с Жюлем Мендельсоном?» – говорила обычно хозяйка одной из своих подруг. Именно таким образом Паулина оказалась рядом с Жюлем на следующий день после бала в доме Роуз Кливеден и сразу распознала его возможности. Когда мистер Форбс начал публиковать ежегодный список сорока богатейших людей Америки и Жюль Мендельсон оказался в первой десятке в этом списке, те люди, которые находили его скучным, теперь стали считать его очаровательным. «Как я рада, Жюль, что мы сидим рядом», – говорили теперь дамы, но к этому времени Паулина уже была миссис Мендельсон. Никто в те годы не подозревал, что Жюль позволит изменить себя, так как его изменила Паулина. Причем тем же образом, как она изменила старый особняк фон Штерна в Беверли-Хиллз, который для нее купил Жюль, превратив его в достопримечательность, она полностью изменила и внешность Жюля. Паулина проинструктировала Уилли, его парикмахера, чтобы он выше зачесал ему волосы и укоротил виски. Она подбирала ему галстуки, запонки и заколки для галстуков. Она повела его к портному в Лондоне, который многие годы шил костюмы для ее отца, а также к портному, шившему ее отцу сорочки, и к сапожнику. Она принимала за него решения, что ему надевать, пока он не понял, как должен выглядеть человек ее круга. Все отметили его резко изменившейся вид и его способность поддерживать разговор на приемах.

* * *

– У тебя есть любовница, Жюль? – спросила однажды его Паулина. Было это больше года назад, еще до того, как Сирил Рэтбоун увидел фотографию Фло Марч с Жюлем на заднем плане в парижских газетах. Она дождалась, пока Дадли приготовил поднос с выпивкой и вышел из комнаты, чтобы задать этот неожиданный вопрос. Вопрос, который и для нее самой оказался неожиданным, когда она задала его. Хотя она не была чересчур страстной женщиной, однако чувствовала, что он перед ней преклоняется, но остается равнодушным, и какой-то женский инстинкт подсказал ей этот вопрос. Разговор происходил в комнате с видом на закат солнца, где Мендельсоны встречались в сумерках, чтобы выпить бокал вина и поговорить о дневных делах перед тем, как идти переодеваться к обеду.

– Что это значит? – спросил удивленно Жюль, отворачиваясь от красного с оранжевым заката и обращая все внимание на жену.

– Просто спрашиваю, – сказала Паулина.

– Но что значит подобный вопрос? – снова спросил Жюль.

– Ты повторяешься, Жюль. «Что это значит? Что значит подобный вопрос?» Право, ты мог бы придумать ответ получше, ты, человек, привыкший иметь дело с миллионами долларов.

Паулина, обычно такая невозмутимая, начала понемногу раздражаться.

– Что с тобой, Паулина? – спросил Жюль с видом человека, которому нечего скрывать.

– Опять вопрос. Ты на вопрос отвечаешь вопросом. Это годится для бизнеса, Жюль, где запугивают и заставляют людей защищаться, но со мной это не пройдет. Я, возможно, одна из немногих людей, которых ты встречал, кто не боится тебя.

Жюль улыбнулся.

– Я знаю это, Паулина, – сказал он. – Я всегда это знал, с тех самых пор, когда увидел, как ты швырнула брачное соглашение в Маркуса Штромма и облила чернилами его рубашку. Это одна из многих твоих черт, которые я в тебе люблю.

– Ты довольно своеобразно демонстрируешь свою любовь, – сказала она.

– Я могу вновь ответить на вопрос вопросом. Что это значит?

– Меня считают красивой женщиной. По крайней мере, люди говорят мне, что я красива, журналы и газеты расписывают меня, как красавицу. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться. Мне твердят об этом с детских лет. Из-за этого я столько над собой работаю. В этом причина, почему ежедневно, в любую погоду я проплываю сорок кругов в бассейне. В этом причина, почему я часть дня вожусь с Пуки над моими волосами, а с Бланшет над моим маникюром. Именно поэтому я дважды в год езжу в Париж за нарядами.

– Я все это знаю, – сказал Жюль.

– О да, я уверена, что знаешь. Я также уверена, что тебе нравится иметь меня под боком, когда ты ходишь на бесконечные обеды, которые ты вынужден посещать. Я знаю, что тебе нравится – и ты даже нуждаешься в этом, – как я привлекаю интересных людей и развлекаю гостей на твоих приемах, когда ты хочешь произвести впечатление на человека, который нужен тебе для бизнеса.

– Да, это правда.

– Но мне этого недостаточно, Жюль. Ради такой любви, которую ты проявляешь ко мне, я с таким же успехом могла выйти замуж за Гектора.

– Я действительно люблю тебя.

– Ты прекрасно понимаешь, что я говорю о любви в истинном смысле этого слова, что значит заниматься любовью. Я ведь не манекен, не просто хозяйка дома, я – женщина.

Конечно, он понимал. Он боготворил жену. Он не мог представить жизни без нее. Его женитьба была контрактом, таким же обязательным, как любой деловой контракт, который он когда-либо подписывал. Предупреждая дальнейшие подозрения, он снова стал более внимательным к своим супружеским обязанностям, по крайней мере, на какое-то время, но возникли осложнения, осложнения сексуального характера, о которых он и не помышлял.

* * *

Настоящее ее имя было Хоулихен, Флерет Хоулихен, но она его терпеть не могла. «Разве я не достаточно похожа на ирландку без этого противного имени Флерет Хоулихен?» – часто спрашивала она, тряхнув рыжими волосами. Когда она мечтала стать актрисой, а работала официанткой в кафе «Вайсрой» на Сансен Стрип, то изменила свое имя на Ронду Марч, в честь Ронды Флеминг, рыжеволосой кинозвезды, которую обожала ее мать. В «Вайсрое», как говорили, готовили лучший кофе в Западном Голливуде, и именно здесь она встретила Жюля Мендельсона, который был любителем кофе, выпивая в день по десять чашек. Он зашел в кафе «Вайсрой» в тот день, когда кофеварка в его офисе сломалась. На груди у нее была прикреплена табличка с именем «Ронда».

Жюль Мендельсон был не из тех, кто заговаривает с официантками в кафе, но в тот день, по причине, ему самому не понятной, он сказал официантке с рыжими волосами с табличкой с именем «Ронда» на груди:

– Вероятно, все зовут вас Ред.

– Нет, не зовут, – ответила она, довольно решительно. Она была красива и привыкла иметь дело с похотливыми мужчинами пожилого возраста. – Если на то пошло, мне не нравится, когда меня называют Ред.

– Как же вас тогда называют? – спросил он.

Ему было явно интересно, что она ответит, и она почувствовала, что ошиблась, приняв его за похотливого джентльмена.

– Вас интересует мое имя?

– Да.

– Ронда, – сказала она, показывая пальцем с красным маникюром на табличку на груди.

Он взглянул на нее поверх «Лондон Файненшнл Таймс», в то время как она протирала столик бирюзового цвета губкой, и сказал:

– Вы не похожи на Ронду.

– Я подумываю изменить его на Ронделл.

– О, нет, только не Ронделл.

– Хотите кофе? – спросила она. – У нас подают лучший кофе в Западном Голливуде.

– Да.

Когда она поставила перед ним чашку кофе, он спросил:

– Каким было ваше имя до того, как вы его сменили?

– Вам оно не понравится.

– Почему же?

– Флеретт Хоулихен, – сказала она почти шепотом. – Меня от него корежит. Представьте его в титрах фильма.

Он засмеялся.

– Флеретт… Что ж, мне нравится.

– Не может быть!

– Нравится, правда.

– Вот чокнутый! – сказала она, хотя ей нравилось поговорить о себе.

– А что если так: Флосси?

– Еще хуже, чем Флеретт.

– Тогда, Фло?

– Хм… – Она замолчала, обдумывая его предложение.

– Когда-то я знал некую Фло, – сказал Жюль, не желая углубляться в разговор, – она тоже была красивая девушка.

Так она стала Фло.

* * *

В то время Фло Марч было двадцать четыре года, и хотя она была не первой красавицей в городе, но одной из самых хорошеньких, поскольку рыжие волосы, голубые глаза и кожа цвета сливок привлекали внимание к их обладательнице. Время от времени разные мелкие агенты, которым она подавала по утрам кофе, приглашали ее на свидания, но не на съемки или званые обеды в рестораны, а именно туда ей страстно хотелось попасть. Они вели ее обедать в другие кафе, и все ждали от нее одного, что она обычно им и давала, потому что легче сказать «да», чем «нет», чтобы избежать ссоры. Гектор Парадизо, живший на Голливудских холмах недалеко от «Вайсрой», каждое утро завтракал в кафе и часто рассказывал Фло о том, где провел вечер накануне: на приеме у Фей Конверс или у Роуз Кливеден, или, что было самым интересным, у Паулины Мендельсон. Фло любила слушать рассказы о приемах, особенно у Паулины Мендельсон. Она читала каждое слово о Паулине Мендельсон в газетных колонках светской жизни или в журналах мод, которые Гектор частенько оставлял ей после того, как сам их прочитывал. Фло была не такая глупышка, чтобы не знать о другой стороне жизни Гектора, о той стороне, о которой никто никогда не распространялся. Шустрые ребята со Стрип заходили в «Вайсрой» и рассказывали ей о своих похождениях с богатыми парнями, которые останавливались на своих «мерседес-бенцах» и «роллс-ройсах» на Стрип, договаривались с ними о цене и везли их к себе домой.

Жюль стал приходить в «Вайсрой» каждый день, всегда с финансовой газетой в руке, и садился за один и тот же столик, хотя управляющий неодобрительно посматривал на посетителя, занимавшего кабинку на четверых и заказывавшего только кофе. Но было в Жюле что-то такое, отчего управляющий, его звали Керли, не зная, кто такой Жюль, остерегался просить его пересесть из кабинки за стойку, особенно после того, как Ронда, пожелавшая вдруг, чтобы ее звали Фло, рассказала, что этот крупный мужчина оставляет ей чаевые по десять долларов, хотя заказывает только кофе.

– Только не подумайте, что я намерена здесь работать до конца жизни, – сказала Фло несколькими днями позже, наливая Жюлю вторую чашку кофе одной рукой и протирая стол бирюзового цвета другой. – Это, – продолжала Фло, имея ввиду свою работу, – скоро кончится.

– Это кончится, и начнется жизнь звезды, – сказал Жюль, посмотрев на нее поверх страниц «Уолл-стрит Джорнел».

– Я согласна и на меньшее, – сказала Фло серьезно.

– На что же?

– Мне хотелось бы получить второстепенную роль в телевизионном сериале, например, подруги героини, чтобы не все шоу держалось на мне, а когда через тринадцать недель сериал прикажет долго жить, чтобы меня не обвиняли, и я бы смогла просто перейти в другой сериал, тоже на второстепенную роль. Меня бы устроила и проходная роль.

Жюль рассмеялся. Фло покраснела.

– Над чем вы смеетесь, а? Я серьезно, – сказала она, как бы оправдываясь.

– Я смеюсь от восторга, а не насмехаюсь, – сказал он.

– «Я смеюсь от восторга, а не насмехаюсь», – медленно повторила она, как бы стараясь запомнить это выражение, чтобы потом повторять его в разговоре. – Слушайте, а ведь это приятно.

– Вы что-нибудь делаете для этого? – спросил Жюль.

– Что вы имеете ввиду?

– Занимаетесь, нашли агента, ходите на пробы или что-то еще, как все актрисы, которые хотят продвинуться? Вы же не ждете, когда в вас откроют звезду за стойкой кафе, не так ли?

– Мне надо сделать свои фотографии, – сказала Фло, – иначе они и смотреть на меня не захотят.

– Так сделайте, – сказал Жюль просто.

– Он говорит: «Сделайте». – Она закатила глаза, как будто Жюль Мендельсон сказал глупость. – Да вы хоть знаете, сколько стоят фотографии?

– Вы, кажется, идете на попятную, еще не начав, – сказал он. – Позвольте мне кое-что вам сказать. Если вы можете представить, кем хотите быть, то это у вас получится, верьте мне.

Она посмотрела на него серьезно. Этот разговор не походил на те, что вели с ней посетители, пытавшиеся флиртовать.

– Дело в том, что желание стать знаменитой у меня есть, но я не уверена, получится ли у меня это.

* * *

– Сегодня вы выглядите очень хорошо, – сказал ей Жюль на другой день, отметив, что она надела свежую розовую униформу.

– Моя мама нередко говорила, что Морин О'Хара была первой рыжеволосой актрисой кино, у которой хватило смелости надеть розовое платье в фильме. – Сказала Фло.

Жюль озадаченно кивнул. Он не совсем понял, что она сказала, но он стал уже привыкать к ее манере разговаривать. Она имела свое мнение обо всем. Его секретарша, мисс Мейпл, работавшая с ним многие годы, никак не могла понять, почему Жюль каждое утро около десяти часов покидает офис и идет пить кофе в кафе «Вайсрой», хотя Берт, ее помощник, варит прекрасный кофе прямо в офисе. Но Жюль объяснял, что ему нравится прогуляться по свежему воздуху и почитать «Уолл-стрит Джорнэл» и «Лондон Файнейншнл Таймс» в тишине.

Фло выглянула из окна кафе. На углу бульвара Сансет был припаркован темно-синий «бентли».

– Это ваша машина там? – спросила она.

Жюль посмотрел в окно на машину, словно она была не его, затем взглянул на нее.

– Почему вы решили, что это моя машина? Фло пожала плечами.

– Вы подходите друг другу, – сказала она. Жюль не ответил.

– Среди наших посетителей нет никого, кто бы мог позволить себе иметь такую машину. Вы ее взяли напрокат или она ваша?

Жюль смущенно пробормотал: «Моя собственная». Ему не хотелось продолжать разговор на эту тему.

– Конечно, я с удовольствием прокачусь с вами, – сказала она и разразилась громким смехом, покраснев при этом. – Эй, я шучу. Всю жизнь я мечтала прокатиться в «роллс-ройсе».

– Это не «ролле», – сказал Жюль.

– А что же?

– «Бентли».

– «Бентли», что такое «бентли»? Никогда не слышала о «бентли». – В ее голосе послышалось разочарование.

– Ну, вроде «роллс», делает та же компания, – сказал Жюль, как бы защищая свою машину. Он понимал, что весь их разговор – полный абсурд, недостойный его.

– Значит, более дешевая модель? – спросила Фло.

– Да, вероятно, но не на много дешевле. – Он посмотрел в соседнюю кабинку, чтобы удостовериться, слышал ли кто-нибудь их разговор и не узнал ли его кто-нибудь. Ему захотелось выбраться из этой кабинки, где он сидел. Он представил, как он встает, оставляет на столике крупную купюру, чтобы оплатить кофе и чаевые, и выходит из кафе. Но вместо этого он пододвинул к ней свою чашку, чтобы она налила ему еще кофе.

* * *

Как мотылек летит на свет, так и Жюль начал все чаще посещать кафе «Вайсрой». Через окно из кабинки, где он обычно сидел, было видно высокое здание. Золоченые буквы сбоку от входа в здание извещали, что это «Строение Жюля Мендельсона», в котором находился его офис, хотя пока никто в кафе не связывал его имя с этим зданием и вывеской.

Однажды утром Фло заставила его ждать, пока шутливо болтала с молодым парнем у стойки, которого Жюль узнал по прежним посещениям кафе. Он заметил, что парень красив, одет в черные очень узкие джинсы, и сам удивился, что испытывает чувство злости и ревности. Когда, наконец, Фло подошла к его столику, он был холоден и неприветлив.

– Проглотили язык? – спросила она. Она иногда пользовалась выражениями, которые он терпеть не мог.

– Кто тот парень, с которым вы разговаривали у стойки? – спросил он, когда она принесла ему кофе.

– Какой парень?

– Тот блондин.

– А этот. Это Лонни. – Она показала на парня пальцем.

– Вы, кажется, дружны с ним?

– О, пожалуйста!

– Почему он вечно тут околачивается?

– Пьет кофе, как и вы. Да вы не ревнуете ли меня к Лонни?

– Ревную… Конечно, нет. Почему я должен ревновать? Я просто хотел узнать, кто он.

– Позвольте мне рассказать о Лонни. Лонни не интересуется, повторяю, не интересуется симпатичными девушками, вроде меня, поверьте. Лонни интересуется богатыми старичками, вроде вас, у которых есть машины, как у вас.

Жюль побагровел. Ему не нравилось, когда его называли стариком. Ему тогда было пятьдесят три года, и он не считал себя старым. Он начал терять вес. Он начал правильно питаться – рыба, приготовленная в грилле, зеленый шпинат – отказывался от хлеба и десерта. Даже Уилли, его парикмахер, который бреет его каждое утро в половине шестого, заметил как раз в то утро, что он в хорошей форме и помолодел.

Фло поняла, что обидела его.

– Я не имела в виду старыми, – сказала она, я имела ввиду старше его по возрасту. Лонни был другом того знаменитого писателя, который умер. Как же его фамилия? Уверена, вы слышали о нем. – Она приложила палец к губам, пытаясь вспомнить фамилию. – Бэзил Плант, кажется. Как бы то ни было, предполагают, что Лонни украл у него рукопись неоконченного романа или что-то в этом роде. Кто-то рассказывал мне об этом, но я слышу столько разных историй в «Вайсрое», что не могу их точно запомнить.

Жюль покачал головой. Его не интересовал рассказ о молодом человеке.

– Керли думает, что вы положили глаз на меня, – сказала Фло, меняя тему разговора.

– Кто такой Керли?

– Управляющий. Вон там стоит, разговаривает с Лонни. Он говорит, что вы садитесь только за мой столик и оставляете такие большие чаевые, которые не дает никто из посетителей.

Жюль не ответил. Он поднес «Лондон Файнейншнл Таймс» ближе к лицу, как будто заинтересовался какой-то статьей, а на самом деле, чтобы скрыть покрасневшее лицо. Больше всего он боялся, что о нем могут говорить, хотя был уверен, что Керли или кто другой в «Вайсрое» не знают, что он Жюль Мендельсон. Он сам иногда задавался вопросом, а знает ли он сам Жюля Мендельсона? Тот Жюль Мендельсон, которого он знал, никогда бы не стал ежедневно ходить в кафе на бульваре Сансет и просиживать там больше часа в кабинке, чтобы не отрывая глаз разглядывать рыжеволосую официантку, которую зовут Фло Марч. В тот же день он пригласил Фло Марч прокатиться в его «бентли».

* * *

Платье на ней было дешевое и броское. Жюль подумал, что оно ей не идет: юбка слишком короткая даже для ее красивых ног. Он привык видеть ее в розовом форменном платье, простого покроя, а потому был несколько разочарован ее видом.

– Знаешь, что мне нравится в тебе, Жюль? – спросила она.

– Что?

– Ты вел себя, как неопытный и неуклюжий мужчина, когда приглашал меня прокатиться, как будто ты не привык иметь дело с такими девушками, как я. Меня это тронуло.

– Я подумал, что ты согласилась только за-за моей машины.

– В какой-то степени и поэтому, – сказала она и оба рассмеялись. Он заметил, что она сама получает удовольствие от собственного юмора. Когда она говорила что-нибудь смешное, то смеялась от всего сердца вместе с ее слушателем над своими шуточками, порой несколько грубоватыми.

– Ты мало смеешься, Жюль. Кто-нибудь говорил тебе об этом?

– Сам догадываюсь.

– Хочешь знать, что мне еще в тебе нравится?

– Конечно.

– Ты не начал приставать ко мне в первую же минуту, когда мы оказались одни в твоей машине.

– Ну, это не означает, что мне не хотелось этого.

– Я понимаю, но все-таки ты не приставал. Ты ведешь себя как джентльмен, а я к этому не привыкла, встречаясь с другими парнями.

– Я ведь даже не знаю твою фамилию, – сказала Фло, выходя из «бентли» на стоянке около «Вайсроя».

– Какое это имеет значение?

– Нет, прошу, скажи.

– Мендельсон, – сказал он тихо.

Она посмотрела на него. От удивления открыла рот.

– Как в названии «Крыло для пациентов семьи Жюля Мендельсона» в больнице Седарс-Синай?

Жюль кивнул.

– Это ты?

Жюль опять кивнул.

– Там умерла моя мама. В ожоговом отделении. Она обгорела при пожаре гостиницы.

– Мне очень жаль.

Воодушевление покинуло ее, она стала задумчивой.

– Спокойной ночи, – сказала она, захлопнув дверцу и направилась к своей машине, но затем обернулась и посмотрела на него. Он сидя провожал ее взглядом. Она вернулась к его машине, открыла дверцу и просунула голову в кабину.

– Значит, ты женат на Паулине Мендельсон? – спросила она.

Он едва кивнул головой. Он знал, что цветочницы, парикмахерши и продавцы в магазинах называют его жену по имени, но сам услышал это впервые.

– Неудивительно, что ты не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал твое имя, – сказала Фло. – Поезжай-ка ты лучше домой. У твоей жены, вероятно, прием, и она беспокоится, где ты. – Она снова захлопнула дверцу и пошла к своей машине.

* * *

На следующий день Фло старалась держаться от него подальше. Когда Жюль сел за столик в свою кабинку, она попросила Белл обслужить ее столики – «ее участок», как она их называла, – сказав, что собирается уйти на перерыв пораньше. Затем она присела у стойки и обменялась шуточками с Джоэлем Цирконом, голливудским агентом, и Мэннингом Эйнсдорфом, владельцем «Мисс Гарбо». Жюль в ярости принялся читать «Уолл-стрит Джорнэл».

Взглянув в окно рядом с его кабинкой, Фло впервые обратила внимание на золоченую вывеску на высоком доме, которая гласила «Строение Жюля Мендельсона». Он выпил только две чашки кофе, поднялся, оставив Белл десятидолларовые чаевые, как и Фло. Когда он выходил, она осталась сидеть за стойкой.

На следующее утро он принес с собой подарок, небольшую голубую коробочку от «Тиффани», перевязанную белой лентой.

– Это тебе, – сказал он, подвинув коробочку к ней.

– Неужели? – На ее лице появилось выражение детской радости.

– Открой.

– Сейчас?

– Конечно.

Она осторожно развязала белую ленту, словно хотела сохранить ее. Она улыбалась. Затем медленно открыла маленькую голубую коробочку. Внутри была папиросная бумага, которую она отодвинула. Под бумагой был футляр из белого хлопка. Внутри был подарок Жюля. Она взяла его. Разочарование отразилось на ее лице.

– Проявляете ко мне любезность, а, мистер Большие Баксы? Взял серебряную безделушку в отделе потребительских товаров у «Тиффани» и подсовываешь мне. Мой бывший ухажер Мики, работавший на заправочной станции «Мобил», подарил бы что-нибудь получше, чем серебряную цепочку с сердечком. Что это, остатки рождественских подарков твоим служащим? Сохрани это для подарка на день рождения секретарши. Эй, Белл, не присмотришь ли ты за моим участком? Я собираюсь на перерыв.

Жюль сидел понурясь. Для того смысла, который он вкладывал в него, подарок был дешевым, и она дала это понять ему. И она все правильно поняла: подарок был из остатков рождественских даров для служащих его офиса как дополнение к денежной премий, которую каждая девушка в его штате получала ежегодно.

Вечером того же дня, пока он переодевался к обеду, он решил позвонить ей и извиниться. Он впервые звонил ей, вообще впервые звонил женщине из своего дома. Линия была занята. Он принял душ и опять позвонил, но телефон все еще был занят. Он вставил запонки в манжеты рубашки и снова набрал номер, но линия до сих пор не освободилась. Он завязал черный галстук. Линия была занята. Он надел черные лаковые туфли. Все еще занято. Он надел пиджак. Занято.

– Жюль, – позвала Паулина, – мы опоздаем.

– Иду, – отозвался он. «Еще раз», – подумал он и набрал номер. Телефон ответил.

– Алло?

– Твой номер был занят, – сказал он. В его голосе послышалось раздражение.

– Да, – сказала она холодно.

– С кем ты разговаривала? – Он знал, что вопрос был неуместным, тем более тон, которым он спрашивал.

– Не твое дело.

– Что случилось?

– Ты разговариваешь со мной раздраженным тоном, словно я не имею права поговорить по телефону.

– Извини. Вот что, позвони завтра в телефонную компанию и попроси установить еще один телефон. Я позабочусь об этом.

– Ну, ты и даритель подарков, Бакс, – сказала она. В дверь постучали, и вошла Паулина.

– Жюль! Пожалуйста, мы опаздываем. Это неожиданный прием для Мэдж, и Роуз разозлится, если мы все испортим.

– Я уже готов, Паулина, только закончу разговор с Симсом.

– Бог мой! Это Паулина? – спросила Фло зачарованно. – Не могу поверить. Паулина Мендельсон. «Жюль! Пожалуйста! Мы опаздываем! Это неожиданный прием для Мэдж, и Роуз разозлится, если мы все испортим.». – Фло точно повторила интонации светского тона Паулины.

– Господи! – сказал Жюль в панике. Для него привычная светская семейная жизнь с Паулиной и любовь чисто сексуального порядка, которая влекла его к Фло Марч, но которая пока оставалась неразделенной, были несовместимы, а потому он даже подумать боялся, что две женщины могут когда-нибудь столкнуться. – Послушай мне надо идти.

– Пока, – сказала Фло. Ее безразличие выводило его из себя.

– Ты все еще злишься? – спросил Жюль.

– Нет.

– С кем ты разговаривала до моего звонка? – спросил он.

– С одним любовником из «Уоттс», – сказала она и повесила трубку.

На следующий день Жюль встретился с одним торговцем мехами в Сан-Фернандо, Вэлли, которого редко посещали те, кто знал Паулину. Он послал Фло купленную им шубу из чернобурки.

* * *

Даже женщины, завидовавшие Паулине Мендельсон черной завистью за то, что жизнь была благосклонна к ней, вполне допускали, что она будет изумительна как жена главы американской делегации в Брюсселе, которому предстоит целый год вести переговоры на государственном уровне в Европе. Хотя кандидатура Жюля не была еще утверждена, президент уверил его, что решение вот-вот последует, и можно уже вести подготовительную работу. Возможность получения этой высокой должности, которую Жюль страстно желал и которая вскоре станет реальностью, придавала ему уверенности и охлаждала его мучительные переживания из-за страсти к Фло.

Дважды в год Паулина ездила в Париж, чтобы обновить свой гардероб, и каждый раз она совершала экскурсию в Брюссель, где обзавелась большим домом рядом с зеленым парком на Авеню Принс д'Оранж, в котором, как предполагалось, она будет замечательно развлекаться во время годового пребывания. Месье Женсе, французский декоратор, побывал в доме вместе с Паулиной, и они подобрали цвета для обстановки комнат и выбрали места для картин, которые она намеревалась привезти из «Облаков», как то: «Белые розы» Ван Гога, по шесть полотен Моне и Дега, и также портрет Мизии Серт Боннара. Паулина, педантичная во всем, годами совершенствовала свои знания французского языка, полученные ею в школе для девочек в Фокскофте, и добилась того, что даже французские друзья, а их было немало, восхищались безупречностью ее знаний грамматики и элегантностью произношения. Жюль, напротив, способностью к языкам не обладал. Его познания во французском смешили французов, но ни один из них даже снисходительно не улыбался, почтительно относясь к его манерам, положению и богатству.

* * *

Когда Паулина уехала с сестрой и ее мужем – Луизой и Лофорд Ордано – из Филадельфии, Жюль взял Фло с собой в Париж, где у него были дела. В «Конкорде» они сели в разные секции и не обмолвились ни словом за время полета, потому что в самолете летело несколько знакомых Жюля. В Париже они поселились в разных гостиницах. Мендельсоны всегда останавливались в «Ритце» на Вандомской площади, а Фло сняла номер неподалеку в гостинице «Мерис». Жюль жил в постоянном страхе, что кто-нибудь из друзей Паулины увидит его с молодой рыжеволосой красавицей.

В лимузине, в котором они ехали из аэропорта Шарля Де Голля, Фло постоянно выглядывала в окно машины, охваченная радостью пребывания в Париже.

– Это Эйфелева башня? – спросила она.

– Нет, это башня аэропорта, – ответил Жюль.

– О, она похожа на Эйфелеву башню, – сказала она.

– Нет, не похожа, – ответил Жюль, – она похожа на обычную башню аэропорта.

– А мне кажется, что похожа, – настаивала Фло.

Он дал ей кредитную карточку для покупок и посоветовал побывать у любого портного, кроме тех, у которых одевалась Паулина, но он отказался ходить с ней на показы одежды, а потому она не знала, какую одежду заказывать. Симпатичная продавщица в одном из магазинов, чувствуя ее растерянность, посоветовала ей пойти к «Шанель». «Вы не ошибетесь, если обратитесь в «Шанель», – сказала она. В первый раз придя в «Шанель», Фло заказала четыре комплекта одежды. Во второй раз она заказала еще шесть. Когда в примерочной ее спросили, какой длины и какого цвета одежду она предпочитает, она повернулась к продавщице и сказала: «Выберете сами, что считаете подходящим, я полностью полагаюсь на вас».

За два дня она потратила пятьдесят тысяч долларов. Кассир, не запомнивший ни лица, ни фамилии Фло, обратил внимание на сумму ее заказа и позвонил в банк, чтобы проверить ее кредит. Ему ответили, что на счете достаточно денег, чтобы оплатить любую сумму покупок мисс Марч и что у нее неограниченный кредит.

Каждый вечер они обедали в ее номере в «Мерис». Именно здесь Жюль и Фло впервые занимались любовью. Он обнаружил, что его сексуальный аппетит не имеет предела, а жажда к специфическим сексуальным актам не казалась плебейской, поэтому Фло не отказывала ему ни в чем. В красивой молодой женщине, носившей когда-то имя Флерет Хоулихен, Жюль Мендельсон нашел превосходную партнершу по сексу.

Если она и не была удовлетворена ограниченными возможностями парижских приключений, то старалась не показывать этого. В ту пору ее жизни тот факт, что она побывала в Париже, хотя все время приходилось прятаться, вполне устраивал ее. Для нее возможность упомянуть в разговоре с друзьями из кафе «Вайсрой» или с ее парикмахершей, или с Пуки, или даже с любым незнакомым человеком «когда я была в Париже» приводила ее в восторг. Только пожар в гостинице, который на деле оказался ни чем иным, как загоревшимся матрасом в соседнем номере, оставил неприятный след.

Несмотря на всю глубину его страсти к Фло, Жюль ни на минуту не поддался желанию развестись с Паулиной. Паулина и Фло были ему необходимы, и ему даже в голову не приходила мысль, что обладать сразу двумя женщинами он не может. Что касается Фло, то он полностью исключал возможность ее причастности к его жизни, за исключением сексуальной, и в то же время не позволял ей вести жизнь, не связанную с ним. Для этого он тратил на нее уйму денег. В том случае, если бы две женщины встретились и обменялись впечатлениями, что он считал совершенно невозможным, каждая из них обнаружила бы, что занимает в жизни Жюля не то положение, которое ее устраивает. Красивая и элегантная Паулина, возможно предпочла бы более романтические отношения с мужем, чем пребывание на пьедестале, воздвигнутом для нее, а сексуальной и эротичной Фло пришлось бы по нраву принимать гостей и сидеть во главе стола среди знаменитых и богатых людей.

* * *

Жюль проснулся часа в три ночи и никак не мог заснуть. Мысли о Фло и картины любовных наслаждений не оставляли его. Он желал быть с ней. Ему до боли хотелось обладать ею. Ворочаясь с боку на бок, подавляя желание выкрикнуть ее имя, он резким движением потянул на себя простыню, и лежащая рядом Паулина оказалась раскрытой.

– Жюль, ради Бога, что с тобой происходит? – спросила, проснувшись от холода, Паулина. Она натянула простыню на себя.

– Извини, – сказал он. В его голосе послышалось такое отчаяние, что Паулина забыла о досаде, вызванной тем, что он нарушил ее сон.

– Жюль, хочешь со мной что-нибудь обсудить? Это касается конференции? Что-нибудь случилось?

– Нет, нет, прости, Паулина. Спи спокойно. Со мной все в порядке. Только…

– Только что?

– Ничего, в сущности, ничего. – Он начал легко похрапывать, показывая, что засыпает, хотя никак не мог заснуть. У него не было намерения влюбляться в Фло Марч. Ему хотелось только поселить ее где-нибудь, чтобы навещать, когда вздумается, дарить ей подарки, чувствовать ее рядом. Он никогда не задумывался над тем, что ему хотелось бы изменить свою жизнь и сделать Фло главной целью жизни.

* * *

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 10.

«Жюль однажды рассказал мне о парне, который довел его до бешенства, из-за чего он уронил фигурку балерины Дега, которая была настоящим сокровищем в его коллекции. Но я даже представить не могла, что парень, о котором он рассказывал, был Филипп Квиннелл. Если бы я знала, что у Жюля с ним такие проблемы, я бы никогда не пришла в номер Филиппа в «Шато Мармон». В тот вечер я решила оставить Жюля, после того, как он притворился, что не знает меня, когда мы столкнулись с Мэдж Уайт в ресторане в Вэлли. Позже я узнала, что Филипп сомневался в самоубийстве Гектора Парадизо с самого начала. В конце концов, ведь он был один из немногих, кто видел тело и был в доме. Он отказался поверить версии Жюля о самоубийстве, а потом позвонил издателю «Трибьюнэл», чтобы выяснить, почему газета не написала обо всей этой истории. Это взбесило Жюля по-настоящему.

Жюль мог быть добрейшим парнем, но мог быть и ублюдком. На самом деле мне не приходилось сталкиваться с этой стороной его характера, но я знаю точно, что именно Жюль добился отстранения Филиппа Квиннелла от картины Каспера Стиглица, для которой он писал сценарий.»

ГЛАВА 11

– Голливуд никогда не прощает провала, – сказал Каспер Стиглиц, у которого четыре последних фильма провалились. Он взялся посвятить Филиппа Квиннелла в нелегкий процесс работы киноиндустрии. – Он может простить все, даже пренебречь вашими всевозможными подлогами, растратами, иногда убийствами, но не прощает провалов.

Каспер посмотрел на Филиппа сквозь очки с темными линзами, которые никогда не снимал, затем с насмешкой осмотрел зал ресторана. Он покачал головой, выражая недовольство по поводу собравшихся среди дня посетителей.

– Сегодня я здесь самый известный человек, – сказал он мрачно. Минуту он раздумывал над тем, почему Мишель, метрдотель, усадил его за этот столик, и стоит ли поднимать шум, требуя пересадить его за столик в дальнем конце зала, где он видел Марти Лески, главу «Колосс Пикчерс», когда ходил в мужской туалет. Он назвал ресторан «Ле Дом», когда позвонил Филиппу Квиннеллу и пригласил его на ленч, чтобы обсудить процесс работы над их проектом, только потому, что ресторан обслуживал тех, кто связан с кино и музыкальным бизнесом, и где могли обратить внимание на то, что разговор идет о новом фильме.

Каспер развернул большую салфетку эффектным жестом и положил ее на колени. Филипп заметил, что парик Каспера был разновидностью прически середины месяца: пятнадцать дней со дня последней «стрижки» и шестнадцать дней до следующей «стрижки», и в тот день завязал волосы в хвост с помощью резинки. В тот сезон такая прическа среди продюсеров и сотрудников кино среднего возраста считалась самой шикарной, а Каспер, как отметил Филипп, был всегда на переднем фронте киномоды. Его черный вельветовый пиджак от «Армани» был расстегнут, и под ним виднелась майка с изображением фрагмента «Герники» Пикассо. Филипп должен был признать, что парик Каспера почти нельзя отличить от естественных волос. Он подумал, участвует ли Уиллард, дворецкий, который казался таким щепетильным, в водворении парика на голову Каспера каждый день и помогает ли приклеивать, прикреплять или что-то другое, что делают с париками.

Каспер, продолжал волноваться по поводу предоставленного им столика, очень нервничал, постоянно чихал и сморкался.

– Мне надо отойти, – сказал он, вскакивая из-за стола. Поднявшись, он заметил Мону Берг. – Смотри-ка, Мона здесь. – Сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, но оборвал фразу, когда увидел кого-то, не менее известного, чем Мона Берг, в том же конце зала, где он сидел с Филиппом.

– Привет, Мона! – крикнул он в сторону ее стола.

– Привет, Каспер! – отозвалась Мона Берг, показывая жестом руки, что им надо переговорить по телефону позже.

– Поздоровайся с Филиппом Квиннеллом, – сказал Каспер, представляя ей своего соседа по столику. – Мона Берг – лучший агент в городе.

Филипп и Мона обменялись приветствиями.

– Эй, Мона, это тот Фил, что написал очень, очень острую книгу о Резе Балбенкяне, «Смена» называется. Ты ее читала?

– У меня никогда нет времени читать что-то, кроме сценариев, Каспер, ты же знаешь, – сказала Мона Берг. – Но я выберу время и прочту вашу книгу, Фил, обещаю. Что ты думаешь о моем предложении Эллиота Карвера на роль Блая? – спросила она.

Каспер отрицательно покачал головой.

– У Эллиота Карвера было шесть провалов подряд. Эллиот Карвер годится для комедий на кабельном телевидении, а не для ведущей роли в картине Каспера Стиглица, – сказал он.

– Ты делаешь большую ошибку, Каспер, – настаивала Мона, которая славилась упорством в продвижении своих клиентов. – Марти Лески просмотрел вчера вечером у себя дома монтажный вариант «Карьеры для девушки» и сказал, что Эллиот потрясающ. Даже Сильвия Лески пришла к выводу, что он великий актер, а ты знаешь, как трудно угодить Сильвии.

– Извините, я на секунду. Мне надо высморкаться, – сказал Каспер.

– Когда-нибудь он упадет замертво из-за того, что вытворяет со своим носом, – сказала Мона.

Филипп кивнул, соглашаясь, но не ответил.

– Я слышала, вы пишите сценарий для документального фильма о наркотиках?

– Да.

– Неблагодарная работа.

– Я это уже понял.

– Если вы не найдете настоящих полицейских и вам понадобятся актеры на роли полицейских, что всегда получается лучше, то позвоните мне. Мне бы очень хотелось, чтобы вы встретились с Эллиотом Карвером.

– Хорошее предложение, но всем занимается Каспер.

– А, наконец-то пришел мой партнер по ленчу. Ты заставляешь себя ждать, Джоэль, – сказала она, посмотрев на часы и с укоризной в голосе.

– Извини, Мона, – сказал Джоэль, усаживаясь за стол.

– Ненавижу ждать, Джоэль.

– Я же сказал, извини, Мона. Попал в «пробку».

– Как вас зовут? – обратилась она к Филиппу.

– Квиннелл, Филипп Квиннелл.

– Джоэль Циркон, Филипп Квиннелл, – сказала Мона, представляя их друг другу.

– Не вас ли я видел на похоронах Гектора Парадизо? – спросил Джоэль. – Вы – тот парень, что передал платок Фло Марч, правильно?

* * *

– Слушай, Фил, тебе следует одеваться по-другому, – сказал Каспер Стиглиц, когда в очередной раз вернулся к столу. Филипп заметил, что после каждого из многочисленных посещений туалетной комнаты он возвращался с новой идеей, которую тут же выкладывал.

– Что же тебе не нравится в моей одежде? – спросил Филипп.

– Здесь так не одеваются, – сказал Каспер. – Голубой блейзер, серые фланелевые брюки, рубашка от «Брукса». Все не то. Так одевались много лет назад. И надо отказаться от этих галстуков в горошек. Ты выглядишь, как учитель истории, а не как сценарист. Для полного сходства тебе не хватает трубки. Это очень важно для сценариста, особенно сценариста-документалиста. Наркоманы не захотят разговаривать с тобой, если ты так одет.

– Мне казалось, что тебе нравится то, что я уже написал.

– Нравится, конечно.

– Следовательно, наркоманы будут разговаривать со мной, хотя я одет в голубой блейзер, серые фланелевые брюки, рубашку от «Брукса» и галстук в горошек.

– Я имею в виду, что твой вид не подходит для здешних мест, вот и все.

– Послушай, Каспер, а мне не нравится, как одеваешься ты. Черный вельвет мне всегда казался дешевкой, но мне нет никакого дела до этого, потому я молчу, так и тебе не должно быть никакого дела до того, как одеваюсь я. Ты одеваешься по-своему, я – по-своему. О'кей?

– Согласен, о'кей. Не кипятись. Я лишь попытался объяснить тебе, как одеваются в Калифорнии, вот и все, – сказал Каспер.

– Я в Калифорнии ненадолго, – заметил Филипп. Каспер прищелкнул пальцами.

– Послушай, ты подал мне идею. Мне вдруг понравилось, как ты одеваешься. Даже твой галстук в горошек. Я хочу попросить тебя об одолжении.

– Это касается фильма?

– Нет, речь идет о том, чтобы ты пришел на обед в следующее воскресенье вечером.

– О, нет, благодарю, не могу. Я собираюсь с подругой на ее ранчо в Солванг, – сказал Филипп.

– Вот как? Приезжай пораньше.

– Зачем?

– У меня на обеде будет несколько шишек, и, сдается мне, ты им подойдешь. Я никогда не знал, о чем с ними разговаривать.

– А кто они?

– Арни Цвиллман.

– Кто такой Арни Цвиллман?

– Это тот, кто поджег «Вегас Серальо», чтобы получить страховку.

– Так ты его называешь «шишкой»?

– Нет, он не «шишка». Будут другие, кто действительно являются «шишками».

– Кто, например?

– Жюль и Паулина Мендельсоны.

– Жюль и Паулина Мендельсоны придут к тебе на обед? – спросил Филипп, не скрывая удивления.

– Ты их знаешь?

– Скажи мне, ты и Ину Рей с Дарлин собираешься позвать на обед?

Каспер засмеялся.

– Я тебе не рассказывал, в какой майке была одета Ина Рей?

– Нет.

– На майке было написано: «Внимание! Я воплю, когда занимаюсь любовью». Смех да и только! Я думал, живот надорву от смеха. Эта девчонка – настоящая хулиганка.

– Паулине Мендельсон это показалось бы очень забавным, – сказал Филипп.

– Не думаю, что Ина Рей подходит этим людям, – сказал Каспер, размышляя о том, что сказал Филипп. – Я позову ее позже, когда будут показывать гостям фильм, но не на обед. Мне нужна еще одна девушка за столом. Как насчет девушки, с которой ты встречаешься? Как ее зовут?

– Камилла Ибери.

– Актриса, манекенщица, танцовщица?

– Нет, не из этих.

– Приведи ее.

– Воскресные вечера она проводит с дочерью. Они обедают вместе в «Загородном клубе». Семейная традиция.

– Скажи ей, что я покажу новый фильм.

– Она на это не клюнет.

Каспер снова прищелкнул пальцами.

– Гортензия Мэдден. Вот кого я позову. Она классно подойдет.

– Кто она, Гортензия Мэдден?

– Литературный критик «Малхоллэнда».

– О, ради Бога!

– Ты знаешь ее?

– Нет, я с ней не знаком. Но она раскритиковала мою книгу о Резе Балбенкяне.

– Такова Гортензия. Она в пух и прах разделывает все, что популярно.

– А какова цель обеда, Каспер? – спросил Филипп.

– Арни Цвиллман хочет познакомиться с Жюлем Мендельсоном, насколько мне известно, и он просил меня организовать обед.

Филипп задумался.

– Хорошо, я приду, – сказал он через минуту.

* * *

– Ты был любезен, что сводил Банти сегодня в кино, – сказала Камилла.

– Она – замечательный ребенок.

– Она обожает тебя. Даже сказала мне, что считает тебя красивым.

– Думаю, мне не стоит приглашать тебя пойти со мной на обед к Касперу Стиглицу в следующее воскресенье.

– Почему же, если я смогу взять с собой Банти.

– Не думаю, что дом Каспера Стиглица подходящее место для Банти.

– И мне так не кажется, – сказала Камилла, и они оба рассмеялись. – Хотя было бы любопытно посмотреть на его коллекцию париков. Или на Ину Рей. Не знаю, что бы меня больше поразило.

– Мендельсоны собираются придти.

– Мендельсоны придут к Касперу Стиглицу? – спросила Камилла. – Что-то мне не верится.

– Так сказал сегодня Каспер за ленчем.

– Должно быть, у них там дело или что-то в этом роде, – Камилла покачала головой. – Предлагаю пари.

– О чем?

– О том, что они в последнюю минуту откажутся. Я знаю Паулину.

* * *

После Парижа, где они, наконец, стали любовниками, Жюль Мендельсон в порыве страсти решил снять дом для Фло, чтобы обеспечить им возможность тайно встречаться. Фло к тому времени бросила работу в кафе «Вайсрой», съехала с квартиры, которую снимала в районе Силвалейк, и одновременно поселилась в отеле «Маркиз» на Сансет в Западном Голливуде. Жюль поначалу хотел снять квартиру в одном из высотных зданий на бульваре Сансет, но когда пришел туда, чтобы осмотреть квартиру, то в лифте столкнулся с Марти Лески, главой «Колосс Пикчерс». Два известных всему городу человека поздоровались и дружески поболтали. Позже от управляющего домом он узнал, что у Марти Лески в доме есть квартира. По тому, как нервничал Марти в лифте, и зная, что Марти и Сильвия Лески владеют одним из самых больших особняков на Бель-Эйр, Жюль догадался, что Марти поселил в этой квартире некую молодую леди. Больше Жюль в этот дом не возвращался.

– Сегодня я видела очень миленький дом на Бель-Эйр, – сказала Фло. Она был в полном восторге от того, что у нее появилась возможность подыскать дом в самом шикарном, как ей казалось, районе города. Поиск дома стал для нее новым развлечением, от которого она получала огромное удовольствие. Жюль к этому времени взял для нее напрокат ярко-красный «мерседес», и она часами ездила по городу, особенно по богатым районам Беверли-Хиллз, Холмби-Хиллз и Бель-Эйр, где она до тех пор никогда не бывала, в компании агента по продаже недвижимости, которую звали Элейн. Бывшая актриса, она хорошо знала историю каждого дома. «В этом доме дочь Ланы Тэрнер убила Джонни Стомпанато, – рассказывала она об одном доме. – В этом доме Джуди Гарланд приняла слишком большую дозу», – говорила она о другом доме. Или сообщала: «Джек и Анжелика бывало жили здесь». Фло догадывалась, что Элейн имела ввиду Джека Николсона и Анжелику Застон, и эта информация будоражила ее воображение.

– Где? – спросил Жюль.

– В конце Стоун-Каньон, сразу за отелем «Бель-Эйр». Элейн говорит, что он принадлежал одной из бывших жен Амоса Сванка.

– Бель-Эйр? О, нет, нет, – сказал Жюль, отрицательно качая головой. – Только не в Бель-Эйр.

Фло уже знала, что, когда Жюль говорит «О, нет, нет» на какое-либо ее предложение и при этом качает головой, это означает, что она нечаянно вторглась в его основную жизнь, жизнь, которую он разделял с Паулиной. Для Жюля же снять дом в Бель-Эйр, где живет так много друзей его семьи, означало бы подвергнуться риску встречи с хорошо знакомыми людьми на узких улочках этого фешенебельного анклава. Оберегая свой имидж в той жизни, Жюль с содроганием представлял, как кто-нибудь из друзей Паулины, особенно Роуз Кливеден, скажет ей: «Сегодня днем я видела Жюля в Бель-Эйр». «Сегодня днем? Представить не могу, что Жюль мог делать в Бель-Эйр в это время», – могла бы ответить Паулина. «В конце Стоун-Каньон, сразу за отелем», – продолжала эта доносчица Роуз настаивать. «О, ради Бога!» – ответила бы Паулина.

– Думаю, будет лучше, если ты поищешь в других районах, вроде Бенедикт и Коулдуотер, – сказал Жюль Фло. Каньоны Бенедикт и Коулдуотер были районами, где случайность встречи с людьми, с которыми он и его жена обедали почти каждый вечер, была сведена к нулю.

– Что ж, хороший район, – сказала Фло, соглашаясь. Она быстро перебрала в уме имена нескольких телезвезд, владевших домами в этих каньонах.

Наконец Фло нашла подходящий дом, скрытый от глаз любопытных за разросшимися кустами на небольшой улочке Азалиа Уэй в Каньоне Коулдуотер. Элейн сказал, что дом принадлежит телезвезде Тренту Малдуну, чей сериал на телевидении сняли с производства, а за четыре года отсутствия работы Трент растратился вчистую. «Тратил, тратил, а теперь разорен, разорен», – сказала Элейн. – Поучительная история».

– Это действительно дом Трента Малдуна? – спросила Фло в восхищении.

– Развод с женой совершенно разорил его, приходится как-то выкручиваться, – сказала Элейн.

Фло была на вершине блаженства, став обладательницей собственного дома с бассейном, адресом на Беверли-Хиллз, с почтовым индексом 90210 и номером телефона, начинающимся цифрами 274. Она с трудом сдерживала свои эмоции. Когда она пожаловалась Жюлю, что чучела и мебель в стиле модерн нагоняют на нее депрессию, он разрешил ей большую часть обстановки, сданной в наем вместе с домом, передать на хранение и обставить дом по ее усмотрению. Какое-то время счастливее ее не было человека на свете. Но она чувствовала себя очень одиноко, Иногда ей казалось, что она всего лишь сосуд для утоления его желаний, а потому понемногу начала пить и курить сигареты с марихуаной.

– Алло?

– Я уже еду.

– Сейчас?

– Будь голой, когда пойдешь открывать дверь. Как он и просил, она голая открывала дверь.

– Выпьешь? – спросила она.

– Нет. – Он жадно разглядывал ее тело, развязывая галстук и снимая рубашку. – Пойдем в спальню.

В его любви не было ни ласки, ни нежности, почти не было поцелуев. Он хотел удовлетворить только неистовое желание обладать ее красивым телом, обладать как можно дольше. Его страсть к ней была, казалось, ненасытной. Но тогда он еще не предвидел, сколь важной и неотъемлемой частью его жизни предстоит ей стать. Он считал, что она – всего лишь отдушина для возраставшей с каждым днем сексуальной потребности. В жизни Жюль отводил Фло место только для этого. Он был известный коллекционер, а достойный образ его жизни был примером для многих. Ее же вкусы казались ему слишком грубыми, чтобы испытывать к ней чувство любви. Некоторые черты ее характера и поведения приводили его в бешенство. Она произносила слово «бутерброд» как «бутброд», словно рифмовала его со словом «урод». Читая что-либо про себя, она двигала губами. Лимонад и прочие напитки она пила прямо из бутылки или банки. Она совершенно не разбиралась в вопросах, которые он считал жизненно необходимыми и важными. Он вовсе не собирался играть роль Пигмалиона для этой молоденькой Галатеи, но при этом отметил, что на его замечания, сделанные по поводу ее поступков или слов, которые выводили его из себя, она никогда не обижалась. Ей даже нравилось, что он поправляет ее или объясняет, как надо делать, а потому своих ошибок больше не повторяла. Поначалу его забавляло, как быстро она реагирует на все его замечания и советы. Затем он взялся за ее облагораживание всерьез. Улучшилась ее манера говорить, осанка, походка. В глубине души он сознавал, что красивая молодая женщина проводит жизнь впустую, скрываясь от глаз посторонних, но менять что-либо в ее жизни он не собирался. Конечно же, сделай он всего один звонок Марти Лески в «Колосс Пикчерс» – и Фло могла бы получить небольшую роль в одном из многочисленных телесериалов, которые снимали на студии, или могла бы попробовать себя в кино. И Марти Лески не отказался бы помочь. Такого вида услуги были приняты между богатыми людьми, имеющими любовниц. Но он не мог заставить себя сделать такой звонок, который помог бы стремлению Фло стать в жизни кем-то, заняться любимым делом. Она ему нравилась только за то, что полностью принадлежала ему.

После любовных утех, утомленный и удовлетворенный, он заводил с ней разговоры о том, о чем мало с кем в своей жизни разговаривал: о своем бизнесе, о возможной передаче его коллекции какому-нибудь музею, о квартирке в Брюсселе на авеню Амуар, которую он для нее присмотрел, где бы она могла поселиться на время переговоров делегации, которую он, вероятно, возглавит. Перспектива пожить целый год в Брюсселе приводила Фло в восторг. Затем он, как всегда посмотрев на часы, говорил: «Надо уходить», вскакивал с постели, одевался и отправлялся домой, чтобы оказаться там вовремя к вечернему бокалу вина, который он с Паулиной неизменно выпивал перед тем, как идти переодеваться к обеду или отправляться на очередной прием. Часто из машины, по пути домой, он звонил ей по телефону.

– Что ты делаешь?

– Ты звонишь уже в третий раз, как ушел от меня одиннадцать минут назад, – ответила она однажды, не сдержав возмущения.

Она знала, что ему не нравится, когда она бывает грубой, за исключением моментов близости, но порой она не выдерживала, чувствуя, что сыта им по горло. Услышав в ответ неодобрительное молчание, она пошла на попятную:

– Лежу на новых коричневых простынях, что ты купил мне в Париже, и набираюсь сил после твоих ласк, Жюль, а еще пью вино, которое ты принес с аукциона Брешани. Вот чем я занимаюсь.

При этом она словом не обмолвилась, что курит сигарету с марихуаной. Она знала, что он не одобрит этого. Однажды он сказал, что терпеть не может людей, употребляющих наркотики.

Со временем Фло поняла, что их отношения сводятся только к удовлетворению неистового желания Жюля заниматься с ней любовью. Он хотел, чтобы она была готова встретить его в любое время, чтобы всегда была на месте, если он вдруг выкроит время и неожиданно приедет к ней или позвонит, а звонил он по десять, а то и больше раз на день. Если телефон был занят, это вызывало у него приступ ярости. Он начинал воображать, что в ее жизни появился другой мужчина, хотя знал наверняка, что ничего подобного нет. Она стала пить еще больше. Все больше курила марихуану. Несколько раз она пригрозила ему, что бросит его, но такие угрозы на Жюля не действовали. Он нисколько не сомневался, что самым замечательным событием в жизни Фло Марч была встреча с ним. Он знал также, что и Фло понимала это. Он прекрасно осознавал власть денег. Как эта власть огромна, как легко привыкнуть к ней, как ужасно потерять внезапно все, когда к этому уже привыкаешь.

Жюль перестал пользоваться «бентли», за исключением вечеров, когда он возил Паулину на приемы, потому что чувствовал, что машину могут узнать, поскольку она появляется ежедневно на Азалия Уэй, где находился дом Фло. Он взял напрокат дорогой, но малопримечательный «кадиллак» с затемненными стеклами, чтобы прохожие не видели, кто находится в машине. Однажды, когда Паулина была в Нью-Йорке, он вез Фло на ее старую квартиру в малоизвестный, по крайней мере, для Жюля, район города под названием Силвалейк, где Фло жила, пока судьба ей не улыбнулась и полностью не изменила ее финансовые обстоятельства. Фло хотела забрать там почту, о которой сообщила ее бывшая хозяйка. Когда они остановились на красный свет на авеню Мелроуз, Фло выглянула в окно и увидела, как бездомная женщина сооружает из коробок укрытие на ночь. Ужас охватил Фло.

– Она напомнила мне маму, – сказала Фло.

– Кто? – спросил Жюль.

– Эта женщина, – Фло указала на бездомную, – Держу пари, когда-то она была красива, так же, как и моя мама.

Жюль кивнул головой.

– Моя мама умерла при пожаре в гостинице для малоимущих.

– Ты мне рассказывала об этом в Париже, – сказал Жюль.

– Ты ведь позаботишься обо мне, Жюль, не так ли? Не могу я умереть в нищете, как моя мать, просто не могу.

– Но я же забочусь о тебе.

– Нет, я имею ввиду после.

– После чего?

– Всего.

Он понял, о чем она говорила, но даже думать не хотел об этом. Дальше они ехали в молчании.

* * *

Каждое утро, без исключений, Филипп Квиннелл шел на собрание анонимных алкоголиков в бревенчатый домик на бульваре Робертсона. До начала собрания он сидел, читая газету, и редко вступал в разговоры с другими участниками собрания.

Однажды утром в статью на спортивной странице «Лос-Анджелес Трибьюнэл», которую он читал, кто-то ткнул пальцем с ярко-красным маникюром.

– Кто бы мог подумать, что Макэнрой вернется? – спросила Фло.

– Привет, Фло, – сказал Филипп.

– Привет, Фил, – ответила она. Она открыла сумочку и вынула платок, который он передал ей на похоронах Гектора Парадизо. Он бы выстиран и выглажен.

– Спасибо за одолжение.

– Это же были похороны, – сказал Филипп, беря платок.

– Ты видел Лоретту Янг? – спросила она. – Надеюсь в ее годы выглядеть не хуже.

Филипп улыбнулся.

– Кто бы мог подумать, что мы окажемся на одних и тех же светских похоронах, не успев толком познакомиться, – сказала Фло. – Надеюсь, ты был на ленче, который устраивала Роуз Кливеден в «Загородном клубе» после похорон?

– Нет, не был.

– Я читала о ленче в колонке Сирила Рэтбоуна в «Малхоллэнд». – Сказала Фло. – Бедняжка Роуз.

– Почему бедняжка?

– Ты не знаешь? Она упала и сломала ногу на этом ленче. Запнулась о собачку Гектора, Астрид.

– Ты об этом прочла тоже в колонке Сирила Рэтбоуна?

– Я всю информацию черпаю оттуда, – сказала Фло. После собрания, уже уходя, Филипп спросил у Фло:

– Как назывался клуб, о котором ты в прошлый раз упомянула, тот, в который заходил Гектор Парадизо в ночь, когда покончил жизнь самоубийством?

– Что-то я не припомню, что ты говорил о самоубийстве Гектора, не так ли?

– Но таково, кажется, общее мнение.

– Удивляюсь, что ты, такой ученый парень, разделяешь это мнение. «Мисс Гарбо» – так называется клуб. Некоторые парни, посещающие его, называют клуб просто «Гарбо».

– Где он находится? – спросил Филипп.

– На улице Астопово, между бульваром Санта-Моника и Мелроуз. Только не думаю, что подобное заведение подходит для тебя.

– Ты бы не хотела сходить туда со мной? В «Мисс Гарбо»? Мне хочется узнать, с кем Гектор ушел оттуда в ту ночь.

– Я бы с удовольствием, но не могу.

– Почему?

– Я же говорила тебе, что занята.

– Послушай, я не собираюсь приударять за тобой, клянусь. Просто хочу пойти туда с тобой как с подружкой. Одному не хочется идти.

– У меня парень очень ревнивый. Он звонит по двадцать раз на день, чтобы следить за мной.

– Значит, отказываешься?

– Извини, Фил.

– Вообще-то я Филипп, а не Фил. Не люблю, когда меня называют Филом.

– О, прости, Филипп. Имя звучит классно.

– Ты уверена, что не сможешь пойти?

– Красивые девушки, вроде меня, отказываются ходить в «Мисс Гарбо» после полуночи. Но я бы пошла, чтобы узнать, что ты там услышишь. Спроси Мэннинга Эйсдорфа. Это он устраивает знакомства.

– Я уже слышал об этом.

– Знаешь, что, Фил?

Филипп посмотрел на нее. Она прищелкнула пальцами.

– Я имею ввиду – Филипп. Ты парень умный, сообразительный. Оставь-ка ты это дело.

* * *

В тот же день Филипп Квиннелл позвонил Сэнди Понду, издателю «Лос-Анджелес Трибьюнэл».

– Мистер Понд в курсе, о чем вы хотите с ним поговорить? – спросила секретарша, когда Филипп ей представился.

– Скажите ему, что я – автор книги «Смена» о Резе Балбенкяне, – ответил Филипп.

– Не могли бы вы мне сказать, по какому поводу вы звоните мистеру Понду? – настаивала секретарша.

– Нет, не могу, – ответил Филипп.

– В мои обязанности входит спрашивать о цели звонка. Мистер Понд очень занят.

– Я понимаю.

– Так вы мне скажете?

– Нет. Вы только передайте ему, кто я, и пусть мистер Понд сам решает, будет он разговаривать со мной или нет, хорошо?

Голос в трубке на минуту замолчал, затем послышалось:

– Одну минуту.

Недосягаемый Сэнди Понд наконец ответил.

– Я конечно же, с удовольствием прочел вашу книгу, мистер Квиннелл. Это правда, что Реза Балбенкян грозился переломать вам ноги? До нас дошли такие слухи.

Филипп засмеялся.

– Да, чем-то подобным угрожал.

– Я узнал от своей жены, что вы встречаетесь с большим другом нашей семьи Камиллой Ибери, – сказал Сэнди Понд.

– Да, – ответил Филипп, не желая вдаваться в подробности.

– Чем могу вам помочь? – спросил Сэнди Понд.

– Меня интересует, почему ваша газета не написала об убийстве Гектора Парадизо? – спросил Филипп.

Наступила пауза.

– Убийство? Какое убийство? – в ответ спросил Сэнди Понд.

– Тогда о смерти, – сказал Филипп. Сэнди Понд молчал.

– Вы знали Гектора Парадизо, не так ли?

– Да знал. На похоронах я шел в процессии с венками. Обаятельный был человек. Большой друг моей жены. Она всегда говорила, что Гектор – лучший танцор в Лос-Анджелесе. Все это так печально, ужасно печально.

– В него стреляли пять раз, мистер Понд, – сказал Филипп. – Я был в его доме несколько часов спустя после случившегося вместе с Камиллой Ибери. Опознавал тело для полиции.

– Но это же было самоубийство, мистер Квиннелл. Я видел заключение патологоанатома.

– Не показалось ли вам странным, что человек мог стрелять в себя пять раз? – спросил Филипп.

– Видимо, он был в глубочайшей депрессии. В заключении по вскрытию говорилось, что он был плохой стрелок. Я буду рад послать вам через свою секретаршу копию заключения, – сказал Сэнди Понд. По его тону было ясно, что ему не терпится прекратить разговор.

– Но разве вы не считаете, что даже при таких обстоятельствах это событие достойно того, чтобы о нем писали, мистер Понд?

– Объясните.

– Известный в городе человек, вращающийся в высших общественных кругах, присутствует на обеде в доме Жюля Мендельсона, беспечно танцует, а затем совершает самоубийство, стреляя в себя пять раз. В тех местах, откуда я приехал, эта история заслужила бы публикации в газете. Добавьте к этому, что он был родом из знатной семьи местных землевладельцев, что в честь его семьи назван бульвар в городе. Да эта история заслуживает публикации на первой полосе.

– Это все, мистер Квиннелл?

– Я уверен, что по причинам, мне пока не понятным, вокруг этой смерти создан заговор молчания, что в этой истории что-то скрывается, и ваша газета участвует в этом заговоре.

– Нелепость и клевета, – сказал Сэнди Понд. В его голосе не осталось и следа от прежней любезности.

Филипп, опасаясь, что Сэнди Понд повесит трубку, торопливо продолжал:

– Разве это не факт, что Жюль Мендельсон приходил к вам в то утро, когда был убит Гектор Парадизо? Извините, в то утро, когда Гектор Парадизо покончил с собой.

– До свидания, мистер Квиннелл.

* * *

Вечером того же дня на званом обеде в доме Ральфа и Мэдж Уайт в Хэннок-Парк Сэнди Понд попросил Жюля Мендельсона пройти с ним после обеда на веранду, пока другие гости будут пить кофе в гостиной.

– Тебе знаком некий Филипп Квиннелл? – спросил он. – Тот, что написал книгу о твоем друге Балбенкяне?

– Да, знаком. Он встречается с Камиллой. А в чем дело? – спросил Жюль.

– У меня с ним был сегодня неприятный разговор по телефону.

* * *

В тот же вечер в другой части города клуб «Мисс Гарбо» был переполнен. Впрочем, переполнен он бывал каждый вечер. Выступление певицы Марвин Маккуин было в самом разгаре. «Ты – не моя первая любовь, знавала я мужчин и раньше» – пела она, смотря прямо на прожектора подсветки. Ее губы складывались в трубочку над торчащими вперед зубами. Слезы наполнили подведенные карандашом глаза, когда она жалобно пропела ключевую фразу песни. Лямка вечернего черного платья соскользнула с плеча, пряди распущенных волос прикрыли один глаз на манер кинозвезд сороковых годов. Но ее попытки вызвать у слушателей ответную реакцию оказались бесполезными. Никто в переполненном баре не обращал ни малейшего внимания на нее.

– Зейн, – позвал Мэннинг Эйнсдорф бармена. Мэннинг сидел на высоком стуле у бара, откуда мог наблюдать за залом. – Не подавай больше выпивки мистеру Кофлину и гостям за двадцать шестым столиком. Им уже достаточно. И скажи мальчику на парковке, чтобы он нашел для них такси, а не давал им садиться за руль своих машин. Не хочу, чтобы из-за горстки пьяниц полиция Западного Голливуда прикрыла мое заведение.

– Успокойся, Мэннинг, – сказал Зейн, – все заметано.

– «Мисс» Эйнсдорф в последнее время что-то очень нервничает, – сказал Джоэль Циркон, стоявший у бара и слышавший разговор Зейна и Мэннинга.

– «Мисс» Эйнсдорф нервничает с тех пор, как кое-кто покинул заведение кое с кем и закончил с пятью пулями в теле. Она по десять раз за ночь талдычит мне об этом, – сказал Зейн.

В то время в клуб вошел Филипп Квиннелл. В переполненном и шумном зале он некоторое время оставался незамеченным. Пройдя через толпу в центре зала, он нашел свободное местечко сбоку от стойки бара. Джоэль Циркон, которому Мона Берг в ресторане «Ле Дом» представила Филиппа, посмотрел на него с удивлением и стал наблюдать за ним через зеркало на стене бара. Филипп, ожидая, когда его обслужат, внимательно следил за выступлением Марвин Маккуин.

«Лучше уйди сейчас, потому что я люблю тебя так сильно, лучше уйди…» – пела она.

– Пиво? – спросил Зейн, когда, наконец, освободившись, обратился к Филиппу, чтобы обслужить его.

– Содовую, – ответил Филипп.

– С лимоном? С соком лайма? – спросил Зейн.

– С лимоном.

Зейн наполнил стакан и поставил его перед Филиппом. – Кто эта певица? – спросил Филипп.

– Марвин… Забыл фамилию, – сказал Зейн.

– Переодетый красавец?

– О, нет, настоящая девица.

– Кривозубая.

– Совершенно верно.

– Я разыскиваю человека по имени Мэннинг Эйнсдорф, – сказал Филипп. Он наклонился ближе к Зейну, чтобы не повышать голос.

Зейн внимательно посмотрел на Филиппа.

– Вот тот парень, что сидит на высоком стуле в конце стойки, и есть Мэннинг. Он сегодня очень занят. Он ждет вас?

– Нет.

– Что мне сказать ему, кто хочет его видеть?

– Я представлюсь сам, – сказал Филипп.

И он направился к месту, откуда Мэннинг Эйнсдорф руководил деятельностью своего клуба.

– Зейн! – зашептал Джоэль Циркон, когда Зейн повернулся к нему и знаком попросил его подойти. – Чего хочет этот парень?

– Спрашивал Мэннинга. Кто он? Не похож на наших посетителей, понимаешь, о чем я говорю? – сказал Зейн. – Но кто его знает…

– Нет, нет. Точно не из наших. Он пишет сценарий для документального фильма Каспера Стиглица. С помощью этого фильма Каспер хочет выкрутиться, чтобы не пойти под суд за то, что его поймали с десятью фунтами кокаина, – сказал Джоэль, – Мона Берг рассказала мне об этом. Какого черта он здесь делает, как ты думаешь?

– Кто? – спросил Мэннинг Эйнсдорф, наклонившись с высокого стула и приложив руку к уху.

Филипп повторил имя «Лонни».

– Никогда не слышал о человеке с таким именем, – сказал Мэннинг.

– Блондин, красивый, насколько мне известно.

– Таким, как вы его описали, может быть любой из пары сотен, что заходят сюда по ночам.

– Значит, имя это вам ничего не говорит?

– Совершенно верно.

– Понимаю, – сказал Филипп. – Вы знали Гектора Парадизо?

– Нет, не знал, – ответил Мэннинг Эйнсдорф. Он отвернулся и позвал бармена: – Зейн, за столиком двадцать два требуют спиртного. И пошли бокал шампанского Марвин, когда она кончит. Скажи ей, что сегодня она была ужасна. Скажи ей, чтобы в следующий выход она не забыла «Плачь тише».

Филипп, о котором Мэннинг, казалось, забыл, решил напомнить о себе.

– Вы сказали, что не знали Гектора Парадизо, – продолжил разговор Филипп.

– Повторяю, я его не знал.

– Но вы были на его похоронах.

– Кто вам сказал, что я был на похоронах?

– Никто.

– Так откуда вы взяли, что я был там?

– Я сидел за вами. Вы были с Джоэлем Цирконом, агентом, работающим с Моной Берг; и Уиллардом, дворецким Каспера Стиглица.

Мэннингу Эйнсдорфу стало не по себе.

– Ну, конечно, я немного знал Гектора, – сказал Мэннинг. – Я имею в виду, что все знали Гектора Парадизо, упокой, Господи, его душу, но близкими друзьями мы не были.

– Как я понял, он был в вашем клубе в ту ночь, когда его убили.

– Его не убили.

– Извините, в ту ночь, когда он покончил с собой.

– Нет, я не помню, чтобы он был здесь.

– Подумайте.

– Посмотрите вокруг. Зал забит так каждую ночь. Я не могу помнить каждого, кто сюда приходит. «Мисс Гарбо» – не место для такого джентльмена, как Гектор, вы понимаете. Гектор был человеком из высшего общества.

Филипп продолжал настаивать.

– Он приходил сюда в ту ночь в смокинге, прямо с приема у Паулины Мендельсон. Мне рассказывали, что он описал вам костюм Паулины, в который она была в тот вечер одета.

– Ничего подобного не припомню, – сказал Мэннинг.

– И вы не помните, что он ушел отсюда с молодым блондином по имени Лонни?

– Сколько раз вам надо повторять, что я никогда не слышал ни о каком Лонни и не видел в тот вечер Гектора.

– Благодарю вас.

– Не уходите. Моя новая певичка будет сейчас опять петь.

– Я достаточно наслушался эту певичку.

На автостоянке Филипп Квиннелл протянул мальчику, обслуживавшему стоянку свой номерок.

– Бежевая, «ле сабр», – сказал он.

В это время задняя дверь клуба отворилась. Зейн высунул голову и, увидев Филиппа, свистнул. Когда Филипп обернулся на свист, Зейн кивком головы подозвал его подойти поближе.

– Я выскочил в туалет, потому поговорим побыстрее, – сказал он.

– Твой босс явно не из правдолюбцев, – сказал Филипп.

– Да уж, правда не по его части, – ответил Зейн.

– Ну, так что ты хочешь сказать? – спросил Филипп. Зейн обернулся и посмотрел нет ли кого-нибудь поблизости, затем сказал:

– Вы ищите Лонни?

– Да, я разыскиваю Лонни, хотя даже не знаю его фамилию.

– Эдж. Его полное имя Лонни Эдж. Живет на бульваре Кауэнга, 7204 1/4, вблизи Айвар. Не знаю номера телефона, а в телефонной книге его имени не найдете, но он точно ушел отсюда с Гектором около половины третьего той ночью.

– Как тебя зовут? – спросил Филипп.

– Зейн.

– Спасибо, Зейн. Как ты решился рассказать мне об этом? Твой босс может пристрелить тебя.

– Гектор Парадизо был добр ко мне, и я не верю в эти россказни о самоубийстве. В ту ночь, когда он в последний раз был здесь, ничто не говорило о том, что он собирается покончить с собой. Ничто. Кто-то покрывает это убийство.

Филипп кивнул головой, соглашаясь.

– Именно это и происходит. Как выглядит Лонни Эдж?

– Сами увидите. Таких, как он, в этом деле называют «великий блудник». Мужчины, женщины – для него все равно, главное, чтобы цена была хорошая. Богатые парни возили его в Нью-Йорк или на Гавайи на уик-энд. Вот так-то. Он участвует и в групповухе, если вам понятно, о чем я говорю. А еще он – своего рода порнозвезда в видео. Слушайте, мне надо возвращаться. «Мисс» Эйнсдорф даст мне нахлобучку. Она последнее время очень нервная.

– Спасибо, Зейн.

– Да, вот еще что. Вы никогда со мной не разговаривали, верно?

– Никогда даже не встречал, Зейн.

Уже садясь в машину, Филипп увидел, как Марвин Маккуин вышла из клуба через ту же дверь, в которую выходил Зейн. На ней были темные очки, как у кинозвезды. Она пересекла автостоянку и села в старенькую «хонду».

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 11.

«Вся беда в том, что даже о костюме от «Шанель» мне некому было рассказать. Кроме Глицерии, горничной Фей Конверс, да еще Луки, который меня причесывает, и, может быть, Нелли Поттс, декоратору, а больше мне и поговорить было не с кем. Иногда звонила Керли, управляющему из кафе «Вайсрой». Немного поболтаем, посмеемся, как в старые времена. Вообще-то, если говорить правду, именно у Керли я покупала травку.

В один прекрасный день я поняла – с сигаретой с травкой и белым вином с аукциона Брешани, которого с легкой руки Жюля у меня было предостаточно, потому что он хотел всегда иметь его под рукой, – так вот, я поняла, что пристрастилась «балдеть» каждый день. А когда я «балдела», мне становилось все равно, есть мне с кем поговорить или нет. Но моя кожа стала не такой свежей, как раньше. Не хочу хвастаться, но кожа у меня красивая. Все говорят об этом. Из-за этого я враз покончила и с вином, и с травой. Было, правда, тяжело. Пуки, мой парикмахер, неплохо подрабатывающий на кокаине, рассказал мне об анонимных алкоголиках. Я намекнула об этом Жюлю. Он рассвирепел. Он ненавидел подобные собрания. «Нельзя, чтобы тебя там видели», – сказал он. Пуки же рассказал мне о собраниях в бревенчатом доме на бульваре Робертсона, которые проводились каждое утро в семь часов. Я привыкла вставать рано с тех пор, как работала официанткой. Там-то я и встретила Филиппа Квиннелла.»

ГЛАВА 12

Каким образом это случилось, никто так и не узнал, поскольку это случилось в дамской комнате «Загородного клуба», где никого в тот момент не было. Роуз Кливеден упала и сломала ногу. Произошло это во время ленча, который Роуз устроила после похорон Гектора Парадизо. Мэдж Уайт клянется, что Роуз споткнулась о собачку Гектора, Астрид, названную так в честь звезды конькобежного спорта, с которой он был обручен много лет назад. Он оставил Астрид Роуз по завещанию, но тогда она еще об этом не знала. Если она вообще упала именно из-за того, что споткнулась о собачку. С Роуз, когда с ней случались подобные несчастья, никогда не бывало все предельно ясно. Роуз, любившая собак, слова не сказала против Астрид, так как не считала ее виновной в том, что сломала ногу. Может быть, она ничего против нее не сказала потому, что животное было последним подарком Гектора, а может быть, и потому, что она ежегодно жертвовала большие суммы на приют для бездомных собак. О своей благотворительности Роуз прожужжала уши всем и каждому. Как бы то ни было, но Роуз во всем обвинила Клинта, бармена «Загородного клуба», который, как считала Роуз, подавал «кровавую Мэри» с большим количеством алкоголя, а на ленче после похорон, как утверждала Роуз, этот напиток оказался особенно сильнодействующим. Она сказала Мэдж Уайт, что намерена кое-что предпринять по этому поводу, например, подать жалобу в комитет по управлению клубом. Роуз давно недолюбливала Клинта, еще с тех пор, когда узнала, что он назвал ее «старая Рози» после ее очередного несчастья: тогда она вывихнула руку в плечевом суставе, а Клинту пришлось отвозить ее в травмопункт.

Когда Мэдж Уайт рассказала о случившемся Паулине Мендельсон, та спросила «Зачем Роуз взяла собаку на ленч в «Загородный клуб»?

– Чтобы подчеркнуть бремя скорби, как ты не понимаешь, – сказала Мэдж.

Паулина рассмеялась. Как и всех друзей Роуз Кливеден, Паулину возмущало и в то же время забавляло поведение Роуз.

– Эта Астрид – злющая собачонка, – сказала Паулина. – Ты не поверишь, с каким остервенением она набросилась на Киппи, когда Камилла принесла ее в наш дом после смерти Гектора, чтобы передать ее Роуз. Мы не могли ничего поделать. Она кинулась на Киппи, когда он вернулся с теннисного корта, и откусила кончик указательного пальца. Сколько было крови!

Позже Паулина вспоминала, что Мэдж Уайт не проявила никакого сочувствия к Киппи, ей, видимо, было все равно – часть пальца или весь палец откусила ему Астрид. Хотя Мэдж была ее лучшей подругой, она почти никогда в разговоре с ней не упоминала имени Киппи. Это началось из-за того, что несколько лет назад дочь Мэдж, маленькая Мэджи, забеременела от Киппи, когда им обоим было всего по четырнадцать лет.

– Как бы то ни было, – сказала Мэдж, меняя тему разговора – Роуз избавилась от собачки.

– Не может быть!

– Она отдала ее Фей Конверс. Фей всегда подбирала всех бездомных собак.

Паулина опять повернула разговор на Роуз – бедняжку Роуз, как теперь все ее называли, – ее пристрастие к выпивке начинало беспокоить друзей.

– Она становится все хуже и хуже, – сказала Паулина. Конечно, Роуз пребывала в глубокой скорби по поводу смерти своего давнего друга, но ее друзья знали, что не умри Гектор – нашлась бы другая причина для оправдания ее тяги к спиртному. Еще до того, как умер Гектор, Роуз как-то сказала Паулине: «Кому какое дело до того, много я курю или много пью? Мне шестьдесят лет, а женщину в таком возрасте ни один джентльмен не захочет затащить в постель».

– О, Роуз, – сказала тогда Паулина, не зная, как отреагировать на подобные слова. Роуз, любившая мужчин, постоянно хвасталась, что ей посчастливилось оказаться в постели президента Кеннеди в Белом доме в спальне Линкольна, но ее друзья не очень-то верили этой истории. Роуз трижды была замужем и трижды разводилась. Мужья Роуз обычно внезапно исчезали. Не было ни скандалов, ни проклятий, во всяком случае на публике. «Где Бейки?», «Где Оззи?», «Где Фиск?» – спрашивали ее о первом, втором и третьем муже, когда она на нескольких приемах появлялась в одиночестве, и она неизменно отвечала, довольно спокойно: «Уехал из города». А затем люди узнавали, что развод был оформлен быстро и по-тихому, чаще всего в какой-нибудь из стран Центральной Америки. Обычно то, из-за чего разводы затягиваются и превращаются в длинное судебное разбирательство, как то: раздел имущества и алименты – никогда не фигурировали в деле Роуз, потому что в каждом случае деньги принадлежали ей, ребенок – дочь от первого брака, которая, как говорили, перенесла операцию лоботомии, постоянно проживала в «доме» – так называла это заведение Роуз.

Она вела нескончаемые разговоры по телефону, вспоминая и обсуждая каждую деталь очередного ленча, обеда или приема, на которых она неизменно присутствовала, и избавиться от ее разговоров был невозможно, как бы того ни хотел ее собеседник.

– Там я сидела между двумя священниками. Конечно, они гомосексуалисты, но в моем возрасте какое это имеет значение. Но зато какой интересный был у нас разговор! Я не считаю себя интеллектуалкой, хотя люблю читать хорошие книги или смотреть хороший спектакль, но эти двое были превосходны, просто божественны, так полны юмора и озорства. О, как мы смеялись! Все смеялись и смеялись.

– Роуз, я должна кончить разговор, – говорила Паулина на другом конце линии, но Роуз, казалось, не слышала.

– Мэдж Уайт была тоже там, – продолжала Роуз. – Бедняжка Мэдж! Все в том же темно-голубом платье в горошек. Ты ведь тоже ненавидишь это платье? Мне кажется, я не могу больше на него смотреть. Как ты думаешь, она обидится, если я пошлю ей несколько своих старых платьев? Она может их выпустить. Ты заметила, как она пополнела?

– Роуз, дорогая, я действительно должна кончить разговор. Жюль пришел домой, – говорила Паулина, но Роуз делала вид, что не слышит. Паулина послала воздушный поцелуй Жюлю, показывая на телефон и шепотом произнося имя Роуз, закатив при этом глаза. Жюль улыбался. Он подошел к бару, где Дадли уже приготовил для них бокалы, и налил вино. Это был тот час дня, который они проводили вместе.

– Уайты – бедны, как церковные крысы, – продолжала Роуз, – но Мэдж никогда в этом не признается, и мне эта черта в ней нравится. Работает как рабыня в своей конторе по продаже недвижимости и полностью содержит своего мужа, который и цента не может заработать. Он просто большая куча снега, этот Ральф Уайт, вот мое мнение. Да я только на подоходном налоге сэкономила в прошлом году столько, сколько он получает за свои биржевые делишки. А эта маленькая Мэджи – такая потаскушка, ты же знаешь. Живет Бог знает с кем. С корейцем, кажется.

– Роуз, я кладу трубку, – сказала Паулина. Жюль поставил бокал с вином перед ней на столик. – Здесь Жюль. Да, я передам ему. И он посылает тебе привет. До свидания, Роуз, до свидания, – и она повесила трубку. – О, Боже, пощади меня! – Она взяла руку Жюля и поцеловала. На его пальцах она неожиданно почувствовала аромат от прикосновений к самым сокровенным частям тела другой женщины. Пораженная, она посмотрела на мужа, словно он ударил ее.

Жюль, не замечая ее взгляда, спросил:

– Ну, как поживает старушка Роуз?

– О, прекрасно. Пьяна, как всегда, – ответила Паулина. – Давай не будем говорить о Роуз. С меня достаточно. Она сломала ногу на ленче по случаю похорон Гектора. Ты рад, что мы не дошли? – Она с трудом поднялась из кресла, как бы опасаясь, что ей станет плохо или она упадет в обморок.

– Посмотри, какого красивого цвета закат, Паулина, – сказал Жюль.

– Наплевать на закат, – сказала Паулина. Бокал с вином выпал из ее рук и разбился о мраморный пол их «комнаты закатов».

Жюль, ни разу за все двадцать два года супружества не слышавший подобных слов от Паулины, уставился на жену, ничего не понимая. А она выбежала из комнаты.

* * *

Когда Филипп Квиннелл рассказал Камилле Ибери, что был в клубе «Мисс Гарбо» и узнал имя молодого человека, с которым Гектор Парадизо ушел из клуба в ночь его смерти, она стала молчаливой и отчужденной. Они сидели на софе в библиотеке ее дома в Бель-Эйр. Она отодвинулась от него, затем взяла пульт управления и включила телевизор.

– Как ты вообще узнал о таком месте, как клуб «Мисс Гарбо»? – спросила она наконец. – Я живу в этом городе всю жизнь, но никогда не слышала о нем.

– Дворецкий Каспера Стиглица рассказал мне, – сказал Филипп, – он был в ту ночь там и видел Гектора.

– Не хочешь ли ты сказать, что чей-то дворецкий рассказал тебе подобное? – спросила Камилла.

– Но это правда, – сказал Филипп.

– Что это за клуб «Мисс Гарбо»? – спросила она.

– Где богатые пожилые мужчины за плату приглашают молодых парней.

– Просто не могу этому поверить, – сказала Камилла, покачав головой.

– Но ты ведь не думала, что твой дядя Гектор был помешан на девочках, не так ли?

– Это не смешно, Филипп.

– Чего ты боишься, Камилла? Что люди не захотят, чтобы твоя дочь в десять лет участвовала в балете дебютанток в «Лас-Мадринас» только потому, что ее двоюродный дед умер от руки голубого?

– Как звучит то грязное словечко, которое я однажды слышала от тебя? Хитрожопый, так? Так вот, не будь хитрожопым со мной, Филипп, – сказала Камилла.

– Я не хитрю с тобой, Камилла, и извини, что так получилось, но будь благоразумна.

– Хорошо, давай будем благоразумными. Почему, собственно говоря, тебя все это так чертовски волнует? – спросила она. – Смерть моего дяди не имеет к тебе ни малейшего отношения. Ты даже толком не знал его.

– А почему ты так чертовски безразлична? – спросил в свою очередь Филипп.

Он видел, что его вопрос рассердил ее. Она покраснела и когда заговорила, то в голосе послышались грубые нотки, которых он раньше у нее не замечал.

– Я не безразлична, – сказала она, взвешивая каждое слово, – мы это обсудили уже со всех сторон. Мой дядя совершил самоубийство.

– Нет, он не совершал его.

Камилла долгим взглядом посмотрела на Филиппа, прежде чем снова заговорила:

– Я знаю, что ты звонил Сэнди Понду в «Трибьюнэл». Сэнди рассказал Жюлю, что ты звонил ему. Они было подумали, что ты действуешь от моего имени. Поэтому они прислали на мой адрес копию заключения патологоанатома. Я удовлетворена. Для меня в смерти дяди нет ничего таинственного. А теперь я хочу, чтобы ты перестал вмешиваться в мои дела и занялся бы своими делами.

– Я подметил одну черту, общую для людей твоего круга: когда на них нападают, они держатся вместе.

Камилла, почувствовала себя уязвленной, поднялась с софы.

– Думаю, будет лучше, если ты покинешь мой дом, – сказала она.

– А, классический ответ богатой девицы, – сказал Филипп. – Согласись со мной или убирайся. Что ж, я ухожу, мисс Ибери.

Камилла не привыкла иметь дело с людьми, которые не благоговеют перед ее богатством. С самого начала Филипп оставался равнодушным к ее деньгам, и это было ново для нее. Она не хотела, чтобы он уходил, но не могла заставить себя остановить его. Орин, ее последний муж и отец ее дочери, всегда делал то, чего хотела она, как подобает мужу из разновидности «проданных и преданных» мужей, но Филипп был совсем другой. Она знала, что он уйдет, если его не остановить, потому что он от нее не зависит. Но она так ничего и не сказала, а молча вышла из библиотеки и направилась в спальню.

Филипп шел за ней до холла, посмотрел, как она поднимается по лестнице.

– Жюль Мендельсон пытается убедить нас, что черное – это белое, а поскольку он так богат и, несомненно, очень влиятелен, большинство людей, меня в расчет можно не брать, верят ему, во всяком случае, делают вид, что верят. А я оказался неверующим в этой системе, где человек, обладающий властью, имеет право взять телефонную трубку и, позвонив в газету, сказать: «Не публикуйте ни строчки об этом деле», а затем позвонить в полицию и заявить: «Не надо расследовать это дело». Я прекрасно осознаю, что люди твоего круга не видят в этом проблему, но я вижу.

Камилла, поднимавшаяся по лестнице, остановилась и обернулась. Ее терзали с одной стороны чувства преданности ее классу, с другой стороны более сильное чувство к человеку, который говорил ей сейчас нелицеприятные вещи.

– В глубине души я тоже не верю этому, – сказала она.

– Хорошо. Тогда действуй. До скорого, Камилла. Мой телефон ты знаешь.

– Ты не возьмешь свои вещи? – спросила она, стараясь задержать его.

– Единственное преимущество одноразовых бритв в том, что нечего забирать, когда уходишь от подружки, – сказал он.

Филипп вышел на улицу через парадную дверь и аккуратно закрыл ее за собой.

* * *

Не так-то легко оказалось найти бульвар Кауэнга, дом 7204 1/4, где жил Лонни Эдж. Бетти, секретарь Каспера Стиглица, подумав, что это имеет какое-то отношение к сценарию, который Филипп писал для документального фильма Каспера о распространении наркотиков в среде киноиндустрии, напечатала целую инструкцию о том, как найти это место, на личном бланке Каспера. Филипп проехал по авеню Хайленд около «Голливуд Боул», повернул направо на небольшую улочку Оудин, проехал под эстакадой, ведущей на бульвар Кауэнга, – оживленную улицу, прорытую в свое время сквозь гору. Позади из «Голливуд Боул» было слышно, как репетирует оркестр филармонии, повторял мелодию из фильма «Звездные войны», которую готовили к исполнению на концерте под открытым небом в тот вечер. По обе стороны бульвара Кауэнга были расположены жилые дома в виде бунгало, а также трех или четырехэтажные многоквартирные дома, выкрашенные в бежевые и розовые тона, для людей с небольшим достатком, построенные здесь в шестидесятые годы и стоявшие вплотную к горе. Таблички с номерами домов были сорваны или разбиты, но, к счастью, один номер сохранился, и на нем была стрелка, указывающая, в какую сторону порядок номеров возрастает.

Когда Филипп увидел табличку с номером, превышающим шесть тысяч, нашел стоянку, припарковал машину и пешком отправился искать дом Лонни Эджа. Тротуар был грязный, разбитый, везде валялся всякий мусор: пустые бутылки из-под пива, одноразовые шприцы, презервативы – все, что бездомные обычно выбрасывают из мусорных ящиков в поисках банок из-под содовой, которые сдают за деньги.

От дома с номером 7200 вверх от бульвара Кауэнга вела деревянная расшатанная лестница, настолько узкая, что на ней двум людям невозможно было разойтись. Пятьдесят пять ступенек привели Филиппа во двор, окруженный дюжиной крохотных бунгало в стиле, характерном для Голливуда тридцатых годов. Пурпурные бугенвилии цвели повсюду; одичавшие и разросшиеся, они покрывали крыши большинства бунгало. В центре двора был фонтан, его края потрескались и обвалились, и было видно, что он не действует уже много лет. На краю фонтана лежали недоеденный грейпфрут, пластмассовая ложечка, картонный стаканчик из-под кофе – все это, казалось, кто-то бросил второпях, убегая на звонок телефона.

Дверь дома 7204 1/4 была открыта, но противомоскитная сетчатая дверь заперта. Звуки музыки репетирующего в «Голливуд Боул» оркестра были здесь едва различимы. Сейчас играли вальс Штрауса, но вдруг музыка оборвалась на середине пассажа, опять заиграли, повторяя раз за разом один и тот же пассаж. Филипп поискал кнопку звонка, но она оказалась замазанной краской и не работала.

– Алло! – закричал он, одновременно стуча кулаком по раме сетчатой двери.

– Эй, что-то ты рановато, Сирил, – послышался в ответ голос из глубины дома.

Филипп смутился, но снова постучал.

– Дверь открыта, – произнес тот же голос, – я принимаю душ, ты пришел рано, старик, я ждал тебя не раньше четырех, клянусь Богом.

Теперь Филипп расслышал звук льющейся воды. Он толкнул сетчатую дверь, она поддалась, и он вошел в небольшую гостиную. Комната была обшарпанная, но не грязная. На полу разбросана одежда; черный широкий пояс висел на настенной лампе. Мебель в комнате была типичная для времен, когда бунгало сдавали в наем с готовой обстановкой: удобная, но обветшавшая. Открытая бутылка пива стояла поверх разбросанных в беспорядке на крашеном столе бумаг, оказавшихся при близком рассмотрении рукописью.

– Устраивайся поудобнее, Сирил, – крикнули из ванной комнаты, где все еще шумела вода. – Джин – в кухне, лед в холодильнике.

Филипп, несмотря на то, что его просили устраиваться поудобнее, чувствовал себя неловко, но все же сел на табуретку, стоявшую у крашеного стола. Он пришел, предварительно не позвонив, так как телефона у Лонни Эджа в телефонном справочнике не оказалось, и только войдя в дом, понял, что Лонни ждал кого-то другого. Зазвонил телефон. После первого звонка включился автоответчик.

«Я не могу подойти в данный момент к телефону. Назовите свое имя и номер телефона, даже если знаете, что он у меня есть, и время вашего звонка. Я перезвоню вам при первой возможности. Ждите сигнала».

«Привет, Лонни. Это – Ина Рей. Как делишки, бэби? Слушай, я договорилась о работенке, – развлечение на четверых. В доме моего душечки-папочки в воскресенье вечером, попозже. Большие баксы. С нашей стороны – ты, я и Дарлин. Помнишь Дарлин? Ты встречал ее у меня дома. Светлые волосы, любит крутить обод. Захвати презервативы. Шучу, Лонни. Позвони мне, кукленок. Люблю. А хренов номер телефона ты знаешь. Пока.»

Филипп смотрел на автоответчик, пока Ина Рей наговаривала свое послание. «Сколько девушек имеют имя Ина Рей? – подумал он. – Должно быть, это та самая Ина Рей, что забыла расширитель и носит майку «Внимание! Я визжу, когда занимаюсь любовью». Из открытой бутылки шел сильный запах пива. Филипп взял бутылку и поставил подальше, чтобы не чувствовать этот запах. По привычке он перевернул верхнюю страницу рукописи, с интересом подумав, уже не кропает ли Лонни Эдж – порнозвезда видео – на досуге мемуары. Страница намокла от стоявшей на ней бутылки. На верху страницы было напечатано: «Глава четвертая». Он невольно начал читать. К удивлению, стиль прозы показался ему очень знакомым. Он чувствовал, что знает автора, и, конечно же, Лонни Эдж им не был. До несчастного случая, из-за которого он бросил университет в Принстоне накануне выпускных экзаменов, он написал дипломную работу о творчестве Бэзила Планта, умершего в Лос-Анджелесе несколько лет назад оттого, что принял большую дозу снотворного, будучи пьяным.

Бэзил Плант всегда и всюду заявлял, что его роман «Ленч при свечах», которого долго и с нетерпением ждали, окончен. Однако его завистники, а их было у него предостаточно, говорили, что столь широко разрекламированный роман он положил в долгий ящик из-за пристрастия к выпивке и наркотикам, и что его писательская карьера окончена. Три главы романа «Ленч при свечах» были опубликованы в журнале «Месье» и вызвали скандал, закончившийся тем, что Бэзила подвергли остракизму те самые люди, о которых он писал в романе. Остальная часть романа никогда не публиковалась, хотя Бэзил уверял своего издателя, что книга написана полностью, и он передаст ее в издательство как только закончит кое-какие поправки. Когда он умер, рукопись не нашли, а первые три главы в конце концов стали считать самыми замечательными из всего написанного им. Филипп прочел:

«– Я разыскиваю некоего мистера Бернса, мистера Д.Ф. Бернса. Я разговариваю именно с этим джентльменом?

– Возможно, да, возможно, нет, – ответил Бернс.

– Так это вы, мистер Бернс, я знаю. Абсолютно уверена.

– Вы с Юга, мэм? – спросил Бернс.

– Вы ведь тоже с Юга, насколько я знаю.

– Кто вы? – спросил Бернс.

– Моя подруга Кейт Макдэниелс сказала, что вы – смешной, уморительно смешной человек и что мы должны встретиться.

– Миссис Макдэниелс и я не ладим, мэм. По правде сказать, миссис Макдэниелс уволила меня и тем поставила меня в стеснительное положение, по этой причине вы нашли меня в таком жалком жилище, как «Юкка флэтс армс», да еще в плохом районе Голливуда. Но скажите мне наконец, кто же вы?

– Я – ваша крестная-волшебница.

– Вот как… – сказал Бернс.

– У меня в руке приглашение для вас, мистер Бернс, от Кейт Макдэниелс. Она любезно приглашает вас встретиться с ней сегодня вечером в отеле «Бель-Эйр», а затем препроводить ее на прием в Верхний зал «Бистро» в Беверли-Хиллз.

Филипп Квиннелл так увлекся чтением, что не слышал, как выключили душ в ванной. Он понял, что рукопись Бэзила Планта могут никогда не найти, потому что она валяется в бунгало проститутки и порнозвезды на бульваре Кауэнга в Лос-Анджелесе, который к тому же был в доме Гектора Парадизо в ту ночь, когда его убили. Филипп не слышал, как Лонни Эдж, напевая мелодию из фильма «Пение под дождем», вытирался полотенцем после душа. Поэтому он оказался совершенно не готов к тому, что Лонни, совершенно голый, пританцовывая, войдет в комнату, напевая «да-да-да…» в манере Джина Келли.

Молодые мужчины уставились друг на друга в удивлении.

– Мать твою… – сказал Лонни.

– Видимо, я – не тот, кого вы ждете, – сказал Филипп.

– Вот именно, – ответил Лонни, – я думал, что здесь Сирил Рэтбоун.

Он схватил мокрое полотенце, висевшее на крючке двери ванной комнаты, и замотал его вокруг бедер.

– Я Филипп Квиннелл, – сказал Филипп и протянул руку. – Я узнал ваш адрес от Зейна, бармена в «Мисс Гарбо». Хотел было позвонить, но он не дал мне ваш номер телефона, а в справочнике его нет.

Лонни посматривал на Филиппа блудливыми, слегка покрасневшими глазами, потом улыбнулся.

– Добро пожаловать. Любой друг Зейна – мой друг и так далее и тому подобное. Просто я имею в виду, что хотел бы заранее знать о вашем приходе. В четыре ко мне придет другой забавник, так что давайте поторопимся или перенесем встречу на завтра. Дело в том, что Сирил – мой постоянный клиент. Каждый четверг в четыре. К тому же он – жутко нервный, очень пунктуальный и поднимет бунт, если я запоздаю, а отложить встречу с ним я не могу. Сами понимаете, постоянный доход.

Филипп растерялся и не знал, что говорить.

– Послушайте, почему бы вам не одеться, чтобы мы могли поговорить, пока не пришел ваш друг.

– Мне не холодно, – сказал Лонни. Он поправил полотенце и подошел к столу, чтобы сложить поаккуратнее разбросанные страницы рукописи. В какой-то момент интерес Филиппа к рукописи чуть не вытеснил основную цель, ради которой он пришел к Лонни.

– Вам, вероятно, покажется странным, что я пришел сюда, – сказал он, пытаясь сосредоточиться на цели своего визита.

– Бог мой, зачем беспокоиться об этом такому приятному парню, как вы? – спросил Лонни, взглянув на Филиппа. – А, понял. Держу пари, разгадал вашу проблему. Вы женаты, правильно? И ваша жена ждет ребенка, точно? И вам дали отставку, так? Что ж, вы пришли по адресу, и наплевать на Сирила Рэтбоуна.

Филипп как можно спокойнее сказал:

– Нет, я здесь не для того, о чем вы подумали, Лонни. Лонни, что-то вдруг заподозрив, пошел в ванную и, взяв махровый халат, надел его. На кармане халата было вышито «Отель Беверли-Хиллз».

– Что это значит? – спросил он. – Что ты имеешь в виду? Как мог ты ввалиться в мой дом без приглашения? Это – частная собственность.

– Я хочу задать вам пару вопросов.

– Ты – полицейский?

– Нет.

– Репортер?

– Нет.

– Кто же тогда?

Филипп не ответил. Вопросы Лонни были вполне обоснованными. «Кто я? – подумал про себя Филипп. – Не полицейский, не репортер». Он не знал, как объяснить, кто он. Лонни Эдж был не таким, каким Филипп ожидал увидеть убийцу Гектора Парадизо.

– Мне любопытно узнать кое-что о смерти Гектора Парадизо, – сказал он наконец.

Лонни, испугавшись, сглотнул слюну.

– Какого черта я должен знать что-то о смерти Гектора Парадизо?

– Вы были с ним, когда он уходил из «Мисс Гарбо» в ночь его смерти.

– Кто тебе сказал это?

– Несколько человек. Среди них – Зейн.

– Какое отношение ты имеешь к семье Гектора Парадизо? Адвокат? Кто там? – спросил Лонни. И снова Филипп ответил не сразу.

Для Гектора Парадизо он был никто. Он видел-то его всего дважды в жизни: один раз на приеме у Паулины Мендельсон, где он беспечно танцевал весь вечер, второй раз через несколько часов лежащего мертвым в библиотеке собственного дома с пятью пулями в теле. Филипп также не мог ответить: «Я – любовник племянницы Гектора Парадизо, а племянница Гектора Парадизо, кажется, готова верить, как и остальные, в версию, которую отстаивает Жюль Мендельсон, что он покончил жизнь самоубийством, несмотря на все свидетельства, противоречащие этому».

– Я уверен, что его убили, – сказал Филипп.

– И думаешь, что это сделал я?

– Я этого не говорил.

– Зачем же ты пришел?

– Сам не знаю, – сказал тихо Филипп, – просто хотел посмотреть, как ты выглядишь, и убедился, что ты совсем не такой, каким я тебя представлял.

Какое-то время мужчины стояли молча, взглядами оценивая друг друга.

– Повтори, как тебя зовут, – попросил Лонни.

– Квиннелл, Филипп Квиннелл.

– Слушай, я его немного побил, потому что он так хотел. Я наподдал ему подошвой лакированного ботинка, потому что так ему захотелось, потому что именно за это он платил деньги. Еще я связал его ремнем, но дальше этого дело не пошло. Ты ведь знаешь этих богатых. У них есть все, чего они хотят, но они ненавидят себя. И им нравится, когда кто-нибудь из низших слоев общества, вроде меня, говорит им, что они дерьмо или того хуже. Ты таких парней знаешь?

Филипп, не знавший таких людей, все-таки согласно кивнул.

– У вас не было драки из-за денег или еще чего-нибудь? Лонни опустил голову.

– Да, мы обменялись парой ласковых слов по поводу денег. Он заплатил мне чеком. Я не беру чеки, только наличные, даже с моих постоянных клиентов, вроде Сирила.

– Так как он тебе заплатил? Лонни пожал плечами.

– Чеком. Он сказал, что так договорился с Мэннингом Эйнсдорфом. Я не знал, что он умер, пока на следующий день мне не позвонил Мэннинг. Клянусь Богом.

– А драки из-за пистолета не было? – спросил Филипп.

– Там не было никакого пистолета, клянусь.

– Полиция уже допрашивала тебя?

– Нет.

– А от Жюля Мендельсона кто-нибудь звонил и спрашивал о тебе?

Лонни вытаращил глаза на Филиппа. У входа за сетчатою дверью послышались шаги.

– Привет! – послышался голос.

– Боже, это Сирил, – сказал Лонни.

– Я принес тебе пирожное, – сказал Сирил, входя в комнату с коробкой в руке. Он говорил скороговоркой. Сирилу Рэтбоуну было сорок лет, одет он был в двубортный полосатый костюм, белую рубашку и розовый галстук. На голове – соломенная шляпа, надетая набекрень.

– Это Сирил. Познакомься с моим другом, э, Филом Квином, – сказал Лонни, нервничая.

Филипп кивнул головой Сирилу Рэтбоуну, когда тот к нему повернулся. Он казался озабоченным, разглядывая пятно на своем розовом галстуке.

– Черт возьми, – сказал Сирил.

– Что случилось? – спросил Лонни. Сирил показал на свой галстук.

– Майонез, – сказал он. – У тебя есть содовая вода?

– Я уже ухожу, – вмешался Филипп. Он направился к двери.

– Джин – в кухне, Сирил, – сказал Лонни, – лед в холодильнике. Приготовь себе выпить.

Лонни проводил Филиппа до двери и вместе с ним вышел на улицу.

– Он – мой четырехчасовой клиент, – сказал Лонни.

– Сообразил.

– Сирил не знает, что я был с Гектором в ночь его смерти. Они были большими друзьями. Ему не понравилось бы, что я забавлялся с Гектором. Не хочу, чтобы он узнал об этом.

– Я не собираюсь рассказывать ему, – сказал Филипп. – В ту ночь слуга Гектора был в доме? Или, может быть, кто другой?

– Только чертова собачонка Астрид, – сказал Лонни.

– Ты не ответил о Жюле Мендельсоне, – сказал Филипп. Лонни помолчал.

– Жюль?

Из соседнего бунгало кто-то крикнул:

– Эй, Лонни, ты оставил грейпфрут и стаканчик с кофе на фонтане, и управдом разбушевался.

– Хорошо, хорошо, я все уберу! – в ответ ему крикнул Лонни.

– Он говорит, что ты превратил двор в свинарник! – прокричал тот же голос.

– Черт возьми, – раздраженно сказал Лонни. Он подошел к фонтану и подобрал остатки своего завтрака. – Я должен идти.

Филипп кивнул на прощанье и направился к лестнице, но остановился и оглянулся.

– Откуда ты знал Бэзила Планта?

– Бэзила Планта? – удивленно спросил Лонни.

– Да. Ты был хорошо с ним знаком?

– Довольно близко, – ответил Лонни.

– Где ты взял ту рукопись, что лежит на столе?

– А, это длинная история, – сказал Лонни.

– Хотел бы ее послушать, – сказал Филипп.

– Стащил у него однажды ночью, когда он вдрызг напился и полез в драку. А что?

– Он никогда не спрашивал потом тебя о рукописи?

– Он не знал, что я ее взял. А потом он умер.

– Ты ее не показывал Сирилу Рэтбоуну? – спросил Филипп.

– Сирил приходит сюда ради одного. Мы мало разговариваем.

– Эта рукопись стоит кучу денег, насколько я могу судить, – сказал Филипп.

– На самом деле? – заинтересованно спросил Лонни.

– Я остановился в «Шато Мармон». Это на случай, если ты захочешь поговорить о ней.

– Конечно. Извини, что принял тебя так, я не хотел тебя обидеть.

Филипп засмеялся.

– Послушай, – сказал он, прищелкнув пальцами, будто вспомнив о чем-то.

– Что?

– Ина Рей звонила, когда ты был в ванной. Она хочет, чтобы ты составил им компанию вечером в воскресенье, попозже.

Филипп пересек двор и начал спускаться по лестнице.

– Вот что я еще тебе скажу! – крикнул Лонни, стоя наверху лестницы.

– Что еще? – откликнулся Филипп.

– В ту ночь я был не единственным гостем Гектора Парадизо! – крикнул Лонни.

Филипп посмотрел на него и начал снова подниматься по лестнице, но Лонни остановил его жестом руки.

– Не сейчас, приятель. Меня ждет клиент. Плата обязывает.

* * *

Открыв дверь комнаты в «Шато Мармон», Филипп с удивлением обнаружил, что дверь балкона, выходящая на бульвар Сансет, открыта. Ему тут же пришла в голову мысль, что его обокрали, или грабители находятся все еще здесь. Медленно, стараясь, чтобы его не увидели через балконную дверь, он прокрался вдоль стены к балкону и захлопнул дверь. В это же мгновение за стеклом показалось женское лицо. Это была Камилла Ибери. Какое-то время они смотрели друг на друга через стекло. Затем Филипп открыл дверь, и Камилла вошла в комнату.

– Я подумала, что пришло время посмотреть, где ты живешь, – сказала она. Камилла выглядела смущенной, словно не была уверена, как он ее примет.

Филипп улыбнулся.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Я было подумал, что ты – воришка.

– Вот уж нет, всего лишь дама, разыскивающая кавалера, которого потеряла, – сказала она, еще больше смутившись от своей откровенности.

– Очень приятно. Мне самому неловко, как я ушел от тебя.

– Я не могла сдержаться, когда ты мне столько наговорил, – сказала она, – и не понимала, что так тебя люблю. То есть, я хочу сказать, что понимала, понимала с первой минуты, как мы встретились, и не хотела, чтобы ты покидал меня. – Казалось, Камилла готова расплакаться.

Филипп подошел к ней и обнял ее.

– Я рад, что ты пришла, – сказал он. Обняв ее еще крепче, он погладил ее лицо, затем поцеловал. Это был поцелуй, вызванный не плотским желанием, а любовью.

– Я должен тебе что-то сказать, чтобы между нами не было непонимания, – сказал Филипп. Он отошел от нее и посмотрел ей в глаза. – Я ходил повидаться с Лонни Эджем.

– Кто он?

– Парень из «Мисс Гарбо», который, как я слышал, пошел в ту ночь с Гектором к нему домой.

Она кивнула.

– Я предполагала, что ты туда пойдешь. Он – отвратительный?

– Совсем нет. Довольно заурядный, но не отвратительный.

– Ну же, расскажи мне. Теперь я на твоей стороне. И хочу послушать, хочу все знать. Абсолютно все.

– Он снимается для порновидео и считается чуть ли не звездой в этой области.

– Бог мой! Надеюсь, он не показывал тебе свои видео?

– Нет.

– Значит, он ушел из «Мисс Гарбо» с дядей?

– Да.

– А дальше? Что случилось?

– Нечто странное.

– Что же?

– Я не думаю, что это он убил твоего дядю. Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 12.

«Как ты знаешь, я всегда страстно желала стать актрисой, но почти ничего для этого не делала, если не считать фотопортретов, которые я сложила в папку с моими документами. Так вот, после того, как я привела в порядок свой дом на Азалиа Уэй, у меня появилось много свободного времени, и я подумала: сейчас или никогда. Но я даже не знала, с чего начать, а Жюлю решила не говорить об этом, поскольку он бы точно нашел причины, чтобы я отказалась от своей затеи. Как ни странно, но именно Глицерия имела связи в шоу-бизнесе, причем к Фей Конверс они не имели отношения. Ее сестра работала служанкой у директора по актерским кадрам «Колосс Пикчерс» и договорилась, чтобы я с ним встретилась. Этот директор послал меня на пробы на главную роль в одном из мини-сериалов, имея в виду, что на эту роль, возможно, захотят пригласить неизвестную актрису. По замыслу, героиня – сбившаяся с пути девушка, которая выходит замуж за человека из высшего общества, а затем убивает мужа. Завязка сюжета в том, что мать мужа, которая ненавидела ее, стояла за этим убийством. Но тебе ни к чему знать содержание этого чертова сюжета.

Так вот, я вырядилась. Пуки сделал мне прическу, Бланшетт – маникюр, и я отправилась в офис с видом, будто у меня весь мир в кармане. Я говорила изысканным голосом, которому научилась, услышав однажды, как говорит Паулина Мендельсон, или как говорят Мэдж Уайт и Камилла Ибери. Во время встречи я чувствовала себя бесподобно, потому что меня представили продюсерам и режиссеру, а я с ними болтала и заставляла смеяться. Они говорили удивительные вещи обо мне, вроде того, что я могла бы стать новой Морин О'Хара или Рондой Флеминг, или Арлин Даль из-за моих рыжих волос. Все шло превосходно. А затем они попросили меня почитать. Я запаниковала, вся зажалась и не смогла ничего толком прочитать. Я спотыкалась на каждой строчке и даже неправильно произносила некоторые слова. Я стала красная, как свекла, а сочетание такого цвета кожи с рыжими волосами ужасно. Я спросила, не могу ли я начать все сначала, они сказали: «Конечно», но по тому, как они это сказали, я поняла, что не получу этой роли.

Жюлю я ничего не рассказала. Директор по кадрам, у которого работает сестра Глицерии, сказал, что позвонит, когда в следующий раз подвернется какая-нибудь роль, но больше не звонил. А эту роль они дали Энн-Маргарет. Я догадываюсь, что им все-таки пришлось пригласить актрису с именем.»

ГЛАВА 13

– Кто же эта женщина? – спросила декоратор Нелли Поттс о своей последней клиентке. Нелли сидела за ленчем в «Плюще» на бульваре Робертсона с Петрой фон Кант, модной флористкой, чей магазин находился неподалеку.

– На ее счет у меня есть кое-какие подозрения, – ответила Петра, постучав по бокалу, давая знать официанту, чтобы ей принесли еще одну порцию «кровавой Мэри».

– Она истратила сорок тысяч долларов на новые занавески в доме, который она снимает, если не считать того, что она потратила на снос стены, чтобы расширить площадь гардеробной и уборной, – сказала Нелли.

– И все эти костюмы от «Шанель», – добавила Петра, занимавшаяся аранжировкой цветов для леди, которую они обсуждали.

– Только представь, что она тратит столько денег на дом, который сняла на три года.

– Это не должно тебя волновать.

– Не похоже, что она получила наследство.

– Господи, конечно, нет.

– При этом она, кажется, не работает.

– Если вообще чем-то занимается, – сказала Петра. – Болтает без умолку. Все время просит рассказать, для каких приемов я поставляю цветы да какие цветы заказывают мне клиенты, и даже сколько все это стоит.

– И о моих клиентах она хочет все знать. Не примет решение, пока я ей не расскажу, что у кого-то из тех, о ком она читает в колонке светской хроники Сирила Рэтбоуна, нет такой же софы, какую я ей предлагаю, или таких же тканей, только тогда она соглашается со мной. Но в общем-то она мне нравится.

– И мне тоже.

– Ее, верно, содержит кто-то очень богатый, – сказала Нелли.

– Это точно, – ответила Петра.

– Она оплачивает счета?

– Сразу, даже не дожидается начала месяца.

* * *

Без светло-русого парика, без голубых теней на глазах, без голубых контактных линз, то есть без того, в чем представала она перед посетителями ночного клуба как Марвин Маккуин, Гортензия Мэдлен, грозный литературный критик журнала «Малхоллэнд», возвращалась к своей реальной жизни, в которой коммерческий успех других вызывал у нее ярое презрение. Свои волосы она зачесывала назад и закалывала в пучок, как все старые девы, носила очки с такими сильными стеклами, что они увеличивали ее глаза, губы поджимала, чтобы скрыть выступавшие вперед зубы, не меняя их положение даже тогда, когда жевала любимую хлорофилловую жвачку, от которой язык ее становился зеленым.

В тот день постоянное выражение недовольства на ее лице еще больше усугубилось. Сквозь каждую пору ее тела просачивалось недовольство. Даже разгромная критическая статья, только что написанная о последней работе популярного писателя, которая наверняка ранит автора, а ради этого статья и писалась, не могла смягчить ее недовольства, как это бывало раньше после написанных ею разгромных статей, или на минуту ослабить ее внутреннюю раздраженность.

В руке она держала письмо с отказом, который она восприняла очень болезненно, потому что это письмо, присланное вместе с записями печальных песен о потерянной любви, которые она с таким старанием записала за свой счет, было от дискжокея одной из радиостанций. Дискжокей, которого звали Деррик Лэфферти, поклонялся святыням, которые он называл «шансонье, давно сошедшие с эстрады вечерних клубов», таких, как Либби Хольман, Мейбл Мерсер, Спивви и Бриктоп, но ее записи он нашел неподходящими для исполнения в его программе, хотя она пела те же песни, что и певицы, перед которыми он благоговел. Она и представить себе не могла, что отказ так глубоко ее ранит.

Сквозь тонкие, как бумага, стены, отделявшие ее от соседнего офиса, она слышала как Сирил Рэтбоун, автор колонки светских сплетен в «Малхоллэнд», смеялся и болтал с кем-то по телефону, принимая приглашения, выслушивая информацию для своей колонки, назначая встречи в фешенебельных ресторанах. Гортензия Мэдлен ненавидела Сирила Рэтбоуна, считая его филистером.

Она собралась уже было поднять трубку телефона, чтобы заказать себе бутерброд для очередного одинокого ленча за своим письменным столом, как раздался звонок. Плохое настроение сказалось на том, как она произнесла «Алло», которое прозвучало как лай злой собаки.

– Гортензия? – спросил голос в трубке.

– Кто говорит? – ответила она злобно.

– Каспер Стиглиц.

– О, Каспер, привет.

– Что, черт возьми, случилось с тобой?

– Ничего особенного.

– Ты напугала меня до чертиков. Гортензия ненавидела это выражение.

– Я работаю, только и всего.

– Кого сегодня распинаешь? Она проигнорировала его вопрос.

– Какова причина твоего звонка, Каспер?

– Я звоню, чтобы пригласить тебя на обед в воскресенье. Небольшой прием в моем доме.

Как и все в городе, Гортензия знала, что Каспер Стиглиц катится вниз и давно не в почете, и готова была отказаться.

– Жюль и Паулина Мендельсоны придут, и еще несколько человек, – сказал Каспер, не дожидаясь ее ответа. В голосе Каспера безошибочно можно было услышать нотку гордости, когда он назвал имя Мендельсонов.

Гортензия была ошеломлена. Никак не могла поверить, что ее приглашают на прием, где будут присутствовать Мендельсоны. Из соседнего офиса опять послышался громкий хохот Сирила Рэтбоуна, бурно отреагировавшего на услышанную о ком-то сплетню. Она знала, как Сирил Рэтбоун добивался личного знакомства с Паулиной Мендельсон, и как Паулина Мендельсон отвергла его домогательства и никогда не приглашала его на свои приемы, чтобы он писал о них. Перспектива того, что Сирил узнает о приглашении ее на прием, была настолько привлекательна, что она впервые со времени получения письма с отказом от Деррика Лэфферти почувствовала радость.

– Позволь мне заглянуть в еженедельник, Каспер, – сказала она, хотя этого ей не требовалось, поскольку у нее вообще не было никаких планов, если не считать выступлений в «Мисс Гарбо», но она потянула время, прежде чем ответить. – Когда это будет?

– В воскресенье, – сказал Каспер.

– Придется изловчиться, но я смогу, – сказала Гортензия.

– В восемь часов. После обеда будет фильм.

– Великолепно, Каспер.

* * *

Фло Марч лежала на новеньком шезлонге около бассейна, обставленного новой мебелью для бассейна, в точности такой, как у Перл Сильвер, о чем ей сообщила Нелли Поттс, декоратор. Верхнюю часть купальника Фло спустила и лежала так, чтобы лучи предзакатного солнца, уже не такие сильные, как днем, падали на ее спину и плечи. На столике рядом с шезлонгом стоял таймер, чтобы звонком подсказать, что двадцать минут прошли, именно таким временем советовал ей ограничиться ее тренер по аэробике. Белый телефон с длинным проводом также стоял на столике на случай, если позвонит Жюль, а она знала, что он наверняка позвонит. Тут же стояло ведерко со льдом, несколько банок «коки», лосьон для загара, лежал последний номер «Малхоллэнда», открытый на странице с колонкой Сирила Рэтбоуна, золотой портсигар с ее именем, выложенным сапфирами, золотая зажигалка и бинокль. Фло, более одинокая, чем сама себе признавалась, пристрастилась наблюдать с помощью бинокля за соседями, живущими на холме над Азалиа Уэй.

Она задремала, но плачущий вой маленькой собачки разбудил ее. Открыв глаза, она сняла большие темные очки и увидела смотрящего на нее белого вестхайлендского терьера.

– Ну и ну! Привет! – сказала Фло собачке. – Что ты здесь делаешь? Ты чья? – Она похлопала в ладоши, и собачка запрыгнула к ней на шезлонг. – Какая ты премиленькая собачонка. Потерялась? – Она села, натянула купальник. – Пить хочешь? Хочешь воды? – спросила она. Она встала и прошла к дому, где лежал аккуратно свернутый ее новым садовником-мексиканцем садовый шланг, налила немного воды в красный глиняный поддон для горшочков с геранью, которые садовник расставил вокруг террасы. – Иди сюда, попей воды! – крикнула она собачке. Когда собачка подбежала, Фло села на стоявший рядом стул и стала наблюдать, как она пьет. Закончив, собачка прыгнула на колени Фло, которая прижала ее к себе, как ребенка. – О, какое ты ласковое существо, – сказала она. Так она сидела с собакой, испытывая удовольствие.

– Простите, мэм, – послышался голос из-за высоких кустов, отделявших дом Фло от соседнего дома. Фло, хотя и слышала голос, но не отвечала, поскольку ее никогда не называли «мэм».

– Мэм? – повторил голос.

– Вы ко мне обращаетесь? – крикнула Фло, хотя никого не видела за высокими кустами.

– Вы не видели нашу собачку?

– О, да, она здесь, – сказала Фло.

– Вы не будете возражать, если я зайду к вам и заберу ее, мэм? Мисс Конверс очень рассердится на меня, если она снова убежит. В мои обязанности входит присматривать за ней, но я не могу вести дом мисс Конверс и одновременно следить за маленькой Астрид.

– Конечно, конечно, заходите, – сказала Фло. Она поднялась со стула и подошла к шезлонгу, где лежал ее махровый халат от «Портхолта», гармонирующий с ее купальными полотенцами.

– Вот ты где, озорная собачонка, – сказала служанка, которая, обойдя сад, вошла в ворота. – Извините, что она побеспокоила вас, мэм.

– О, нет, не ругайте ее. Она меня совсем не побеспокоила. Она замечательная, такая дружелюбная, не правда ли, дорогая? Как, вы сказали, зовут ее?

– Астрид.

– Какая странная кличка для собаки, – сказала Фло.

– Назвали так в честь какой-то звезды конькобежного спорта, которая умерла, или что-то в этом роде. У меня и так голова забита, чтобы еще помнить историю собаки. Как бы то ни было, моя хозяйка мисс Конверс получила ее от миссис Роуз Кливеден, ее приятельницы, после того, как миссис Кливеден сломала ногу, когда упала, запнувшись об Астрид, на ленче сразу после похорон, а она в свою очередь получила собаку в наследство от Гектора Парадизо, который пять раз в себя стрелял, хотя говорят, что это было самоубийство. Или что-то такое. У этих людей никогда ничего толком не поймешь. – Служанка покачала головой с сердитым выражением.

Фло смотрела на нее зачарованно.

– Вы имеете в виду, что это собака Гектора Парадизо? – спросила она.

– Будьте с ней осторожны, потому что она отгрызла кончик пальца одному молодому человеку, – сказала служанка. – Забыла его имя.

– Но она самая ласковая из всех собак, что я видела. Не могу поверить, что она может наброситься на человека, – сказала Фло. Собаку она держала на руках. – Как вас зовут? – спросила она.

– Глицерия, мэм. Извините, что мы побеспокоили вас.

– Нет, нет, не побеспокоили, – торопливо сказала Фло. Она ни с кем не разговаривала, кроме Жюля, с тех пор как два дня назад у нее побывала Нелли Поттс, которая наблюдала, как развешивали шторы стоимостью в сорок тысяч долларов. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – спросила она Глицерию, не желая отпускать ее.

– Выпить? О, нет, мэм, – сказала Глицерия.

– Я не имею в виду выпить спиртное, а что-нибудь, вроде «коки» или чая со льдом, или что-то еще.

– Что ж, может быть, чай со льдом, только я не услышу отсюда телефонные звонки, а мисс Конверс это не понравится, – сказала Глицерия.

– Какая мисс Конверс? – спросила Фло с любопытством.

– Как какая? Мисс Фей Конверс, конечно, – ответила Глицерия.

– Фей Конверс? – воскликнула Фло. Она с трудом сдержала себя. – Кинозвезда? Фей Конверс живет рядом со мной за этой живой изгородью?

– Вы не знали этого? Разве вы не заметили, что каждый день мимо нас проезжают туристические автобусы?

– Нет, не знала. Не могу придти в себя. Фей Конверс – моя соседка. С трудом верится.

Она бросилась в дом, напевая от счастья, открыла банку чая со льдом для служанки Фей Конверс.

– Вы можете оставлять Астрид у меня в любое время! – крикнула она из дома. – Я присмотрю за ней, если вы очень заняты. Всю жизнь мне хотелось иметь собаку.

* * *

Жюль Мендельсон впервые увидела собачку по кличке Астрид в доме Гектора Парадизо, когда приехал туда рано утром после звонка, сообщившего, что Гектор умер. Фло он об этом не рассказал, а потому не разделял ее энтузиазм в отношении Астрид, и собачка, в свою очередь, упорно проявляла антипатию к Жюлю. Хотя она не набрасывалась на Жюля, как сделала это с Киппи, но лаяла на него с такой злобой, когда он навещал Фло, что Жюль приходил в ярость, которую Фло никогда в нем раньше не замечала.

– Я прихожу сюда, чтобы расслабиться. И вовсе не желаю, чтобы это злющее отродье лаяло на меня, – говорил Жюль, уставившись на собаку и тяжело дыша.

– Эта собака Фей Конверс, Жюль. Она заходит ко мне в гости, – ответила Фло, подчеркивая известность имени хозяйки собаки, что, но ее мнению, должно было усмирить ярость как ее любовника, так и собаки. Фло с большим удовольствием упоминала имя Фей Конверс в разговорах, особенно после того, как узнала, что Фей – ее ближайшая соседка. Тот факт, что знаменитая кинозвезда даже не знает о ее существовании, не играл для нее роли.

– Иди сюда, непослушная собачонка, и перестань лаять, – сказала Фло Астрид, показывая рукой, чтобы собачка заняла место рядом с ней на ее заново обитой софе, материал на которой, как ей рассказала Нелли Поттс, был в точности такой же, как на мебели в гостиной Роуз Кливеден.

– Убери ее отсюда, – зло сказал Жюль, указывая на Астрид. – Не хочу здесь никаких собак.

После этого Фло, заслышав шум машины Жюля на подъездной дорожке, отсылала Астрид через дыру в живой изгороди во двор к Фей Конверс, опасаясь, что Жюль запретит ей общаться с Астрид. Собачка стала играть важную роль в жизни Фло. Каждое утро по возвращении с собраний «анонимных алкоголиков» Фло свистом звала Астрид, и собака через известную ей дыру в изгороди, отделявшую участок Фло от участка Фей Конверс, прибегала на ее зов. Видно было, что собаку ее хозяйка мало ласкает, а потому Фло без устали носила ее на руках, гладила, разговаривала с ней. Она купила для нее специальную миску и разного сорта собачьей еды. Ей нравилось брать с тарелка кусочек еды и подбрасывать его в воздух, чтобы Астрид ловила.

Частенько Глицерия приходила к ней, чтобы выпить чашечку кофе или стакан чая со льдом, в зависимости от погоды, и поболтать. Фло, жадная до новостей о своей знаменитой соседке, восторженно внимала пикантным подробностям, которые Глицерия рассказывала ей о Фей Конверс. Иногда по ночам, оставшись одна, Фло наводила бинокль на дом Фей Конверс и наблюдала за кинозвездой (если она была в городе), принимавшей нескончаемый поток гостей. Как хотелось Фло Марч оказаться среди знаменитых и изысканных людей, но она прекрасно понимала, что ей предназначена только одна роль – роль любовницы Жюля Мендельсона.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 13.

«Еще я занималась теннисом. Я выросла в окружении, где не играют в гольф или теннис. Что касается тенниса, то мне всегда представлялось, что эта игра для людей «первого сорта». И еще мне нравилась одежда для тенниса: короткие шорты, кепка с козырьком. Поэтому по утрам, три раза в неделю, я брала уроки тенниса на корте отеля «Беверли-Хиллз». И знаешь, что? У меня очень хорошо получалось. Инструктор по теннису говорил, что у него никогда не было ученицы, которая бы так быстро освоила эту игру.

Когда Фей Конверс уехала на выездные съемки очередной ее картины, Глицерия сказала, что я могу без проблем пользоваться кортом Фей, которой был расположен рядом с домом. Для меня это было все равно, что иметь свой собственный корт. Но проблема все-таки существовала: мне не с кем было играть.»

ГЛАВА 14

Для Гектора Парадизо было бы непостижимым представить, что его когда-нибудь забудут, ведь пока он был жив, то все в нем нуждались, он всегда был заметной фигурой, всегда о нем говорили, его одинаково любили и ненавидели. Но факт оставался фактом: после его кончины память о нем стала быстро исчезать, поскольку после себя он не оставил людям ничего, что напоминало бы о нем: ни наследников, так как никогда не был женат, ни дела, так как никогда серьезно ничем не занимался. Не осталось у него и родственников, если не считать племянницы.

Сидя в постели, больная Роуз Кливеден не переставая говорила по телефону. Отвязаться от нее было невозможно. В монологи вмешивались лишь звуки кубиков льда, ударяющиеся о стенки бокала.

– Недавно кто-то спросил меня: «Ты помнишь Гектора Парадизо?» Боже мой! Представь только, если когда-нибудь дорогой Гектор услышал бы, как спрашивают «Ты помнишь Гектора Парадизо?» Ты слушаешь меня, Камилла?

– Да, я слушаю, Роуз, – ответила Камилла.

– Тогда скажи что-нибудь.

– Могу повторить то, что сказала пять минут назад, Роуз: я должна повесить трубку.

Филипп поцеловал Камиллу на прощанье.

– Как бы мне хотелось пойти с тобой, – сказала Камилла.

– Никудышная идея, – сказал Филипп.

– Просто хочется посмотреть, как выглядит порнозвезда, – сказала Камилла.

– Подумать только, как вы изменились, миссис Ибери, – сказал Филипп.

Когда Лонни Эдж давал согласие на встречу с Филиппом Квиннеллом в кафе «Вайсрой» на Сансет-Стрип, то поставил условие: никаких разговоров о Гекторе Парадизо. Филипп согласился.

– Речь пойдет о рукописи, что есть у тебя. Рукописи Бэзила Планта, – сказал Филипп. – Почему ты ее не принес?

– Не могу допустить, чтобы эта рукопись исчезла из моего поля зрения, приятель, – сказал Лонни. С тех пор, как Филипп Квиннелл намекнул, что рукопись может стоить уйму денег, он стал рассматривать стопку измятых листов как чулок с деньгами, на черный день. С распространением СПИДа желающих поразвлекаться с мальчиками становилось все меньше, и Лонни, возраст которого приближался к тридцати, начал подумывать о своем будущем. Рукопись он убрал со стола в гостиной, положил в папку и спрятал за стопкой сорочек в гардеробе.

Керли, управляющий кафе «Вайсрой», где когда-то работала Фло Марч, кивнул Лонни, когда тот вошел в кафе.

– Давненько тебя не было видно, – сказал он. Лонни кивнул в ответ.

– Пришел повидаться с мистером Квиннеллом, – сказал он, осматривая помещение опытным глазом.

– Он ждет тебя в кабине номер тринадцать, – сказал Керли.

– Бывшая кабинка Фло, – сказал Лонни.

– Точно. Скучно здесь без рыжей. Она разбогатела, как я слышал.

Когда Лонни сел за столик Филиппа, они заказали кофе подошедшей официантке.

– Хочешь позавтракать? – спросил Филипп.

Лонни родился в бедной семье и привык не отказываться от предложения получить что-нибудь за чужой счет, и сейчас, несмотря на то, что он уже завтракал, ответил утвердительно:

– Конечно, закажи мне несколько пирожных, яичницу с ветчиной, гренки. Пожалуй все.

– Значит, ты не принес?

– Что?

– Рукопись Бэзила Планта.

– Я же сказал, что не хочу упускать ее из виду.

– Но я не могу сказать, стоит ли она чего-нибудь, пока не прочту, – сказал Филипп.

– Я думал, что ты прочел ее у меня дома, пока я принимал душ.

– Я только на минуту взглянул на нее. Я думаю, что она и есть та рукопись, пропавшая рукопись знаменитого романа, но я должен знать это наверняка, прежде чем делать какие-то выводы. Ты не заметил, на страницах есть какие-нибудь пометки?

– Какие пометки?

– Записи? Вставки? Что-нибудь в этом роде. Написанное на полях от руки?

Лонни пожал плечами.

– Не знаю. Вообще-то я даже никогда не читал всю эту чертовщину. Как ты думаешь, сколько она стоит, если окажется тем, чем ты думаешь?

– Не могу сказать. Только три главы рукописи опубликованы, остальное после смерти Бэзила не смогли найти.

– Бэзил был жуткий пьяница. Когда пьет, становится совсем плохим. В остальное время был лучшим парнем на свете. И все-таки, хотя бы приблизительно, сколько она может стоить, как ты думаешь?

– Не знаю. Могу только предполагать. Может быть, и много, но я должен быть уверен, что это не подделка, прежде чем заняться ею.

Объясняя Лонни все сложности идентификации пропавшей рукописи, Филипп поднял глаза и увидел Жюля Мендельсона, входящего в кафе с «Уолл-стрит Джорнэл» в руке. Лонни, сидевший спиной к входу, не видел его. Филипп проследил, как Керли, разговаривал с Жюлем словно с хорошо знакомым, но уважаемым человеком, провел его к столику у окна. Сев за стол и развернув на нем журнал, Жюль принялся за чтение. Он даже не взглянул на подошедшую официантку, которая поставила перед ним чашку кофе.

– Извини, – сказал Филипп Лонни, когда к ним подошла официантка, принесшая завтрак для Лонни. – Я сейчас вернусь.

– Это там, оранжевая дверь рядом с кассой, – сказал Лонни, показывая, где находится мужской туалет.

Филипп кивнул и направился к туалету. Через минуту он вышел и подошел к столику Жюля.

– Мистер Мендельсон, – сказал он.

Жюль оторвал взгляд от журнала, но сделал вид, что не узнал Филиппа.

– Я Филипп Квиннелл, – сказал Филипп.

– Да, – сказал Жюль, продолжая читать и всем видом показывая, что вести с ним разговор не намерен. Он возненавидел Филиппа с того дня, когда статуэтка балерины Дега упала и потрескалась, в чем, по его мнению, был виновен Филипп, а не его собственная раздражительность.

Словно прочитав его мысли, Филипп сказал:

– Я сожалею об инциденте со статуэткой балерины Дега. Я написал миссис Мендельсон записку с извинениями.

– Она говорила, мне, – сказала Жюль, не поднимая глаз.

– Не ожидал, что вы завтракаете в подобном заведении, – сказал Филипп.

– Я не завтракаю, а пью кофе, – ответил Жюль. – Я прихожу сюда в это время читать газеты. – Он постучал пальцем по газете, давая понять Филиппу, чтобы он ушел.

– Здесь, как я вижу, бывает много клиентов, – сказал Филипп. – Посмотрите на того парня, уплетающего оладьи. В джинсах, майке и ветровке.

– Кто он?

– Проститутка. Порнозвезда.

Жюль кивнул, не проявив интереса, и уткнулся опять в газету.

– Не понимаю, к чему вы клоните, – сказал он, фыркнув.

Филипп улыбнулся и продолжал:

– Вы знаете, что о нем говорят, не так ли?

– Конечно же, я знаю. Я не из тех, кто заглядывается на мужчин.

– Говорят, этот парень убил Гектора Парадизо. Жюль натянуто улыбнулся.

– О, это – избитая тема. Гектор Парадизо покончил с собой, мистер Квиннелл.

– Нет, он не убивал себя, мистер Мендельсон.

– Вам достаточно заглянуть в полицейский протокол.

– В тот вечер, после приема у вас, Гектор отправился в бар под названием «Мисс Гарбо». Это один из баров, где богатые малые решают вопросы финансового характера, чтобы получить молодого компаньона. Есть несколько свидетелей, которые могут подтвердить, что Гектор покинул бар в компании этого молодого человека. Я просматривал полицейский протокол. Этого факта в нем нет. Вы все еще будете утверждать, что Гектор Парадизо отправился с вашего приема прямо домой, чтобы всадить в себя пять пуль?

– Разыгрывать детектива – вероятно, самое главное занятие в вашей жизни, Квиннелл, но для меня это не имеет абсолютно никакого значения, – сказал Жюль. Он медленно перевернул страницу и продолжал читать статью об освобождении из тюрьмы после пяти лет заключения финансиста с Уолл-стрит Элиаса Рентала.

– Это чертово дело не имеет никакого отношения к моей жизни, – сказал Филипп. – Какое, черт возьми, мне дело, поймают они убийцу или нет? Если бы в тот вечер я не был у вас в доме и не ушел бы с Камиллой Ибери и не был бы с ней, когда вы позвонили, чтобы сообщить, что Гектор умер, и не пошел бы с ней в дом Гектора, где опознал тело, то, возможно, даже не вспомнил бы о нем, потому что это меня не касается. Меня интересует только одно: почему это дело замяли? Причина может быть в том, что это «убийство на почве гомосексуализма», как его называют бульварные газеты. Он подхватил мальчика в «Мисс Гарбо». Привел этого мальчика в свой дом. Подрался с ним, возможно, из-за денег – говорят, что он был связан, – и был убит. Сценарий не особенно выдающийся, но и не особенно ординарный. Подобное случилось в прошлом году с известным декоратором из Нью-Йорка. Берти Лайтфут. Помните? Уверен, Паулина знала его. И в Сан-Франциско было подобное. С владельцем галереи. Как его звали? Людовик Като, не так ли? Та же самая история. Зарезан ножом таинственным незнакомцем, тоже был связан. Но почему подобное дело замолчали здесь, в Лос-Анджелесе? Вы думаете, люди из вашего привилегированного круга не знали, что Гектор был голубой? Не думаю. В вашем кругу, возможно, об этом не говорили, но знали. Кого вы пытаетесь оградить? У него не было семьи, для которой подобное разоблачение было бы стеснительным. Только племянница, с которой у меня близкие отношения, и теперь она хочет, чтобы это дело был раскрыто.

– Послушай, Квиннелл, – сказал Жюль, наконец оторвавшись от чтения. Голос его прозвучал грубо. Он не привык иметь дело с людьми, которые относятся к нему без почтения.

– Да?

– Слушай меня внимательно, задница. Ты сам не знаешь, о каком дерьме говоришь.

– А, известный коллекционер и филантроп наконец заговорил, – сказал Филипп.

Оба пристально посмотрели друг на друга, и Филипп отошел.

* * *

Иногда, после того, как они кончали заниматься любовью, Жюль – все еще голый, все еще в постели – хватал трубку телефона и звонил в свой офис, чтобы передать мисс Мейпл свои распоряжения. Дважды он разговаривал с президентом в Белом доме, все еще лежа в постели Фло с телефонным аппаратом на груди. Однажды Фло слышала, как он сказал: «Наилучшие пожелание Барбаре» как само собой разумеющееся, как будто эти слова не имели особого значения, о чем она позже рассказала Глицерии. В тот день он жестом попросил Фло принести ему выпить чего-нибудь холодного, не прерывая разговор. Фло восхищалась способностью Жюля вести деловые разговоры по телефону, речь в которых шла о больших суммах денег. Продать это. Купить то. Она была преисполнена сознанием собственной важности только оттого, что слышала, какие огромные суммы денег обсуждаются по телефону из ее дома. Она узнала, что Симс Лорд – адвокат и ближайший помощник Жюля, что Реза Балбенкян – его посредник в Нью-Йорке, что мисс Мейпл – секретарь уже больше двадцати лет, что Жюль иногда называет ее Патокой. Именно мисс Мейпл, которую Фло никогда не встречала, оплачивала ее счета и высылала ей по почте деньги на карманные расходы. Фло протянула Жюлю банку чая со льдом.

– Терпеть не могу баночный чай со льдом, – сказал Жюль. – Вообще-то я ненавижу пить из банок, и точка.

– О, – сказала Фло. Она всегда чувствовала себя обиженной, когда Жюль критиковал то, что она делала.

– Послушай, – сказал Жюль, беря ее за руку. – Как зовут декоратора, услугами которого ты пользуешься?

– Нелли Поттс, – сказала Фло.

– Правильно, Нелли Поттс. Попроси ее позвонить «Штеубену» в Нью-Йорк. Скажи, чтобы она заказала для тебя приличные бокалы и стаканы. По двенадцать штук разного вида. Бокалы для воды, высокие стаканы для виски, бокалы и рюмки в старинном стиле, для красного и белого вина, для шампанского. Вкус выпивки намного лучше, когда пьешь из хорошего бокала.

– Блеск! – сказала Фло в восхищении. – Может быть, сделать на них монограммы? Например ФМ? Я где-то читала, что у Дона Белканто бокалы с монограммами.

– Нет, нет, монограммы – это безвкусица, – сказал Жюль, – и займет много времени. Закажи обычные бокалы. Пусть пошлют их через транспортную контору. Через два дня они будут здесь. И тогда ты сможешь подавать мне выпивку в приличных бокалах.

– Позвоню Нелли позже, – сказала Фло. Ее обрадовала перспектива занять чем-то свое время.

– Кстати, о Нелли Поттс, – сказал Жюль, протягивая руку и беря конец новых штор. – Ты имеешь представление, сколько стоят эти шторы?

– Да, конечно, Жюль, – ответила Фло.

– Не слишком ли много денег ты потратила на шторы, Фло? Ты хотя бы поинтересовалась вначале их ценой?

– Да, Жюль.

– И тебя не смутила чрезмерность цены? Фло удивленно подняла брови.

– Но тебе это по карману, Жюль, – сказала она.

– Дело не в этом.

– А в чем же?

– Этот дом мы сняли в аренду. Тратить сорок тысяч долларов на шторы для дома, который снимаешь, бессмысленно. Ты же не сможешь из взять с собой, когда съедешь отсюда. Эта бывшая телезвезда, у которой ты сняла дом, и так извлечет выгоду из ремонта, сделанного здесь.

– Не надо мне каждый раз тыкать в нос, что мы этот дом арендуем, Жюль. Кстати, переоборудование моей гардеробной, которое сейчас проводят, будет стоить тебе не меньше, – сказала Фло.

– Не могу поверить.

– Разве я этого не стою, Жюль? Каждый раз, когда ты высказываешь недовольство по поводу моих затрат, я готова отказаться от наших договоренностей, – сказала Фло высокомерно.

– Давай-ка прекратим этот разговор, Фло. Я устал. У меня достаточно других забот.

Фло поднялась с постели, где лежала, прижавшись к Жюлю. Взяла халат и надела его.

– Я хочу, чтобы ты купил этот дом для меня, Жюль, – сказала она. – Менеджер Трента Малдуна, говорит, что он готов его продать.

– Сейчас не время говорить о покупке дома, – сказал он. – Я же тебе только что сказал, что устал и у меня много забот.

– Ты постоянно увиливаешь от этого, Жюль. Никак не можешь найти подходящего времени. Мне надо иметь что-то свое, личное. Я живу в доме, который арендован, езжу на машине, взятой напрокат. Что со мной будет, если с тобой что-нибудь случится? Я уже привыкла жить обеспеченно.

– О тебе позаботятся. Симс Лорд все устроит, – сказал Жюль.

– Ты знаешь, Жюль, я целыми днями сижу здесь, ожидая тебя. У меня нет друзей, никто сюда не приходит, кроме служанки, которая работает у Фей Конверс. У меня нет работы. Ты боишься показаться со мной на людях, поэтому я почти не выхожу никуда. У меня тридцать костюмов от «Шанель», эти чертовы шторы, стоимостью сорок тысяч долларов, да еще будет сотни две бокалов без монограммы, вот и все. Но этим жизнь не заполнишь. Поэтому, я повторяю, я хочу, чтобы что-то принадлежало мне, какая-нибудь собственность.

– Хорошо, хорошо, я куплю тебе дом, – сказал он.

– Спасибо, Жюль, и еще я хочу иметь паспорт на собственную машину.

– Я лучше оденусь, – сказал он, поднимаясь с постели и подбирая одежду, раскиданную по комнате.

– Эй, Жюль, не мешало бы тебе спустить жирок на животе, – сказала Фло. – Паулина слишком много водит тебя на банкеты. Когда ты наклоняешься, чтобы завязать шнурки на ботинках, то лицо твое краснеет, а дыхание становится затрудненным.

Жюля рассердили ее слова, но в то же время он был тронут ее вниманием. Он не любил, когда напоминали о том, насколько он грузен. Недавно его взбесила статья в журнале, в которой о нем говорилось как о человеке чрезмерно больших пропорций. Но одновременно он был поражен тем, насколько его отношения с Фло отличались от отношений с Паулиной. Дома Жюль одевался и раздевался в своей комнате, Паулина – в своей, и они представали друг перед другом готовыми выйти в свет или отправляясь спать.

Фло подошла к нему и обняла за шею.

– Послушай, меня это вовсе не беспокоит. Я вижу в тебе только то, что люблю.

Кончив одеваться, Жюль прошел в гостиную, где Фло сидела на заново обтянутой софе и читала колонку Сирила Рэтбоуна в «Малхоллэнд». Ему показалось невероятно трогательным то, как Фло двигала губами, когда читала.

– О, ля-ля, – сказала Фло, выставив мизинец на руке таким образом, чтобы это напоминало, по ее мнению, жест великосветской дамы.

– Что такое? – спросил Жюль.

– «Паулина Мендельсон устраивает день открытых дверей в своей оранжерее для лос-анджелесского клуба садоводов», – прочитала она. «Миссис Мендельсон, элегантная жена Жюля Мендельсона, денежного туза, вывела редкий сорт желтой орхидеи – фалэнопсия» Я правильно прочитала название?

Жюль отвернулся. Не не переносил, когда две стороны его жизни случайно накладывались одна на другую.

– Ты же знаешь, Фло, двигать губами, когда читаешь, некрасиво, – сказал он.

– Я двигаю? – спросила она, прикрывая рот ладонью. – Когда я училась в школе «Святого причастия», сестра Андретта, моя учительница, обычно говорила: «Флоретт, ты двигаешь губами», и все дети в классе начинали смеяться. Я думала, что избавилась от этой привычки.

– Завтра я принесу тебе несколько книг, которые ты должна прочитать. Не все же тебе читать колонки сплетен.

– Только, ради Бога, не очень толстые, а то мои губы не выдержат.

* * *

Паулина Мендельсон не стала ничего говорить и устраивать сцен Жюлю по поводу запаха на его пальцах, который она почувствовала, когда поцеловала его руку. Вместо этого она стала внимательнее за ним наблюдать. Никаких выдающихся его признаков, никаких явных следов, таких, как следы губной помады на воротничках сорочек или на носовых платках, она не замечала. Впервые за двадцать два года жизни в «Облаках» их обычай встречаться в «комнате закатов» за бокалом вина перед тем, как идти переодеваться к обеду, был нарушен, когда Паулина несколько дней подряд не появлялась там после неожиданной вспышки ярости. Когда они ехали в машине по дороге на какой-нибудь очередной прием или обратно, она чувствовала, что мысли его витают где-то далеко, но, войдя в дом, где они были желанными гостями, они автоматически разыгрывали роль преданных супругов, и никто, даже самые внимательные наблюдатели, не замечали, что они разыгрывают маскарад. Несколько раз среди ночи Паулина просыпалась и видела, что Жюль лежит, уставившись в потолок, но промолчала. Она знала, что пришло время навестить ее отца в Мэне, но ничего не говорила о своих планах.

Она привыкла к роли жены одной из самых видных фигур в стране и была достаточно рассудительна, чтобы понимать, что довольно трудно найти замену мужу с таким положением даже для дочери Макэдоу. Она решила действовать осторожно. Жюль, обеспокоенный переменой в отношении к нему жены, ее холодностью, чувствовал, что с ней что-то случилось. Он предполагал, что она, вероятно, слышала о его любовной связи, хотя делал все возможное, чтобы это не стало предметом обсуждения и сплетен. Сама мысль о том, что его брак с Паулиной может распасться, казалась ему невероятной, хотя его страсть к Фло была в самом разгаре.

Чувствуя подозрения Паулины, оказавшись перед лицом крушения брака, который он так ценил, Жюль тем не менее продолжал свои послеобеденные визиты на Азалиа Уэй, поскольку его влечение к Фло не ослабевало ни на минуту. Напротив, его эротическая страсть возрастала с каждым днем. Он не мог спокойно видеть ее влекущих к себе грудей и обильно покрытого волосами лобка, которые казались ему более прекрасными, чем лицо. «Будь голой», – говорил он ей по телефону из машины, чтобы ни минуты времени, проведенного с ней, не было потеряно. Он желал ее все больше и больше, и она подчинялась. «Не пользуйся духами и дезодорантами», – попросил он однажды, – твой естественный запах сводит меня с ума». Он умолял ее говорить непристойности в момент близости, и она подчинялась. «Еще грубее», – шепнул однажды ей в ухо. Она поняла, что он имеет ввиду не ее прикосновения, а ее слова, и опять она подчинилась. Позже он спросил ее: «Где, черт возьми, ты научилась таким словечкам?»

Она лежала на спине в постели и курила сигарету, уставившись глазами в пространство, и ответила на удивление грубо: «Не читай мне мораль, коль сам этого требуешь, Жюль.»

Он посмотрел на нее, зная, что она права. На следующий день он принес ей подарок – кольцо с сапфиром, в окружении бриллиантов. Она была в восторге. «Как у принцессы Ди, – сказала она, – только больше. Я всегда мечтала, что если у меня будет кольцо, очень хорошее, то обязательно с сапфиром. Я тебе когда-нибудь об этом говорила Жюль? Нет, не говорила. Как же ты узнал?

– Это цвет твоих глаз, – ответил Жюль. Она была польщена.

– Ты меня удивляешь, Жюль. Временами ты такой мрачный и бесчувственный, что я было подумала, будто ты не замечаешь во мне ничего, кроме цвета волос на лобке.

Жюль громко рассмеялся. Он знал, что она по положению и интеллекту намного ниже его, но все-таки любил. Любил безумно.

– Я люблю тебя, Жюль, – сказала она просто.

– На самом деле? – спросил он.

Она подумала о том, что только что сказала. Она скорее преклонялась перед ним, чем любила, но в ее чувствах к нему любовь все-таки присутствовала.

– На самом деле, – ответила она.

В тот день, когда он уходил, она пошла проводить его до машины.

– Я с ума схожу по этому кольцу Жюль. Никогда не буду его снимать. Но не забывай и о доме, хорошо? Я хочу, чтобы дом был мой.

* * *

Несколько дней спустя две женщины, игравшие главную роль и жизни Жюля Мендельсона, случайно встретились на стоянке машин у салона Пуки. Паулина Мендельсон редко появлялась в салоне Пуки, чтобы сделать прическу. Она была одной из немногих особых клиенток Пуки, ради которых парикмахер с радостью корректировал свой насыщенный распорядок дня и регулярно приходил в «Облака», чтобы заняться ее волосами в изысканно обставленной гардеробной. Но в тот день, накануне приема у Каспера Стиглица, куда Паулина ни в какую не хотела идти, Пуки не смог выбраться в «Облака», получив приглашение слишком поздно, а потому Паулине пришлось ехать в Беверли-Хиллз, чтобы сделать прическу у него в салоне. Когда она припарковала машину на стоянке у салона, красный «мерседес» с откидным верхом, выезжая со стоянки, врезался в передок ее машины. В «мерседесе» сидела Фло, только что побывавшая в салоне.

– Я очень сожалею, – сказала Фло, выскочив из машины и подбежав к Паулине. – Это моя вина. Но я оплачу. Не беспокойтесь. Не так все плохо. Вмятина небольшая.

Взглянув в окно машины, она поняла, что стукнула машину Паулины Мендельсон.

– О, мой Бог, миссис Мендельсон, – сказала она, – с вами все в порядке?

– Да, все хорошо, я даже не почувствовала, – сказала Паулина. Она вышла из машины, чтобы осмотреть вмятину. – Не беспокойтесь, это всего лишь случайность. Девушка показалась Паулине знакомой. – Мы не знакомы? Раньше никогда не встречались? – спросила она.

– Нет, нет, мы не знакомы, – сказала Фло, оробев, и торопливо добавила: – Просто я знаю, кто вы. Я узнала вас по фотографиям в газетах и журналах. Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Я чувствую себя прекрасно.

– Спасибо, миссис Мендельсон. – Перед женой своего любовника Фло испытывала восхищение.

Паулина улыбнулась.

– Мне нравится ваш костюм, – сказала она.

– О, Боже, пытаюсь подражать вам, – сказала Фло, взволнованная комплиментом.

Паулина, взглянув на костюм от «Шанель», вспомнила что-то.

– Я знаю, где вас видела. На похоронах Гектора Парадизо. Вы были дружны с Гектором?

Фло начала нервничать.

– Да, я знала Гектора. Ну, мне надо бежать. Вы были так добры, миссис Мендельсон, благодарю вас.

– Скажите мне ваше имя. Я скажу Жюлю, что видела вас, – сказала Паулина.

– До свиданья, миссис Мендельсон. – Она побежала к своей машине, села, включила зажигание и отъехала. Она была сбита с толку. Фло Марч никогда не приходила на ум, что Паулина Мендельсон может быть доброй.

Хотя Паулина была не из тех жен, что легко покупаются на безделушки, особенно дорогие безделушки, тем не менее Жюль решил сделать ей подарок, чтобы смягчить сложившиеся между ними отношения. От принца Фредерика Гессе-Дармштатского, большого друга Паулины, который возглавлял отдел драгоценностей на аукционе «Бутбис» в Лондоне, Жюль слышал, что в ближайшие дни будут выставлены на продажу серьги с желтыми бриллиантами, и попросил его приобрести серьги для него.

В воскресенье, в день обеда у Каспера Стиглица, Уилли, парикмахер Жюля, приходивший обычно в предрассветный час, чтобы побрить его, пришел после обеда, подстричь ему волосы. Накануне Паулина с большой неохотой согласилась сопровождать Жюля на прием у Каспера Стиглица. «Для меня это имеет большое значение, Паулина», – сказал ей тогда Жюль. В его голосе прозвучало требование, слышать которое ей приходилось нечасто. Она подумала, что это подходящий момент, чтобы устроить ему сцену из-за женщины, с которой он встречался, но отказалась от своего намерения, не желая решать подобным образом возникшую в их жизни ситуацию. «Хорошо, Жюль», – сказала она.

– Посмотри-ка, что я купил для Паулины, – сказал Жюль, обращаясь доверительно к парикмахеру, что случалось очень редко, хотя Уилли ежедневно более двадцати лет приходил брить его. Он открыл ящик туалетного столика и достал небольшую бархатную коробочку. Открыв ее, он вынул пару сережек с желтыми бриллиантами, окруженными мелкими белыми бриллиантами.

– Видишь, – сказал он гордо, – она давно искала серьги, которые бы подходили к ожерелью и браслету с желтыми бриллиантами, а я узнал, что серьги будут выставлены на продажу на аукционе «Бутбис» в Лондоне, и на прошлой неделе мой человек приобрел их для меня.

Парикмахер Уилли ничего не понимал в желтых бриллиантах, он только видел, что они большие, а значит стоят дорого, а потому сделал вид, что восхищает ими. В этот момент в комнату вошла Паулина, одетая в неглиже. В руке она держала пару плечиков с платьями.

– Какое из платьев больше подойдет для твоих друзей мистера Стиглица и мистера Цвиллмана? – спросила она, показывая платья Жюлю. Он, знавший, что вкус у жены безупречный уловил нотку сарказма в вопросе, но не отреагировал.

– Привет, Уилли, – сказала она, обращаясь к парикмахеру.

– Привет, миссис Мендельсон, – сказал Уилли. Он продолжал стричь и подравнивать волосы Жюлю, но не упустил из виду, что в отношениях супругов, которых он так хорошо знал, произошли изменения. Жюль Мендельсон был не только его клиент, но и благодетель, давший ему деньги на приобретение салона на бульваре Сансет, где он обслуживал всех знаменитостей из киноиндустрии.

– Я бы выбрал вот это, – сказал Жюль, указывая на одно из платьев. – Ты же понимаешь – воскресный вечер, не такой уж роскошный прием, как ты думаешь?

– Никогда не бывала на воскресных приемах у гангстеров, – сказала Паулина. – Мне трудно судить.

– Мистер Стиглиц – продюсер, – сказал Жюль.

– Но мистер Цвиллман – гангстер, во всяком случае, так говорит Роуз Кливеден, – ответила Паулина. – Роуз советует надеть с корсажем.

– У меня для тебя подарок, – торопливо сказал Жюль, стараясь переменить тему разговора. – Вот. – Он протянул ей бархатную коробочку.

Паулина открыла коробочку и посмотрела на сережки.

– Очень милые, – сказала она без энтузиазма, на который рассчитывал Жюль, поднося столь необычный подарок. Жюлю показалось, что она хочет что-то добавить, и он ждал, поглядывая на нее через зеркало над туалетным столиком, пока Уилли продолжал свою работу.

– Я видела их в каталоге «Бутбис», который прислал мне Фредерик. Они принадлежали миссис Скорино. В котором часу мы должны быть у Стиглица?

Жюль и парикмахер переглянулись, смотря в зеркало. Жюль, смущенный, пожал плечами.

* * *

За Паулиной Мендельсон утвердилась слава самой гостеприимной хозяйки и лучшей собеседницы в обществе. Но эти качества она блестяще проявляла только с людьми, которых хорошо знала, или людьми творческих профессий, которых она приглашала иногда для того, чтобы разнообразить свои приемы. С людьми из делового мира: банкирами, чиновниками из музеев, правительственных служб, с которыми Жюль общался, ведя свою многостороннюю деятельность. Люди же, с которыми ей предстояла встреча в тот воскресный вечер в доме Каспера Стиглица, не принадлежали к ее кругу, но тем не менее она не собиралась изменять своим привычкам и как-то под них подделываться.

Войдя в гостиную Каспера Стиглица, Мендельсоны обнаружили намного больше людей, чем ожидали увидеть. По желанию Арни Цвиллмана, который осуществлял контроль над приготовлениями к приему, Каспер расширил круг приглашенных, чтобы менее заметным было отсутствие Арни и Жюля, когда они уединятся для разговора во время демонстрации фильма. Перл Силвер, вдову известного продюсера и хозяйку самого гостеприимного дома в колонии работников кино, пригласили только накануне. Обычно Перл Силвер не посещала дом Каспера Стиглица, но согласилась придти, когда узнала, что Марти Лески и Сильвия Лески тоже приглашены. Марти Лески, возглавлявший «Колосс Пикчерс», считался самым влиятельным человеком в киноиндустрии, а Сильвия Лески, чей отец был главой студии, пока его не сменил ее муж, всю свою жизнь провела в среде работников кино, и журналисты, такие, как Сирил Рэтбоун, относились к ней как к королевской особе Голливуда. Марти Лески был противником наркотиков, а потому не бывал у Каспера Стиглица, но в субботу за карточной игрой в клубе «Хиллкрест Кантри» ему рассказали, что на обед придет Жюль Мендельсон.

– Ты шутишь, – сказал он. – Жюль Мендельсон придет в дом Каспера Стиглица? И Паулина тоже? Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит?

Марти Лески не был амбициозным человеком, но, подобно многим в сфере кино, проявлял большой интерес к коллекционированию произведений искусства. По этой причине его незадолго до этого выбрали членом совета директоров Лос-Анджелесского Окружного музея изобразительных искусств. Он объяснил Сильвии, которая, подобно Паулине Мендельсон и Перл Силвер, не проявляла никакого желания идти к Касперу Стиглицу, что для него представляется великолепная возможность поближе познакомиться с Жюлем Мендельсоном с тем, чтобы впоследствии попытаться уговорить его передать свою замечательную коллекцию Лос-Анджелесскому музею, а не каким-то другим музеям, которые уже давно охотятся за сокровищами Жюля.

Дом Бельканто, прославленный исполнитель народных песен, имевший, как говорили, связи с мафией, и его четвертая жена Пеппер также были среди присутствующих. Известно, что Дом каждую пятницу играл в карты с Арни Цвиллманом в Палм-Спрингс, и именно Арни пригласил Дома и Пеппер придти к Стиглицу. Небольшой поначалу круг гостей расширили за счет Амоса Свэнка, ведущего телепрограммы, почти никогда не посещавшего приемы, а если и появлявшегося на них, то молчавшего большую часть времени, хотя он приковывал внимание всей Америки пять раз в неделю в своей программе «После полуночи». Амос только что в четвертый раз женился, и жена уговорила его пойти на прием, иначе он бы никогда не появился у Стиглица.

Перл Силвер и Сильвия Лески не были дружны с Паулиной, но состояли членами одних и тех же благотворительных комитетов, а потому они тепло поприветствовали друг друга. Женщины, не сказав друг другу ни слова, дали понять, что находятся здесь по принуждению. Паулина одиноко стояла в стороне, теребя в руке отделанную золотом и бриллиантами сумочку, и делая вид, что рассматривает картины Каспера Стиглица, ни одна из которых ей не понравилась. Внезапно среди толпившихся гостей она увидела Филиппа Квиннелла, с которым не встречалась со времени ленча в «Облаках» после похорон Гектора Парадизо, когда он так разозлил Жюля, что стало причиной падения статуэтки балерины Дега с настоящей розовой лентой в волосах.

– Восхищаетесь живописью? – спросил, подходя к ней, Филипп.

Жюль, стоявший рядом с Паулиной, приветствовал Филиппа кивком головы, но руку не протянул.

– Я ненавижу подобное искусство, эти огромные белые полотна с голубыми точками в середине. А вы? – спросила Паулина.

– Да, ничего общего с «Белыми розами» Ван Гога, – ответил Филипп.

Паулина улыбнулась.

– Мы скучали без вас, – сказала она.

– Не думаю, что Жюль скучал обо мне, – сказал Филипп.

– Но я скучала.

– Вы кажетесь сегодня какой-то другой, – сказал Филипп.

– Какой же?

– Печальнее, – сказал Филипп, немного подумав. Паулина улыбнулась, глядя на него с симпатией.

– Знаете, Филипп, если бы я была из тех, кто не соблюдает супружескую клятву, и если бы Камилла Ибери, не была моей лучшей подругой, я бы вам устроила сейчас такую сцену, несмотря на то, что я на пятнадцать, а может быть, на шестнадцать лет старше вас.

Филипп, смущенный, покраснел.

– Не припомню, когда чувствовал себя таким польщенным.

– Довольно неподходящее место для встречи, – сказала Паулина, указывая на комнату, заполненную гостями.

– Да, действительно. Я не мог поверить, когда услышал, что вы собираетесь придти.

– Мне тоже не верилось, – сказала она.

– Как поживает балерина Дега? – спросил Филипп.

– Отбыла в Париж на реставрацию. Жюль отправил ее туда на нашем самолете. В Лувре есть замечательный реставратор, о котором нам рассказал Пьер Розенберг. – Она прижала сумочку к груди и оглянулась вокруг, – Скажите, Филипп, мистер Стиглиц женат?

– С недавнего времени он живет один после целой серии скандалов, – сказал Филипп, – но на презентации они до сих пор появляются вместе. Об этом мне рассказал дворецкий Каспера Уиллер.

Паулина рассмеялась.

– Расскажите, кто эти люди? Я немного знаю Перл Силвер, а Сильвия Лески и я являемся сопредседателями благотворительного общества Седар-Синай. Но другие, кто они? Вы знакомы с ними?

– Нет, но кое-кого я знаю, – сказал Филипп. – Я не знаком с Амосом Свэнком, но он известный телеведущий.

– О, конечно, – сказала Паулина.

– И с Домом Бельканто я не знаком.

– А я знаю, кто такой Дом Бельканто. Он выступал на одном из благотворительных концертов. Но кто же остальные? – спросила Паулина. – Например, эта девица с выступающими зубами?

– Гортензия Мэдлен, литературный критик из «Малхоллэнд».

– А эта леди, говорящая с Марти Лески о кинобизнесе со скоростью сто слов в минуту?

– Мона Берг, известный киноагент, а рядом с ней Джоэль Циркон, тоже агент.

Если для Мендельсонов и Лески данный прием был не чем иным, как тяжелой обязанностью, то для Джоэля Циркона – ступенькой вверх по социальной лестнице. Его пригласили в последнюю минуту в качестве эскорта Моны Берг, которая не пожелала являться одна. Джоэль никогда не слышал о Жюле Мендельсоне, но был в полном восторге оттого, что находился в одной комнате с Марти Лески, Домом Бельканто и Амосом Свэнком. Его, кажется, даже не смущало, что они не заговорили с ним, когда он подошел к их группе. Заметив Уилларда, дворецкого Каспера Стиглица, с которым часто выпивал и проводил время в «Мисс Гарбо», Джоэль сделал вид, ради приличия, что знать его не знает.

– А который из них Арни Цвиллман? – спросила Паулина. – Он из тех людей, о которых все наслышаны, но представления не имеют, как они выглядят.

– Вот тот, очень загорелый, что разговаривает с Домом и Пеппер Бельканто, – ответил Филипп.

Паулина обернулась, чтобы рассмотреть его. Арни Цвиллман никогда не разрешал фотографировать себя. Поэтому когда «Лос-Анджелес Трибьюнэл» несколько лет назад опубликовала специальную статью о проникновении мафии в бизнес Лас-Вегаса, то раздел, посвященный Арни Цвиллману, не смогли проиллюстрировать хорошей фотографией, а воспользовались снимком, сделанным лет пятнадцать назад в одном из ночных клубов Лондона, где Арни проводил время, крутя роман с певичкой.

– Кто, черт возьми, этот Арни Цвиллман? – спросила Паулина. – Можете вы объяснить мне?

– Он тот человек, что поджег «Вегас Серальо» ради страховки.

– Так все о нем говорят. Но это ничего не объясняет.

– Его брата застрелили в собственном бассейне в Лас-Вегасе. Его предыдущая жена несколько раз попадала в больницу «Седар» после его побоев, но никогда против него не возбуждали дел. Он был связан с несколькими убийствами на почве гангстеризма, но умудрился избежать сетей последних шести прокуроров. Это вам что-нибудь объясняет? – спросил Филипп.

Но Паулина уже не слушала. В комнату входил человек, разговаривать с которым она не имела ни малейшего желания.

– О, Боже, ловец знаменитостей, – сказала она.

– Кого вы увидели? – спросил Филипп.

– Мистера Сирила Рэтбоуна, – ответила Паулина.

– Репортер колонки сплетен? – спросил Филипп. Он посмотрел в ту сторону, куда устремила взгляд Паулина, и сразу узнал человека, которого встретил в бунгало Лонни Эджа в тот день, когда приходил к нему, чтобы расспросить о смерти Гектора Парадизо.

– Да, он сводит меня с ума. Он проявляет ко мне нездоровый интерес. Пишет обо мне без конца. Умоляю, не отходите от меня, – попросила Паулина.

Непривычный к роли хозяина приемов, Каспер Стиглиц не встречал вновь прибывших гостей, чтобы провести их по комнате и познакомить с присутствующими, но Сирил Рэтбоун был не из тех гостей, которые ждут, когда хозяин их представит. Увидев в гостиной Паулину Мендельсон, эту знаменитость, он, не дослушав приветствие Пеппер Бельканто, бросился в ее направлении с видом гарцующей лошадки, протягивая к ней руки и восклицая напыщенным голосом, словно они были лучшими друзьями:

– Паулина! Как чудесно!

– Здравствуйте-как-поживаете? – произнесла скороговоркой Паулина. По движению Сирила Рэтбоуна Паулина поняла, что он собирается расцеловать ее в щеки, и если она, не желая неприятностей, вынуждена была пожать протянутую им руку, то уж позволить целовать себя в щеки человеку, которого она недолюбливала, не могла. Сирил уже приблизился к ее лицу, но она внезапно отступила.

– Я простужена, – сказала она, покачав головой. Рэтбоун покраснел, получив такой отпор. Он ненавидел Паулину за ее аристократическое высокомерие в отношении себя, но в то же время как подхалим испытывал чувство гордости от близости к такой знаменитости, как Паулина. Улыбнись она ему лишний раз или пригласи его на один из своих пользующихся славой приемов – и его ненависть испарилась бы, превратив его в самого преданного поклонника. Но этого не случилось.

– Вы знакомы с Филиппом Квиннеллом? Сирил Рэтбоун, – сказала Паулина, представляя их друг другу.

Сирил посмотрел на Филиппа с любопытством, поскольку его интересовало, кто был этот молодой человек, который, как он заметил, входя в гостиную, очень задушевно беседовал с Паулиной. Лицо Филиппа показалось ему знакомым.

– Простите, не расслышал вашего имени, – сказал он Филиппу.

– Квиннелл, Филипп Квиннелл, – сказал Филипп. Он припомнил, что Лонни, не разобрав его имени, представил его в тот день Сирилу как Фила Квина.

– Мы уже встречались?

– Если бы мы встречались, я бы наверняка запомнил вас, – сказал Филипп. Если бы Филипп не стоял рядом с Паулиной, то Сирил, вероятно, вспомнил бы, при каких обстоятельствах они встречались.

– Несмотря на присутствие здесь вас, Лески и Перл, прием кажется мне второстепенным, – сказал Сирил, обращаясь к Паулине и подразумевая, что он тоже принадлежит к перечисленным именам, которые по социальному положению стоят намного выше других гостей. Говоря это, он ожидал, что это замечание будет оценено Паулиной, но ошибся: она не засмеялась и не выразила согласия.

– Как поживают ваши желтые фаленопсии? – спросил он, пытаясь втянуть ее в разговор. Он нарочно упомянул о редком сорте орхидей, который она вывела, потому что он писал об этом в своей колонке.

– Очень хорошо, – ответила она.

– Только сегодня я вспомнил о нашем общем друге Гекторе, – сказал он, прибегая к последнему средству, чтобы завязать разговор.

Она молча кивнула.

– Дня не проходит, чтобы не случилось того, о чем бы мне не хотелось поделиться с Гектором, – сказал Сирил. В свое время именно Сирил Рэтбоун послал Гектору Парадизо вырезки из парижских газет с фотографиями Фло Марч, спасающейся от пожара в гостинице «Мерис», с Жюлем Мендельсоном на заднем плане. – Бывало, мы беседовали с ним каждый день.

У Паулины не было никакого желания заводить разговор о своем большом друге Гекторе Парадизо с таким человеком, как Сирил Рэтбоун. Паулина опустила глаза. Она никогда не понимала, что такого интересного находил Гектор в Сириле, а сейчас она опасалась еще того, что любое ее замечание может быть опубликовано в его колонке, и, возможно, не совсем правильно. Не поднимая глаз, она рассмотрела, что Сирил Рэтбоун носит галстук одной из привилегированных школ Англии, в которой он никогда не учился, а ноги с маленькой ступней обуты в чересчур начищенные ботинки от «Лобба» на Сент-Джеймс стрит.

В этот момент гостей пригласили к столу, и Паулина немедленно воспользовалась ситуацией, чтобы отделаться от человека, которого считала неприятным.

– Боже мой! – сказала она, пожав плечами и как бы недоумевая, как она и Жюль могли оказаться в таком доме.

– Вы были не очень вежливы с мистером Рэтбоуном, – сказал Филипп.

– Сирил Рэтбоун не из обидчивых, – ответила Паулина. – Надеюсь, вы сидите рядом со мной за столом, Филипп?

– Если даже нет, то я воспользуюсь опытом Гектора Парадизо и поменяю карточки мест, – сказал Филипп.

* * *

В другом конце гостиной стоял Жюль в окружении Марти Лески, Дома Бельканто и хозяина дома. Он делал вид, что восхищается картинами Каспера Стиглица, которые для Каспера подобрал художник-декоратор со студии, когда оформлял внутреннее убранство его дома. На самом деле Жюль, как и его жена, ненавидел подобную живопись, но, будучи сам коллекционером, проявлял учтивость ко вкусам других людей, даже если находил их низменными. Его репутация как знатока искусства была так высока, что каждое его слово считалось в высшей степени авторитетным, а потому Касперу доставляло большое удовольствие фальшивое восхищение Жюля. Когда Дом Бельканто спросил у него имя художника, изобразившего на полотне разбитые тарелки и кофейные чашки, Каспер изо всех сил пытался припомнить его фамилию, но не мог. Доверительно шепнув Жюлю, что ему надо отлучиться, чтобы высморкать нос и проверить, все ли в порядке на кухне, он извинился и исчез. Он очень беспокоился, чтобы обед, а затем демонстрация фильма начались вовремя, так как хотел избавиться от гостей до того, как придут Ина Рей, Дарлин и порнозвезда Лонни, на приглашении которого настояла Ина Рей, чтобы вчетвером развлечься после приема. Арни Цвиллман, воспользовавшись отсутствием Каспера, сам представился Жюлю и познакомил его со своей будущей женой Адриенной Баскетт.

Обед начался.

* * *

Карточки мест за обеденным столом готовила секретарь Каспера Бетти. Ни Жюль, ни Паулина словом не обмолвились о том, что на карточках их фамилия был написана неправильно: с двумя «д» вместо одного. Эта ошибка была еще одним доказательством низкого уровня приема. Паулина, ни на минуту не забывавшая о натянутости отношений с Жюлем, удержалась от того, чтобы поймать его взгляд и посмеяться над неграмотно написанными карточками, как обычно они делали на протяжении двадцати двух лет супружества, понимая друг друга без слов. Удержалась она и от того, чтобы привлечь его внимание к черным салфеткам и черного цвета посуде, так как Жюль знал, что ей претит подобный вкус. Они не обменялись взглядами и тогда, когда официанты, приглашенные из бюро по обслуживанию приемов, несколько раз подходили не с той стороны, чтобы наполнить их бокалы вином, не улыбнулись друг другу и при виде низкосортного итальянского вина «Соаве» в высоких бутылках с оставленными на них ценниками в 8 долларов, а ведь Паулина знала, что это привело Жюля в бешенство. Жюль ждал кульминации этого вечера, которая имела непосредственное отношение к Арни Цвиллману, и хотел заставить его сделать первый шаг.

Почти все сидевшие за столом отдавали в разговоре предпочтение Жюлю Мендельсону, даже Марти Лески, привыкший доминировать в подобных беседах. Жюль олицетворял власть, и в его присутствии разговоры о фильмах, актерах, провалах и успехах, которые обычно вели за столом люди, связанные с кино, казались тривиальными. Поэтому ему задавали вопросы о президенте, об экономике и, наконец, о проводившихся в то время в Вашингтоне слушаниях в Сенате, связанных с обсуждением кандидатуры на вакантный пост в Верховном суде, предложенной президентом, в ходе которых были выявлены повергшие всех в изумление сведения о жизни кандидата, связанные с женщинами и злоупотреблением алкоголем.

– У меня нет достоверной информации, но что-то подобное в прошлом Джона было, – сказал Жюль осторожно, не желая вдаваться в подробности в разговоре с людьми, которых он не знал и которые наверняка на следующий день будут его цитировать, особенно Сирил Рэтбоун в своей колонке сплетен. На самом деле Жюль был прекрасно осведомлен о том, как проходят слушания, и вполне отдавал себе отчет, что некоторые аспекты поведения кандидата как в зеркале отражают его собственные грехи, а потому могут быть использованы против него, когда придет время ему самому предстать перед Сенатом, и тогда его связь с Фло Марч выйдет наружу. Холодок пробежал у него по спине. Он посмотрел на сидевшую напротив него за столом жену, красивую и элегантную, и впервые ясно осознал, каким сокровищем обладает. Жюль, никогда не пивший за столом много вина, взял бокал с дешевым вином Каспера Стиглица, залпом выпил, отчего лицо его исказилось в гримасе.

– Но ведь у всех должностных лиц есть секреты, которые их компрометируют, – сказала Перл Силвер, известная своим умением поддержать разговор, – разве не так, Жюль? Даже у Рузвельта, несмотря на его инвалидную коляску. У него была некая Люси, забыла ее фамилию, которая, к тому же, считалась хорошей подругой Элеоноры. Я хочу сказать, что у всех таких людей есть секреты.

– Мне кажется, у любого человека есть в прошлом что-то, о чем он не хочет, чтобы узнали, – сказала Сильвия Лески.

– Только не у меня, – сказал Каспер Стиглиц, хотя все знали, что он был арестован за перевозку наркотиков, возвращаясь с натурных съемок за границей, и что Марти Лески, глава студии, обращался с просьбой к влиятельному лицу в Вашингтоне, чтобы Каспера не сажали в тюрьму в их округе.

– Тогда вы исключение, Каспер, – сказала Перл Силвер, обмениваясь взглядами с Сильвией Лески.

Воцарилось молчание. Но тут заговорил Филипп Квиннелл, хотя на подобных приемах было принято, что разговор ведут важные гости, а остальные молчат.

– Я всегда считал, что если в твоем прошлом есть, что скрывать, то рано или поздно, все равно это станет известным, – сказал он и посмотрел на Жюля, но Жюль отвернулся, чтобы ответить на вопрос, заданный ему Пеппер Бельканто.

– Вы так считаете? – спросила Паулина. Она тоже взглянула на Жюля.

Филипп, захватив внимание сидевших за столом, продолжал:

– Но поверьте мне, миссис Мендельсон, что для людей высокого положения или близких к высокому положению всегда найдется способ избежать наказания. Это такая же истина, как то, что день сменяет ночь. В этом суть власти.

Наступило неловкое молчание. Филипп почувствовал устремленный на него тяжелый взгляд Жюля Мендельсона.

– Кто этот парень? – спросил Арни Цвиллман у Каспера Стиглица, наклонившись к нему за спиной Адриенны Баскетт.

– Он написал книгу, – ответил Каспер.

– Дерьмовое занятие, – сказал Арни.

Каспер извинился и вышел из-за стола. Филипп обратил внимание, что частые отлучки Каспера в ванную комнату начинают давать свои результаты. Он почти ничего не ел, постоянно сморкался, притворяясь простуженным. Джоэль Циркон, не сказавший ни слова за весь обед, вышел из комнаты вслед за Каспером, надеясь получить приглашение принять участие в том, что он называл «некое занятие».

Обычно разговоры, вроде того, что состоялся за столом, в доме у Каспера не велись. Было время, когда он был заметной фигурой в общественной жизни кинематографии, но в последние несколько лет, с тех пор как он снял фильм, который ни в какой степени не мог сравниться с его ранними фильмами, имевшими бешеный успех, коллеги, наслышанные о его подозрительных привычках, перестали приглашать его к себе на приемы и отказались ходить к нему. Через год после развода Каспер пристрастился к разговорам вроде тех, что он вел с Иной Рей и ей подобными, которых она приводила к нему в дом.

Весь обед Гортензия Мэдден сидела злая и молчаливая. Вечер ей испортил неожиданно явившийся Сирил Рэтбоун, которого, казалось, знали все, в то время как ее никто из гостей не знал. Это она поняла, когда ее представляли. Все мечты о том, что ее заметит Паулина Мендельсон и пригласит к себе на прием, разбились, когда Сирил монополизировал Паулину до обеда, и она не смогла даже познакомиться с ней. Рядом сидел Филипп Квиннелл, но все свое внимание он сосредоточил на Паулине, сидевшей по другую сторону от него. Несколько раз она пыталась завести разговор с другим своим соседом Арни Цвиллманом, но он отвечал только «да» или «нет» и возвращался к разговору с Адриенной Баскетт, тоже его соседкой. У Арни Цвиллмана никогда не находилось времени на некрасивых девушек. Когда Каспер вышел из-за стола, разговор перестал быть общим, и Филипп обратил внимание на нее.

– Каспер говорил мне, что вы – литературный критик в «Малхоллэнд», – сказал он.

– Да, – ответила она с важным видом. За весь вечер ее впервые узнали.

– Вы здорово побили меня в рецензии, которую написали о моей книге, – сказал он.

– Какая это была книга? – спросила она, хотя прекрасно знала, о какой книге идет речь.

– «Смена», – ответил Филипп, – О Резе Балбенкяне, финансисте с Уолл-стрит.

– Ах, эта, – сказала она. – Совершенно не в моем вкусе.

– Я это хорошо понял, – сказал Филипп, потом добавил: – Но она стала популярной.

– Как будто это имеет значение, – Она засмеялась, и смех ее был похож на фырканье. – Вас только это и волнует, не так ли?

– А вас будто не волнует признание?

– Конечно, нет.

– И аплодисменты?

– Нет, – она покачала головой. Филипп заметил что-то знакомое в ней.

Гортензия взяла его карточку и прочла имя, словно не запомнила его. Она прищурила глаза и сложила губы трубочкой, пока читала. – Вы зарабатываете на жизнь писательским трудом, мистер Квиннелл?

– Да, конечно, – сказал он.

– Хм, – ответила она и склонила голову. Филипп наблюдал за ней.

– А я знаю, что вы зарабатываете на жизнь не как певица ночного клуба, – сказал он.

Она посмотрела на него испуганно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Как только что заметила Перл Силвер «все люди имеют компрометирующие их секреты», – сказал Филипп.

– Не могу понять, о чем вы говорите, – сказала Гортензия.

Филипп очень тихо, так, что даже его соседка Паулина Мендельсон не могла услышать, начал напевать:

– «Ты не первая моя любовь, я знавала другие чары, но то была прелюдия, прелюдия в других объятиях».

Гортензия смотрела не него, напуганная возможным разоблачением.

– Марвин Маккуин? Певичка? В «Мисс Гарбо»? Кстати, о плохих рецензиях. Ваш коллега Сирил Рэтбоун не рецензировал еще ваши выступления? Мне было бы очень интересно почитать его рецензию, – сказал Филипп и снова запел, немного громче:

– «Теперь тебе лучше уйти, потому что я слишком люблю тебя, лучше уходи».

– Чего вы хотите? – спросила она.

– У меня есть рукопись, я хочу, чтобы вы ее прочли.

– Ваша?

– Нет, не моя.

– А чья?

– Вот этого я вам не скажу. Я хочу, чтобы вы ее прочли и сказали, кто, по вашему мнению, ее написал.

– Что это, игра?

* * *

Марти и Сильвия Лески ушли сразу после обеда, объяснив, что видели этот фильм накануне у себя дома. Перл Силвер, сославшись на головную боль, уехала с Лески. Дом Бельканто, выполнив обязательство перед Арни Цвиллманом, тоже уехал, сказав, что он с женой в тот же вечер собирается вернуться в Палм-Спрингс. Амос Свэнк с женой вообще ушли по-английски, не извинившись и не попрощавшись.

Спустя пятнадцать минут после начала фильма в темноте демонстрационной комнаты Арни Цвиллман похлопал Жюля по колену и вышел из комнаты.

– Если тебе не нравится этот фильм, мы можем показать другой, – сказал вслед уходящему Арни Каспер Стиглиц.

– О, нет, нет, я смотрю с удовольствием, – сказала Адриенна Баскетт. – Люблю исторические фильмы.

– Картина не заработает и цента, – сказал Каспер. Через несколько минут после ухода Арни, Жюль шепнул на ухо Паулине:

– Я скоро вернусь. Надо позвонить Симсу Лорду. Когда он поднялся с места, его фигура оказалась в луче проектора, отбросив огромную тень на экран.

– Не загораживайте экран, – послышался голос Гортензии Мэдден, которую больше не восхищало присутствие Мендельсонов, поскольку они так и не знали ее имени и всячески избегали разговора с ней за кофе.

Пока Жюль пробирался к двери, через которую вышел Арни Цвиллман, Паулина наблюдала за ним. С тех пор, как возникла идея посетить прием у Каспера Стиглица, Паулина не понимала цели их визита. Она чувствовала, что уход Жюля как-то связан с отсутствием Арни Цвиллмана. Она не могла понять, что связывает их, и только надеялась, что это не имеет никакого отношения к Киппи.

– Разве она не божественна? – прошептал Сирил Рэтбоун, наклонившись к Паулине, которая сидела впереди него. Сирил был не из тех, кто легко сдается.

– Кто? – спросила Паулина.

Сирил назвал имя очень красивой актрисы, появившейся в этот момент на экране. Паулина, не оборачиваясь, согласно кивнула головой. Она никогда не вмешивалась в дела Жюля, но сейчас у нее появилось непреодолимое желание последовать за ним.

– Видите этого актера? – сказал Сирил об актере, показанном крупным планом. – У него уже было семь провалов подряд. После этого фильма ему ничего не остается, как играть в комедийных сериалах. К тому же, он спит с режиссером.

* * *

Выйдя из демонстрационной комнаты, Жюль в нерешительности остановился в гостиной, не зная, в какую сторону идти. Следы предобеденной выпивки были убраны. Из кухни доносились голоса официантов, моющих посуду, а из столовой был слышен звук пылесоса.

– Мистер Цвиллман просил передать вам, что он в кабинете, – раздался голос за спиной Жюля. Он обернулся. Дворецкий Уиллард стоял в дверях гостиной.

– Где это? – спросил Жюль.

– Пройдите через холл. Первая дверь налево, – ответил Уиллард.

– Благодарю вас.

Жюлю было не по себе из-за того, что он оказался в такой ситуации, но все-таки пошел в указанном направлении и открыл дверь кабинета. Арни Цвиллман сидел на диване с бокалом в руке. Мужчины пристально посмотрели друг на друга.

– Закрой дверь, – сказал Цвиллман. Жюль закрыл за собой дверь.

– Выпьешь? – спросил Цвиллман.

– Нет, спасибо, – ответил Жюль.

– Лучше выпей. Прочищает мозги.

– Я никогда не пью после обеда, – сказал Жюль.

– Сегодня можно сделать исключение, – сказал Цвиллман, наливая виски и содовую из бутылок, стоявших на столике рядом с диваном.

– Твоя жена всегда такая молчаливая или считает, что сегодняшнее сборище не подходит к ее обычным стандартам? – спросил Арни.

– Моя жена сегодня чувствует себя неважно, – ответил Жюль.

– Она знает, что твой отец был бухгалтером у Аль Капоне и все свое время посвящал тому, чтобы найти способы увильнуть от налогов? – спросил Арни.

– Нет, не знает, – ответил Жюль невозмутимо. – Это было пятьдесят пять лет назад, и теперь это не имеет никакого значения для нас.

– Только не дави на меня своим дерьмовым превосходством, Жюли, – сказал Арни.

– Жюль, и только Жюль, – сказал Жюль.

– О, извини, Жюль, – сказал Арни с притворной церемонностью.

– Послушай, Цвиллман, в чем дело? Я не нуждаюсь в поддразниваниях дешевого поджигателя и карточного шулера, – сказал Жюль, не пытаясь скрыть насмешку в голосе.

Арни Цвиллман уставился на Жюля. Затем очень спокойно сказал:

– А знает ли твоя жена, эта светская дамочка, о девушке со сломанной рукой, упавшей с балкона гостинцы «Рузвельт» в Чикаго в тысяча девятьсот пятьдесят третьем?

Жюль весь вспыхнул. Арни Цвиллман улыбнулся.

– А может быть, об этом знает твой друг президент, который собирается послать тебя главой делегации на экономическую конференцию в Брюссель?

Жюль почувствовал, как сдавило грудь. Сердце билось тяжело, и он приложил к нему руку.

– Это был несчастный случай, – сказал он почти шепотом.

– Сядь, – сказал Арни таким тоном, словно говорил с мелким служащим.

Жюль, тяжело дыша, опустил свое грузное тело на стул и посмотрел на Арни Цвиллмана.

– Сюда, – сказал Арни, похлопывая по дивану рядом с собой. – У меня полип на голосовых связках, и я не люблю повышать голос.

Жюль с трудом поднялся со стула, подошел к дивану и сел рядом с Арни Цвиллманом.

– Жирка многовато у тебя, приятель, – сказал Арни. – Сколько тебе лет, Жюль?

– Давай поговорим о том, зачем ты хотел видеть меня, Цвиллман, – сказал Жюль.

– Так сколько? Пятьдесят семь? Пятьдесят восемь? Или около того? Надо беречь себя. Посмотри на меня. Я тех же лет, что и ты. А посмотри на мой живот. Плоский, как гладильная доска. И знаешь, почему? Я ем овощи. Ем фрукты. Каждый день прохожу по пять миль. Каждый день принимаю массаж. Ежедневно парюсь в сауне. Помогает сбросить эти дерьмовые лишние фунты. Тебе лучше спустить жирок. Он вреден для сердца. Что думает об этом твоя дамочка? Или это ее не волнует?

– Если миссис Мендельсон и недовольна, то молчит об этом.

– Я говорю не о миссис Мендельсон, Жюль. Жюль помолчал, затем спросил:

– Ради чего мы здесь сидим?

– Я друг твоего сына Киппи, – сказал Арни.

– Пасынка, а не сына, – сказал Жюль.

– Ты прав, пасынка. Он постоянно говорит мне то же самое о тебе: отчим, а не отец. Очень испорченный малый, этот твой пасынок, но обаятельный. Прямо скажу: очень обаятельный. Честолюбивый не в меру, но с таким богатеньким отчимом, как ты, его ждет, вероятно, большое наследство.

– Нет, не ждет, – сказал Жюль, выразительно покачав головой.

– Ну, возможно, не прямо от тебя, но уж, наверняка, от его мамочки при условии, если ты окочуришься первым, что вполне вероятно, – сказал Арни.

Для Жюля Мендельсона мысль о смерти была отвратительна. При его удачливости в делах он все еще строил планы, как преумножить свое состояние и власть. А венец достижений в его жизни уже близок – назначение главой американской экономической делегации на европейские государственные переговоры в Брюсселе.

– Со стороны Киппи было любезно устроить нашу встречу – сказал Арни. – По телефону тебя не так просто поймать.

– Не понимаю, каким образом мой пасынок знаком с тобой, – сказал Жюль.

– О, я уверен ты знаешь, что Киппи время от времени попадает в маленькие неприятности, и, когда не может обратиться за помощью к своему известному отчиму или к своей светской мамочке, он приходит ко мне, – сказал Арни. – На днях его дела могут кончиться совсем плохо. Ты знаешь об этом, не так ли?

Жюль спокойно выслушал Арни. Не в первый раз ему приходилось выслушивать подобные пророчества о пасынке. Директора нескольких очень дорогих школ в один голос предсказывали почти то же самое Киппи Петуорту после исключения из очередной школы.

– Я думаю, предварительные разговоры окончены, Цвиллман. При чем тут мой пасынок? Ради чего я сижу и веду разговоры с тобой в доме этого кокаиниста Стиглица, которого раньше никогда не встречал? – спросил Жюль.

– Пасынок, черт возьми, тут ни при чем. Я здесь не для того, чтобы обсуждать Киппи, а для того, чтобы поговорить об отмывании денег, имея в виду, что тебе приходится, или скоро придется, иметь дело с международной банковской системой в Брюсселе. Как насчет того, чтобы войти в мое дело по отмыванию денег, Жюль?

* * *

– Красивая девушка, не так ли? – сказала Паулина об актрисе, сидя в темноте демонстрационной комнаты. Свое замечание она адресовала Филиппу Квиннеллу, но его услышал Каспер Стиглиц, вернувшийся в комнату после очередного посещения ванной комнаты явно на взводе.

– Большая любительница баб, – сказал Каспер. Он сел в кресло позади Паулины и рядом с пультом, с помощью которого переговаривался с киномехаником.

– О, нет, не могу поверить, – сказала Паулина, покачав головой.

– Правда, правда, – сказал Каспер. – Она совратила половину недотеп в Калифорнии.

Паулина, пораженная, несколько минут сидела молча, перестав смотреть на экран. Ее беспокоило отсутствие Жюля, и ей пришло в голову, что он уехал домой, оставив ее здесь одну, так как по натуре не был человеком, получающим удовольствие от фильмов или спектаклей. Она посмотрела на Филиппа. В ответ он улыбнулся, понимая, что она чувствует себя неловко из-за неудачного замечания Каспера Стиглица. Наконец, набравшись смелости, она встала и, подобно Жюлю, оказалась в луче проектора, загородив своей тенью экран.

– Вам надо в туалет, Паулина? – спросил Каспер.

– Где мой муж? – в ответ спросила она.

– Беседует с Арни Цвиллманом где-то в доме, – сказал Каспер.

– Как я могу туда пройти?

Из темноты появился дворецкий Уиллард.

– Я провожу вас, миссис Мендельсон, – сказал он.

– Вам не нравится фильм, Паулина? – спросил Каспер. Он нажал кнопку переговорного устройства и громко спросил киномеханика:

– Берни, какие еще картины ты захватил с собой?

– Мне, кстати, нравится этот фильм, Каспер, – сказала Гортензия Мэдлен.

Паулина ничего не ответила. Сидевший рядом Филипп Квиннелл тоже поднялся.

– С вами все в порядке, Паулина? – спросил он ее.

– Да, Филипп, садитесь. Со мной все в порядке. Я должна найти Жюля, только и всего, – прошептала Паулина.

Дворецкий протянул ей в темноте руку, и она взяла ее. Он провел ее к раздвижной стеклянной двери и открыл ее.

– Осторожно, здесь ступенька, – сказал он тихо. Выйдя из демонстрационной комнаты, Паулина вдохнула свежий вечерний воздух.

– Извините, миссис Мендельсон, за то, что вам сказал мистер Стиглиц, – сказал дворецкий.

– В жизни не слышала таких выражений, – сказала Паулина и остановилась.

– Он бывает немного несдержан в выражениях, когда употребляет, – сказал Уиллард.

Паулина взглянула на дворецкого, не уверенная в том, что он имел в виду именно то, о чем она подумала, но решила не задавать никаких вопросов. Она выросла в доме, где было много слуг, и хорошо понимала, что такое «границы общения», как называл это ее отец.

– Посмотрите на эти розы, – сказала она, – их надо подрезать и больше поливать. Сад в безобразном состоянии.

– Он запустил все с тех пор, как ушла жена, – сказал Уиллард.

– Я бы сказала, что он и себя запустил, – ответила Паулина.

– Обойдем здесь, вдоль бассейна, – сказал он. – Осторожно, несколько фонарей вышли из строя. На прошлой неделе один из гостей мистера Стиглица споткнулся и упал.

– Боже, надеюсь, я не упаду, – сказала Паулина, держась за руку Уилларда.

– Я знаю ваш дом, миссис Мендельсон, – сказал он.

– Вот как?

– До того, как вы его купили, его называли «дом фон Штерна».

– Да, кажется, называли, много лет назад, – сказала Паулина, – мы купили его у фон Штерна.

– Но почти никто не знает, что фон Штерн построил этот дом для Кэрол Лупеску, звезды немого кино. Там она и покончила с собой.

– Я этого не знала.

– Включила газ.

– Боже мой!

– Только не в доме, а в гараже, в «Дузенберге».

– А, понимаю.

– Я помешан на домах. Мое хобби – собирать сведения о домах, где жили или живут кинозвезды. Я знаю историю каждого такого дома в городе.

– Боюсь, что наш дом совершенно не похож на тот, который мы купили у фон Штерна.

– Я знаю. Слышал, что вы полностью переделали его и вдвое увеличили площадь, – сказал он.

– Вы много знаете.

Подходя к террасе, Уиллард торопливо сказал:

– Гектор Парадизо был мой друг. – Будь Гектор Парадизо жив, Уиллард никогда бы не назвал его своим другом, а лишь знакомым, но поскольку он был мертв, то их отношения можно было спокойно называть дружбой, не опасаясь разоблачения. – Я видел вас на похоронах Гектора в церкви «Доброго Пастыря».

– Как это было печально, – сказала Паулина. Они уже были на террасе, и Паулина вспомнила дорогу. – О, да, вот отсюда мы вышли, не так ли? Теперь я вспомнила.

– Миссис Мендельсон, Гектор не покончил с собой. Вы ведь знаете это, правда?

Паулина взглянула на Уилларда.

– Нет, не знаю. Самоубийство – таково официальное заключение патологоанатома, – сказала она, удивляясь про себя, почему она обязана объяснять это дворецкому Каспера Стиглица, которого она, возможно, видит в первый и последний раз. Но в то же время она подумала, что он был внимателен к ней и, вероятно, откровенен в том, что сказал.

– Пожалуйста, послушайте, – сказал Уиллард с настойчивостью в голосе. – Один неприятный человек по имени Лонни Эдж и есть тот парень, что убил Гектора. Верьте мне, миссис Мендельсон. Я говорю вам это только потому, что знаю, какими близкими друзьями вы были с Гектором.

Паулина не знала, что сказать. Она никогда не понимала ни смерти Гектора, ни настойчивости мужа, утверждавшего, что это было самоубийство. Ее замешательство было прервано громким смехом, раздавшимся в вечернем воздухе. Паулина и Уиллард одновременно обернулись, чтобы узнать, где смеются. Трое, две девушки и парень, нестройной походкой вышли из-за угла дома и направились к бассейну.

– И ради Бога, не трогай его волосы, потому что он носит парик и думает, что мы этого не замечаем, – сказала одна из девушек, и все трое разразились смехом.

Уиллард узнал голоса, но все-таки крикнул:

– Кто там?

– Привет, Уиллард, это мы – Ина Рей, Дарлин и Лонни, – в ответ крикнула Ина Рей.

– Бог мой, – сказал Уиллард, посмотрев на Паулину, – Вы пришли рано, Ина Рей, мистер Стиглиц еще показывает фильм. Может быть, вы подождете в его комнате, пока гости не разойдутся? Пройдите через вход на кухню.

– Приготовил что-нибудь выпить, Уиллард?

– Спросите на кухне, – сказал он и повернулся к Паулине, разглядывавшей троицу. – Следующая смена гостей, – объяснил он.

– Она сказала, что имя молодого человека – Лонни? – спросила Паулина.

– Да.

– Тот Лонни, о котором вы говорили только что? Уиллард кивнул и открыл входную дверь.

– Активная жизнь ведется в этом доме, – сказала Паулина. – Они вошли в дом. – Вы не знаете, где мой муж?

– В кабинете с мистером Цвиллманом.

– Вы покажете мне дорогу?

– Сюда, пожалуйста.

Паулина посмотрела на Уилларда, словно желая запомнить его лицо. Затем, не постучав, открыла дверь в кабинет Каспера Стиглица. Жюль и Арни Цвиллман сидели бок о бок, ведя откровенный разговор. В руках они держали бокалы с вином, комната была наполнена клубами сигарного дыма. Прервав разговор, они удивленно уставились на вошедшую Паулину.

Стоя на пороге комнаты, Паулина заметила, что мужчины вели заинтересованный разговор. С таким видом Жюль разговаривал только со своими друзьями из мира финансов.

– Жюль, я хочу домой, – сказала Паулина, не входя в комнату.

Жюль посмотрел на часы.

– Фильм уже кончился? – спросил он.

– Для меня – да.

– Что-нибудь случилось, Паулина?

– У меня ужасно разболелась голова, и я должна уехать немедленно, с тобой или без тебя.

– Ты знакома с мистером Цвилл…

– Да, – ответила она, не дав ему договорить. – Так ты едешь, Жюль? – Она повернулась и ушла.

* * *

– Эй, Уиллард, – крикнула Ина Рей из спальни Каспера, где она, Дарлин и Лонни курили марихуану и пили коктейль в ожидании, когда кончится фильм, гости разойдутся и начнется оргия. – Зайди сюда на минуту, хорошо?

Уиллард был в кухне и рассчитывался с официантами, выговаривая им за то, что они разбили одну из тарелок от сервиза из черного фарфора.

– Что случилось, Ина Рей? – спросил он, закончив дела на кухне. Он хотел дать ей понять, что не намерен все бросить и бежать на зов гостьи такого сорта, как Ина Рей.

– Мой друг Лонни хочет тебя кое о чем попросить, – сказала она.

Уиллард посмотрел на Лонни. Сняв куртку и джинсы, тот сидел на кровати Каспера в майке и черном атлетическом ремне, сигарета с марихуаной свешивалась из уголка губ.

– Твое лицо мне знакомо, Уиллард, – сказал Лонни.

– Я был в «Мисс Гарбо» в ту ночь, когда вы ушли вместе с Гектором Парадизо, – ответил Уиллард.

– Можно подумать, что весь чертов город был в «Мисс Гарбо» в ту ночь, – сказал Лонни. – Бедный Гектор. Кто бы мог подумать, что он всадит в себя столько свинца.

Какое-то время мужчины смотрели друг на друга.

– Вы чего-то хотите?

– Да. Мистер Фил Квиннелл все еще смотрит фильм?

– Да, – ответил Уиллард удивленно.

– Когда он выйдет, отдай ему вот это, ладно? – Лонни протянул ему большой конверт, на котором корявыми буквами было написано «Мистеру Ф. Квинелу. Лично». Ниже подписано «Ксерокопия».

– Вы пишете мемуары, Лонни? – спросил Уиллард. – Для начала научились бы писать грамотно.

– Передай это ему, задница, и оставь замечания при себе. Идет? – сказал Лонни. Он положил руку на колено Дарлин и, поглаживая, стал двигать ее все выше и выше, одновременно поглядывая на Уилларда.

– Слушай, ты, дешевка. Не трогай полотенец мистера Стиглица, чтобы утереть свою «игрушку». Понял?

– Я знаю правила, Уиллард, – сказала Ина Рей. – Я знаю, где он держит дешевые полотенца. И когда только, черт возьми, кончится этот фильм? Мы можем начать без него. Этот парень уже горяченький.

* * *

«Бентли» Жюля был припаркован во дворе дома Каспера Стиглица. Жюль открыл дверцу для Паулины, обошел машину и сел за руль. Не говоря ни слова, они пристегнули ремни. Подав машину назад, Жюль почувствовал, что врезался в стоявшую позади маленькую «хонду».

– О, мой Бог! – сказал Жюль. Он открыл дверцу и выглянул.

– Надо пойти и сказать дворецкому, что я ударил машину, – сказал он.

– Нет, не надо, – сказала Паулина.

– Может быть, это машина Цвиллмана.

– Цвиллман не станет держать такую маленькую машину, поверь мне. В конце концов, ты же ударил не золотистый «роллс», что стоит рядом. Вот он-то, вероятно, и принадлежит Цвиллману. Ты можешь позвонить завтра. На машине осталась только царапина.

– Почти на девятьсот долларов царапина, – сказал Жюль.

– Можно подумать, ты не в состоянии заплатить. Поехали. Я хочу побыстрее выбраться отсюда, – сказала Паулина. – Хуже время, чем здесь, я нигде не проводила.

Он вывел машину с подъездной дорожки в переулок и поехал по Маунтин Драйв, не остановившись на «красный» свет.

– Ты пьян? – спросила Паулина.

– Немного, – ответил Жюль.

– Ты рискованно ведешь машину.

– Хочешь сесть за руль?

– Да.

Жюль остановил машину на обочине Маунтин Драйв, не выключая мотора, отстегнул привязной ремень, вышел, медленно обошел машину и сел на место Паулины. Паулина тоже отстегнула ремень и перебралась на водительское сиденье. Затем они оба пристегнули ремни. Паулина включила газ и поехала по Маунтин Драйв по направлению к бульвару Сансет.

– Мистер Цвиллман… – сказал Жюль, когда машина остановилась на красный свет на бульваре Сансет.

– Что ты хочешь сказать?

– Я никогда не пью после обеда, ты же знаешь, а он заставил меня выпить три рюмки, – сказал Жюль.

– Ты не обязан был пить.

– Знаю, но выпил.

– Мистер Цвиллман был той причиной, из-за которой мы ходили в этот кошмарный дом на кошмарный обед? – спросила Паулина.

– Да.

– На будущее, если кто-то спросит тебя – полиция или большое жюри, например, – «Откуда вы знаете Арни Цвиллмана?» – ты можешь сказать: «Меня познакомили с ним на приеме в доме Каспера Стиглица, кинопродюсера. Мы с женой обедали у него. Смотрели фильм. Мистер Цвиллман был среди гостей, так же как Марти и Сильвия Лески», и так далее и тому подобное. Это ведь так и было?

– Ты очень проницательна, Паулина. Цвиллман знал, что к нему домой мы не придем, как, впрочем, и никто другой, кроме этого кокаиниста Каспера Стиглица, которого больше никуда не приглашают. Он стал как прокаженный.

– И все-таки ты повел меня туда, в дом прокаженного и кокаиниста, и встретился с гангстером, – сказала Паулина. – Замечательно будет читать об этом в колонке Сирила Рэтбоуна. Интересно, напишет ли он о Ине Рей, Дарлин и Лонни?

– О ком? – спросил Жюль.

– О поздних гостях, которые пришли, когда я уходила.

– О, господи! – сказал Жюль.

– Чего хотел мистер Цвиллман? Какую-нибудь неофициальную информацию для своих биржевых операций? – спросила Паулина.

– Речь шла о переговорах в Европе в 1992 году, – сказал Жюль.

Паулина засмеялась.

– Каким образом мистера Арни Цвиллмана, который поджег «Вегас Серальо» ради страховки, могут интересовать переговоры в Европе?

– Его интересуют не переговоры, а роль, которую я буду в них играть, представляя Соединенные Штаты, – медленно произнес Жюль.

– Не заставляй меня выдавливать из тебя все по капле, Жюль. Расскажи все, чтобы я поняла суть, – сказала Паулина. Она свернула «бентли» с бульвара Сансет на каньон Бенедикт и поехала на Анджело Драйв, где свернула налево. Дорога шла вдоль холма, где было много крутых поворотов, отчего приезжие опасались ездить здесь по ночам. Паулине редко приходилось водить машину вместо Жюля, и он, немного пьяный, был восхищен ее водительскими способностями.

– По всему видно, что мистер Цвиллман связан с перевозками наркотиков и имеет огромные суммы наличных денег на руках, ты даже не представляешь, какие огромные суммы, которые, как он считает, я мог бы помочь ему пустить в оборот через европейский Общий рынок, – сказал Жюль, икнув.

– Почему он думает, что ты согласишься на это?

– Он угрожал мне.

– Чем?

Жюль посмотрел в окно и не ответил. Паулина взглянула на него.

– Что ты ему сказал? – спросила она.

– Послал к черту.

– Когда я вошла в комнату мне не показалось, что ты послал мистера Цвиллмана к черту, – сказала Паулина. – У меня создалось совсем другое впечатление.

Жюль не ответил.

– Ты собираешься сообщить об этом в полицию, в ФБР или в ЦРУ? Или президенту, вообще кому-нибудь? – спросила Паулина.

Они посмотрели друг на друга.

– Нет, – тихо ответил Жюль.

– Много лет назад, когда мы только что поженились, ты сказал мне, что в прошлом, когда ты был молодым, что-то случилось.

– Не хочу говорить об этом, – отрезал Жюль.

– Ты не доверяешь мне, Жюль? После двадцати двух лет, что мы прожили вместе? – спросила Паулина.

– Я тебе полностью доверяю, Паулина, но об этом говорить не хочу.

– Тогда скажи мне одно. Арни Цвиллман знает о том, что случилось?

Жюль снова посмотрел в окно.

– Ты думаешь он использует это против тебя? – спросила Паулина.

– Не знаю, – ответил Жюль. – Никогда не думал об этом.

Несколько минут они ехали молча, пока Паулина маневрировала на крутых поворотах.

– Тебе не приходило в голову, что наша жизнь, так называемая идеальная жизнь, разваливается? – спросила она.

– Да.

– И это тебя не беспокоит?

– Конечно, беспокоит, Паулина. Я не хочу, чтобы это случилось, – ответил Жюль, – но что же делать?

– У меня нет делишек, вроде твоих, – сказала Паулина. В этот момент она круто повернула машину направо к воротам «Облаков». Она опустила стекло и набрала семизначный номер кода электронного замочного устройства, вделанного в красную кирпичную стену. Ворота медленно отворились.

Жюль, наблюдавший за ней, сказал:

– Ты удивительно деловая женщина, Паулина.

С холма, на котором стоял дом, послышался неистовый лай сторожевых собак.

Паулина посмотрела на Жюля.

– Я знаю, – сказала она.

Машина двинулась по направлению к дому, ворота закрылись.

Когда они въехали на вымощенный камнем двор, бешено лающие сторожевые собаки окружили машину. Жюль открыл дверцу машины.

– Хорошо, дружище, хорошо, а теперь пошел, пошел. Смитти! Ты здесь, Смитти?

– Здесь, мистер Мендельсон, – ответил сторож.

– Отгони собак, пожалуйста, – сказал Жюль.

– Замолчите, успокойтесь, пошли вон. Я открою вам дверцу, миссис Мендельсон, – сказал Смитти. – Надеюсь, вы хорошо провели вечер?

– Спасибо, Смитти, поистине хороший вечер, – сказала Паулина. Ее отец научил трех своих дочерей держать себя с достоинством перед слугами, что бы ни случилось в жизни.

– Вы поставите машину в гараж, Смитти? – спросил Жюль.

– Понятное дело.

Войдя в холл, где не стенах висели шесть полотен Моне, Паулина подошла к лестнице и начала подниматься по ковровой дорожке, держась рукой за перила.

Жюль, шедший за ней седом, положил руку поверх ее руки.

– Может быть, мы позавтракаем вместе? – сказал он. Предложение было необычным, так как Жюль уходил из дома по утрам намного раньше, чем Паулина звонила, прося Блонделль принести поднос с завтраком. Они ни разу не воспользовались «комнатой восходов» для завтраков, как планировали, когда пристраивали к дому «комнату восходов» и «комнату закатов».

– Я решила поспать подольше, – ответила Паулина, вынимая руку из-под руки Жюля. Она продолжала подниматься по лестнице, когда взгляд ее привлекла третья по счету картина Моне, висевшая криво. Она остановилась и поправила раму.

– Когда бы ты ни встала утром, – сказал Жюль, глядя на нее снизу, – я буду ждать.

Она обернулась и посмотрела на него. Оба понимали, что пришло время поговорить и объясниться. Затем голосом, в котором прозвучала властность – черта характера, неожиданно проявившаяся в ней в последнее время, когда она взяла на себя смелость принимать решения, чтобы утвердить свой авторитет в доме, она высказала свое первое из этих решений:

– Я не хочу отсылать картины Моне в музей Карнеги в Питтсбург на выставку.

– Но мы же обещали, – сказал Жюль. – Уверен, что они уже напечатали каталог.

– Меня это не волнует, – сказала она. – Я не хочу отсылать их. Я хочу, чтобы они были на месте, когда придут члены садоводческого клуба.

– Хорошо, – сказал Жюль, нахмурив брови. Ее решение огорчило его, потому что он очень серьезно относился к своим обязательствам перед миром искусства, но он также знал, будучи опытным человеком, когда можно уступить. Смотря на жену, он уже мысленно обдумывал подходящую причину отказа, о которой сообщит утром куратору музея Карнеги.

Паулина тоже смотрела на него, впервые задумавшись о том, что муж начал стареть.

* * *

Гости, отсидевшие просмотр фильма в доме Каспера Стиглица, начали разъезжаться. Каспер, обрадованный тем, что избавился от них, не вышел во двор, чтобы проводить их, а прямиком пошел в спальню, где Ина Рей, Дарлин и Лонни ждали его.

Филипп Квиннелл, открыв дверцу взятой напрокат машины, увидел лежащий на сиденье большой конверт. Он взял его, отметив, что имя его написано на конверте неправильно, и сразу понял, от кого он и что в нем находится.

– Эй! Кто-то врезался в мою машину и осталась вмятина! – закричала Гортензия Медден, подойдя к своей «хонде». – Голову могу дать на отсечение, что это сделал подлиза Сирил Рэтбоун. Как только Паулина Мендельсон ушла из демонстрационной комнаты, он наплевал на все и смылся. Только он мог врезаться в машину и уехать, не оставив даже записки. Доберусь я до этого мерзавца завтра и заставлю все оплатить.

Филипп захлопнул дверцу своей машины и подошел к Гортензии с конвертом в руке.

– Скверно. А дверь открывается? – спросил он.

– Сейчас попробую, – сказала Гортензия, пытаясь открыть дверцу, и открыла.

– Могло быть хуже, – сказал Филипп.

– Ну и поганец, этот Сирил Рэтбоун, – сказала Гортензия, кипя от злобы. – «Паулина! Как чудесно!» – повторила Гортензия слова Сирила, имитируя его напыщенный голос.

– Я понимаю ваше состояние, и, возможно, сейчас неподходящий момент, но я хочу дать вам рукопись, о которой говорил за обедом, – сказал Филипп.

– Что вы хотите, чтобы я с ней сделала? – спросила она.

– Просто прочтите, – сказал он, – и скажите, кто, по вашему мнению, написал ее. Я живу в «Шато Мармон».

* * *

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 14.

«Многие думают, что я хочу к Пуки, парикмахеру, только потому, что он причесывает Паулину Мендельсон, но это не так. Я бы никогда не стала этого делать. Я знаю Пуки еще со времен, когда работала в кафе «Вайсрой». Он был постоянным посетителем. Приходил каждое утро. Сок, тосты из хлеба грубого помола, чай. Всегда одно и то же. Однажды он сказал мне: «Ронда», – тогда меня еще звали Ронда, потом я стала Фло – у тебя очень красивые волосы, но тебе этот стиль прически не идет. Приходи ко мне, и я сделаю, как следует». Я чуть не умерла. Я хочу сказать, что о Пуки писали в газетах, как и обо всех этих знаменитых леди, которым он делал прически, например, Фей Конверс, Сильвии Лески и Паулине Мендельсон. Я сказала ему: «Ты шутишь? Я не могу столько заплатить.» А он сказал: «За мой счет».

Конечно, я пошла. С тех пор я ношу эту прическу. И было это до того, как я встретила Жюля Мендельсона. Когда я начала встречаться с Жюлем, когда начала носить всю эту дорогую одежду, ездить на «мерседесе» и жить в Беверли-Хиллз, я стала платить ему столько же, сколько платят светские дамы и кинозвезды. Я знаю, он, должно быть, удивляется, откуда у меня деньги, но никогда не спрашивает об этом. Я знала, что для меня он был бы счастьем, избери я его своим любовником, но я поступила по-своему.

Он всегда делает прически Паулине Мендельсон у нее дома. Только раз я видела этот дом, даже наверх не поднималась, но, думаю, у нее есть все, даже красивый собственный салон рядом с гардеробной, потому что она не любит приходить в салон Пуки. Но однажды, когда меня причесывали, вошла она. Я чуть не умерла. Она собиралась лететь на Восток, навестить отца, собралась, как я догадываюсь, неожиданно, и ей надо было срочно сделать прическу. Ты знаешь, что я делала в это время? Сидела и читала о ней в колонке Сирила Рэтбоуна.

Тогда впервые я подумала, что Пуки, возможно, догадался обо мне и Жюле, потому что он быстро задернул занавеску, словно не хотел, чтобы она увидела меня, потом вышел из-за занавески и заговорил с ней. Когда он вернулся, чтобы закончить мою прическу, он не сказал ни слова.»

ГЛАВА 15

– Дадли, пожалуйста, выбросите пионы, что стоят на столике в верхнем холле. Там полно опавших лепестков, – сказала Паулина на следующее утро, стоя на верху лестницы.

– Хорошо, миссис Мендельсон, – ответил Дадли, взбегая по ступенькам.

Дадли очень ценил свою службу у прославленной семьи Мендельсонов и хотел, чтобы его служба продолжалась как можно дольше. Среди слуг известных домов города не было секретом, что Дадли за свою работу получает намного большую зарплату, чем они, отчего в кругах домашней прислуги он был возведен в ранг знаменитостей. Он знал, что устраиваемые много лет приемы у Мендельсонов посещают самые известные и влиятельные гости, и ему льстило, что многие из них называли его по имени, особенно несколько бывших президентов страны, которые были постоянными посетителями в доме. Мерилом высшей степени доверия, с которым Жюль Мендельсон относился к нему, было то, что только ему, и никому другому, разрешалось вытирать пыль с картины Ван Гога «Белые розы», поскольку она была самым любимым приобретением среди произведений искусства, заполнявших дом.

Когда Паулина спустилась вниз, чтобы позавтракать с Жюлем, она была одета в дорожный костюм из твида. Норковое манто, которое она носила только на Востоке, лежало на позолоченном стуле в парадном холле. Размер двух ее чемоданов, которые Дадли принес сверху, говорил о том, что она планирует короткую поездку. В руке Паулина держала лист бумаги с перечнем того, что должны делать слуги в ее отсутствие.

– И вот что, Дадли, я забыла сказать Блонделл, что туалетная бумага в ванной комнате мистера Мендельсона должна быть белая, а не розовая. Проверьте, чтобы она поменяла ее.

– Да, миссис Мендельсон, – ответил Дадли.

Жюль, услышав, что Паулина спустилась вниз, вышел из библиотеки, где он вел переговоры по телефону с разными конторами, принадлежащими ему, поджидая жену. В руке у него была чашка кофе.

– Куда ты едешь? – удивленно спросил он, увидев чемоданы и ее дорожный костюм. Он ожидал увидеть ее в прозрачном неглиже, которое она предпочитала носить дома по утрам.

– Собираюсь на несколько дней на Восток, навестить папу, – ответила Паулина.

– Он болен?

– Не больше, чем обычно, но я не видала его несколько месяцев, и, думаю, сейчас самое подходящее время.

Накануне вечером он не слышал от нее об этих планах.

– Когда ты решила это?

– Ночью.

Он повернулся и направился в библиотеку.

– Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили самолет, – сказал он.

– Нет, нет, не беспокойся. Я уже сделала распоряжения через мисс Мейпл, – сказала Паулина. – Самолет доставит меня в Бангор и тут же вернется, чтобы ты смог вылететь в Форт-Уорт на встречу с работниками музея сегодня вечером.

– Ты очень деловая, Паулина, – сказал он.

– Ты говорил мне это вчера вечером, Жюль.

– Ты позавтракала?

– Конечно, нет. Я думала, что мы назначили свидание за завтраком.

Жюля беспокоила ее холодная деловитость. Он привык видеть свою жену другой, мягкой и уступчивой, и растерялся перед ее холодностью. Идя впереди Жюля, она пересекла холл и вошла в «комнату восходов», которой они никогда не пользовались для завтраков, поскольку свои утренние часы они проводили по-разному. Паулина оценивающе посмотрела на стол и кивнула. Ее письменная инструкция Блонделл, написанная ночью, была выполнена точно. Стол был накрыт скатертью от «Портхолта» с такими же салфетками. Свежесрезанные розы из ее сада стояли в низкой вазе в центре стола. Ее любимый минтонский сервиз с узором, передающим утреннее сияние, сервирован на двоих. Утренние газеты из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса стопкой лежали на боковом столике. Даже при том, что в ее жизни начинался разлад, ни одна деталь в хозяйственном распорядке дома не казалась ей недостойной внимания.

Жюль наблюдал за ней. Потом сказал:

– Выглядит очень красиво.

– Так и должно быть, не правда ли? – ответила она.

Дадли, будучи проницательным, был удивлен необычностью завтрака. С подобающей церемонностью он вошел, неся поднос с серебряными чайником и кофейником и налил сначала чай Паулине, потом кофе Жюлю.

– Спасибо, Дадли, – сказала Паулина. – Принесите мне ломтик дыни и тосты. Скажите Джерти, чтобы приготовила их из хлеба грубого помола. Я думаю, вы знаете, что принести мистеру Мендельсону.

– Да, мэм, – сказал Дадли.

– Поставьте кофейник сюда, Дадли, – сказал Жюль, постучав пальцем по столу рядом с чашкой. – Мне нравится самому наливать.

– Ты по-прежнему выпиваешь шесть чашек кофе за завтраком? – спросила Паулина.

– Около того.

– Нехорошо для твоего сердца.

– Моего сердца… Последние дни только и слышу, что говорят о моем сердце.

– От кого ты еще слышал об этом? – спросила Паулина.

– От Арни Цвиллмана вчера.

– О, – сказала она с отвращением и помахала рукой при упоминании имени Арни Цвиллмана, словно дурной воздух неожиданно проник в комнату.

Вошел Дадли, неся в закрытом крышкой серебряном блюде яичницу с ветчиной для Жюля. Паулина, поставив локти на стол и держа в обеих руках изящную чашку из минтонского сервиза, наблюдала, как Жюль брал яичницу с блюда, которое держал Дадли.

Когда Дадли вышел из комнаты она сказала:

– Я возвращаю тебе эти серьги с желтыми бриллиантами, Жюль. – Она потрясла их в руке, словно игральные кости, и затем бросила их через стол в сторону Жюля.

Жюль, удивленный, подхватил их.

– Они тебе не понравились?

– О, да, они очень красивые, но я их никогда не надену.

– Вчера я подумал, что они тебе понравились.

– Я не говорила, что они мне не нравятся. Я сказала, что не буду их носить.

– Почему?

– Потому что они связаны с грехом. Ты купил их для меня в качестве искупления, потому что тебя уличили. Роуз всегда говорит: «Чем муж не вернее, тем больше драгоценностей у жены», – сказала Паулина.

– Похоже на Роуз, – ответил Жюль и положил серьги в карман. – Я сохраню их, положу в сейф. Может быть, позже.

– Что ты имеешь в виду? На Рождество? На мой день рожденья. Нет, Жюль. Я не хочу их. Отошли их в «Бутбис».

– Хорошо, – спокойно сказал он.

На стене рядом с ее стулом висел небольшой натюрморт с виноградом и грушами Фантен-Латура. Она встала и поправила раму.

– Я всегда любила эту картину, – сказала она.

– Ты помнишь, когда мы ее купили? – спросил он.

– Конечно. – Казалось, она готова напомнить о том случае, но раздумала. – Как ты думаешь, Жюль, были мы счастливы, или наш брак был только спектаклем, длившимся двадцать два года?

– О, Паулина, не говори так, пожалуйста.

Опять вошел Дадли, неся серебряное блюдо с яичницей с ветчиной, но Паулина жестом руки отослала его, хотя Жюль не стал бы возражать, чтобы ему еще предложили яичницу.

– Представь, как придется все это делить, – сказала она.

– Все – это что? – спросил он.

Она сделала жест, словно показывая все содержимое дома.

– Все, – сказала она, глядя на него.

На его лице появилось выражение глубокой тревоги. В это мгновение все его состояние и его положение значили для него больше, чем его неудержимая страсть, и он готов был пожертвовать последним.

– Никогда не подшучивай над подобными вещами, – сказал он.

– О, я не подшучиваю, Жюль, ни капельки, – сказала Паулина, без страха глядя в глаза мужа.

– Конечно, шутишь, – сказал он.

– Много лет назад, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, мой отец посоветовал мне не выходить, и теперь я возвращаюсь к отцу, потому что мне надо поговорить с человеком, которому я доверяю, и решить, стоит ли мне оставаться твоей женой или покончить с этим.

– Послушай меня, Паулина, я сделаю все, чтобы не потерять тебя.

– А как насчет женщины с рыжими волосами?

– Какой женщины с рыжими волосами?

– Если ты не будешь со мной откровенным, даже сейчас, то нет смысла продолжать разговор. Несколько месяцев назад мне прислали вырезки из газет, прислал конечно, какой-то аноним, вырезки из парижских газет о пожаре в гостинце «Мерис» с фотографией, на которой ты стоишь на заднем плане, а перед тобой молодая женщина с футляром для драгоценностей. Я знала, что ты остановился тогда в «Ритце». Решила не обращать внимания на вырезки, решила о них забыть. Но в последующем у меня появились свидетельства, не дающие мне права забыть и не обращать внимания.

– Например?

– Я почувствовала ее запах на твоих пальцах, Жюль, – сказала Паулина.

Лицо Жюля стало пунцовым. Его выражение было яснее признания.

– Хорошо, это правда, но это ничего не значит. Это был бессмысленный поступок. Я покончу с этим, клянусь. Никогда не слышал ничего более абсурдного, чем разорвать наш брак только из-за моей неверности, – сказал он.

– Трудновато это считать только неверностью, Жюль.

– Это было помрачение ума, клянусь, не более того. Мне пятьдесят семь лет. Возможно, эта была паника. Меня просто охватило непреодолимое чувство.

– Думаешь, у меня порой не возникают подобные чувства к другому мужчине, Жюль? – спросила Паулина.

Жюль посмотрел на нее, словно такая мысль никогда не приходила ему в голову.

– Возникали, – сказала она. – Например, к Филиппу Квиннеллу. Я думаю, он очень привлекателен. Я даже сказала ему об этом прошлым вечером на этом ужасном приеме.

При упоминании имени Филиппа Квиннелла Жюль вздрогнул. Он не переносил его.

– Если бы я была из тех женщин, что имеют любовников, то вполне могла бы представить его в качестве любовника. Но у меня не было с ним любовной связи, Жюль.

Жюля охватил ужас при мысли, как его жена вообще может думать о любовной связи.

– Из-за Камиллы? – спросил он.

– Из-за этого тоже. Но главное, Жюль, из-за тебя, из-за нашего брака, к которому я отношусь очень серьезно.

– Я тоже.

– Нет. Тебе нужна жена для декорации, вот и все, но мне этого недостаточно.

Какое-то время они молчали.

– Кстати, Филипп Квиннелл не делал мне такого предложения и не проявил ко мне в этом смысле ни малейшего интереса.

– Не нравится мне твой друг Квиннелл, – сказал Жюль.

– Он не верит, что Гектор совершил самоубийство, – ответила Паулина. – О том же мне сказал дворецкий мистера Стиглица вчера.

– Кого волнует, что думают такие люди, как эти двое, – раздраженно сказал Жюль.

– Я тоже не верю, – сказала она.

– А ты верь, – сказал он.

– Ты хочешь заставить меня верить в то, во что я не верю?

– Да, – с раздражением сказал Жюль. Паулина озадаченно посмотрела на него.

В дверь постучали, и в комнату нерешительно вошел Дадли, опасаясь, что прервал, как он думал, важный разговор двух людей, которым он прослужил много лет.

– Извините, что прерываю вас, – сказал он.

– Все в порядке, – сказала Паулина.

– Машина подана. Чемоданы в багажнике, – сказал он.

– Хорошо, я уже иду. Положите эти газеты в машину, Дадли, – сказала Паулина.

Когда Дадли вышел, Жюль сказал:

– Я поеду в аэропорт с тобой.

– О, не глупи, Жюль. – Она выпила последний глоток чая.

– Тебе незачем торопиться, ты же знаешь. Выпей еще чашку чая. Преимущество личного самолета в том, что он не улетит без тебя, – сказал Жюль.

Паулина покачала головой. Его замечание она слышала много раз. Подойдя к двери, она обернулась.

– А комната действительно довольно красивая, не правда ли, Жюль? Жаль, что мы никогда ею не пользовались, – и она вышла из комнаты.

Жюль поднялся и пошел за Паулиной, миновал коридор, холл и через парадную дверь вышел во двор.

– Положили чемоданы в багажник? – спросил он, хотя несколько минут назад слышал от Дадли, что чемоданы уже в багажнике.

Шофер стоял, придерживая дверцу машины. Садясь в машину, Паулина обратилась к дворецкому:

– Дадли, оконное стекло в туалете у библиотеки треснуло. Попросите Джо заменить стекло, хорошо? Да, еще одно. Проверьте и выясните, куда пропала одна из закусочных тарелок сервиза «Флора Даника». Вчера я насчитала только двадцать три.

Жюль жестом руки показал шоферу, что сам закроет дверцу машины за Паулиной.

– Передай отцу мои наилучшие пожелания, – сказал он.

– Передам, – ответила Паулина.

– Уезжаешь надолго?

– Точно не могу сказать, но ненадолго.

– Когда соберешься возвращаться, дай мне знать. Я пошлю самолет за тобой в Бангор. – Он не хотел, чтобы она уезжала.

Паулина натянула перчатки.

– До свидания, Жюль, – сказала она.

– Я буду скучать, – сказал он. Паулина кивнула.

– Все в порядке, Джим, можем ехать, – сказала она шоферу.

Жюль отступил и захлопнул дверцу. Когда машина отъехала он поднял руку и помахал на прощанье. Машина уже выехала со двора и спускалась по подъездной дорожке к воротам, а Жюль все стоял, не двигаясь.

У окна верхнего холла Блонделл наблюдала за проводами. Ей было непонятно, почему она испытывает грусть. В нижнем холле Дадли тоже наблюдал отъезд хозяйки с недобрым предчувствием.

Жюль был удивлен, что испытывает чувство утраты близкого ему человека. Он никогда себе не признавался, что Паулина стала неотъемлемой частью его существования. Всю жизнь, благодаря известности в деловых кругах, его постоянно зазывали заседать в советах директоров компаний, больниц, музеев. Его приглашали участвовать в похоронных процессиях или произносить надгробное слово на похоронах президента Соединенных Штатов, шести сенаторов, двух губернаторов и многочисленных руководителей банков и компаний. Как мужа Паулины Мендельсон его высоко ценили и привлекали к участию в различных общественных организациях. И все же в глубине души он знал, что у него нет ни одного близкого ему человека, к которому он мог бы обратиться в тяжелую минуту. Кроме Паулины.

* * *

– Ты когда-нибудь сходишь к врачу, Жюль? – спросила Фло.

– Для чего?

– Проверить общее состояние здоровья.

– Нет.

– Ты должен сходить, ты знаешь.

– Знаю, знаю.

Она купила Жюлю тренировочный комплекс «дорожку для ходьбы» и установила его в спальне. Каждый день она заставляла его по двадцать минут заниматься на нем, чтобы сбросить вес.

Когда счет за это приобретение поступил к мисс Мейпл, Жюль был польщен, что она потратила так много из своих карманных денег на него.

– Жюль, солнышко, я не понимаю, что означает «отмывание денег», – сказала Фло, сидя в кресле и наблюдая за его тренировкой.

Жюль, держась за поручни, шагал по «дорожке». Эти двадцать минут тренировки стали для них временем для бесед, и оба испытывали от этого удовольствие.

– Что ж, давай объясню, – сказал Жюль. Ему нравилось обсуждать с Фло различные проблемы. – Скажем, у меня есть картина, стоимостью в миллион долларов. Арни Цвиллман покупает у меня картину за эти же деньги, но оплачивает наличными деньгами из собственного кошелька. Затем, как это бывает на рынке искусств, картина заново оценивается, а это значит, что цена ее повышается. Теперь он может продать ее открыто на рынке или на аукционе.

– О, я поняла, – сказала Фло. – Так грязные деньги становятся чистыми.

– Правильно, – сказал Жюль. – Только он говорил не о картинах.

– Дорогой, ты не должен связываться с этим, понимаешь? – сказала Фло.

– Понимаю.

– Тогда скажи Арни Цвиллману, чтобы он шел ко всем чертям.

Жюль кивнул. Хотелось бы ему, чтобы все было так просто. Он выключил «дорожку», молча постоял на ней. Затем сошел и направился в ванную. У двери он сказал тихо:

– В этом деле есть то, чего ты не знаешь.

– Что же?

– Он знает обо мне то, чего никто не знает.

– Даже Паулина?

– Даже Паулина. Она уставилась на него.

– Что, например? – спросила она.

Он обернулся и посмотрел на нее. Такого загнанного выражения она никогда не видела на его лице. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Взглянул на часы.

– Я лучше пойду. Уже поздно. Я должен за обедом встретиться с Симсом Лордом.

– Я должна знать, – настаивала Фло.

Жюль умел хранить секреты. Он был из тех, кто не доверяет людям. Даже Симсу Лорду, своему доверенному советнику, он не все рассказывал о себе. Симс знал досконально только то, что касалось его бизнеса. Вечером, когда он встретится с ним, Жюль планировал рассказать о необычном разговоре с Арни Цвиллманом и его предложении участвовать в отмывании денег, но он не будет рассказывать ему то, что знает Арни Цвиллман о его жизни, о девушке, упавшей с балкона гостиницы «Рузвельт» в Чикаго в 1953 году. Или о Киппи. Иногда он действительно начинал беспокоиться о своем сердце. Оно билось слишком быстро, когда он думал о том, что хранил глубоко в себе. Он понимал, что должен побывать у доктора Петри, но из-за постоянной занятости откладывал этот визит.

– Расскажи мне, – настойчиво повторила Фло.

Тогда он наконец заговорил, медленно и очень тихо, словно разговаривал сам с собой. Фло, едва слышавшая его, наклонилась поближе. Она понимала, что, прерви она его и попроси говорить погромче, он передумает и не станет рассказывать.

– Когда я был молодым, еще в Чикаго, со мной случилось нечто ужасное, за что я несу ответственность, – Начал он.

* * *

В Северо-Восточной гавани, где жил Невилль Макэдоу, когда он слышал, что о нем говорят как об отце Паулины Мендельсон, то это забавляло его. Еще больше его забавляло, когда о нем отзывались как о тесте Жюля Мендельсона. Прошлым летом он отпраздновал свое семидесятипятилетие с тремя дочерьми и их мужьями, которые устроили небольшой танцевальный вечер под тентом на лужайке. Приехали все его внуки, даже Киппи, которого в семье звали «кузеном из Калифорнии». Мужчины были одеты в яркие спортивные куртки и белые брюки, женщины оделись наряднее: в пестрые шелковые или шифоновые платья, но почти без украшений. Никаких черных галстуков. Между собой они посмеивались над претенциозностью и чванством общества в Ньюпорте и Саутгемптоне, предпочитая простоту и скромность. «Эти люди понятия не имеют о самоограничении, – обычно говаривал Невилль Макэдоу. – У них нет дисциплины Северо-Востока». О приемах на этой части побережья никогда не сообщалось в нью-йоркских газетах, в частности в колонке светской жизни Долли де Лонгпре, признанного хроникера светской жизни на протяжении тридцати лет.

На той вечеринке Жюль Мендельсон завоевал восхищение всего семейства Макэдоу, когда согласился провести несколько часов в обществе тети Мод, известной в семье как «бедняжка тетя Мод». Это ее мужа, дядю Гарри, нашли мертвым в постели в дешевом отеле западной части Нью-Йорка, одетого в женское платье. С тех пор общение с тетей Мод считалось тяжким испытанием. Киппи, заканчивающий образование и проходящий лечение от наркомании в «Ле Росей» в Швейцарии, после того, как его исключили из школ Святого Павла и Святого Георга, представлялся для членов семьи полным необъяснимого очарования. «Такой красивый», – говорили о нем дамы старшего поколения, – такой обаятельный». Его сверстники были иного мнения. На юбилее Невилля Макэдоу он ради шутки удавил кошку, прямо у стола молодежи, вызвав у своих восточных кузенов ужас и восхищение. «Я больше никогда не будут разговаривать с тобой, Киппи Петуорт, – заявил ему кузен из Филадельфии Луис Ордано со слезами на глазах. – Твое счастье, что это была не одна из абиссинских кошек деда. Вот все, что я могу сказать». Косимо и Косима – абиссинские кошки деда, которых он безумно любил.

Киппи, как обычно, повезло, что его выходка с кошкой не вызвала сильного возмущения, потому что кошка оказалась бездомной, случайно забредшей под тент, а потому о ней недолго горевали. Киппи вместе с Боззи Манчестером, кузеном из Нью-Йорка, закопали несчастную кошку в кустах на задворках дедова дома. Больше об этом не вспоминали.

– Как здесь прекрасно, папочка, – сказала Паулина. – Я уже стала забывать. Надо мне чаще приезжать.

– Ван Деганы приглашают тебя на ленч, – сказал Невилль Макэдоу.

– О, нет, благодарю, папочка. Я останусь с тобой, – сказала Паулина. Она намочила свою салфетку в стакане с водой и потерла пятно на белом льняном пиджаке отца, оставшееся от капли протертого морковного супа. – Придвинься ближе к столу, папочка, чтобы снова не капнуть. Позволь мне повязать салфетку повыше. Вот так. А теперь заканчивай есть свой суп. Эта симпатичная девушка из города приготовила его специально для тебя. Она сказал, что он – твой любимый. Какое она сокровище.

– Колин, – сказал старый мистер Макэдоу. – Ее зовут Колин. Ты же знаешь, она – не служанка, не повар. Она приходит ко мне на выходные и во время каникул, чтобы приглядеть за мной, а вообще-то она учится в университете.

Все происходящее в Северо-Восточной гавани привлекало внимание отца Паулины. Он живо интересовался как жизнью местных жителей, так и приезжающих на лето.

– А еще Колин ходит в школу гостиничных менеджеров и хочет стать когда-нибудь управляющей гостиницы «Эстикоу».

– Замечательно, – сказала Паулина. – Молодежь нынче такая амбициозная и целеустремленная.

– Как дела у Киппи? – спросил отец.

– Неважно. Киппи, к сожалению, не обладает ни амбициозностью, ни целеустремленностью. Зато обаятелен по-прежнему. Он все еще находится в лечебнице во Франции, из-за наркотиков.

Невилль Макэдоу похлопал дочь по руке. Он выглядел до сих пор подтянутым, потому что всю жизнь ежедневно играл в теннис, пока с ним несколько лет назад не случился удар. Чтобы уберечь лицо от солнца, он носил белую теннисную кепку, из-за постоянной стирки ставшую мягкой и бесформенной. Они сидели на веранде его большого дома, крытого дранкой, посеревшей за пятьдесят лет от зимней стужи, ветров и дождей. Этого дома не было бы, не случись в 1947 году пожара, до основания спалившего родовой особняк Макэдоу в Барьерной гавани, что рядом с Северо-Восточной. К тому времени огромное состояние Макэдоу стало таять, и семья уже не могла позволить себе иметь дом, требующий больших расходов. На деньги, полученные по страховке за сгоревший дом, отец Невилля построил новый в Северо-Восточной гавани с десятью, а не двадцатью спальнями, как было в старом доме. В этом доме Паулина и ее сестры проводили каждое лето до замужества.

– Что случилось, Паулина? – спросил Невилль.

– Ты всегда чувствуешь, когда что-то случается, правда, папочка? – сказала она.

– Ты ведь не появилась бы здесь весной, когда сезон еще не начался, если бы у тебя не было на то веской причины, – ответил он.

Паулина завязала, потом развязала рукава свитера, накинутого на плечи. Она поднялась с плетеного стула, подошла к краю веранды, села на перила и повернулась лицом к отцу.

– Я думаю уйти от Жюля, – сказала она.

* * *

Жюль никогда не обсуждал со своей любовницей, куда и зачем ездит или ходит жена, но его возлюбленная фанатично следила за действиями Паулины по публикациям в газетах светской хроники и в колонках сплетен. В частности, Сирил Рэтбоун продолжал проявлять нездоровый интерес к активности Паулины Мендельсон, хотя, по счастью, не нашел связи между присутствием Жюля Мендельсона и Арни Цвиллмана на приеме у Каспера Стиглица. Он просто причислил Мендельсонов к числу «неожиданных гостей среди смешанной компании на приеме».

– Где находится Северо-Восточная гавань? – спросила Фло.

– В штате Мэн, – осторожно ответил Жюль. – А почему ты спрашиваешь?

– Это вроде Малибу?

– Господи, нет же.

– Как Ньюпорт?

– Ты какой Ньюпорт имеешь в виду, в Калифорнии или в Род-Айленде?

– Я не знаю, где находится ни тот, ни другой.

– Они находятся в этих двух штатах. Что касается Гавани, то она не похожа на Ньюпорт в Калифорнии, и скромнее Ньюпорта в Род-Айленде.

– Скромнее. Значит, менее шикарная?

– В какой-то степени.

– Для тихих богатых? В этом смысле?

– Возможно. Откуда такой интерес к Северо-Восточной гавани?

– Я слышала, что Паулина поехала туда навестить отца. Жюль минуту помолчал.

– Где ты слышала это? – спросил он.

– Я в общем-то не слышала, а читала.

– Где?

– В колонке Сирила Рэтбоуна.

– Я мог бы догадаться. Кажется, ты слишком доверяешь информации этого нахала.

– Я бы умерла от счастья, появись мое имя в колонке Сирила Рэтбоуна.

– О, пожалуйста, не надо.

– Правда, правда, Жюль. Я очень люблю читать о разных людях и местах, о которых он пишет. Это словно другой мир для меня. Как бы я хотела однажды побывать в этих местах, таких, как Ньюпорт, Саутгемптон или Северо-Восточная гавань, – сказала Фло.

– Не дашь ли ты мне еще бокал вина? – попросил Жюль.

– Раз Паулины нет в городе, тебе не обязательно вечером идти домой, не так ли?

– Нет, мне надо идти, но не прямо сейчас. Дома знают, что меня приглашали пообедать, но я отказался. Думаю, мы можем пообедать здесь.

– А ты не хочешь сводить меня куда-нибудь пообедать, Жюль? – спросила Фло.

– Почему нам не поесть здесь?

– Потому, что я сыта по горло этими обедами. Еда из китайского ресторана Чжоу или пицца из «Спаго». Вот, что значит мои обеды здесь. Я умею подать на стол, но я не умею готовить. Я хочу куда-нибудь пойти. – От нетерпения она даже встала.

– Это неразумно, – сказал Жюль, покачав головой.

– Почему? – настаивала Фло. Загибая пальцы на руке, она стала перечислять факты. – Паулина уехала в Северо-Восточную гавань навестить отца. Тебе не надо идти на обед к Роуз, потому что она лежит со сломанной ногой и бутылкой водки, да и вообще ты без Паулины никогда не ходишь на все эти модные обеды. А тот парень из музея в Хартфорде, который собирался придти посмотреть твои картины и попытаться уговорить тебя оставить коллекцию «Уодсфорт Атениум», отложил свой визит, потому что его свекровь покончила с собой. А Симс Лорд уехал на съезд банкиров в Чикаго и будет там произносить речь вместо тебя, потому что ты не захотел ехать в Чикаго. И парень из «Лувра» из Парижа, реставрировавший статуэтку балерины Дега, которую ты нечаянно уронил, потому что один человек довел тебя до бешенства во время ленча после похорон Гектора Парадизо, приедет со статуэткой не раньше завтрашнего вечера. Итак, ты свободен и можешь повести меня пообедать.

Жюль рассмеялся.

– Бог мой! Откуда ты все это знаешь? – спросил он.

– Потому что я умею слушать, Жюль. Ты здесь лежишь на моей кровати с телефоном на животе и говоришь обо всем этом, а я только слушаю и запоминаю.

Он погладил ее по руке.

– Послушай, Фло, дорогая, мне не нравится твоя идея пойти куда-нибудь, – сказал он терпеливо. – Особенно сейчас.

– Я же не прошу вести меня в «Бистро Гарден» или в «Чейзен». Не надо никаких шикарных ресторанов, где ты можешь встретить знакомых.

Жюль покачал головой. Он не хотел появляться на публике с Фло, но ему не хватало мужества сказать об этом.

– Можно пойти в этот чертов «Вэлли». Уж там ты наверняка не встретишь никого из своих знакомых. Мы только пообедаем вместе, как двое нормальных любовников. Пожалуйста, Жюль. Пожалуйста. Я всегда разодета, а ходить некуда. Ты не представляешь, как мне одиноко.

– Хорошо, – сказал он спокойно, положил руку ей на колено и погладил. Потом стал продвигаться выше.

– О, нет, не сейчас, – сказала она, удерживая его руку. – Не заводись. Я знаю эти уловки. Мы начнем, а потом ты меня никуда не поведешь. После обеда я сделаю все, чтобы ты остался доволен. – Она выскочила из постели и побежала одеваться. – Сегодня доставили новый костюм от «Шанель».

Черный с золотыми пуговицами. Очень короткая юбка, вот досюда.

– А куда мы можем пойти, где никого не встретим? – спросил Жюль.

* * *

Двадцать два года назад отец посоветовал Паулине не выходит замуж за Жюля Мендельсона. Невилль Макэдоу, отдававший предпочтение физически крепким и атлетически сложенным мужчинам, намекал ей тогда, что Жюль не только грузный и не занимается спортом, но и не вхож во все те клубы, членами которых являются представители семейства Макэдоу уже не одно поколение. Клубы играли огромную роль в их жизни. Но Невилль Макэдоу не мог пренебречь личным влиянием Жюля в мире финансов, а с годами полюбил и стал уважать своего зятя.

Жюль, со своей стороны, хотя никогда и не признавался в этом, был в восторге от родословной семьи жены. Поначалу его озадачило, что семья, столь знатная, имела так мало денег. По сравнению с громадными состояниями, типичными для того времени, миллионы Макэдоу, а их было немногим более четырех, считались незначительными, по крайней мере, в тех кругах, где вращался Жюль. Это Жюль, богатый аутсайдер, дал деньги на то, чтобы привести в порядок дом папочки после случившегося с ним удара: утеплить, перекрыть крышу, расширить веранду, чтобы по ней могла удобнее двигаться инвалидная коляска, ставшая неотъемлемой частью жизни папочки. Внутри дома библиотеку, которую старый Макэдоу называл «книжной комнатой», переделали в спальню, а туалет при библиотеке расширили, превратив его в ванную комнату, на стены прикрепили поручни. Больше всего на свете Невилль боялся упасть и сломать бедро.

Рассказывать о случившемся Паулине было больно и тяжело. Обычно, говоря о своей жизни, она излагала точно и увлекательно, но сейчас рассказывала бессвязно, с запинками, отвернув лицо от отца, чтобы он не видел выражение боли и стыда.

– У Жюля есть любовница, – начала она. – Обнаружила я это совершенно постыдным образом. Это было так больно, папочка. Нет, нет, я не будут рассказывать, как я это обнаружила. У него есть любовница. Он ее содержит. Он совершенно потерял голову.

– Он тебе сам сказал, что потерял голову?

– Несколько раз я просыпалась по ночам, а он лежал рядом, уставившись в потолок.

Если она ожидала, что отец отреагирует на это не по-джентльменски и усмехнется, то ошиблась. Он никогда бы не позволил себе упрекнуть ее, сказав «я же говорил тебе», потому что он любил дочь и видел, что она глубоко несчастна.

– Ты ее видела? – спросил Невилль, когда Паулина кончила свой рассказ.

– Кто-то прислал мне ее фотографию из парижской газеты. Он возил ее в Париж. Я тебе говорила об этом?

– Она моложе тебя.

– Не настолько молода, чтобы быть моей дочерью, но приблизительно этих лет. И красивая. Немного простоватая, но красивая.

– Она из твоего круга?

– Господи, нет.

– Ты, вероятно, случайно встречалась с ней?

– Не думаю.

– А твои друзья, например, Роуз Кливеден или Камилла Ибери, видели ее?

Одна из абиссинских кошек забрела на веранду и, подойдя к Невиллю, поцарапала когтями его ногу.

– А, кошечка моя пришла, – сказал он умиленно. Он подхватил кошку на руки. – Да это кот. Я никогда не уверен, кто из них кто. Ты Косима или Косимо? – Он поднял кошку и заглянул ей между задними лапами. – Конечно, Косима. Я так и знал, что ты – Косима. – Он посадил кошку на колени.

– О вас уже ходят слухи? – продолжил он разговор, прерванный появлением кошки.

– Если даже и ходят, то я об этом ничего не знаю, – ответила Паулина. – По крайней мере, я не заметила никаких перемен в отношении к нам друзей.

– Жюль хочет уйти от тебя и жениться на ней?

– Нет, не думаю. Наоборот, я чувствую, что он не хочет бросать меня и не хочет, чтобы я ушла от него. Он хочет иметь нас обеих.

– Возможно, это результат того, что вы ведете слишком бурную светскую жизнь в Калифорнии? – спросил папочка. – Жюль никогда ею особенно не интересовался, пока не встретил тебя. Может быть, эта женщина – просто отдушина от всех обедов и приемов.

Паулину как ужалили.

– Жены блестящих мужей должны быть активны в светской жизни, – сказала она, как бы оправдываясь. – Я сыграла огромную роль в том, чтобы Жюль добился успеха, и Жюль понимает это, но наш общий успех строится вокруг Жюля, бесспорно. Он – исключительный человек. В этом я никогда не сомневалась, с того самого момента, когда впервые встретилась с ним на танцевальном вечере у Лоренс Ван Деган в Палм-Бич.

– Ты говоришь, словно все еще любишь его.

– Люблю, – сказала она. – Пойми, мне есть с кем сравнивать его: с таким светским и совершенно никчемным Джонни Петуортом.

– О, Джонни, – сказал Макэдоу, покачав головой. – Я видел его в «Баттерфилде», когда последний раз был в Нью-Йорке. Ухватил хорошую взятку в бридж, а Уин Стеббинс назвал это нечестной игрой.

– Вот это я и подразумеваю, говоря о его никчемности, – сказала Паулина. – Я поняла, что наш брак с Джонни был ошибкой, еще во время медового месяца, но если бы я не встретила Жюля, то вышла бы замуж за кого-то, похожего на Джонни Петуорта.

– Тогда терпи, Паулина. Кто бы у него ни был, это пройдет. Ты же знаешь, он – не первый муж, который имеет любовницу. Очень сомневаюсь, что тебя это смутило бы и взволновало, как сейчас, будь эта женщина твоего круга.

Невилль медленно поднял руку и указал на залив Сам-Саунд.

– Что там, папочка? – спросила Паулина.

– Новая яхта Билли Тумбли, – ответил он.

– Да, да, красивая, не так ли? – сказала Паулина. Отец, как она поняла, покончил с проблемой Жюля Мендельсона.

* * *

Фло и Жюль ехали по направлению к Сан-Фернандо Вэлли в ресторанчик, славящийся своими отбивными, на бульваре Вентура в Юниверсал-Сити. Внимательно прислушиваясь ко всему, о чем говорят, Фло знала, что люди из окружения Мендельсонов и их друзей относятся к Сан-Фернандо Вэлли как к глухой деревне.

– Вы заказывали столик? – спросил метрдотель.

– Нет, – сказал Жюль.

– Боюсь, что вам придется минут двадцать подождать, – сказал метрдотель, показывая список предварительных заказов. – Можете подождать в баре.

– Я не хочу ждать двадцать минут, – спокойно сказал Жюль.

– Посмотрите, вон там в углу свободный столик, – сказала Фло.

– Сейчас туда сядет пара, ожидающая в баре, – сказал надменно метрдотель, взяв со стола две карточки меню для той пары, которую он собирался посадить за свободный столик.

Жюль засунул руку в карман и вытащил пригоршню скомканных банкнот. Взяв одну из них, он протянул ее метрдотелю.

– О, нет, сэр, боюсь, я не могу принять чаевые за то, что посажу вас вне очереди. – Он посмотрел на банкноту, зажатую в руке, и выражение его лица изменилось. – Позвольте мне посмотреть, не освободился ли столик в зале Джона Уэйна.

– Я не хочу сидеть в зале Джона Уэйна, – все так же спокойно сказал Жюль. – Я хочу сесть за тот столик в углу.

– Пройдемте со мной, – сказал метрдотель.

– Сколько ты ему дал? – шепотом спросила Фло, следуя за метрдотелем.

– Пятьдесят, – ответил Жюль.

– Ого, – сказала Фло.

Сев за столик, Жюль заказал себе «мартини», а Фло – «дайет-коку». На публике Жюль чувствовал себя неловко с Фло. В ее доме они могли говорить часами, но в ресторане, где, как он знал, едва ли попадается кто-либо из знакомых, ему было трудно поддерживать разговор. Он взял меню в кожаной обложке с ленточкой и просмотрел его.

– Давай-ка посмотрим, что у них есть, – сказал он.

– На самом деле, Жюль, я не ем отбивные, – сказала Фло.

– Почему ты об этом не сказала, когда я выбирал ресторан?

– Я боялась, что ты передумаешь. Он снова заглянул в меню.

– У них есть омары. Замороженные, наверняка. Тебе подойдет?

– О, конечно. Мне не верится, что мы здесь, Жюль. Она осмотрелась. На лице появилось выражение, будто она кого-то узнала.

– Увидела какого-то знакомого? – спросил Жюль.

– Трент Малдун. Актер телевидения, у которого мы сняли дом. Кстати, ты все повторяешь, что купишь его для меня, но не делаешь этого.

– Ради Бога, не здоровайся с ним.

– Как я могу с ним здороваться, если не знакома с ним? Они помолчали.

– Чем ты целый день занимаешься? – наконец спросил он.

– Читаю. Ты ведь знаешь, что я люблю читать, – ответила она.

– Не знал, но я рад услышать это. Что ты читаешь? Я имею в виду, что ты читаешь, кроме Сирила Рэтбоуна?

– В основном биографии, – сказала она с важным видом.

– Биографии? Неужели? Чьи же?

– Главным образом, Мэрилин Монро, – ответила она без смущения. – Думаю, что прочла все, что написано о ней.

Жюль засмеялся.

– О, конечно, смейся, смейся, Жюль. Это так на тебя похоже, – сказала она, покачав головой в ответ на его реакцию. – Иногда я думаю, что ее убили. Даже не думаю, а точно знаю. Все свидетельствует об этом. Ты ведь знаешь, что она умерла не дома, как многие считают. Она умерла в отделении «скорой помощи», а затем ее отвезли домой, где ее мертвую и обнаружили.

Жюль в свою очередь тоже покачал головой, но по другой причине. Он был безумно влюблен в женщину, которая по положению была намного ниже его. С Паулиной он никогда бы не вел подобных разговоров. Паулина хорошо разбиралась в жизни и в проблемах экономики, чтобы вести с ним умные разговоры, и умела привлечь его внимание, обсуждая события или личности из общественной жизни, к которой принадлежала с рождения. И никаких глупых теорий о Мэрилин Монро.

– Вся эта история – сплошной абсурд, – сказал Жюль.

– Она была строптивая женщина, ты же знаешь, – сказала Фло, не обращая внимания на его замечание. Теперь она кивнула головой, как бы показывая Жюлю, что не рассказала и половины того, что знала об этом деле. – Я не раз слышала об этом.

– Где же ты слышала? – спросил он.

– В кафе. Ты бы удивился, если бы узнал, чего я там понаслышалась. А еще от Глицерии. Она много знает, потому что Фей Конверс рассказывала ей. Фей ведь была подругой Мэрилин.

– Что же она ей рассказывала?

– Ты хочешь знать, что влиятельные люди делают с теми, кто становится строптивыми? – спросила Фло.

– Да, расскажи мне, – сказал Жюль.

– Разве ты не понимаешь?

– Нет. Что я должен понимать?

– Они избавляются от этого человека, как они избавились от Мэрилин.

– О, ради Бога, – сказал Жюль раздраженно, – оставь все эти сомнительные теории.

– Такие, как ты, всегда говорят, что не существовало никакого заговора. – В ее голосе послышалась резкость.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Это вызов? – спросил Жюль. Фло улыбнулась.

– Беру свои слова обратно, – сказала она. – Не хочу портить такой знаменательный для меня вечер.

* * *

Паулина прошла через захламленный крокетными молотками, теннисными ракетками, башмаками и зонтиками холл и вошла в гостиную, обставленную не модно, но со вкусом. С нижней полки тумбочки, стоявшей позади дивана, покрытого мятым, изношенным чехлом, она достала альбом с фотографиями.

– Вот он, – сказала она, возвращаясь на веранду. – Я помню, что где-то его видела.

Отец в ответ улыбнулся, взял круглые, в золотой оправе очки и надел их. Она подвинула свой стул поближе к его коляске и положила альбом на стол, стоявший перед ними. Невилль стал медленно переворачивать листы альбома, и они смеялись, вспоминая прежние времена. Когда дошли до последних страниц, где были фотографии прошлогоднего приема по случаю его дня рождения, он сказал:

– Что случилось с Джастин Олтемус?

– Ты разве не слышал? Она вышла замуж за Херки Сейбрука.

Невилль Макэдоу одобрительно кивнул головой. Этот брак казался ему удачным.

– Ее мать должна быть довольна, – сказал он.

– Насколько Лил вообще может быть чем-то довольна, – ответила Паулина.

– Херки Сейбрук – отличный игрок в крокет. Я с его дедом был вместе в «Гротоне». – Он перевернул еще несколько страниц, комментируя фотографии. – Ты мне не все рассказала о том, что тебя беспокоит, не так ли?

– Не все.

– Ну, так расскажи.

– Не знаю, почему, но мне кажется, что его шантажирует один гангстер, – сказала Паулина.

– Из-за любовницы? – спросил Невилль. – В наши дни это вряд ли возможно, Паулина.

– Не поэтому, папочка. Однажды, когда мы только поженились, он сказал мне, что в его жизни, еще в молодости, у него были неприятности. Но просил не расспрашивать его об этом. Тогда я только спросила: «Были последствия?» или что-то в этом роде. Я хорошо помню, что он ответил: «Одно из преимуществ быть сыном богатых родителей заключается в том, что они вытащат из любой переделки». Затем, чтобы развеять его замешательство, я рассказала ему историю мужа тети Мод, которого нашли мертвым в женском платье в гостинице Уэст-Сайда.

– Ты рассказала ему это?

– Да.

– Но мы же обещали никогда не упоминать об этом.

– Я знаю. Но Жюль – не сплетник и никогда не сделает ничего, чтобы поставить меня в неловкое положение, никогда, насколько я его знаю.

– Если не считать его любовной связи. Паулина опустила глаза.

– Больше мы к тому разговору не возвращались. Но я думаю, что гангстер, его зовут Арни Цвиллман, знает о том, что случилось с Жюлем в прошлом. Раньше я думала, что когда он был молодым, то от него забеременела какая-то девушка, но теперь я считаю, что случилось нечто более серьезное. После его встречи с Цвиллманом я впервые заметила, что Жюль выглядит старым, почти уничтоженным. Что бы тогда с ним ни произошло, если это выйдет наружу, то его назначение в Брюссель может оказаться под угрозой, а ведь оно значит для Жюля все.

Невилль Макэдоу закрыл альбом, снял очки.

– Тем более для тебя имеет смысл остаться с Жюлем, – сказал он.

* * *

Жюль вынул номерок места и протянул его мальчику, обслуживавшему автостоянку.

– Какая марка машины, сэр? – спросил мальчик.

– «Бентли», темно-голубая, – ответил Жюль.

Фло, любопытная по натуре, отвернулась, чтобы посмотреть на пару, ожидавшую, когда им подадут машину.

– Опять Трент Малдун, – сказала Фло возбужденно, дергая Жюля за руку, чтобы он тоже посмотрел на звезду телеэкрана.

– Пойду представлюсь ему, пока ты ждешь машину. Я где-то читала, что он собирается снимать фильм в Югославии.

– Не надо, прошу тебя, – сказал Жюль.

– Жюль! Привет! Как поживаешь?

Фло, не оборачиваясь, сразу распознала голос светской дамы. Ее всегда интересовало, как эти дамы умудряются так по-особенному, немного резко произносить звуки, что их выговор сразу выдает принадлежность к привилегированному классу. Позже, оставшись одна, она будет снова и снова повторять: «Жюль! Привет! Как поживаешь?», пока не добьется полного совпадения произношения и интонации.

– Мэдж! – услышала она голос Жюля. Она продолжала стоять не оборачиваясь, но знала, что сейчас они целуют друг друга в щеки, как это принято у светских людей. Ей бы очень хотелось посмотреть, как Жюль выполняет этот ритуал, но она понимала, что оборачиваться не следует.

– Что это ты делаешь здесь? – услышала она вопрос женщины, которую Жюль назвал Мэдж.

– Небольшой деловой обед с Симсом Лордом, – услышала она ответ Жюля. – А ты? Что ты делаешь здесь?

– Мы заехали сюда по дороге на ранчо, куда едем на уикэнд, – ответила Мэдж. – Ральф обожает, как здесь готовят, не спрашивай, почему. Это ужасное мясо с кровью, а ведь оно вредно для здоровья. Все врачи говорят об этом. Где же Симс? Мне хочется поздороваться с ним. Не видела его вечность.

– Я думаю, он задержался в комнате для мужчин, – сказал Жюль.

– И Ральф там, – сказала Мэдж. – Как отец Паулины?

– О, прекрасно, – сказал Жюль. – Небольшой удар не может сломить Невилля Макэдоу.

– Когда возвращается Паулина? – спросила Мэдж. Перед рестораном остановился «бентли» Жюля, и мальчик выскочил из машины.

– Ваша машина, сэр! – крикнул он Жюлю. Он подошел к дверце со стороны места пассажира, открыл ее, чтобы Фло могла сесть.

Фло обернулась и стояла в нерешительности, не зная, что делать, а Мэдж Уайт, чья дочь забеременела от пасынка Жюля, Киппи Петуорта, когда им обоим было по четырнадцать лет, немедленно сообразила, что красивая девушка с рыжими волосами, одетая в костюм от «Шанель», находится здесь с Жюлем.

Жюль, привыкший к сложным моментам в деловой жизни, казался невозмутимым, словно сохранял контроль в трудный момент переговоров.

– О, могу я представить тебе мисс… э? Не подскажете ли вы свое имя? – обратился он к Фло, делая вид, что едва знает ее. – У меня ужасная память на имена.

– Марч, – прошептала Фло, озадаченная поведением Жюля.

– Да, да, конечно, мисс Марч, простите меня. Я так плохо запоминаю фамилии. Это миссис Уайт. Мисс Марч работает с Симсом.

– Привет-как-вы-поживаете? – растягивая слова, сказала Мэдж Уайт, разглядывая молодую женщину.

Фло, сконфуженная, кивнула, но не ответила. По надменному выражению на лице Мэдж Уайт она поняла, что та поняла ситуацию, и ее передернуло от этого взгляда.

Раздался гудок подъехавшей машины, сигналящей о том, что «бентли» Жюля блокирует проезжую часть. Позади нее стояли еще несколько машин, пассажирам которых не терпелось припарковаться.

– Ваша машина, сэр, – позвал мальчик, обслуживающий автостоянку, но ни Жюль, ни Фло не двинулись с места.

Рядом с «бентли» остановилось такси. Когда приехавшая пара вышла, Фло крикнула:

– Я возьму такси, – и побежала к машине. Жюль, огорченный, крикнул вслед Фло:

– Я с удовольствием подвезу вам, мисс Марч, – и тут же подумал, не заметила ли Мэдж Уайт озабоченность в его голосе.

Фло, сидя в такси, оглянулась и посмотрела на Жюля. В глазах ее стояли слезы.

– Нет, не надо. Я уверена, вам и мистеру Лорду необходимо поговорить о важном деле, мистер Мендельсон, – сказала она. Повернувшись к водителю такси, она быстро заговорила:

– Трогай. Этот «бентли» поедет за нами, но я хочу оторваться.

– Куда едем, леди? – спросил водитель. Он понял, что молодая леди очень возбуждена, но не хотел вмешиваться в ее драму.

– Пожалуйста, побыстрее, – молила она. Она назвала ему свой адрес на Азалиа Уэй в Беверли-Хиллз.

– Вы хотите ехать по каньону Лорель или по каньону Коулдуотер? – спросил водитель. Он говорил с сильным акцентом жителя Ближнего Востока.

Фло через заднее стекло машины видела, как Жюль пожимает руку Мэдж Уайт и садится в «бентли». Ей тут же пришло в голову, что он поедет к ней на Азалиа Уэй, но ей не хотелось встречаться с ним.

– Послушайте, водитель. Я передумала. Отвезите меня в «Шато Мармон» на Сансет Стрит, – сказала она. – Держитесь каньона Лорель. Там вы можете ехать быстрее.

В «Шато Мармон» жил Филипп Квиннелл.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 15.

«В тот день, когда Паулина отправилась в Северо-Восточную гавань навестить своего отца, Жюль пришел ко мне в свое обычное время, около четверти четвертого. Между прочим, он не сказал мне, что она уехала. Я узнала об этом, только прочитав колонку Сирила Рэтбоуна. Мы пару раз сделали, что надо, а потом он лежал в постели, как всегда, разговаривая по телефону и обделывая свои дела, затем мы еще раз занялись любовью. Для мужчины в его годах он мог заниматься этим во много раз больше, чем парни наполовину его моложе.

В тот день ему понадобилась записная книжка, которую он всегда носил с собой, чтобы знать, где и в какое время он должен быть, а еще в ней было записано шестьдесят или семьдесят номеров телефонов, важных для его личной или деловой жизни. Между прочим, мой телефон в ней записан под буквой «р» от слова «рыжеволосая» на тот случай, если Паулина или мисс Мейпл, или кто-то другой заглянут в нее. Итак, в тот день он разговаривал с кем-то важным, я теперь забыла, с кем, может быть, с Майлсом Крокером из госдепартамента, и, не прерывая разговор, он показал мне, чтобы я принесла ему записную книжку из его пиджака.

Так вот, я достала книжечку и, естественно, будучи любопытной, начала перелистывать ее, чтобы узнать, на какие шикарные приемы он собирается пойти на неделе. Тогда-то я и увидела, что у него было несколько встреч с доктором Петри. Доктор Петри, я говорю это на случай, если ты никогда о нем не слышал, считается одним из видных специалистов Лос-Анджелеса по сердечным заболеваниям. Я случайно узнала об этом, потому что Жюль был на торжественном приеме в его честь. Холодок пробежал у меня по спине. Волновала мысль, все ли с ним в порядке, здоров ли он.

Позже я спросила его: «Жюль, с тобой все в порядке?». Он сказал: «О чем ты говоришь?» Я сказала: «Твое сердце?» Он опять сказал: «О чем ты говоришь?» Я сказала: «Я видела в записной книжке, что у тебя было несколько встреч с доктором Петри». Когда Жюль выходит из себя, то лицо его краснеет, и он становится молчаливым. Вот это-то и случилось тогда. Он взбесился. Он сказал, что я не должна подглядывать в его записную книжку, что это плохая манера.

Понимаешь, я всегда думала, что моя красивая жизнь никогда не кончится, что эта карусель будет крутиться и крутиться, но в тот день я начала понимать, что это был сигнал.»

ГЛАВА 16

В тот же день, когда Жюль и Фло обедали вместе в ресторане в Сан-Фернандо Вэлли, произошла еще одна встреча на улице в Беверли-Хиллз, которая тоже чуть не привела к разрыву отношений. Камилла Ибери, богатая молодая вдова, имевшая любовную связь с Филиппом Квиннеллом, начала испытывать к нему чувства, которые никогда не питала к умершему мужу. Хотя она почти ничего не знала о его жизни до встречи с ним на приеме у Мендельсонов, у нее появилась мысль выйти за него замуж. Одно она знала наверняка: он не был охотником за богатством. Филипп, со своей стороны, наслаждался исключительно приятными отношениями и не воспринимал их как нечто постоянное. Он был случайной фигурой в городе, где Камилла имела глубокие корни. У него были твердые намерения вернуться домой в Нью-Йорк после завершения работы над сценарием, который он писал для документального фильма Каспера Стиглица. К тому времени, в чем он был точно уверен, фурор, произведенный его книгой о Резе Балбенкяне, сойдет на нет.

Как и большинство женщин ее положения, большую часть времени Камилла Ибери посвящала благотворительности и культурной деятельности. Она участвовала в работе модных благотворительных обществ города, таких, как Лос-Анджелесская гильдия детей-сирот, «Сослуживцы», «Четыреста трезвенников». Ее имя часто упоминалось в списках комитетов по проведению благотворительных мероприятий. Она считала своей святой обязанностью для людей, родившихся в богатстве, помогать тем, кто был менее удачлив. Она была также превосходной теннисисткой и первоклассным игроком в гольф. В Бель-Эйр, рядом с ее домом, у нее был собственный корт, и часто по утрам она с Филиппом играла в теннис, прежде чем он возвращался в свой номер в «Шато Мармон», где работал над сценарием. Несколько раз в неделю она играла в гольф в «Загородном клубе» на бульваре Уилшир.

– В этом клубе все похожи друг на друга, – сказал Филипп в один из воскресных вечеров, когда они сидели в обеденном зале клуба.

Она поняла, что он имел в виду.

– Что ж, мы все хорошо знаем друг друга, – ответила Камилла. Она была членом клуба всю жизнь, как ее отец и муж, и знала имена всех членов клуба и обслуги. Каждое воскресенье она приходила сюда со своей дочерью Банти на ужин а-ля-фуршет, как когда-то, еще ребенком, приходила сюда с отцом. В последнее время их стал сопровождать Филипп.

– Ни одного человека из шоу-бизнеса.

– Да.

– Ни одного представителя другой религии.

– Кроме мистера и миссис Уоткинс.

– Символические фигуры.

– Да, так и есть. Так всегда было, – сказала она, пожав плечами. Ей не нравились подобные разговоры. – У них тоже есть свои клубы, куда мы не вхожи. Не забывай.

Филипп рассмеялся. Уже не раз он слышал от нее это объяснение.

– Даже Мендельсоны не могут стать членами «Загородного клуба», а почему, одному Богу известно. Ведь Паулина Макэдоу принадлежит к добропорядочной семье там у вас, на Востоке, – сказала Камилла.

– Если разобраться в этом, то голову даю на отсечение, причина заключается не в Паулине, а в Жюле, – ответил Филипп.

Камилла промолчала.

– Банти идет сюда. Не говори об этом при ней.

Филипп не играл в гольф, но в тот день Камилла попросила его придти на ленч в грилль-бар клуба, где собрались все, кто участвовал в игре. Ему нравилось, как она выглядела в спортивном наряде: кепке, белых коротких шортах и пастельного цвета майке. Роуз Кливеден тоже пришла. Это был ее первый выход в клуб после того, как она сломала здесь ногу во время ленча, который она устроила после похорон Гектора Парадизо. Роуз была любительницей театральных выходов, а потому появилась в грилль-баре в коляске, которую толкала медсестра, хотя к тому времени могла свободно передвигаться на костылях.

– Я вернулась! – радостно крикнула она, и ее приятели, сидевшие в баре, повскакивали с мест, чтобы приветствовать ее. Для всех она заказала «кровавую Мэри». И, как всегда, где бы Роуз ни находилась, началась пирушка. Из кармана коляски она вынула несколько пакетиков с подарками. Один предназначался для Клинта, бармена, которого Роуз обвинила в том, что он приготовил слишком крепкую смесь для «кровавой Мэри» в тот день, когда она упала, споткнувшись об Астрид. Другие подарки она вручила своей любимой подруге Камилле Ибери, которой в этот день исполнилось тридцать три года.

– Ты мне ничего не говорила, что у тебя сегодня день рождения, – сказал Филипп, когда они вернулись к своему столу.

Камилла покраснела.

– Я никогда никому не сообщаю о своем дне рождения. Доверяю это сделать Роуз. У нее есть записная книжка с датами дней рождений всех наших знакомых. Я даже не знаю, у кого когда день рождения.

– Что ты собираешься делать после ленча? – спросил Филипп.

– Я должна быть в четыре часа на собрании гильдии детей-сирот.

– А до четырех?

– Приму душ. Переоденусь. А в чем дело?

– Ты пойдешь со мной, – сказал Филипп.

– Куда?

– Покупать тебе подарок.

– Ты не обязан мне его делать.

– Знаю, но мне так хочется.

Спустя полчаса Филипп и Камилла, взявшись за руки, шли по Родео-Драйв, заглядывая в витрины магазинов. Оба чувствовали себя беззаботно, словно сбежавшие с уроков школьники. Филипп заметил шедшую к ним навстречу красивую молодую женщину. Он был так удивлен, что остановился. Молодая женщина, была взволнована неожиданной встречей и удивлена не менее Филиппа.

– Здравствуй, – сказал Филипп.

– Здравствуй.

Камилла, наблюдавшая за ними, отдернула руку из ладони Филиппа.

– Какой неожиданный сюрприз, – сказал Филипп.

– Для меня тоже, – ответила молодая женщина.

– Ты живешь здесь? – спросил он.

– Нет. А ты?

– Я здесь всего на несколько месяцев. Работаю. Где же ты живешь?

– По-прежнему, в Сан-Франциско. А ты все еще в Нью-Йорке?

– Да.

Воцарилась неловкая пауза.

– О, извини, – сказал Филипп. – Это – Камилла Ибери. Терри… Какая у тебя теперь фамилия?

Молодая женщина засмеялась.

– Все еще Сигурни, – сказала она.

– Терри Сигурни, Камилла Ибери, – представил их друг другу Филипп.

Женщины кивнули друг другу.

– Я прочла твою книгу об этом парне с Уолл-стрит, – сказала Терри.

Филипп кивнул головой. Они опять помолчали.

– Он действительно перебил тебе ноги? Я читала об этом.

– Нет, конечно. Только угрожал.

– Филипп, я возьму такси на Беверли-Уилшир, – сказала Камилла нетерпеливо.

– Нет, нет, подожди, – возразил Филипп, беря ее за руку. Камилла отдернула руку.

– Послушай, я лучше пойду. – сказала Терри и повернулась к Камилле. – У него все еще есть эта миленькая татуировка, вот здесь?

Камилла покраснела от негодования. Терри посмотрела на Филиппа.

– До свидания, Филипп, – сказала она. – Если будешь в Сан-Франциско, заходи. У меня своя галерея. Гравюры с птицами. Адрес есть в телефонном справочнике.

Когда она ушла, Камилла и Филипп пристально посмотрели друг на друга.

– Ты вела себя, как сучка, – сказал Филипп.

– Это я-то вела себя, как сучка? А она как? Это ее замечание насчет татуировки?

– Ты сама нарвалась на это.

– Я ревновала.

– Ладно. Куда теперь? – спросил Филипп. – По-моему «Тиффани» находится на той стороне улицы в гостинице «Беверли-Уилшир», правильно?

– Мне почему-то кажется, что Терри не просто твоя знакомая.

Филипп не ответил.

– Кто она тебе?

– Бывшее увлечение.

– Насколько сильное? Филипп помолчал, потом сказал:

– Когда-то я был женат на ней. Камилла остановилась.

– Женат? Ты никогда не говорил, что был женат.

– Потому что я уже почти забыл, что был женат.

– Как можно такое забыть?

– Мне было тогда только восемнадцать. Тайный побег в Мексику. И потом, законность этого брака была всегда под сомнением.

– Он был аннулирован?

– Нет, мы развелись.

– И долго ты был женат?

– Около года.

– Отвези меня домой. В четыре часа у меня собрание, а я хочу взять свою машину.

– Я не купил тебе подарок.

– Не хочу никакого подарка.

До дома Камиллы в Бель-Эйр они ехали молча. Когда он въехал на дорожку, ведущую к дому, она взяла в руки сумку, чтобы выскочить без промедления из машины, когда та остановится. Она уже открыла дверцу, но Филипп поймал ее за руку.

– Но почему ты так ведешь себя? – спросил он.

– Давно ли мы спим друг с другом? С той ночи, когда убили Гектора, а я только сейчас поняла, что ничегошеньки не знаю о тебе. Ничего.

– Никогда не думал, что для любовной связи требуются биографические данные.

Она не обратила внимания на его замечание.

– Я не знаю, есть ли у тебя мать, отец, брат, сестра или дети.

– Никого.

– Теперь я узнаю, что ты был женат.

– Ты тоже была замужем.

– Дело не в том, что ты был женат, а в том, что ты не удосужился хоть немного рассказать о себе.

– Это было двенадцать лет назад. Мы были женаты семь месяцев. Разве это имеет значение?

– Не имеет.

– Послушай, в те годы я был совсем другой. Заблудший. Необузданный. Родители отослали меня в школу-интернат, когда мне было всего одиннадцать лет, потому что они собирались развестись. Семь или восемь лет я провел, вынашивая планы мести. Не лучший ли способ отомстить, как сбежать в Мексику? Теперь я считаю это ошибкой молодости, не более того.

– У тебя есть секрет, Филипп?

– Какой секрет?

– У тебя есть секрет. Я чувствую. Я знаю. Филипп отвернулся.

– И ты не собираешься рассказывать мне о нем, не так ли?

Филипп не ответил.

– Не хочу видеть тебя больше, Филипп.

– Ну, это совсем по-детски, как ты думаешь? Она покачала головой.

– Какой я была дурой! Я думала, что ты собираешься попросить меня выйти за тебя замуж. Я даже встречалась со своими адвокатами ради этого. Моей жизнью управляют адвокаты, так распорядился отец. И мне было сказано, что если мы думаем пожениться, то они составят брачное соглашение, которое ты должен будешь подписать.

Филипп от удивления рассмеялся.

– Я бы не стал подписывать его.

– Тогда бы они не разрешили мне выйти за тебя замуж.

– Но я не хочу жениться на тебе. Камилла, пораженная, покраснела.

– Ты не хочешь?

– Нет. Мужчина никогда не должен жениться на женщине, богаче его. Такой брак обречен. Так что скажи своим адвокатам, чтобы они бросили эту затею с брачным соглашением.

– Не будь грубым.

– Я не грублю. Я констатирую факт. Чем плоха любовная связь? Простая и чистая? Мы очень приятно провели время. Не надо так сразу отказываться от этого. Я никогда не был одним из тех, кто верит, что роман с женщиной должен обязательно закончиться браком.

– Прощай, Филипп, – сказала она. – Когда ты будешь готов рассказать мне о своем секрете, тогда я, может быть, найду время встретиться с тобой за ленчем.

Она вышла из машины. Филипп посмотрел ей вслед.

– По моей вине парализовало девушку, когда я гнал машину, выпив слишком много пива. Это навсегда изменило мою жизнь, – сказал он. Не оглядываясь, он направил машину по подъездной дорожке.

* * *

Филипп Квиннелл приобрел мало друзей за время своего пребывания в Лос-Анджелесе. Камиллу Ибери он встретил в первый свой вечер в городе, который провел на приеме у Мендельсонов. Загадочная смерть дяди Камиллы, случившаяся в ту же ночь, сблизила их еще больше, и он проводил все свободное время с ней и ее друзьями, вместо того, чтобы обзаводиться своими. Разрыв любовных отношений с Камиллой, вызванный неожиданной встречей с Терри Сигурни на улице города, полностью прекратил его общение с людьми, которых он знал благодаря Камилле. Завязывать дружбу с Каспером Стиглицем у него не было ни малейшего желания, потому что он с каждым днем нравился ему все меньше и меньше. Не было у него желания общаться с Лонни Эджем, даже ради того, чтобы побольше узнать о его дружбе со знаменитым писателем Бэзилом Плантом, почитателем которого был Филипп. Он хотел одного: поскорее закончить работу для Каспера Стиглица и вернуться в Нью-Йорк.

В тот вечер он поздно засиделся за работой в своем номере в «Шато Мармон». Неожиданно кто-то постучал в дверь. В гостинице было принято сообщать жильцам о приходе посетителя, но Филиппа не предупредили. Открыв дверь, он с удивлением увидел красивую молодую женщину, которую он знал как Фло Марч. Она была одета в дорогой костюм от «Шанель» – только в таком наряде он и видел ее, когда с ней встречался, – и казалась очень взволнованной. Холодная сдержанность и несколько таинственная манера поведения, с которой она держалась во время их встреч на утренних собраниях анонимных алкоголиков в бревенчатом доме, на бульваре Робертсон, полностью улетучилась.

– Ты не пригласишь меня войти? – спросила она.

– О, конечно.

Он шире распахнул дверь, и она вошла в комнату.

– Так вот где ты живешь, – сказала она. – Я здесь никогда не бывала. Когда я работала в кафе «Вайсрой», писатели, остановившиеся в «Шато», всегда приходили к нам завтракать, поэтому я знаю это место. Здесь симпатично.

– Не хочешь ли ты сказать, что пришла в половине одиннадцатого вечера поговорить о писателях, которые жили и работали здесь? – спросил Филипп.

– Разве я знала, что ты – писатель? Ты мне не рассказывал об этом, хотя я должна была догадаться. Ведь ты и выглядишь как писатель. – Она прошлась по комнате, рассматривая мебель и вещи Филиппа. На письменном столе стоял процессор, рядом, на журнальном столике, стоял принтер. Она наклонилась к экрану и прочла несколько строк. – Я знаю, ты пишешь для кино.

– С тобой что-нибудь случилось? – спросил Филипп.

– Нет, черт возьми. Ты всегда работаешь в халате? Очень красиво смотрится, особенно такое сочетание белых и голубых полос. Это что, подарок подружки, как я понимаю?

– Если бы я тебя не знал, то подумал, что ты на взводе. Говоришь со скоростью сто слов в минуту.

Она открыла дверь, ведущую на балкон, и вышла.

– Боже, посмотри, какое движение на Сансет! – крикнула она.

Филипп вышел на балкон. Она стояла, перегнувшись через перила, и смотрела вниз. Затем вынула сигарету из золотого портсигара, на крышке которого красовалось имя Фло, выложенное сапфирами. Прикурила от золотой зажигалки и глубоко затянулась.

– Что случилось, Фло?

– Не мог бы ты приютить меня на ночь, Фил?

– Здесь тесновато.

– Мне подойдет, – сказала она. Они посмотрели друг на друга.

– У тебя есть кто-нибудь?

– Если говорить честно, то нет. А что? – спросил он, грустно улыбнувшись.

– Вот и у меня больше никого нет.

* * *

Когда Ральф Уайт вышел из мужской комнаты ресторана в Сан-Фернандо Вэлли и сел в машину, которую подогнал мальчик, обслуживавший автостоянку, первое, о чем спросила его Мэдж Уайт, не скрывая интереса, было:

– Ты видел Симса Лорда в мужской комнате?

– Симса? Нет. Там вообще никого не было. А в чем дело?

– Мне не терпится рассказать тебе, что сейчас со мной случилось, – сказала Мэдж.

Жюль Мендельсон уже уехал. Он с такой скоростью рванул «бентли» с автостоянки у ресторана, что Мэдж была уверена: если бы при этом присутствовал полицейский, он бы тут же арестовал его. Жюль свернул с бульвара Вентуры в каньон Коулдуотер и на большой скорости поехал вверх по холму, беспрерывно сигналя машинам, чтобы они освободили ему дорогу. Когда он добрался до вершины Коулдуотера, то снизил скорость, потому что эта сторона каньона интенсивнее патрулировалась полицией. Проехав до середины каньона, он свернул на улицу, ведущую к ее дому.

Всю дорогу он обдумывал то, что скажет ей. Он не хотел появляться с ней на публике. То, чего он больше всего опасался, случилось. Это была ее ошибка, не его. Он заставит ее признать это. В то же время его неотступно преследовал ее печальный, полный обиды взгляд, которым она смотрела на него, когда он притворился, что не может вспомнить ее фамилию.

Он въехал на подъездную дорожку к ее дому, скрытую от глаз прохожих разросшимися кустами. Он выскочил из машины, даже не захлопнув дверцу. Нажал кнопку дверного звонка. Никто не ответил. Вынув свой ключ, он открыл дверь и вошел в дом. Везде горел свет, оставленный ими, когда они уходили. На кофейном столике по-прежнему стояли бокалы, из которых они пили.

– Фло! – позвал он. – Фло! Где ты, Фло! – Он вошел в спальню, потом в ванную комнату, заглянул во внутренний дворик. Ее нигде не было. Как безумный он начал ходить из комнаты в комнату. Он не мог представить, куда она могла уйти. Он знал, что у нее нет друзей, кроме служанки из соседнего дома, но был уверен, что она никогда бы не решилась идти к Фей Конверс, чтобы позвать ее служанку.

Из-за высокой ограды, разделявшей дома Фло и Фей Конверс, появилась собака Астрид. Через открытую входную дверь она вбежала в дом, в ожидании целой миски вкусной еды, которой ее всегда угощала Фло.

И собака, и Жюль, услышав движения друг друга, решили, что это Фло. Жюль выбежал из спальни в гостиную, но вместо Фло увидел собаку. Они смотрели друг на друга так же, как смотрели в доме Гектора Парадизо в то утро, когда мертвое тело Гектора лежало между ними на полу, а Жюль прятал записку, написанную умирающим Гектором, торопясь убрать это вещественное доказательство до приезда полиции. Маленькая собачка начала лаять на него с тем же остервенением, как в библиотеке у Гектора, как будто боялась, что и с Фло случилось то же, что с ее бывшим хозяином.

– Пошла отсюда, пошла, дерьмовая собачонка, – грозным голосом прикрикнул Жюль на собаку.

Но Астрид, продолжая лаять, двинулась на него.

Схватив с камина один из подсвечников в виде извивающихся драконов, за которые Нелли Поттс выставила Фло счет в несколько тысяч долларов, заверив ее, что они старинные, из дворца последнего императора Китая, Жюль начал размахивать им как метлой, и собака, испугавшись, отступила.

– Пошла отсюда, – вопил Жюль, надвигаясь на собаку, пока не выгнал ее за дверь. Он подошел к бару и открыл его. Недавно купленные бокалы были расставлены рядами на стеклянных полках. Взяв один из них, он открыл небольшой холодильник под баром и выбрал бутылку с белым вином, купленным им на аукционе «Брешани». Налив себе вина, он наконец уселся на диван, взял телефон и набрал номер.

– Дадли, это мистер Мендельсон, – сказал он дворецкому в «Облаках». – Извини, что звоню так поздно. Миссис Мендельсон звонила? Понимаю. Дадли, я не приду домой ночевать. Останусь здесь, в моем офисе. Я все еще работаю, а рано утром у меня назначена встреча. Что? Нет, нет, спасибо. В этом нет нужды. Здесь, в офисе, есть чистые сорочки и белье. Ты очень заботлив. Не оставишь ли записку Уилли, чтобы он пришел утром в мой офис побрить меня? Нет, я не думаю, что миссис Мендельсон будет сегодня звонить. В Мэне, должно быть, сейчас второй час ночи. Я позвоню утром, Дадли. Спокойной ночи.

* * *

Проснувшись, как всегда, в пять утра, Жюль обнаружил, что всю ночь проспал на диване в гостиной Фло. Он вскочил, разъяренный тем, что уснул. Он был уверен, что, пока спал, вернулась Фло и прошла в спальню, не желая его будить. Но в спальне ее не было. Он отправился в свой офис, где принял душ и переоделся. Во время бритья Уилли раза два вынужден был остановиться, опасаясь порезать Жюля, нетерпеливо ерзавшего на стуле. Все утро он каждый час звонил ей. После ленча отменил все встречи и поехал к ней домой. Он словно обезумел. Звонил в полицию, чтобы узнать, нет ли у них сведений о несчастных случаях. Звонил в отделения «скорой помощи» больниц, чтобы выяснить, не поступала ли к ним мисс Фло Марч или мисс Флоретт Хоулихэн. Заходил в кафе «Вайсрой». Вечером он вернулся в «Облака» и заперся в библиотеке. Туда же ему подали на подносе обед.

Через два дня он позвонил своему адвокату и другу Сим-су Лорду. Симс Лорд не был в неведении того факта, что у Жюля есть любовная связь. Именно Симс купил кольцо с сапфиром для Фло, так же, как норковое манто и еще несколько подарков, которые Жюль не хотел покупать сам, опасаясь, что пойдут разговоры. Симс, дважды разведенный, в жизни не соблюдал ограничений, как Жюль, и был рад сделать ему одолжение. Он родился в Пасадене, а образование получил на Востоке. В одежде он придерживался строгого и консервативного стиля, что импонировало вкусу Паулины, выросшей в Новой Англии. Внешне он был красивый, но, по выражению Паулины, «ледяной»: преждевременно поседевшие волосы и очень светлые глаза. Он мог быть привлекательным, как любой мужчина, когда хотел, а мог быть холодным, если выбирал именно эту манеру поведения. Оба эти качества Жюль и ценил в нем. О Симсе Лорде говорили, что он адвокат одного клиента – Жюля Мендельсона, но это утверждение было и несправедливо, потому что у него было много клиентов, и справедливо в том смысле, что дела Жюля Мендельсона занимали восемьдесят процентов его времени на протяжении двух десятилетий.

Чего Симс Лорд не знал, так это силу страсти, которую испытывал Жюль к бывшей официантке. Он был шокирован его видом, когда тот появился в его офисе.

– Фло бросила меня, – сказал Жюль. В глазах его стояли слезы. В его голосе прозвучала такая боль, которую, как думал Симс, Жюль не способен был испытывать. Они проговорили несколько часов. Жюль рассказал ему все о своей любовной связи.

– Если она вернется, я куплю ей этот дом, Симс. И машину. Я хочу, чтобы все было записано на ее имя. Если со мной что-нибудь случится, то я не хочу оставить ее без гроша в кармане. Но я ни в коей мере не хочу обременять Паулину. Лучше это сделать заранее.

– Как ты думаешь, где она может быть? – спросил Симс, хотя этот вопрос возникал не один раз в их долгом разговоре.

– Не знаю.

– У нее есть родственники?

– Никого.

– Послушай, Жюль. Только не бросайся на меня.

– Что такое?

– Другого парня у нее нет?

– Господи Боже мой. – Для Жюля мысль о том, что к Фло может прикасаться другой мужчина, была нестерпима.

– Ты никогда не думал нанять частного детектива?

– А вдруг об этом узнают? Я имею в виду газеты или кто другой? – спросил Жюль. – Об этом никто не должен знать.

– Нет, нет. Я знаю одного подходящего парня. Очень рассудительный и осторожный. Правда, это будет стоить немало, но не в том дело. Его зовут Тревор Даст.

* * *

Филипп Квиннелл отправился к Касперу Стиглицу домой с первоначальным вариантом сценария документального фильма о распространении наркотиков в киноиндустрии. Фло осталась в его номере. С тех пор как Фло попросила Филиппа приютить ее на несколько дней, они почти не выходили из «Шато Мармон», если не считать утренних посещений собраний анонимных алкоголиков в деревянном доме на бульваре Робертсон да обедов у «Массо и Фрэнка» на бульваре Голливуд – ресторан этот Филиппу нравился тем, что появление Жюля Мендельсона было здесь маловероятным.

В дверь осторожно постучали. Фло, одетая в бело-голубой халат Филиппа, сидела в кожаном кресле и читала колонку Сирила Рэтбоуна в журнале «Малхоллэнд».

– Входите! – крикнула она, подумав, что стучит горничная.

Когда Камилла Ибери вошла, Фло с первого взгляда поняла, кто эта женщина. За два дня, что она провела у Филиппа, они рассказали друг другу все о себе.

– О, извините, – сказала Камилла. – Я попала не в тот номер.

На взгляд Фло в Камилле все было первоклассным. Ее светлые волосы были разделены на прямой пробор и схвачены по бокам двумя золотыми заколками. Ее жемчуг был настоящий. Зеленое с белыми разводами платье – из натурального шелка. Даже запах ее духов был особенно утонченным. По ее виду можно было подумать, что она собралась на одно из собраний комитета благотворительной организации в бистро «Гарден». Фло была уверена, что Камилла так же, как и Мэдж Уайт позавчера вечером, скажет сейчас: «Здравствуйте-как-поживаете?»

Камилла отступила в коридор, чтобы посмотреть на табличку с номером на двери, хотя, без сомнения, узнала бело-голубой халат Филиппа, надетый на девушке, сидевшей в кожаном кресле. Убедившись, что номер комнаты именно тот, что ей нужен, она сказала:

– Мне ужасно неловко, я, должно быть, ошиблась номером.

– Нет, вы не ошиблись. Я – Фло Марч.

– Здравствуйте-как-поживаете? Фло улыбнулась.

– Вы – Камилла, не так ли?

– Да. Откуда вы знаете?

Фло посмотрела на нее. В отличие от красивого лица Фло, красивое лицо Камиллы не носило следов борьбы за жизнь. Она жила на всем готовом. Богатство и привилегированное положение не испортили ее, хотя она воспринимала их как должное.

– Думаю, мне лучше уйти, – сказала Камилла. – Глупо было приходить сюда.

– Клянусь, вы подумали, что между мной и Филом что-то есть. Глубоко ошибаетесь, – сказала Фло. – Фил – мой друг, и все. Не более. Мне нужно было где-то остановиться на несколько дней, и он предоставил мне убежище.

Камилла посмотрела на Фло, не зная, верить ей или нет.

– Ведь могут же быть мужчина и женщина друзьями, без интимных отношений, хотя Фил, честно сказать, такой привлекательный мужчина. Я раньше так не думала, но теперь знаю. Кроме того, у меня есть друг, о чем призналась ему в первый же день нашего знакомства. И он мне сказал, что у него есть подружка. Как я догадываюсь, вы и есть его подружка.

– Он вам так сказал? – спросила Камилла, удивленно.

– Да.

– Какая я дура, – сказала Камилла. – Уже дважды я говорила ему, что видеть его больше не хочу, но при этом вовсе не хотела, чтобы он ушел навсегда.

– Вы так говорите, словно влюблены в парня.

– Да, так и есть.

– Хотите, дам совет?

– Да, пожалуйста.

– Останьтесь здесь и подождите его. Он скоро вернется. А я сейчас оденусь и уйду.

Она встала, открыла шкаф и вынула черный с белой отделкой костюм от «Шанель».

– Он пошел на встречу с Каспером Стиглицем, чтобы отдать ему первоначальный вариант сценария.

– О, – произнесла Камилла, с восхищением наблюдая за Фло. Костюм ее явно предназначался для вечера, а на жакете Камилла заметила парижский фирменный знак. Костюм и девушка явно не соответствовали друг другу. Девушка была красива, даже очень красива, в выражении ее лица сквозили доброта и чувство юмора, но манера говорить выдавала ее принадлежность к слоям общества, не имевших ничего общего с окружением Камиллы, и по всему было видно, что жизнь ее не баловала.

– Вы – актриса? – спросила Камилла.

– Однажды ходила на прослушивание для телесериала. Вот и весь мой актерский опыт, – сказала Фло. – Не стоит и говорить, что роль я не получила. Ее отдали Энн-Маргарет. Сказали, что им на эту роль нужна актриса с именем.

– Я просто поинтересовалась, – сказала Камилла. – Вообще-то это не мое дело.

– Знаю, трудно определить, кто я. Кажется, я не подхожу ни к какой определенной категории. – Она надела жакет, туфли, взяла сумочку на длинной золоченой цепочке и повесила ее на плечо. – Вот я и готова. Увидите Фила, передайте ему мою благодарность. Хорошо?

Камилла кивнула.

– Клянусь, в своих клетчатых трусах он неотразим, – сказала Фло.

– Он не носит клетчатые трусы, – удивилась Камилла. – Он носит одноцветные.

– Вот видите, как мало я знаю парня, – сказала Фло и вышла из комнаты.

* * *

Жюль сидел на диване в гостиной Фло и вел откровенный разговор с Тревором Дастом, частным детективом, которого рекомендовал Симс Лорд. На столике лежали фотографии Фло: те самые восемь на десять, которые она сделала, работая в кафе «Вайсрой», и недавние любительские снимки, где она была изображена рядом с бассейном. На диване и на стульях развешаны ее парижские костюмы, чтобы детектив мог представить, как она была одета в день исчезновения.

Детектив снял очки и надел другие, для чтения. Из заднего кармана брюк он достал записную книжку и просмотрел свои записи.

– Таксист был иранец, по имени Хуссейн Ахави. С ним все в порядке. Я проверил. Ахави вспоминает, что леди, похожая по описанию на мисс Фло, в тот вечер села в его такси у ресторана. Он говорит, что она была очень взволнована и даже плакала. Ахави все эти дни скорбит о смерти Аятоллы, поэтому ему было не до женщины с ее переживаниями. Он говорит, что она дала ему вначале адрес на Беверли-Хиллз, возможно, адрес этого дома, но он не помнит точно, затем передумала и попросила отвезти ее в гостиницу «Шато Мармон» на бульваре Сансет. Она заплатила ему двадцать долларов и не взяла сдачу. Но в «Шато» ни в ту ночь, ни в последующие дни никто с такими фамилиями, как Марч или Хоулихэн, не регистрировался.

– Хорошая работа, – сказал Жюль, кивая головой. – А теперь я скажу, что вы должны сделать. Достаньте мне список всех зарегистрированных в ту ночь в гостинице, а также в последующие дни.

– Попали в точку, – ответил Тревор Даст. Он открыл портфель и достал конверт. – Вот копия списка зарегистрированных в ту ночь. Пришлось заплатить ночному дежурному. Хотел отдать его вам в подходящий момент.

В это время на подъездную дорожку въехало такси, и из него вышла Фло. Она заметила «бентли» Жюля и еще чью-то машину. Открыв дверь своим ключом, она вошла в дом.

– Привет, – сказала она, входя в гостиную.

– Фло! – закричал Жюль. – Где ты была, черт возьми?

– Кое-что обдумывала, – ответила Фло.

– Но ты все-таки вернулась.

– Мне надоело ходить в одном и том же.

Жюль бросился к ней и попытался обнять, но она, увидев постороннего, отстранилась.

– Что он здесь делает? И почему разбросаны мои фотографии и одежда? Вы что, полицейский? Или частный детектив?

– Я с ума сходил, Фло, – сказал Жюль. – Нанял мистера Даста, чтобы он помог найти тебя.

– Не желаю ничего обсуждать в его присутствии, – сказала Фло, указывая на Тревора Даста. – Отошли его, тогда и поговорим.

– Хорошо, Фло. Спасибо, мистер Даст. Пришлите счет в мой офис.

Жюль пошел проводить детектива до двери, а Фло подошла к бару и взяла банку «Дайет коки» из холодильника. Открыла банку и начала жадно пить, но, вспомнив о новых бокалах, вылила содержимое банки в один из бокалов фирмы «Штаубен».

Когда Жюль вернулся в гостиную, она, подняв стакан, сказала:

– Хорошие стаканы ты купил для меня, Жюль.

– С кем ты была все это время? – спросил он.

– С другом.

– Каким еще другом?

– Просто другом.

– Мужчиной, женщиной?

– Это мое дело, а твое дело узнать, кто это. Обезумевший от ревности, Жюль схватил ее за руку с такой силой, что стакан вылетел из ее руки и разбился о каменные плиты у камина. Она вскрикнула от боли. Он тотчас отпустил ее руку.

– О, Боже, – сказал он. – Извини, Фло. Я не хотел причинить тебе боль.

С выражением страха на лице она отскочила от него.

– Не так ли было с той девушкой в Чикаго, упавшей с балкона в отеле «Рузвельт» в 1953 году? – спросила она. – Ты ее так напугал, что она побежала спасаться на балкон?

– Фло, прости меня, – умолял он. Жюль опустился перед ней на колени, обнял и притянул к себе. – Прости меня. Я люблю тебя, Фло, люблю. Пожалуйста, прости.

Фло Марч никогда не видела Жюля Мендельсона плачущим.

* * *

– Паулина все еще в Северо-Восточной гавани? – спросила Фло.

– Да.

– Очень хорошо. Мне хочется кое-что сделать.

– Что же?

– Хочу побывать в «Облаках».

– О, нет, это неразумно.

– Почему?

– Незачем и спрашивать. Это дом Паулины.

– И твой тоже. Просто я хочу посмотреть дом, Жюль, пройтись по комнатам. Только и всего.

– Нет.

– Почему?

– Это может вызвать подозрения.

– Но кто об этом узнает?

– Дадли прежде всего, потом Блонделл, Смитти, наконец.

– Кто такие Дадли, Блонделл и Смитти?

– Дворецкий, горничная и сторож. Есть еще люди на кухне: повар Джерти и другие, уж не помню всех их по именам, но они всегда там.

Фло кивнула.

– Разве у тебя иногда не бывают деловые встречи в «Облаках»?

– Бывают.

– А что если я приду как бы на деловую встречу?

– О, перестань, Фло.

– Нет, послушай. Ты пойдешь домой. Скажешь Дадли, что ждешь мисс Марч на деловую встречу. Затем, в восемь или в половине девятого, приду я. Позвоню у двери. Дадли впустит меня. Он проведет меня в библиотеку, где ты будешь сидеть и читать «Тайм» или «Ньюсуик». Дадли скажет: «Мисс Марч». Мы пожмем друг другу руки, словно встретились впервые, а затем ты проведешь меня по дому и саду. Среди всех твоих посетителей из разных музеев, которых ты водишь по дому, такая незначительная личность, как я, не вызовет никаких подозрений. Я хочу посмотреть на ту картину с белыми розами.

– У меня есть почтовая открытка с этой картиной, – сказал Жюль.

– Меня не интересует почтовая открытка, я хочу увидеть оригинал.

– Но это опасно.

– Спустя минут сорок я попрощаюсь, поблагодарю мистера Мендельсона за прекрасно проведенное время и возможность посмотреть чудную коллекцию, выйду через парадную дверь, сяду в свой «мерседес» и скроюсь в ночи.

– Зачем тебе это понадобилось?

– Меня интересует твоя жизнь, Жюль. Разве не понятно? Я знаю о тебе больше других, но основная твоя жизнь скрыта от меня. Ты не должен осуждать мое любопытство.

– Хорошо, – сказал он. – Но никаких лишних движений. У Дадли ушки на макушке, он видит и затылком.

* * *

– О, мой Бог, – сказала Фло, переступив порог холла в «Облаках» и оглядываясь. У нее не хватало слов, чтобы выразить свое восхищение, а ведь она увидела еще только холл великолепного дома.

Первое, что бросилось ей в глаза, была покрытая ковровой дорожкой лестница, которая, казалось, парила в воздухе, с шестью большими полотнами на зеленой муаровой стене. У ее основания внимание Фло привлек огромный букет орхидей в бело-голубой китайской вазе. «Паулина в отъезде, а дом все равно полон цветов», – подумала она.

Фло предвкушала наслаждение от посещения «Облаков», но то, что она увидела, совершенно ошеломило ее. В своем воображении она пыталась представить дом Паулины Мендельсон, но действительность превзошла все ожидания. Следуя за Дадли через холл в библиотеку мимо целой вереницы комнат, она видела великолепие убранства, одна комната казалось ей краше другой. Мысленно Фло воспринимала Паулину по красивой одежде, что она носила, по приемам, что она устраивала, по тому, как ее представляли газеты и журналы. Она никак не связывала облик Паулины со столами и стульями, которые были не просто столами и стульями, а предметами исключительной роскоши, так что ей, рожденной без всяких перспектив на будущее, даже трудно было оценить их. Если иногда, в самых потаенных мыслях, она лелеяла надежду стать когда-нибудь женой Жюля Мендельсона, то теперь она поняла, что этого никогда не случится.

Жюль ждал ее в библиотеке. Она вошла в комнату вслед за Дадли. Пока все шло так, как она задумала.

– Добрый вечер, мисс Марч. – сказал он, вставая с кресла в английском стиле и откладывая в сторону журнал.

Она взглянула в глаза мужчине, с которым только три часа назад занималась любовью, кому она шептала на ухо самые грязные слова только для того, чтобы еще сильнее возбудить его страсть, чье тело она знала так близко. Но в обстановке этого дома он казался совсем другим. Ей стало стыдно.

– Добрый вечер, мистер Мендельсон.

– Вы недавно прибыли в Лос-Анджелес?

– Да, сегодня.

– Полет прошел благополучно?

– Да.

– Если хотите, я проведу вас по дому и покажу свои картины.

– Прекрасно.

– Не хотите ли выпить?

– Нет, благодарю.

– Я позвоню, Дадли, если мисс Марч передумает. Не включишь ли ты освещение для скульптур в саду?

– Да, сэр.

Оставшись одни, они помолчали. Фло была не рада, что пришла.

– Это «Белые розы» Ван Гога, – сказал наконец Жюль, указывая на картину, висевшую над камином.

– Какие жирные мазки, – сказала она, взглянув на картину. – Я где-то читала, что эта картина оценивается почти в сорок миллионов долларов.

– Раз так пишут, значит, правда.

– О, Бог мой! – сказала Фло. Они опять помолчали.

– Комната, в которой мы находимся, называется библиотекой. Здесь мы проводим большую часть времени, когда остаемся одни, – сказал Жюль, чувствуя неловкость ситуации. Он привык водить по дому посетителей из разных музеев, но сейчас, в присутствии Фло, не мог вспомнить ни слова из того, что обычно говорил гостям.

Фло осмотрела комнату, не двигаясь с места.

– Красивая обстановка, – сказала она почти шепотом. Жюль ненавидел, когда слово «обстановка» применяли к тому, что он считал предметами декоративного искусства, но он понимал охватившее Фло чувство дискомфорта и впервые не поправил ее. Напротив, он пожал ей руку, и она была благодарна ему за это.

– Думаю, мне пора уходить, – сказала она.

– Уходить? Вы еще ничего не видели!

– И этого достаточно.

В это время в саду зажглись огни. Она повернулась к окну, чтобы посмотреть.

– Вы должны, по крайней мере, посмотреть на скульптуры в саду, – сказал Жюль. – Будет странно, если вы покинете дом так скоро.

Зазвонил телефон. Жюль сделал движение по направлению к телефону.

– Я думала, в таких шикарных домах, как этот, обычно дворецкий отвечает на звонки и говорит: «Резиденция мистера Мендельсона».

– Так и есть, но это мой личный телефон. Уверен, что звонит Симс Лорд. Он кое-что узнавал для меня по поводу дома на Азалиа Уэй, – сказал Жюль, наблюдая, какую реакцию вызовут у нее эти слова. Он поднял трубку.

– Алло? О, Паулина. Как поживаешь? Как твой отец? Что? Нет, нет, здесь никого нет.

Он посмотрел на Фло, и их глаза встретились. Она подошла к двери, ведущей на террасу, открыла ее и вышла, делая вид, что хочет осмотреть сад.

– Что, что? – продолжал Жюль. – Что ты? О, прекрасно. Когда? Да, хорошо. Я распоряжусь, чтобы самолет вылетел в Бангор утром. Я скучаю без тебя.

Закончив разговор с женой, он вышел на террасу, куда направилась Фло. Прошел мимо скульптуры Родена, принадлежавшей когда-то его деду, мимо скульптуры Генри Мура, погладив на ходу гладкую поверхность камня. Но Фло нигде не было видно. Он дошел до скульптуры Майоля, скрытой за апельсиновым деревом.

– Фло! – позвал он. – Фло!

На террасе послышался звук открываемой двери. Он оглянулся и увидел Дадли, спускавшегося по лужайке к нему навстречу.

– Вы ищете мисс Марч, мистер Мендельсон?

– Да. Она вышла в сад, пока я разговаривал по телефону. Я забыл предупредить ее о собаках и не хотел бы, чтобы она напугалась.

– Мисс Марч уехала, сэр. Она сказала, что все посмотрела.

– О, – произнес Жюль.

* * *

В тот же вечер, переодеваясь ко сну, Жюль достал из карманов костюма кошелек, платок, смятые купюры и ключи и положил их на бюро в гардеробной. Повесив пиджак на плечики-подставку, он заметил во внутреннем кармане конверт, о котором забыл. В верхнем левом углу его было написано от руки имя частного детектива Тревора Даста. Открыв конверт, он увидел отпечатанный на компьютере список жильцов гостиницы «Шато Мармон», зарегистрированных вечером того дня, когда, как рассказал таксист из компании «Вэлли кэб» Тревору Дасту, он привез Фло Марч по этому адресу. Жюль развернул лист. Имя Фло Марч в списке не значилось. Он просмотрел весь список и вздрогнул, увидев там имя Филиппа Квиннелла. Жгучая ярость заклокотала в нем.

* * *

На следующий день в девять часов утра Жюль Мендельсон попросил мисс Мейпл соединить его с кабинетом Марти Лески на студии «Колосс пикчерс». Несколько минут два очень занятых человека обменивались любезностями, пока наконец Жюль не перешел к цели своего звонка, которая, как оказалось, не имела никакого отношения к Окружному музею Лос-Анджелеса, как предполагал Марти Лески.

– У тебя на студии работает один человек по имени Филипп Квиннелл, – сказал Жюль.

– Что он делает на студии? – спросил Марти.

– Он – писатель, как мне сказали, и пишет сценарий для документального фильма Каспера Стиглица.

– Да, правильно. Я с ним встречался как-то вечером. Он был на обеде у Каспера. Написал книгу о Резе Балбенкяне. Так что с ним, Жюль.

– Отошли его домой.

– Куда это, домой?

– Представления не имею, где его дом, но все равно отошли.

– Хорошего сценариста трудно найти, Жюль.

– Не такой уж он хороший сценарист, Марти. И потом, ты сам говорил, что другого сценариста всегда можно найти.

– Я говорил так?

– Конечно. Я точно помню. Отошли мистера Квиннелла домой.

– Но у меня должна быть веская причина, Жюль. Это же не Эндоувер, его не ловили на том, что он курит марихуану. Этой студией управляю я, но отправить парня домой просто так, без причины, не могу.

– Когда у вас собрание по поводу пристройки нового крыла музея?

– Во вторник. Твоя секретарша сообщила, что ты принял приглашение.

– Видишь ли, Марти, я не собираюсь этого делать.

– О чем ты, Жюль?

– О моем даре музею, Марти.

– Ты не должен спекулировать этим, Жюль. Даже Жюлю Мендельсону непозволительно это.

– К черту мой дар, Марти. Почему я должен проявлять заботу о какой-то пристройке, носящей твое имя?

– Как фамилия этого парня, Жюль?

– Квиннелл. Филипп Квиннелл.

* * *

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета № 16.

«Облака»! Бог мой, что за дом! Я была там только раз, и то не более получаса, но увидела достаточно. Я хочу сказать, что все в этом доме превосходно. Каждая деталь. Все на своем месте, все очень красиво. Даже в голливудских фильмах о богачах ни разу я не видела декорации, хоть чуточку напоминающие «Облака».

В различных дешевых книгах можно прочитать о таких леди, как миссис Палей, Гиннесс или герцогиня Виндзорская. Они знают, как вести хозяйство огромных домов своих мужей или друзей. Что ж, то же самое я могу сказать о миссис Мендельсон. Она не уступает этим леди, когда речь идет о том, как обставить дом и как вести его по высшей мерке».

ГЛАВА 17

Когда Филипп Квиннелл позвонил в конце рабочего дня Бетти, секретарю Каспера Стиглица, чтобы узнать какова была его реакция на первоначальный вариант сценария, она сообщила ему, что Каспер решил делать фильм с другим сценаристом.

– Что значит решил делать фильм с другим сценаристом? – спросил Филипп.

– Другими словами, вы – уволены, – сказала Бетти.

– Я так и понял, что вы это имеете в виду. Не обижайтесь, Бетти, но мне бы хотелось, чтобы об увольнении мне сообщил сам босс, а не секретарь.

– Сожалею, мистер Квиннелл, но мистер Стиглиц находится на очень важной конференции, – ответила Бетти.

– Конечно, на конференции… Такой занятой парень, – сказал Филипп. – Не попросите ли вы его позвонить мне?

– Когда вы освободите номер в «Шато Мармон»? – спросила Бетти.

– Кто сказал, что я собираюсь его освобождать?

– Я уже сообщила в гостиницу, что номер освободится сегодня до полуночи, так как студия не будет оплачивать его с этого времени.

– Какой же хлопотный был у тебя сегодня день, Бетти.

– Я только выполняю свою работу, мистер Квиннелл. Филиппа не удивило, что в доме Каспера Стиглица на его телефонные звонки никто не отвечал. В тот же вечер он поехал к Касперу на Палм-Серкль, хотя был уверен, что Уиллард, дворецкий Каспера, скажет, что хозяина нет. Подъехав к воротам дома Каспера, он нажал кнопку переговорного устройства, и в телекамере кругового обзора зажегся красный свет. Голос Уилларда произнес:

– Вас слушают.

– Уиллард, мне надо поговорить с тобой, – торопливо проговорил Филипп, глядя в камеру.

– Мистера Стиглица нет дома, мистер Квиннелл, – сказал дворецкий.

– Мне нужен ты, а не мистер Стиглиц. Я узнал кое-что интересное от Лонни Эджа о смерти Гектора Парадизо и хочу, чтобы ты помог мне установить одну личность.

Голос Уилларда стал более доверительным.

– Послушайте, мистер Квиннелл, мне было приказано не впускать вас, если вы появитесь. Не знаю, почему, но меня просили сказать вам, что мистера Стиглица нет дома, и не впускать вас.

– А я-то думал, что тебе интересно выяснить причину смерти твоего друга Гектора, – сказал Филипп.

– Так-то так. – В его голосе прозвучала неуверенность.

– Я только на минутку, Уиллард.

– Хорошо, я открою ворота, но, пожалуйста, не подъезжайте близко к дому. Я встречу вас за павильоном у бассейна.

Когда ворота открылись, Филипп проехал по подъездной дорожке мимо теннисного корта. Ярко горели фонари, и на корте игра была в самом разгаре. Он узнал девичий смех Ины Рей и Дарлин. По дороге от дома шел Уиллард в длинном зеленом переднике, который надевал, когда чистил серебро. Он замахал обеими руками, пытаясь остановить машину Филиппа.

– Нет, нет, не подъезжайте к дому! – закричал он. – Я же сказал, что встречу вас за павильоном.

Филипп дружески кивнул ему, будто ничего не понимая, и продолжал ехать. Подъехав к дому, он увидел, что Уиллард оставил парадную дверь открытой. Он опрометью выскочил из машины, вбежал в дом и закрыл дверь на ключ, чтобы Уиллард не мог войти.

Он прошел через гостиную на террасу, оттуда к демонстрационной комнате, где Каспер проводил большую часть времени. Шторы были опущены, и Филипп решил, что Каспер смотрит фильм.

Осторожно отодвинув раздвижную стеклянную дверь, он вошел в полутемную комнату и увидел Каспера, который, покачиваясь, встал со своего обычного места и направился к бару. Как всегда, в темных очках, но на этот раз полуодет: только черная вельветовая рубашка, и ни брюк, ни трусов. Тяжелый запах марихуаны наполнял комнату. Филипп догадался, что его развлечения с дамами, которые теперь играли на теннисном корте, закончились совсем недавно.

Подойдя к бару, Каспер стал разглядывать свое отражение в зеркальной стене позади полок с бутылками, словно любуясь собой. Не снимая очков, он поворачивал лицо то одной стороной, то другой, принимал выражение, чтобы разгладить складку между бровями. Открыв рот и выдвинув челюсть, пытался натянуть кожу, обвисшую под подбородком. Наконец, удовлетворенный своим видом, он задрал рубашку и начал мочиться в мойку у бара.

– Вот это класс, Каспер, – сказал Филипп Квиннелл, стоя за его спиной. – И очень гигиенично.

– Господи Иисусе, – проговорил Каспер, подпрыгнув от неожиданности. В зеркале он увидел Филиппа, подходящего к нему. – Ты напугал меня. Из-за тебя я весь обмочился и облил стаканы и бутылки. Что, черт возьми, ты тут делаешь?

– После этого я пить не буду, спасибо, – ответил Филипп.

– Бетти тебе разве не звонила?

– На самом деле я позвонил Бетти, и она передала мне твои слова. Еще никогда меня не увольняли через секретаршу, и я хочу услышать об этом из твоих уст.

– Я уволю этого подонка Уилларда. Я же приказал ему не открывать ворота. – Он подошел к телефону.

– Не надо увольнять беднягу Уилларда, Каспер. Боюсь, я разыграл с ним недобрую шутку, чтобы он впустил меня. Кроме того, трудно найти хорошего чистильщика серебра.

– Чего ты хочешь, Квиннелл?

– О, теперь я уже Квиннелл? Я же сказал, чего хочу, Стиглиц. Я хочу знать, почему ты уволил меня.

– Просто я решил взять другого сценариста.

– Ты точно повторяешь слова Бетти. Только я им почему-то не верю.

Каспер посмотрел на Филиппа и дружеским тоном сказал:

– Между нами, Филипп. Мы оба выдохлись. Не принимай это близко к сердцу. Такое в Голливуде часто случается. Сценаристы – такая уж порода – быстро выдыхаются. Как говорит Марти Лески: «Ты всегда можешь сменить сценариста». Знаешь ли ты, сколько сценаристов я поменял, работая над «Свечами за ленчем»?

– Нет, не знаю, и меня это не волнует.

Каспер вернулся к своему креслу и надел брюки.

– Я жду ответа, Каспер.

Каспер нервно протянул руку, взял горсть орешков из вазочки на кофейном столике и начал забрасывать их в рот по несколько штук сразу.

– Меня разочаровали интервью, которые ты брал у наркоманов. Я не уловил смысл, э, почему эти парни, э, с такой одержимостью гоняются за распространителями наркотиков. Наркотики, не мне тебе об этом говорить, разрушают самый цвет нации.

– Над кем ты подшучиваешь, Каспер?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты увернулся от наказания за то, что тебя поймали с десятью фунтами кокаина, прибегнув к помощи продажных адвокатов и влиятельных друзей, таких, как гангстер Арни Цвиллман, чтобы надавить на судью Кварца, который снял с тебя обвинение в обмен на то, что ты сделаешь фильм о наркотиках. И все это время ты принимал наркотики. Я ведь могу сообщить об этом кому следует, Каспер, и, не мне тебе говорить, как здорово это распишут в газетах твоего профсоюза.

– Я не принимаю наркотики, – сказал Каспер с возмущением. – Признаю, в прошлом я несколько раз пробовал наркотики, но со дня ареста даже не прикасался к наркотикам. Что касается моего ареста, так это была судебная ошибка, всем это известно, – добавил он резким голосом.

Филипп подошел к кофейному столику и поднял с пола янтарного цвета пузырек с кокаином, который Каспер уронил. Подойдя к бару, он высыпал белый порошок из пузырька в мойку.

– Он станет только лучше, смешавшись с твоей мочой.

– Уходи, – сказал Каспер, испугавшись. Филипп внимательно посмотрел на него.

– Что, Ина Рей теребила своими пальчиками твои волосы? – спросил Филипп. – Твой парик сбился в сторону. Немножко.

Каспер, разъяренный, бросился на Филиппа.

– Убирайся из моего дома!

Филипп протянул руку к переносице Каспера и сдернул с него очки.

– Что ты делаешь? Я же ничего не вижу без очков.

– Я так и знал, что за темными стеклами ты скрываешь маленькие темные вороватые глазки.

Каспер чихнул. Филипп поднял руки, как бы загораживаясь от него, и отступил.

– О, пожалуйста, я не вынесу, если мне на лицо опять попадут не прожеванные тобой орехи, Каспер. У меня уже был опыт.

– Студия не собирается платить за «Шато Мармон» посоле полуночи.

– Да, знаю. Твоя Бетти сказала мне. Послушай, Каспер, я не возражаю против того, что меня выкинули из твоего фильма, но у меня такое ощущение, что это была не твоя идея, и я хочу знать, кто подал ее тебе.

Каспер посмотрел на Филиппа и не ответил.

– Кто заставил тебя уволить меня? Вернее, кто заставил тебя сказать своей секретарше, чтобы она передала мне об увольнении?

– Никто, клянусь Богом, – сказал Каспер.

– Да, конечно. Ты сам принял это решение.

– Да, сам, я думаю, что тебе не удались интервью с наркоманами.

– Но еще позавчера ты говорил мне, что эта сцена понравилась тебе больше всего. Кто заставил тебя уволить меня?

Каспер покачал головой.

Филипп уронил очки Каспера на пол и наступил на них.

– Ах, я разбил твои очки.

Каспер опустился на колени и пошарил руками, отыскивая очки.

Филипп наклонился и схватил его за ворот вельветовой рубашки.

– Знаешь, Каспер, когда я учился в Принстоне, я смотрел твой фильм «Особняк на окраине» трижды, потому что думал, что это прекрасный фильм. Мне даже хотелось тогда познакомиться с тобой. Теперь я имел такое счастье и понял, что ты – всего лишь жалкий наркоман с подтянутым лицом и париком. Что случилось с тобой, Каспер?

– Дай мне встать, – сказал Каспер.

– Кто заставил тебя уволить меня?

– Никто, клянусь.

– Или ты скажешь мне, или я сорву твой парик и позову сюда твоих подружек с теннисного корта, чтобы они посмотрели на душку-папочку без наклеенных волос.

Каспер испуганно посмотрел на Филиппа.

– Не надо, умоляю, Фил. Ина Рей не знает, что я ношу парик.

– Кто тебя заставил меня уволить?

* * *

Арни Цвиллман был удивлен, что Жюль Мендельсон не дает о себе знать после их встречи во время приема у Каспера Стиглица. Поэтому он позвонил ему в офис, чтобы назначить вторую встречу для обсуждения своего предложения. Мисс Мейпл, секретарю Жюля, имя Арни Цвиллмана было неизвестно, а потому она задала ему вопросы, которые обычно задавала незнакомым людям, как полагалось секретарю, свято охраняющему своего босса.

– Мистер Мендельсон знает, о чем пойдет разговор? – спросила Мейпл.

– Да, знает, – ответил Арни.

– В данный момент мистер Мендельсон находится на конференции. Могу я попросить оставить ваш номер телефона? Я передам ему, что звонил мистер, простите, как ваша фамилия?

– Цвиллман. Арни Цвиллман. Дозвонитесь ему.

– Что?

– Я говорю, дозвонитесь ему на ту конференцию и скажите, что Арни Цвиллман ждет у телефона. Поверьте мне, он захочет со мной поговорить, мисс, как вы назвали ваше имя?

– Не могу.

– Позвоните, мисс He-Могу, – сказал он, усмехнувшись над собственной шуткой.

Когда мисс Мейпл сообщила Жюлю, что очень грубый человек по имени Цвиллман звонит и настаивает, чтобы она соединила его с ним, Жюль повернулся к Симсу Лорду и сказал:

– Это Цвиллман.

– Лучше поговори с ним, – сказал Лорд. – Рано или поздно тебе придется объясниться с ним. Я проверял. Все документы, касающиеся того, что случилось в Чикаго в пятьдесят третьем, уничтожены. Словно ничего и не было.

Жюль кивнул головой, нажал кнопку на селекторном телефоне.

– Алло?

– Тебе стоит вдолбить своей девице, кто я такой, Жюль. Лично мне неприятно, что со мной обращаются, как с третьесортным клиентом. «Мистер Мендельсон знает, о чем пойдет разговор?» Так она спросила.

– Так о чем пойдет разговор? – спросил Жюль.

– Я бы хотел услышать это от тебя.

– Ну, так слушаю.

– Нам надо встретиться как можно скорее. Тысяча девятьсот девяносто второй уже не за горами, Жюль. Надо многое обсудить. То, что твои коллеги называют «модус операнди».

– Я не хочу встречаться с тобой, Цвиллман. Ни сейчас, ни потом.

– Ты шутишь?

– Нет, я не шучу. И не звони мне больше, а то я сообщу в ФБР.

– О, ты опасный человек.

– Пока, Арни.

– Ты делаешь большую ошибку, Мендельсон.

– Не думаю, Цвиллман.

– Ты был предельно холоден, Жюль, – сказал Симс Лорд, когда Жюль повесил трубку.

– Приятно знать, что все документы уничтожены, Симс. Я собираюсь пойти выпить чашечку кофе. Мне нужно побыть на свежем воздухе.

* * *

Часом позже Арни Цвиллман через высокопоставленного посредника довел до сведения Госсекретаря о неприятном случае из прошлого Жюля Мендельсона, которого президент собирался назначить главой экономической комиссии США в Брюсселе на годичных государственных переговорах в Европе. Госсекретарь узнал о смерти молодой девушки, которая упала или была сброшена с балкона в отеле «Рузвельт» в Чикаго во время любовного свидания в 1953 году.

Документы об этом происшествии были уничтожены мэром города по настоянию родителей Жюля Мендельсона, но на руках Арни Цвиллмана есть копии, и они могут быть представлены Госсекретарю по первому требованию. Семья умершей девушки получила тогда от семьи мистера Мендельсона значительную компенсацию за свою потерю.

* * *

В кафе «Вайсрой» Жюль Мендельсон в тот день не стал, как обычно, читать финансовые газеты. Его занимали другие мысли. Чувство облегчения, которое он испытал, сказав Арни Цвиллману, что не желает с ним больше встречаться, сейчас ему казалось менее приятным, чем он ожидал. Возможно, это происходило из-за того, каким тоном Цвиллман произнес: «Ты делаешь большую ошибку, Мендельсон». Обычно люди не называли его просто Мендельсоном. Глубоко задумавшись, он помешивал ложечкой кофе, хотя в нем не было ни сливок, ни сахара. В этот момент к его столику подошел Филипп Квиннелл и сел напротив него.

– Привет, Жюль, – сказал Филипп.

– Отстань, Квиннелл, – произнес Жюль ворчливым голосом. Если он и побаивался Арни Цвиллмана, то ни в коей мере не боялся Филиппа Квиннелла и, освободившись от одного, мог с таким же успехом избавиться от другого. Ему не нравился Филипп Квиннелл, и невзлюбил он его с первой встречи, когда тот с опозданием явился на прием к Мендельсонам и был единственным среди гостей без смокинга, да еще отказался от великолепного вина с аукциона «Брешани», которым Жюль так гордился. С тех пор каждая их встреча только усиливала его неприязнь к нему.

– Я слышал, что ты добился моего увольнения с работы над фильмом? – спросил Филипп.

Жюль с нескрываемым презрением ответил:

– Я не трачу время на то, чтобы добиваться увольнения таких незначительных людей, как ты. Иди своей дорогой, а?

– Значит, не добивался? – сказал Филипп очень спокойно, не трогаясь с места. – Каспер Стиглиц, после того как я пригрозил, что сорву с него парик в присутствии двух его шлюх, признался, что ты позвонил Марти Лески и попросил его отослать меня домой, иначе ты и говорить не захочешь о передаче своих картин Окружному музею Лос-Анджелеса, чем очень огорчишь Марти, который только-только начал приобщаться к искусству.

Жюль уставился на Филиппа.

– Мне одно хотелось бы узнать: ты заставил меня уволить из-за того, что треснула статуэтка балерины Дега? Или потому, что я не купился на твою версию самоубийства Гектора Парадизо и считаю, что ты причастен к тому, что замяли дело о его убийстве? Или потому, что более вероятно, мы имеем общего друга в лице мисс Фло Марч?

Жюль не мог спокойно слышать имя Фло Марч из уст красивого, самоуверенного молодого человека, сидевшего напротив. Он ненавидел молодость Филиппа Квиннелла. Он ненавидел его внешний вид. Но больше всего ненавидел его за то, что сам допускал мысль, будто Фло, разозлившись на него, могла заниматься любовью с Филиппом Квиннеллом, причем в том роде сексуальной близости, которой он так страстно желал от нее. Взбешенный, с покрасневшим лицом, он поднялся и, перегнувшись через стол, схватил Филиппа за пиджак.

Филипп даже не уклонился.

– Если ты не такой дурак, каким хочешь казаться, Жюль, то ты уберешь руки. Я не посмотрю на то, сколько тебе лет и какой ты богатый и влиятельный, и поддам по твоему жирному заду на виду всех посетителей кафе, которые смотрят на тебя.

Жюль встретился взглядом с Филиппом и понял, что он сделает то, что сказал. Он опустил руки.

– Все в порядке, мистер Мендельсон? – спросил Керли, управляющий кафе, подбежав к столику.

– Выведите этого парня отсюда, Керли.

– Нет, Керли, не надо меня выводить отсюда, – сказал Филипп, покачав пальцем перед носом Керли. В этом жесте была угроза, которую почувствовали и Жюль, и Керли. Если Керли и подумал было вывести Филиппа из кафе, то потом воздержался. – Я сам уйду отсюда, но сначала я договорю то, что хотел сказать мистеру Мендельсону. Есть еще одна вещь, Жюль.

– Давай, приятель, уходи, – сказал Керли. Филипп повернулся к Керли.

– Уже ухожу. Но сначала договорю. – Он снова повернулся к Жюлю. Они оба стояли, и все посетители кафе смотрели на них. – Не думай, что я безропотно скроюсь отсюда, несмотря на все твои приказы отослать меня домой. Ты мне не нравишься, не нравишься больше, чем твой продажный дружок Реза Балбенкян. Я терпеть не могу людей, которые могут позвонить в газету и добиться того, чтобы не публиковали материал, о котором люди вправе знать, или позвонить в полицию, чтобы прикрыли дело об убийстве и тем самым позволить убийце свободно разгуливать только потому, что ты решил выдумать небылицу о самоубийстве. Ты кого-то покрываешь, Жюль. И я не вернусь в Нью-Йорк, пока не выясню, кого именно. Из всего, что я знаю, можно сделать вывод, что ты убил Гектора Парадизо.

– Убирайся, – сказал Жюль.

– Я не вернусь в Нью-Йорк, несмотря на все твои усилия. Я решил остаться ненадолго. Пока, Жюль. Пока, Керли.

Жюль плюхнулся на сиденье, обитое искусственной кожей оранжевого цвета, и наблюдал за Филиппом, покидавшим кафе. В глубине души Он знал, что Филипп, несмотря на свою молодость и привлекательность, не был его соперником и не пользовался особой благосклонностью Фло Марч. И еще он понял, что его ревность к Квиннеллу, вызванная тем, что Фло провела две ночи в номере в «Шато Мармон», оказалась беспочвенной, но заставила его совершить тактическую ошибку, которую он никогда бы не позволил себе в финансовых сделках.

* * *

Обычно Жюль приезжал в дом Фло на Азалиа Уэй без пятнадцати четыре. Поскольку он появлялся в своем офисе в шесть утра, его уход ровно в половине четвертого не привлекал внимания, чем бы он ни был вызван. Последующие полтора часа никто не знал, где он находится, пока он сам не звонил. Никто не знал, что в это время он занимается любовью с Фло Марч.

В тот день, когда он говорил по телефону с Арни Цвиллманом и схватился с Филиппом Квиннеллом в кафе «Вайс-рой», он вышел из своего кабинета ровно в половине четвертого. Мисс Мейпл, работавшая с ним многие годы, заметила, что он выглядит удрученным. Когда он проходил мимо ее стола, она помахала ему на прощанье рукой, продолжая говорить по телефону.

– Мистера Мендельсона нет на месте, – сказала Мисс Мейпл. – О, здравствуйте, мистер Крокер. Оставьте свой номер телефона, я свяжусь с ним через полтора часа и передам ему, что вы звонили. О, да, мистер Крокер. О, да, я знаю, что ваш код в Вашингтоне два-ноль-два. Как же мне не знать его, когда вы так часто разговариваете с мистером Мендельсоном.

Жюль уже был у двери своего офиса на верхнем этаже здания, когда услышал имя Крокер. Он вернулся к столу мисс Мейпл.

– Это Майлс Крокер? – спросил он.

– Подождите минуту, мистер Крокер, звонит другой телефон, – сказала мисс Мейпл и нажала на телефоне кнопку переключения. – Да, это он, – подтвердила она. – Майлс Крокер. Госдепартамент. Помощник Госсекретаря.

– Я знаю его, – сказал Жюль. Он положил портфель на ее стол и вернулся в кабинет.

Мисс Мейпл была удивлена, что он нарушил свое правило и вернулся в кабинет. Еще ей подумалось, что в последнее время он постарел, казался чем-то озабоченным, с тех пор как Паулина уехала в Северо-Восточную гавань. Несколько дней он ходил как безумный и запирался в кабинете с Симсом Лордом. Вернувшись сегодня из кафе «Вайсрой», он, казалось, не реагировал ни на что, и только внимательно выслушал информацию о штормовой погоде в Бангоре, в Мэне; из-за чего откладывался на несколько часов вылет Паулины Мендельсон в Лос-Анджелес на семейном самолете.

– Мистер Мендельсон неожиданно вернулся, мистер Крокер, – сказала она в трубку. – Он сейчас вам ответит.

– Меня просили позвонить тебе, Жюль, – произнес Майлс Крокер. – Госсекретарь все утро пробыл у президента, обсуждая проблему с заложниками, и не смог сам позвонить тебе, но он непременно свяжется с тобой, как только все успокоится.

– Да, – ответил Жюль спокойно. Он догадывался, что услышит сейчас неприятную новость.

– Боюсь, что сообщу тебе плохие новости.

– Да?

– Госсекретарь хотел, чтобы ты их узнал именно от него.

– Да?

– Речь идет о назначении тебя главой американской делегации в Брюсселе.

– Да?

– К Госсекретарю поступила информация довольно неприятного характера.

– Что за информация?

– Трагическое происшествие в гостинице в Чикаго в 1953 году. Боюсь, если об этой истории узнают, твоя кандидатура не будет утверждена. Поэтому лучше просто снять твою кандидатуру.

Жюль сохранял полное спокойствие.

– Я слышал эту отвратительную историю. В ней нет ни толики правды. О людях с таким положением, как у меня, всегда распространяют всякие небылицы. Если бы что-то подобное случилось, то в Чикаго остались бы документы, но их не существует.

– Документы тогда были уничтожены, Жюль, но копии каким-то образом сохранились. По крайней мере, одна копия существует. Мистер Арни Цвиллман, выходец из Чикаго, передал по факсу копии документов Госсекретарю и в «Пост».

– О, Господи.

– Мне ужасно неприятно, Жюль, сообщать тебе об этом, особенно после стольких приятных встреч с тобой и Паулиной.

Жюль не ответил.

– Ты слушаешь меня, Жюль?

– Да, Майлс. Послушай, передай Госсекретарю, чтобы он не беспокоил себя звонком ко мне.

Повесив трубку, Жюль Мендельсон положил голову на стол и зарыдал.

Магнитофонная запись рассказа Фло. Кассета 17.

«Мама обычно говорима мне: «Твой папа бросил нас, когда тебе было только два года». У меня было романтическое представление о том, как выглядел отец. Я всегда думала, что придет день, и он вернется и облегчит нашу жизнь. Я думала, что ему должно быть любопытно посмотреть, какая я.

Но когда я подросла, то начала понимать, что мой отец никогда не был женат на матери. Иногда мне даже приходила мысль, что и мать толком не знает, кто мой отец.

Жюль однажды сказал: «Ты когда-нибудь говорила о своих догадках матери?» Конечно, нет. У нее и без того была тяжелая жизнь».

ГЛАВА 18

– Ты опоздал, Жюль, – сказала Фло. – Я было подумала, что ты не придешь.

– Почему столько машин скопилось на Азалиа Уэй? спросил Жюль. – Я еле попал на подъездную дорожку. Чей-то «ягуар» наполовину загородил ее.

– Я же предупреждала этих мальчишек на парковке, чтобы они не загораживали подъезд к дому.

– Что происходит?

Небольшая улочка, всегда такая тихая, только несколько раз в день наполнялась звуками голосов гидов из проезжавших туристических автобусов, рассказывавших о доме Фей Конверс.

– У Фей Конверс пикник, – ответила Фло, затаив дыхание. Она всегда с восхищением относилась ко всему, что происходило в соседнем доме. Она наблюдала за пиршеством с помощью бинокля из окна спальни. – Посмотри, Жюль. Зонтики так прекрасно гармонируют с кафтаном Фей. Она пригласила чуть не половину всех звезд Голливуда. Почти всех, о ком столько говорят. О, Боже! Здесь Дом Бельканто. О, мое сердце, успокойся. И Пеппер здесь, его новая жена. Глицерия говорит, что Дом иногда поет на приемах у Фей. О, посмотри, Амос Свэнк, ведущий телепрограммы. Только вчера я видела его по телевизору, и вот он здесь. И твой любимец Сирил Рэтбоун.

Она протянула Жюлю бинокль, но ему было неинтересно разглядывать кинозвезд, выделывавших фортеля на приеме, который, видимо, не закончится до пяти часов. Оттуда были слышны взрывы смеха.

– Тебе не нравится этот шум, Жюль? – спросила Фло, снова прильнув к биноклю. Она напоминала Жюлю куртизанку в ложе оперы, с восторгом переживавшую свое первое появление в театре.

– Этот гам голосов и смех? Разве тебе не хотелось бы узнать, о чем они говорят? Может быть, я не подхожу твоему кругу, но среди кинозвезд я была бы как своя. Я точно это знаю.

Жюль покачал головой и вышел из спальни в гостиную. Подойдя к бару, он вынул из холодильника бутылку белого вина и налил вино в бокал. Сняв пиджак, он тяжело опустился на диван и уставился в пространство. Он снова вспомнил разговор с Майлсом Крокером. Представил, как Майлс докладывает Госсекретарю о его реакции на звонок, как потом Госсекретарь докладывает об этом президенту. Чувство отчаяния охватило его, чувство, доселе неизвестное ему за всю его блестящую и удачливую жизнь.

– Как ты себя чувствуешь, Жюль? – спросила Фло, выходя из спальни. Она положила бинокль на бар.

– Прекрасно, а что?

– Ты кажешься таким, ну, не знаю, спокойным, отстраненным. Что-нибудь случилось? Сердишься на меня? Из-за того, что я наблюдая за приемом у Фей через бинокль? Так ведь?

Жюль улыбнулся.

– Нет.

– Я считаю этот прием дешевкой. Представить не могу, чтобы нечто подобное устроила Паулина, – сказала Фло.

На этот раз при упоминании имени его жены Жюль не рассердился и не покраснел. Его глаза были устремлены на нее, словно он хотел запомнить ее лицо.

– Иногда ты смотришь на меня так, словно в последний раз. Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо, Жюль?

– Я же сказал, что чувствую себя превосходно.

– Я знаю, чем тебя взбодрить, детка. – Она начала петь. – «Дай мне, дай мне то, из-за чего я плачу. Ты же знаешь, что за твои поцелуи я готова умереть.»

Жюль улыбнулся.

– Я же знала, что могут тебя взбодрить.

Она поцеловала его и начала ласково гладить его лицо, пока он не стал отзываться на ее ласки. На этот раз, занимаясь любовью, он был страстен, как никогда. Он не мог до конца насладиться ею. Целуя ее, он раздвинул зубы языком, всасывая ее слюну. Он вдыхал ее дыхание. Снова и снова он повторял, что любит ее.

Позже, когда он говорил по телефону с мисс Мейпл, проверяя, кто ему звонил, он жестом показало Фло, что ему нужна записная книжка, которую он всегда носил в левом кармане пиджака. Он прикрыл трубку рукой и сказал:

– Пиджак на софе в гостиной.

Войдя в гостиную, Фло услышала, как Жюль говорил по телефону:

– Позвоните домой. Передайте Дадли, чтобы он послал Джима встретить самолет. Скажите, чтобы Джим был на аэродроме за полчаса до прилета самолета, чтобы не произошло путаницы. Подождите у телефона, я сейчас дам вам номер телефона Фридриха Гессе-Дармштатского.

Из разговора Жюля с мисс Мейпл Фло поняла, что Паулина возвращается домой, и что уже завтра Жюль опять взвалит на свои плечи тяжелые светские обязанности, которым он и Паулина привычно следовали. Как всегда, она почувствовала ревность к Паулине за то, что та занимала большую часть жизни Жюля. Она услышала, что гости на соседнем участке начали расходиться, некоторые из них были подвыпившие. «Пока, Фей», – слышала она голоса гостей, прощавшихся с хозяйкой.

Фло засунула руку в левый карман пиджака и нашла записную книжку. Однажды он сказал ей: «Вся моя жизнь в этой книжке. Все нужные мне телефоны. Все назначенные встречи». Вынимая книжку, она почувствовала рукой лежащую рядом бархатную коробочку. Вынула и то, и другое. Вернувшись в спальню, она протянула книжку Жюлю. Затем открыла коробочку. Внутри лежали серьги с желтыми бриллиантами, которые Жюль подарил Паулине и которые Паулина вернула ему на следующее утро. Он намеревался отдать их мисс Мейпл, чтобы она отослала их обратно, на аукцион «Бутбис», но забыл об этом, вернувшись утром из кафе «Baй-срой».

Фло подумала, что Жюль купил серьги для нее. В полном экстазе она взвизгнула от восхищения и тут же прикрыла рот рукой, потому что Жюль все еще разговаривал по телефону и в такие моменты не любил, чтобы она заговаривала с ним. Когда он повесил трубку, она подбежала к нему, обняла за шею и поцеловала.

– Ты великолепен, Жюль, – сказала она. – В жизни не видела ничего прекраснее.

– О чем ты? – спросил Жюль, сконфуженный излияниями ее чувств.

– «О чем ты?» – передразнила она его и, быстро вставив серьги в мочки ушей, откинула волосы. – Об этом.

Жюль посмотрел на нее озадаченно. Увидев серьги, которые он купил для жены и которые она отвергла, в ушах любовницы, он вздрогнул. Восторженная реакция Фло на красивое украшение тронула его. Именно такую реакцию он ожидал от Паулины, когда дарил ей серьги неделю назад. У него не хватило мужества сказать Фло, что эти серьги предназначались не ей, и что он только что попросил мисс Мейпл связаться с князем Фридрихом Гессе-Дармштатским, возглавляющим отдел драгоценностей аукциона «Бутбис» в Лондоне, чтобы сообщить ему, что он хочет продать серьги.

– Почему ты смотришь на меня так странно? – спросила Фло.

– Совсем не странно, – сказал Жюль. Его голос звучал устало и безрадостно. – Я просто наслаждаюсь видом, вот и все. Они очень красиво смотрятся на тебе.

– Как ты думаешь, хорошо ли носить кольцо с голубым сапфиром и серьги с желтыми бриллиантами одновременно?

– Я думаю, это вполне прилично.

Мало что приводило Фло в такое отличное настроение, как красивые подарки. Она включила радио и под музыку медленно сняла халат. Оставшись только в атласных домашних туфлях на высоком каблуке, она начала танцевать, двигаясь по комнате. Она знала, что в таком виде нравится Жюлю. Он лежал на кровати, наблюдая за ней, и ее эротический и экзотический танец снова вызвал у него прилив страсти. Он был зачарован ее молодым телом, ее красивой матовой кожей, ее превосходной грудью с нежными сосками, ее рыжими волосами на лобке, которыми он никогда не мог до конца насладиться, как бы часто он ни гладил их, ни целовал, ни вдыхал их запах, ни погружал в них лицо. Танцуя, Фло направилась из спальни в гостиную. Он последовал за ней. Она приблизилась к нему и потянула его к недавно обитому серым атласом дивану. Четко следуя ритму музыки, она пятясь дотанцевала до дивана и опустилась спиной на него, расставив ноги так, что они раскрылись в ожидании его ласк. С первого раза он вошел в нее и начал двигаться вперед-назад, ненасытно стремясь к взаимному наслаждению, и в этот момент забыл обо всех неприятностях дня.

Сильнейший сердечный приступ произошел одновременно с эрекцией, и Фло ошибочно приняла содрогание его тела и стон от боли за выражение страсти. Только когда его истощенный пенис выскользнул из нее, и Жюль упал на ковер, она поняла, что случилось. Она соскочила с дивана и нагнулась над ним. Его лицо стало серым. Изо рта шла пена. Она подумала, что он умер.

Вопль, сорвавшийся с губ Фло, был таким страшным, каким она никогда не кричала. Его звук эхом отозвался по всему каньону, и люди, жившие в домах рядом, услышали его, хотя не могли точно понять, из какого дома он исходит. Этот вопль услышали и во внутреннем дворике дома Фей Конверс.

Все гости, собравшиеся у нее на вечеринке, разошлись. Остался один, Сирил Рэтбоун, автор колонки сплетен в журнале «Малхоллэнд». Он никак не мог покинуть великую кинозвезду и продолжал развлекать ее разговором, хотя Фей Конверс до смерти надоел и он сам, и его восхищенная болтовня. Он знал содержание всех ее пятидесяти семи фильмов.

– Как удивительно, Сирил, что вы помните «Башню», – сказала вежливо Фей, подавляя зевок. Меньше всего ей хотелось обсуждать содержание «Башни», самого ее неудачного фильма, в котором она сыграла Марию, королеву Шотландии, несмотря на то, что все ее отговаривали. Она пожалела, что отослала Глицерию с поручением, потому что только она знала, как избавиться от восхищенных гостей, не отдающих себе отчета, что прием окончен.

В этот момент раздался вопль Фло Марч в соседнем доме за высокой живой изгородью и пронзил воздух каньона.

– Что это? – спросил Сирил и вскочил с шезлонга.

– Почему бы вам не сходить проверить? – ответила Фей, намериваясь исчезнуть, как только Сирил отправится узнавать.

– Вы думаете, это убийство? – Глаза Сирила были широко раскрыты от волнения.

– О, нет, мне не кажется, что так кричат, когда убивают.

– Кто живет в соседнем доме?

– Представления не имею. Дом принадлежит Тренту Малдуну, но он его кому-то сдал.

– Пожалуй, я вызову полицию, – сказал Сирил.

– Вы лучше пойдите и проверьте сначала. Может быть, это звук от телевизора. Я бы послала Глицерию, мою горничную, но она проводит дезинфекцию в дамской комнате.

– Сквозь кусты можно пройти?

– Не думаю, вам надо идти сначала по моей подъездной дорожке, потом по дорожке к соседнему дому. – Фей встала, ожидая, когда он уйдет. – Мне было приятно, что вы пришли, Сирил. Когда будете описывать мой прием, не упоминайте, что Пеппер Бельканто выпила слишком много текилы и испачкала все стены в дамской комнате, когда ее тошнило. Хорошо? Вы же знаете, как Дом это воспримет. А я с ног валюсь. До свидания, Сирил.

– Я сразу вернусь и расскажу, что случилось у соседей, – сказал он.

– О, нет, не надо. В этом нет необходимости.

Фей повернулась и пошла по направлению к дому. Сирил не ожидал, что от него избавятся таким образом, но его любопытство было настолько сильным, что ему не терпелось выяснить источник крика. Он вышел на Азалиа Уэй. Со стороны улицы соседний дом было почти не виден из-за разросшихся кустов и деревьев. Сирил медленно прошел по подъездной дорожке к дому. Во дворе он увидел темно-голубой «бентли», загородивший вход в гараж, где стоял «мерседес» Фло. Из дома доносился истерический плач женщины. Входная дверь была закрыта. Сирил обошел дом и вышел к бассейну. Вокруг никого не было видно. Он подошел к стеклянной раздвижной двери и приложил лицо к стеклу, загородив его руками от света. Заглянув вовнутрь, он увидел лежавшего на полу грузного мужчину, совершенно голого. Красивая рыжеволосая молодая женщина, тоже голая, оказывала первую помощь, делая дыхание изо рта в рот.

Сирил открыл дверь.

– Могу я чем-то помочь? – спросил он.

– Вызовите «скорую помощь» – крикнула Фло, продолжая дышать в рот Жюля. Не поднимая голову, она указала на телефон, стоявший на баре.

– Какой у вас адрес?

– Азалиа Уэй, 844. Скажите им, что это рядом с домом Фей Конверс.

Сирил набрал номер 911. Ожидая ответа, он обратил внимание, что на полках бара стоит целый набор стаканов и бокалов «Штаубен». Он внимательно оглядел комнату. Заметив серую атласную обивку дивана, он узнал работу Нелли Поттс, которая в нынешнем сезоне отдавала предпочтение этому материалу по 95 долларов за ярд. Ему очень захотелось узнать, в чьем доме он находится.

– Алло? 911? О, да, слава Богу. Нужна «скорая» по адресу Азалиа Уэй, 844. На полдороге по каньону Коулдуотер. Правый поворот на Чероки. Второй или третий дом налево, не знаю точно. Рядом с домом Фей Конверс. У человека не то удар, не то сердечный приступ. Точно не могу сказать, жив он или нет. – Он повернулся к Фло. – Он умер?

Фло, не прерывая процедуру дыхания рот в рот, отрицательно покачала головой.

– Поторопитесь, – сказал Сирил в трубку. – Он не умер.

Повесив трубку, он подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть драматическую сцену борьбы жизни и смерти.

– Они выслали машину, – сказал он.

Женщина, продолжая дышать в рот мужчине, кивнула головой. Даже в такой критический момент Сирил не преминул отметить, что интимная часть тела лежавшего без сознания человека, которую он за глаза называл «отделом материального снабжения», вполне могла соперничать с соответствующей частью тела Лонни Эджа. Когда красивая молодая женщина подняла голову, чтобы набрать побольше воздуха, он впервые увидел лицо мужчины.

– Бог мой, – прошептал он, поняв, что перед ним лежит Жюль Мендельсон, миллиардер, коллекционер произведений искусства, выдвинутый Президентом Соединенных Штатов кандидатом на пост главы американской делегации в Брюсселе на годичные государственные переговоры в Европе, и муж изысканной Паулины Мендельсон. Не многим более недели назад на отвратительно организованном приеме у Каспера Стиглица Жюль Мендельсон и его высокомерная жена с таким пренебрежением отнеслись к нему.

– Бог мой, – повторил он шепотом, мгновенно поняв, что голая рыжеволосая женщина, которая пыталась спасти жизнь Жюлю Мендельсону, – не кто иная, как та девушка, чью фотографию из парижской газеты, где она была изображена на фоне Жюля во время бегства от пожара в отеле «Мерис», он послал Гектору Парадизо. Позже такую же вырезку из газеты он анонимно отослал Паулине.

– Бог мой, – сказал он в третий раз.

Сирил Рэтбоун принадлежал, в конце-концов, к представителям службы новостей и быстро понял, что оказался первым свидетелем происшествия, которое, несомненно, будет главным в сводках новостей, если он поторопится и сделает все необходимое до того, как. вмешаются властные силы, чтобы переиначить факты случившегося, как это было в случае со смертью Гектора Парадизо.

– Послушайте, мисс, я позвонил в «скорую помощь», и они уже едут сюда, а я вынужден уйти, – сказал Сирил.

Фло продолжала дышать в рот Жюля. Только на несколько секунд она оторвала голову и сказала:

– Подайте мне, пожалуйста, халат. Он на моей кровати. Вон там. – Набирая воздух, она указала в сторону спальни. – И принесите его брюки, – крикнула она ему вдогонку.

В спальне Сирил быстро набрал номер редактора «Малхоллэнд» и попросил немедленно прислать фотографа к отделению «скорой помощи» в больнице Седар-Синай.

– Не могу говорить, – прошипел он в трубку. – Но верьте мне.

Многие годы Сирил Рэтбоун мечтал о событии, которое бы, как катапульта, выбросило его со страницы с колонкой сплетен на страницы «гвоздевых» материалов журнала, чтобы его статью обсуждала вся страна. Его время пришло.

* * *

– Вы делали процедуру оживления рот в рот, леди? – спросил один из пяти санитаров прибывшей «скорой помощи». В это время другой санитар делал ручной массаж сердца Жюлю. Третий пытался нащупать пульс.

– Да, – ответила Фло, не отрывая глаз от Жюля. – Разве не это делают в подобных случаях?

– Вы все делали совершено правильно. Хорошая работа. Где вы этому научились? Большинство людей не знают, как это делается правильно. – Санитар перестал записывать что-то в блокнот и собирался задать ей еще несколько вопросов. В это время еще два санитара принесли тележку, чтобы переложить на нее Жюля.

– У себя на работе. Нас этому учили на тот случай, если у кого-то из посетителей случится сердечный приступ или что-то другое. Но я впервые проделала это, – сказала Фло рассеянно, продолжая наблюдать, как санитары перекладывают Жюля на тележку и пристегивают ремнями. До приезда «скорой» она умудрилась натянуть на него брюки, хотя у нее не было времени надеть ему трусы или рубашку. Услышав подъезжающую к дому машину «скорой» и ее сирену, она второпях надела тот костюм, в котором была, когда наблюдала за пикником у Фей Конверс.

– Он ваш муж? – спросил санитар.

– Нет.

– Имя?

– Мое или его? – Его.

– Жюль Мендельсон.

– Как в названии «Крыло Жюля Мендельсона для членов семьи» в Седар-Синай? – спросил санитар, записывая имя в блокнот.

– Да.

– Ничего себе, – сказал он, посмотрев на нее. – Возраст?

– Пятьдесят шесть, думаю, а может быть, пятьдесят семь. Точно не знаю.

– Вы сказали, что вы не миссис Мендельсон?

– Вы правы, я не миссис Мендельсон.

– Это ваш дом?

– Да.

– Значит, вы не миссис Мендельсон?

– Да.

– Миссис Мендельсон уже сообщили?

– Нет, только вам, – сказала Фло. – Это случилось двадцать минут назад, ну, может быть, тридцать. Он неожиданно упал. Какой-то парень пришел сюда с приема в соседнем доме и вызвал «скорую». Я не разглядела его, так как все время дышала в рот. С ним все будет в порядке?

– Мне нужно сообщить миссис Мендельсон?

– Она летит на самолете, на личном самолете, возвращается из Северо-Восточной гавани, что в Мэне, будет сегодня вечером. Я спросила вас, с ним все будет в порядке?

– Мы поместим его в отделение реанимации, как только доставим в больницу.

Другие санитары выкатили тележку с Жюлем во двор и поместили ее в машину.

– Все в порядке, Чарли! – крикнул один из них.

– Вы хотите поехать с нами в машине? Я могу закончить с вопросами по дороге в больницу.

– Хорошо, – сказала Фло. Чарли помог ей сесть в машину.

– Какая это марка машины, Чарли? – спросил водитель. – Вот той, голубой?

– «Бентли» девяностого года, – ответил Чарли. – Красивая, да? Обошлась бы тебе в сто пятьдесят тысяч. Ты знаешь, кто этот парень?

– Кто?

– Жюль Мендельсон, миллиардер. Знаешь, как в названии отделения больницы «Крыло Жюля Мендельсона для членов семьи», – сказал Чарли. – Так что поторопись, а то мы все лишимся работы.

– Не шутишь? Это Жюль Мендельсон? Теперь неудивительно, что центральная сказала, что у больницы нас ждут фотографы. Здесь узкая дорога и крутая. Я едва ли смогу обратно ехать на большой скорости.

– Он сказал, что у больницы ждут фотографы? – спросила Фло у Чарли встревоженно.

– Так ему сказала центральная по телефону, что в машине.

– Послушайте, остановитесь и дайте мне выйти, – сказала Фло. – Пожалуйста, это очень важно.

– Что случилось?

– Послушайте, Чарли. Я правильно называю вас Чарли? Я его подруга, а не жена. Понимаете? Я лучше поеду за вами в своей машине.

Чарли не сказал ей: «Я так и представлял», но Фло по выражению его лица все поняла. Как это всегда бывало с Фло, она нравилась людям, и Чарли тоже.

– Притормози, Педро, – крикнул он водителю. – Дама выходит.

Машина остановилась у начала подъездной дорожки к дому Фло. Чарли открыл дверь.

– Жюль, голубчик, – сказала Фло, наклоняясь к лицу безжизненно лежавшего Жюля. Его рот прикрывала кислородная маска. – Я доберусь до больницы на своей машине. Я буду с тобой через несколько минут. Ты в хороших руках. Я люблю тебя, детка.

– Вы знаете, как добраться до отделения «скорой» в Седаре? – спросил ее Чарли.

– Да. Моя мама умерла в Седаре.

Торопясь выскочить из задней дверцы «скорой», она споткнулась и упала на дорогу, порвав юбку и разбив колено.

– Черт возьми! – закричала она.

– С вами все в порядке? – окликнул ее Чарли из машины.

– Все нормально! – крикнула Фло, показывая рукой, чтобы машина больше не задерживалась. Загудела сирена, и машина «скорой» свернула с Азалиа Уэй. С трудом пытаясь встать, Фло услышала лай Астрид. От Глицерии она знала, что во время приемов у Фей Конверс собаку запирают в ванной комнате, так как со дня смерти Гектора Парадизо за ней была слава, что она набрасывается на людей, а Фей не хотелось подвергать своих гостей риску быть покусанными собакой.

Выбежав из-за угла дома, собака бросилась к ней навстречу. Увидев, что Фло идет по дороге, она подбежала к ней и начала подпрыгивать, пытаясь лизнуть ее лицо.

– Нет, нет, Астрид, не сейчас. Мне некогда заниматься тобой, – сказала Фло. – Беги домой, дорогая. Возвращайся через свою дырку в ограде. Ты должна идти домой, Астрид, тебе нельзя оставаться здесь. Беги. Глицерия ждет тебя. А ну, домой!

Фло, прихрамывая из-за разбитого колена, побежала по дороге к гаражу. Тут она увидела, что «бентли» Жюля загородил вход в гараж, и поняла, что свою машину она не сможет вывести.

– О, Боже! – со слезами в голосе вскричала Фло. Она чувствовала, что слезы, которые она сдерживала до сих пор, готовы брызнуть, но не расплакалась. Она подбежала к машине Жюля, открыла дверцу. – Слава Богу! – сказала она, увидев, что ключ от зажигания на месте. Она села в машину, включила зажигание. Радио в машине было настроено на волну последних новостей, которые Жюль обычно слушал по дороге. Астрид попыталась залезть в машину вслед за Фло. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга.

– О, нет, выходи! – крикнула она на собаку, выталкивая ее из машины. – Мне надо ехать в больницу, – объяснила она, как будто собака могла ее понять. Но Астрид не понимала ее. Отвергнутая человеком, которого она больше всего любила, собака побежала по подъездной дорожке по направлению к Азалиа Уэй.

Фло никогда не ездила за рулем «бентли» и не была готова к огромной мощности машины. С силой нажав на педаль газа, она почувствовала, как машина рванула вперед. Проехав половину подъездной дорожки до того, как она смогла сбросить скорость, Фло ощутила глухой удар, а затем услышала громкий визг. Маленькое белое пушистое тельце Астрид подбросило в воздух от удара о решетку радиатора машины, и она упала на капот перед ветровым стеклом. Фло закричала, как безумная. Тело собаки скользнуло с капота на дорогу. Фло резко нажала на тормоз, остановила машину и открыла дверцу.

– О, нет, – простонала она, не в силах осознать реальность того, что сделала. – О, нет.

Она вышла из машины, подобрала с дороги сбитое животное. И тут слезы, которые она столько времени сдерживала, ручьями потекли из ее глаз.

– О, Астрид, моя маленькая, дорогая Астрид, я так люблю тебя. Не умирай, Астрид, не умирай. Пожалуйста, ну, пожалуйста.

Она посмотрела в глаза собаки, и собака посмотрела на нее. Их взгляды встретились. Она почувствовала, что тельце собаки расслабилось. Астрид издала тихий стон и умерла. Фло стояла, держа Астрид на руках. Из кабины машины она услышала радио. «Мы прерываем нашу передачу. Финансист и миллиардер Жюль Мендельсон доставлен в больницу Седар-Синай на «скорой помощи» после сильного сердечного приступа, случившегося в доме одного из друзей в Беверли-Хиллз. Жена Мендельсона, известная фигура в обществе, Паулина Мендельсон находится на борту семейного самолета, возвращаясь из Мэна. Оставайтесь с нами».

Фло уложила маленького терьера на обочину дороги и поцеловала.

– Я вернусь, – шепнула она собаке. Села в машину. Слезы катились по щекам, но она даже не пыталась сдерживать рыдания. Выехав с Азалиа Уэй, она направила машину к Чероки Лейн и каньону Коулдуотер. Не обращая внимания на движение транспорта, она промчалась по каньону, игнорируя сигналившие ей машины, доехала до Беверли-Драйв, обгоняя машины, пока не добралась до бульвара Сансет. Проехав на красный свет на перекрестке бульвара и Беверли-Драйв, она устремилась по бульвару Санта-Моника, нажимая на сигнал каждый раз, когда ехавшая впереди машина не пропускала ее. Свернув налево с бульвара Санта-Моника, опять не остановившись на красный свет, сделала поворот, направо на бульвар Беверли и по прямой доехала до медицинского центра Седар-Синай. Она сбросила скорость, подыскивая, где остановиться, но на улице не было свободного места для парковки. Вспомнив, что не захватила с собой денег, поняла, что не сможет воспользоваться гаражом для посетителей больницы. На стоянке для машин врачей и обслуживающего персонала нужна была специальная пластиковая карточка, которую вставляют в устройство, автоматически открывающее ворота для проезда машин. Такой карточки у нее не было. В отчаянии, что не может добраться до Жюля, она направила машину на деревянные ворога и пробила их. Раздался свисток охранника стоянки. В то же время вслед за ее автомобилем на стоянку въехала полицейская машина, преследовавшая ее с тех пор, как она проехала на красный свет на перекрестке Беверли-Драйв и бульвара Санта-Моника. Она открыла дверцу «бентли» и вышла, не обращая внимания на произведенные ею разрушения.

– Где вход в отделение «скорой помощи»? – крикнула она двум медицинском сестрам, курившим у одной из припаркованных машин. Они жестом указали вход, и она побежала по направлению к нему.

– Остановитесь! – крикнул ей вслед полицейский.

– Сам остановись! – в ответ крикнула она и вбежала в здание больницы.

* * *

Роуз Кливеден, не выключавшая радио весь день, слышала то же сообщение о сердечном приступе Жюля, что и Фло, стоявшая у машины с умирающей Астрид на руках. Роуз сняла очки и преисполнилась желанием действовать. Но никак не могла сначала решить, кому позвонить первому: Камилле Ибери, мисс Мейпл или дворецкому Дадли. Она разговаривала несколько раз по телефону с Паулиной с тех пор, как та уехала в Северо-Восточную гавань, и знала, что сегодня она возвращается домой, но она также слышала, что в Мэне штормовая погода, и самолет либо отменили, либо отложили на несколько часов. Паулина ничего не рассказала Роуз о причине своего отъезда на Северо-Восток, только сообщила, что едет навестить отца, который плохо себя чувствует.

Роуз решила все-таки сначала позвонить Дадли.

– Самолет миссис Мендельсон еще не прилетел, Дадли?

– Он прибудет в восемь, миссис Кливеден.

– Как ты думаешь, она знает?

– Извините? – Дадли явно не понял вопроса Роуз. Уж он-то, кажется, все знал о Мендельсонах.

– Ты думаешь, она слышала новость?

– Какую новость? О шторме в Мэне?

– Значит, ты не слышал ничего? – спросила Роуз, преисполнившись важности от сознания того, что только ей известна такая новость.

– Что я должен был слышать?

– О мистере Мендельсоне.

– Что случилось? – спросил Дадли.

– У него сердечный приступ. Они отвезли его в Седар. Я только что услышала об этом в новостях.

– О, нет. – Он помолчал. – Не могу понять, почему мисс Мейпл не позвонила сюда.

– Возможно, она тоже не слышала.

– Как она может не знать?

– Приступ случился не в офисе. В новостях сказали, что он навещал друга.

– Как так? – спросил Дадли.

– Не знаю. Они больше ничего не сказали. Кто поедет встречать миссис Мендельсон?

– Шофер Джим поедет в аэропорт в семь. Мистер Мендельсон хотел, чтобы он был там за полчаса до прилета самолета, – сказал Дадли.

Роуз, словно выполняя возложенную на нее обязанность, начала давать распоряжения:

– Пусть Джим вначале заедет за мной, Дадли. Думаю, я обязана быть в аэропорту, когда прилетит самолет. Она должна узнать эту новость от друга, то есть от меня, поскольку я ее лучшая подруга. Потом я поеду с ней в больницу.

– Да, миссис Кливеден.

Повесив трубку, он позвал горничную Блонделл, находившуюся на верхнем этаже, затем вызвал из кухни повара Джерти, сторожа Смитти, кормившего собак, Джима из гаража, где тот надраивал до блеска машины.

– У мистера М. сердечный приступ, – сказал Дадли, когда все слуги собрались в главном холле «Облаков». Всех присутствующих охватило тревожное молчание, словно их жизни находились в опасности. Дадли дольше всех проработал у Мендельсонов, и все знали, что у него были самые близкие отношения с Жюлем. Блонделл подумала, что он сейчас расплачется. В это время зазвонил телефон. Звонила мисс Мейпл.

Мисс Мейпл узнала новость от сестры, которая услышала сообщение по радио в машине и специально остановилась у заправочной станции, чтобы позвонить ей по телефону-автомату. Мисс Мейпл немедленно позвонила в «Облака», чтобы рассказать об услышанном Дадли, но тот сказал, что ему уже все известно, и что он собирался сам сообщить ей, когда узнал новость от миссис Кливеден. Дадли рассказал также мисс Мейпл, что миссис Кливеден собирается ехать в аэропорт с Джимом.

– Уж в чем в данную минуту миссис Мендельсон нуждается меньше всего, так это в Роуз Кливеден.

– Я тоже так думаю.

– Я попытаюсь связаться с пилотом на борту самолета, чтобы он сообщил миссис Мендельсон, – сказала мисс Мейпл.

– Буду ждать, – заметил Дадли. – Но пока она в воздухе, то вряд ли может что-либо сделать.

Пока Роуз ждала шофера Паулины, она позвонила Камилле Ибери.

– Не могу поверить, – сказала Камилла.

– Но это правда. Об этом сообщили в новостях.

– Бедная Паулина.

– Не могу долго разговаривать по телефону, – сказала Роуз, демонстрируя свою занятость. – Шофер Паулины заедет за мной и отвезет в аэропорт, чтобы я могла сообщить ей новость. Она обожает Жюля.

Камилла позвонила Филиппу Квиннеллу в «Шато Мармон».

– Где это случилось? – спросил Филипп.

– Роуз говорит, что в новостях сказали, что это случилось в доме какого-то друга.

Филипп тут же понял, что это был дом Фло, но Камилле ничего не сказал. Он не рассказывал Камилле, что девушка, которую она встретила у него в номере и которая понравилась ей, была любовницей Жюля Мендельсона.

Он позвонил Фло, но ответил автоответчик. Филипп сначала хотел положить трубку, но затем все-таки сказал, не называя своего имени: «Фло, если я тебе понадоблюсь, то звони мне в «Шато».

* * *

Самолет опаздывал, и Роуз успела за это время выпить несколько рюмок в зале ожидания аэропорта для встречающих частные самолеты. Шофер Джим дважды поддерживал ее, когда она запиналась о свои костыли. Когда наконец самолет приземлился, на час позже запланированного времени, Роуз уже была в таком состоянии, что бессвязно бормотала, всхлипывая, о том, что ей приходится сообщать столь неприятную новость своей самой лучшей и любимой подруге. Паулина, сойдя с самолета и увидев, в каком состоянии Роуз, поняла, что случилось что-то страшное. Ее первая мысль была о Киппи. Она была уверена, что сейчас ей скажут, что Киппи мертв.

– О, Господи, – сказала она. – Киппи? Это Киппи?

– Не Киппи, дорогая, Жюль, – сказала Роуз, обнимая Паулину.

Паулина побледнела.

– Жюль? – спросила она. Она решила последовать совету отца и вернуться к Жюлю. В последние дни в Северо-Восточной гавани и во время полета она раздумывала над тем, что надо покончить с прошлым и начать новую жизнь с Жюлем. Она сделала вывод, что муж поступил необдуманно. При этом она понимала, какие преимущества дает ей жизнь с ним: красивый дом, ее цветы, ее друзья, путешествия, забота мужа о том, чтобы создать ей полный комфорт. Мысленно она забегала вперед, обдумывая, как она проведет год в Брюсселе, какие развлечения сулит ей пребывание там. И самое главное, она знала, что, несмотря на свою любовную связь, Жюль нуждается в ней и любит ее по-прежнему. Она не могла поверить, что он умер.

Шофер Джим, заметив выражение страдания на лице миссис Мендельсон, понял, что Роуз Кливеден дала ей понять, что мистер Мендельсон умер.

– Нет, нет, миссис Мендельсон, – сказал он, – у мистера Мендельсона сердечный приступ. Об этом сейчас сообщили по радио. Он в больнице Седар-Синай, и я сейчас же отвезу вас туда.

– В каком он состоянии? – спросила Паулина.

– Мы не знаем, – ответил Джим.

– Мы не знаем, – повторила Роуз, рыдая.

Приехав в больницу, Паулина не позволила Роуз пойти с собой.

– Отвезите миссис Кливеден домой, Джим, а затем возвращайтесь сюда, пожалуйста.

– Но я хочу быть с тобой, Паулина, – сказала Роуз. – Я нужна тебе.

– Нет, Роуз. Ты должна понять. Я хочу побыть одна с мужем. Ты была замечательна, дорогая. Спасибо тебе. Я буду всегда благодарна тебе за это.

– Вам нужно что-нибудь из багажа, миссис Мендельсон? – спросил Джим.

– Только этот маленький чемоданчик, Джим. И ради Бога, увезите ее отсюда, не поддавайтесь на ее уговоры вернуться сюда.

– Да, мэм. Миссис Мендельсон?

– Да?

– Передайте мистеру Мендельсону, что мы переживаем за него.

– Правильно, Паулина. Передай Жюлю, что мы переживаем за него! – крикнула Роуз из окна лимузина.

Молодая рыжеволосая женщина в порванном костюме от «Шанель», с разбитым и кровоточащим коленом вбежала в отделение «скорой помощи» Медицинского центра Седар-Синай в высшей степени возбужденном состоянии. Она направилась в отдел пропусков, преследуемая полицейским, который на ходу выписывал квитанцию на штраф за превышение скорости, за проезд на «красный свет», за умышленное повреждение общественной собственности и пренебрежение к этому ущербу. Женщина повернулась к своему преследователю и сердито спросила:

– Я ведь никого не убила, не так ли? Полицейский продолжал писать.

– И не ранила? – продолжала Фло.

– Но могли, – ответил полицейский.

– Тогда в этой квитанции нет крайней необходимости. А причина, по которой я ехала с такой скоростью, действительно очень важная. Поэтому я возьму квитанцию, если вы наконец кончите ее писать, и выполню все, что от меня требуется, и предстану перед судом, если в этом будет необходимость, и оплачу штраф или отправлюсь в тюрьму, и заплачу за ворота, которые я сбила, но только все это я сделаю потом. А сейчас я нахожусь здесь, потому что речь идет о жизни и смерти, и очень учтиво прошу вас не задерживать меня ни секундой дольше.

– Молодец, сестренка, выдала ему! – крикнула женщина с двумя маленькими детьми, чей любовник был доставлен в отделение с многочисленными ножевыми ранениями. Другие посетители, сидевшие в ожидании на скамьях, оживились.

Полицейский посмотрел на красивую молодую женщину, отчитавшую его. Она тоже решительно посмотрела на него. Наконец он улыбнулся и протянул ей квитанцию.

– Послушайте, мисс, я не могу ее порвать, а потому отдаю ее вам, – сказал он.

– Естественно, – сказала Фло, успокаиваясь.

– Я надеюсь, ваш больной скоро поправится, – сказал полицейский.

– Спасибо. – Она вязал квитанцию и повернулась к дежурной сестре, выдававшей пропуска.

– Жюль Мендельсон, – сказала Фло.

Сестра, чье имя – Мимоза Перес – значилось на карточке, прикрепленной к халату, внимательно наблюдала, как Фло отчитывала полицейского.

– Вы, должно быть, дочь мистера Мендельсона, не так ли?

Фло удивленно на нее посмотрела. Жюль наверняка бы не потерпел, если кто-то по ошибке принял бы ее за его дочь. Но со времени, когда ее мать привезли в это самое отделение «скорой помощи» с ожогами, полученными при пожаре в гостинице для бедняков, она знала, что только близкие родственники допускаются на верхний этаж для встречи с врачами.

– Спрашиваю вас, потому что обязана, – сказала сестра, как бы извиняясь. – Больничные правила.

Фло, не зная, что ответить, кивнула.

– Только близким родственникам разрешается подниматься наверх. Все эти репортеры, что толпятся здесь, идут на разные уловки, чтобы попасть в отделение реанимации, когда поступают сюда важные персоны или знаменитости. Вы бы видели, что здесь творилось, когда умерла Люсилль Балл. Репортеры так и кишели.

Фло не могла заставить себя назваться дочерью Жюля и никогда бы не выдала себя за его жену. Сестра, готовая помочь смущенной, но богато одетой молодой женщине, сказала:

– Я пропущу вас, мисс Мендельсон. Пройдите по коридору, поверните направо у фонтана, там лифты. Поднимитесь на шестой этаж. Дальше вас проводят.

Фло посмотрела на ее карточку.

– Спасибо, Мимоза, – сказала она. Мимоза улыбнулась.

– Ваш отец все еще в операционной, но не в отделении имени Жюля Мендельсона. Я позвоню и предупрежу дежурную сестру о вашем приходе.

На скамье рядом с женщиной с двумя детьми, любовника которой в это время оперировали, сидел Сирил Рэтбоун.

Он наблюдал за появлением в больнице любовницы Жюля Мендельсона. Он был в сильном возбуждении из-за того, как повернулись в этот день события в его жизни. «Одета в «Шанель». Юбка порвана. Прикинулась его дочерью», – записал он в блокноте свои наблюдения о Фло Марч.

* * *

Все врачи и сестры в отделении реанимации хорошо знали, что Жюль Мендельсон пожертвовал деньги на строительство отделения больницы, носящего его имя. Дважды доктор Петри, ответственный за лечение Жюля Мендельсона, посылал интерна с поручением сообщить Фло о состоянии больного, считая, что она является близкой родственницей семьи Мендельсонов.

– Мы настроены довольно оптимистично, – сказал интерн.

– Это говорит только о том, что он все еще жив, – заметила Фло.

– Но его состояние намного лучше, чем мы ожидали, когда он поступил.

– Могу я повидать его?

– Пока нет.

– Когда же?

Несколько часов провела Фло в холле для посетителей около отделения реанимации. Она пыталась читать журналы и газеты, лежавшие на столике, но не могла сосредоточить внимание ни на чем, постоянно думая о случившемся. В глубине души зарождался страх за себя и за Жюля.

Все пять лет, с тех пор как Жюль вошел в кафе «Вайс-рой» и полностью изменил ее жизнь, Фло стремилась обрести друга, на которого могла бы положиться. Тогда это желание было вызвано не столь важными событиями в ее жизни, как то, что случилось с ней теперь. В эти часы, проведенные в холле, около отделения реанимации, в ожидании, выживает Жюль или нет, желание иметь друга было сильным, как никогда.

Сойдясь так близко с миллиардером, Фло перестала видеться с Керли и Белл, ее друзьями из «Вайсроя», по настоянию Жюля. Он как-то сказал ей: «Общение с этими людьми не доведет до добра». Только Глицерия, горничная из соседнего дома, да Филипп Квиннелл, которого она встретила на собрании анонимных алкоголиков в бревенчатом доме на бульваре Робертсон, были с ней в дружеских отношениях. Но она опасалась слишком доверять Глицерии, потому что знала, что Жюль не одобряет ее дружбу со служанкой Фей Конверс. И, хотя она рассказала все о себе Филиппу Квиннеллу за два дня, проведенные с ним в «Шато Мармон», когда она решила было порвать отношения с