Book: Город золотых теней



Город золотых теней

Тэд УИЛЬЯМС

ГОРОД ЗОЛОТЫХ ТЕНЕЙ

Писать эту книгу было до странного трудно, и я в долгу перед многими людьми за их помощь, но особенно перед теми, кто или снабжал меня результатами исследований, которые мне отчаянно требовались, или продирался сквозь мою очередную экономно распечатанную рукопись, а затем ободрял и одаривал советами:

Дебора Били, Мэтт Байалер, Артур Росс Эванс, Джо-Энн Гудвин, Деб Грабьен, Ник Грабьен, Джед Хартманн, Джон Джерролд, М. Дж. Крамер, Марк Крейгбаум, Брюс Либерман, Марк Маккрум, Питер Стэмпфел, Митч Вагнер.

Как и всегда, приношу многочисленные благодарности моим терпеливым и понимающим редакторам Шейле Гилберт и Бетси Уоллхейм.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Аборигены Южной Африки известны под многими именами – сан, басарва, жители отдаленных территорий (на современном правительственном жаргоне), и под более распространенным названием – бушмены.

Откровенно признаюсь, что в этом романе я весьма вольно изобразил жизнь и верования бушменов. У них нет монолитного фольклора или единой культуры – в каждом районе, а иногда и в каждой расширенной семье имеются собственные, весьма красочные мифы. Я упрощал, а иногда и транспонировал мысли, песни и легенды бушменов. У прозы есть свои собственные требования.

Но старинные обычаи бушменов и в самом деле быстро исчезают. Поэтому простое утверждение, что в середине двадцать первого столетия вообще кто-то будет вести в буше жизнь охотников и собирателей, может обернуться одним из моих самых сомнительных результатов манипулирования правдой.

Но хотя я подрезал правду, я изо всех сил старался сохранить в точности дух описаний. Если я кого-то задел или оскорбил, то потерпел неудачу. Моим исходным намерением было рассказать вам историю, но если эта история позволит некоторым читателям больше узнать о бушменах и образе жизни, который никто из нас не имеет права игнорировать, я буду очень счастлив.

ПРОЛОГ

Как и многое прочее, это началось в грязи.

В нормальном мире в это время завтракали, но в аду, очевидно, завтрак не подавали: начавшийся еще до рассвета обстрел и не думал кончаться. Впрочем, особого аппетита рядовой Джонас не ощущал.

Если не считать краткого момента наполненного ужасом отступления через полоску грязной земли, безлюдной и не меньше Луны усеянной кратерами, Пол Джонас провел двадцать четвертый день марта 1918 года так же, как провел три предшествующих дня и большую часть нескольких прошедших месяцев – скорчившись и дрожа в холодной вонючей окопной жиже где-то между Ипром и Сен-Кентином, оглушенный громом тяжелых немецких пушек, от которого раскалывался череп, и рефлекторно молясь Кому-то, в которого он больше не верил. В хаосе отступления он где-то отбился от Финча, Маллита и других парней из взвода – он надеялся, что они тоже в безопасности в какой-то другой траншее, но сейчас ему было трудно думать о том, что находилось за пределами его собственных нескольких футов жалкого существования. Весь мир был сырым и липким. Развороченную землю, скелеты деревьев и самого Пола обильно орошала медленно осыпающаяся с неба морось, которая последовала за сотнями фунтов раскаленного докрасна металла, взрывающегося посреди людской толпы.

Красный туман, серая земля, небо цвета старых костей: Пол Джонас находился в аду – но то был особенный ад. Еще не все в нем были мертвы.

Фактически, отметил Пол, один из его обитателей умирал совсем медленно. Судя по голосу, человек лежал не далее чем в паре дюжин ярдов от него, но с тем же успехом он мог находиться в Тимбукту. Пол понятия не имел, как выглядит раненый солдат, – заставить себя высунуться над бруствером траншеи ему было не легче, чем заставить себя летать, – но его голос теперь был ему слишком хорошо знаком, потому что раненый ругался, всхлипывал и взвизгивал от боли уже более часа, заполняя каждую паузу между грохотом пушек.

Все остальные раненые во время отступления оказались достаточно воспитанными, чтобы умереть быстро или хотя бы страдать молча. А невидимый компаньон Пола громко призывал сержанта, свою мать и Бога, а когда никто из них не являлся, продолжал орать дальше, испуская ровный, всхлипывающий и бессловесный вой. Еще недавно безликий и неразличимый в толпе тысяч таких же, как Пол, раненый солдат теперь, казалось, твердо решил сделать каждого на Западном фронте свидетелем своей смерти.

Пол его ненавидел.


Жуткий бухающий грохот стих; настал благословенный момент тишины, но тут раненый заверещал вновь, краснея словно омар, которого сунули в кипяток.

– Огоньку не найдется?

Пол обернулся. Из-под грязевой маски на него смотрели бледно-желтые глаза цвета пива. Незнакомец стоял на четвереньках; шинель на нем была настолько издырявлена, что казалась сделанной из паутины.

– Чего?

– Огоньку не найдется? Спички есть?

Обыденность вопроса посреди всей этой нереальности заставила Пола задуматься, уж не ослышался ли он. Солдат поднял руку, измазанную грязью, как и лицо, и показал Полу тонкий белый цилиндрик, столь ослепительно чистый, что казалось, будто он свалился с Луны.

– Ты меня слышишь, приятель? Спички!

Пол сунул руку в карман, пошарил там онемевшими пальцами и нащупал коробок спичек, чудесным образом оказавшихся сухими. Раненый солдат завыл еще громче, затерянный на ничьей земле на расстоянии броска камня.

Солдат в драной шинели прислонился к стенке траншеи, уютно уперевшись спиной в землю-защитницу, потом аккуратно разломил сигарету и протянул половинку Полу. Чиркнув спичкой, он склонил голову и прислушался.

– Господи, да он еще не угомонился. – Он вернул спички и поднес огонек Полу, чтобы тот прикурил. – Неужто фрицы не могут на него что-нибудь сбросить и дать нам чуток покоя?

Пол кивнул. Даже на это потребовалось усилие.

Его компаньон задрал подбородок и выпустил струйку дыма, которая изогнулась над каской и растворилась в плоском утреннем небе.

– У тебя никогда не возникало чувство…

– Чувство?

–… Что все это ошибка? – Незнакомец повел головой по сторонам, указывая на траншеи, немецкие пушки и весь Западный фронт. – Что Бог куда-то ушел, заснул или что-то в этом роде? Неужели ты никогда не надеялся, что однажды он посмотрит вниз, увидит, что тут происходит, и… что-нибудь с этим сделает?

Пол кивнул, хотя никогда не задумывался над этим столь детально. Но он ощущал пустоту серых небес, и время от времени у него возникало любопытное ощущение, будто он смотрит вниз на грязь и кровь с большой высоты, разглядывая убийственные последствия войны с отрешенностью человека, разворошившего муравейник. Бог наверняка не смотрел вниз, уж это несомненно; если бы он глянул и увидел то, что довелось видеть Полу Джонасу, – людей, которые были мертвы, но не знали этого и отчаянно пытались затолкать под френчи вывалившиеся внутренности; раздувшиеся и облепленные мухами тела, лежащие непогребенными в нескольких ярдах от друзей, с которыми они пели и смеялись, – если Бог все это видел и не вмешивался, то он, выходит, сумасшедший.

Но Пол ни секунды не верил, что Бог начнет спасать крошечных существ, тысячами убивающих друг друга на каждом акре изгрызенной снарядами земли. Это слишком похоже на сказку. Нищие мальчишки не женятся на принцессах, они умирают на заснеженных улицах или в темных переулках… или в грязных траншеях во Франции, пока папаша Бог неторопливо отдыхает.

– Слыхал что-нибудь? – спросил Пол, собравшись с силами.

Незнакомец глубоко затянулся, не замечая, что сигарета тлеет возле самых пальцев, и вздохнул:

– Все. Ничего. Сам знаешь. Что фрицы прорвались на юге и идут прямиком на Париж. Или что теперь, когда в войну вступили янки, мы накрутим фрицам хвоста и уже в июне войдем маршем в Берлин. Крылатая богиня победы появилась в небесах над Фландрией, размахивала огненным мечом и отплясывала джигу. Дерьмо все это.

– Дерьмо, – согласился Пол. Он в последний раз затянулся, уронил окурок в лужу и с грустью посмотрел, как мутная вода впитывается в бумагу, а последние крошки табака расползаются вокруг. Сколько еще сигарет суждено ему выкурить, пока его не отыщет смерть? Дюжину? Сотню? А может, эта была последней? Он выудил из лужи бумагу и слепил из нее тугой комочек.

– Спасибо, приятель. – Незнакомец развернулся и пополз по траншее прочь, но потом крикнул через плечо нечто странное: – Держи голову ниже. И старайся думать о том, как выбраться. Как по-настоящему выбраться.

Пол поднял руку и помахал ему вслед, хотя солдат не мог его видеть. Раненый снова принялся кричать, и его натужные бессловесные стоны создавали впечатление, что рядом рожает какое-то нечеловеческое существо.

А через несколько секунд, словно пробужденные демоническим заклинанием, пушки загрохотали вновь.


Пол стиснул зубы и зажал уши руками, но он и сейчас слышал вопли раненого; хриплый голос раскаленной проволокой входил в одно ухо и выходил из другого, пропиливая себе путь в обоих направлениях. За последние два дня ему удалось поспать всего часа три, а быстро приближающаяся ночь обещала стать еще хуже прошедшей. Ну почему никто из санитаров не придет за раненым? Пушки молчат уже как минимум час.

Но, едва подумав об этом, Пол осознал, что, за исключением пришедшего за огоньком солдата, он никого не видел с тех пор, как они утром отступили с передовой. Он предполагал, что за парой изгибов траншеи находятся остальные, и солдат с сигаретой вроде бы подтвердил это, но обстрел был столь упорным, что у Пола не возникало желания ползти куда-то и проверять. Теперь же, когда все на какое-то время стихло, он начал гадать, что произошло с его взводом. Может, Финч и остальные остались в предыдущей линии траншей? Или они всего в нескольких ярдах в этой же траншее, но не желают высунуться даже ради того, чтобы проявить милосердие?

Пол опустился на колени, сдвинул каску на затылок, чтобы та не закрывала глаза, и пополз на запад. Даже находясь на дне траншеи, он испытывал ощущение, что своими движениями провоцирует врага, и втянул голову в плечи, ожидая ужасного удара сверху, но из-за бруствера доносились лишь несмолкаемые вопли умирающего солдата.

Через двадцать ярдов и два поворота он уткнулся в земляную стену.


Пол попытался вытереть слезы, но лишь измазал глаза грязью. Где-то вверху грохотнул последний взрыв, и земля сочувственно содрогнулась. Комок грязи, прилипший к корню на стенке траншеи, дрогнул, упал и стал неотличим от остальных.

Пол оказался в ловушке. То был простой и жуткий факт. Если у него не хватит храбрости проползти по ничейной полосе, ему останется лишь сидеть в отрезанной обвалом части траншеи, пока его не отыщет снаряд. Он не питал иллюзий на тот счет, будто протянет достаточно долго, чтобы страдать от голода. У него вообще не осталось никаких иллюзий. Он был практически мертв. И никогда больше не услышит, как Маллит ворчит, проклиная паршивые пайки, никогда не увидит, как старина Финч подрезает усы перочинным ножом. Такие милые сердцу мелочи, и Пол уже начал тосковать по ним столь сильно, что даже защемило сердце.

Умирающий солдат все еще выл и стонал.

«Это ад, и мне не избежать его…»

Откуда эти слова? Из стихов? Из Библии?

Пол расстегнул кобуру, вытащил свой «уэбли», поднес к глазам. В тусклом предвечернем свете ствол показался ему глубоким, как колодец, пустотой, в которую можно упасть и никогда не выбраться наружу, – безмолвной, темной, покойной пустотой…

Пол слабо улыбнулся и осторожно опустил пистолет на колени. Это будет непатриотичный поступок, тут и думать нечего. Пусть лучше немцы тратят на него свои драгоценные снаряды. Пусть какая-нибудь фройляйн с веснушчатыми руками поработает лишнюю пару часов на заводе в долине Рейна. Кстати, человек всегда должен помнить о надежде, так ведь?

Он снова заплакал.

Раненый на несколько секунд перестал вопить, чтобы откашляться. Его кашель напоминал визг собаки, которую хлещут плетью. Пол прижался затылком к стенке траншеи и заорал:

– Заткнись! Заткнись, ради всего святого! – Он перевел дыхание и набрал в грудь воздуха. – Заткни свою пасть и умри, будь ты проклят!

Явно ободренный его голосом, раненый завопил вновь.


Казалось, ночь тянется год или больше – месяцами мрака, огромными блоками неподвижной черноты. Пушки плевались снарядами и громыхали. Выл умирающий солдат. Пол пересчитал все предметы, которые смог вспомнить из прежней – до траншей – жизни, потом начал сначала и пересчитал их по новой. У некоторых вспомнились лишь названия, а не то, что эти названия означают. Некоторые показались ему до невозможности странными – например, «кресло-качалка» или «ванна». У капеллана в томике гимнов несколько раз попадалось слово «сад», но Пол был совершенно уверен, что это тоже реально существующая вещь, поэтому сосчитал и это слово.


«Старайся думать о том, как выбраться, – сказал желтоглазый солдат. – Как по-настоящему выбраться».

Пушки молчали. Небо чуточку посветлело, словно кто-то вытер его грязной тряпкой. Света хватало лишь чтобы разглядеть бруствер траншеи. Пол забрался на него и соскользнул обратно, беззвучно смеясь. Выбраться. Он нащупал ногой толстый корень, уперся и выполз-таки на бруствер. Пистолет у него был с собой. Он убьет того, кто кричит. Другие мысли в голове не задерживались.

Где-то поднималось солнце, хотя Пол понятия не имел, где именно это происходит: эффект был малозаметен и размазан по огромному тусклому полотнищу неба. Внизу все было серым. Грязь и вода. Пол знал, что вода – это плоские участки, а значит, все остальное – грязь. Кроме разве что торчащих вверх высоких предметов. Да, это деревья, вспомнилось ему. Бывшие деревья.

Пол встал и медленно осмотрелся, постепенно завершив полный круг. Мир простирался лишь на пару сотен ярдов вокруг, постепенно исчезая в тумане. Пол оказался заперт в центре пустого пространства, словно по ошибке вышел на сцену и теперь стоял перед молчаливо ждущими зрителями.

Но все же он не был совершенно одинок. На полпути через пустоту стояло дерево, похожее на когтистую руку с кривым браслетом колючей проволоки на запястье. С обнаженных ветвей свешивалось что-то темное. Пол вытащил пистолет и побрел к нему.

То была фигура, которая висела вниз головой, словно выброшенная марионетка, зацепившаяся ногой между стволом и веткой. Все суставы казались сломанными, и руки с вытянутыми пальцами свисали вниз, словно грязь была раем, а человек стремился его достичь. Лицо было сильно изранено и превратилось в красно-черно-серую маску, из-под которой выглядывал единственный ярко-желтый глаз, безумный и настороженный, как у птицы, следящий за медленным приближением Пола.

– Я выбрался, – сказал Пол и поднял пистолет, но человек сейчас не кричал.

На искалеченном лице разверзлась дыра:

– Наконец-то ты пришел. Я тебя ждал.

Пол напряженно смотрел. Рукоятка пистолета стала скользкой. Его рука дрожала, с трудом удерживая нацеленное оружие.

– Ждал?

– Ждал. Так долго ждал. – Рот, пустой, если не считать пары белых обломков в красном месиве, исказился в перевернутой улыбке. – У тебя никогда не появлялось чувство?..

Пол поморщился, когда визг послышался вновь. Но это не мог быть тот умирающий человек – этот умирающий находился перед ним. Значит…

– Чувство? – переспросил он и посмотрел вверх.

С неба на него с завыванием падало темное пятно, похожее на черную дыру в тусклой серости. Секунду спустя он услышал глухое буханье гаубицы, словно Время обернулось и укусило себя за хвост.

«… Что все это ошибка», – сказал висящий человек.

И тут снаряд упал, мир сложился пополам и рухнул, становясь все меньше и меньше по измазанным пламенем углам, а потом сжался вдоль осей и исчез.


Когда Пол умер, все еще больше запуталось.

Разумеется, он был мертв и знал это. Как же могло быть иначе? Он же видел, как с неба на него падает гаубичный снаряд – бескрылый, безглазый, потрясающе современный Ангел Смерти, обтекаемый и безликий, словно акула. Он ощутил, как содрогнулся в конвульсиях мир, как вспыхнул воздух, как его лишенные кислорода легкие до хруста обуглились в груди. Он мертв, тут и сомневаться нечего.

Но почему у него болит голова?

Разумеется, послежизнь, в которой наказанием за земные грехи служит вечная головная боль, в какой-то мере логична. Жутко логична.

Пол открыл глаза и заморгал от света.

Он сидел на краю огромной воронки, смертельной и глубокой раны во влажной земле. Местность вокруг была плоской и пустой. Траншей не было, а если они и были, то их засыпало после взрыва; повсюду Пол видел лишь изрытую грязь, тянувшуюся до горизонта из серовато отсвечивающего тумана.

Но за его спиной, подпирая, находилось что-то твердое, и это прикосновение к ягодицам и лопаткам впервые заставило его задуматься, не слишком ли он поторопился поверить в свою смерть. Пол повернул голову, оглядываясь, и каска съехала ему на глаза, на мгновение вернув его в темноту, а затем соскользнула и упала на колени. Пол с изумлением уставился на каску. Почти вся ее верхушка исчезла, снесенная мощным ударом, а искореженные остатки металла напоминали терновый венец.



Вспомнив жуткие рассказы про обезглавленных снарядами солдат, которые умудрялись после этого отшагать пару десятков ярдов, или о тех, кто хватал вывалившиеся внутренности, не понимая, что это такое, Пол содрогнулся. Медленно, словно играя в прятки с самим собой, он провел пальцами по щекам, вискам и выше, каждую секунду ожидая ощутить развороченную макушку. Он коснулся волос, кожи, черепа… но все на месте. Никакой раны. Поднеся пальцы к глазам, Пол увидел, что руки перепачканы кровью и грязью, но кровь уже засохла и стала похожа на старую бурую краску. Он медленно и с облегчением выдохнул.

Пол был мертв, но у него болела голова. Он был жив, но раскаленный докрасна осколок снаряда прошил его каску словно нож, срезающий крем на торте.

Пол посмотрел вверх и увидел дерево – маленький скелет из веток, заставивший его пересечь полоску ничейной земли. Дерево, на котором висел умирающий человек.

Теперь оно вытянулось до облаков.


Пол Джонас вздохнул. Он обошел дерево пять раз, но от этого оно не стало менее нереальным.

Искалеченное и голое, дерево выросло таким большим, что его верхушка скрылась в облаках, неподвижно висящих на сером небе. Ствол его стал похож на башню сказочного замка, и этот массивный цилиндр с грубой корой, казалось, тянулся вниз не меньше, чем вверх, и исчезал в рыхлой земле на его дне. Ни единого корешка Пол не заметил.

Он еще раз обошел дерево, но так ничего не и не понял. Потом отошел в сторону, надеясь отыскать угол, под которым можно будет оценить высоту дерева, но и это не помогло прояснить ситуацию: как бы далеко он ни отходил от ствола по безликой равнине, вершина дерева по-прежнему скрывалась в облаках. И всякий раз, хотелось Полу того или нет, он ловил себя на том, что возвращается к дереву. И дело состояло вовсе не в том, что больше возвращаться было некуда; сам мир словно каким-то образом искривился, поэтому какое бы направление Пол ни избирал, рано или поздно он вновь шагал к исполинскому стволу.

Пол уселся, прислонившись к стволу, и попробовал уснуть. Сон не приходил, но он упрямо не открывал глаза. Все эти загадки ему совершенно не нравились. Его поразил взорвавшийся снаряд. Война и все с ней связанное словно исчезли, хотя конфликт подобного масштаба в карман не сунешь. С тех пор, как он здесь очутился, свет не изменился, хотя после взрыва, должно быть, прошло несколько часов. И во всем мире кроме Пола существовало лишь это огромное и нереальное растение.

Он молился о том, чтобы открыть глаза и оказаться в каком-либо приличном загробном мире или в привычном убожестве траншей в обществе Маллита, Финча и остальных парней из взвода. Когда молитва кончилась, он так и не рискнул открыть глаза, твердо решив предоставить Богу – или кому бы то ни было – побольше времени на наведение порядка. Пол сидел, изо всех сил стараясь не обращать внимания на боль, обручем стянувшую череп, и погружаясь в тишину, пока мир возвращается к реальности. Наконец он открыл глаза.

Туман, грязь и огромное проклятое дерево. Ничего не изменилось.

Пол глубоко вздохнул и встал. Он мало что помнил о довоенной жизни, а сейчас даже недавнее прошлое казалось зыбким, но он знал, что есть определенный вид историй, в которых происходят невозможные события, и как только невозможное событие доказывает, что оно не распроизойдет обратно, остается единственное: с невозможным следует обращаться, как с возможным.

А что можно сделать с деревом, от которого нельзя уйти и которое верхушкой пронзает облака? Забраться на него.


Это оказалось легче, чем он ожидал. Хотя первые ветви торчали где-то под брюхами облаков, Полу помогло само дерево: кора была покрыта выступами и трещинами, словно кожа некоего гигантского пресмыкающегося, и на ней имелось сколько угодно мест, где можно упереться или ухватиться. На некоторых самых крупных выступах можно было даже посидеть и перевести дух в относительном комфорте и безопасности.

Но все же подъем оказался не легок. Хотя в этом лишенном солнца месте время определить было трудно, Пол решил, что прошло как минимум полдня, пока он добрался до первой ветки. Она оказалась шириной с проселочную дорогу, уходящую вдаль и вверх; там, где она исчезала в облаках, виднелись первые расплывчатые контуры листьев.

Пол улегся в развилке между веткой и стволом и попытался уснуть, но, несмотря на предельную усталость, не смог. Отдохнув немного, он встал и полез дальше.

Через некоторое время воздух стал прохладнее, и Пол стал ощущать влажные прикосновения облаков. Небо вокруг гигантского ствола становилось все мутнее, концы ветвей утонули в облаках окончательно; он видел над головой огромные контуры каких-то предметов, висящих среди листвы, но опознать их не смог. Еще через полчаса восхождения выяснилось, что это гигантские яблоки, каждое размером с аэростат воздушного заграждения.

Чем выше он лез, тем гуще становился туман, и наконец Пол очутился в фантомном мире ветвей и дрейфующих клочковатых облаков, словно взобрался на верхушку мачты корабля-призрака. Звуков не было, если не считать поскрипывания и шороха коры под ногами. Легкий ветерок охлаждал вспотевший лоб, но был не в силах всколыхнуть огромные плоские листья.

Тишина и клочья тумана. Огромный ствол и мешанина ветвей вверху и внизу. Самозамкнутый мир. Пол полез выше.

Облака стали еще плотнее, но он ощутил, как изменился свет: что-то теплое заставило облака светиться, словно плотный занавес, за которым стоит фонарь. Пол снова отдохнул и прикинул, долго ли будет лететь, если оступится. Потом оторвал болтающуюся на манжете пуговицу и уронил ее вниз, наблюдая, как она пронзает воздушные потоки и бесшумно исчезает в облаках.

Позднее – Пол не мог сказать, насколько позднее – он обнаружил, что карабкается навстречу все более яркому свету. Серая кора начала приобретать и другие оттенки: песочно-бежевый и бледно-желтый. Новый, более резкий свет словно приплюснул кору на поверхности ветвей, а окружающий туман просветлел и заискрился, словно на составляющих его капельках влаги вспыхнули крошечные радуги.

Облачный туман стал здесь настолько плотен, что начал мешать подъему, обвиваясь вокруг лица мокрыми щупальцами, делая скользкой кору под ладонями, отягощая влагой одежду и превращая тем самым подъем в весьма опасное мероприятие. На мгновение у Пола возникло желание сдаться, но идти ему было некуда – только вниз. Стоило рискнуть, пренебрегая вероятностью неприятно быстрого спуска, лишь бы избежать более медленного пути, который мог привести лишь в вечное ничто унылой серой равнины.

В любом случае, решил Пол, если он уже мертв, то снова умереть не может. А если жив, то, значит, очутился в сказке, а в сказках никогда в самом начале не умирают.

Облака все густели: последнюю сотню ярдов он словно продирался сквозь прогнивший муслин. Влажное сопротивление мешало ему заметить, каким ярким становится мир, но, пробившись сквозь последний слой облаков и подняв голову, Пол, моргая, увидел ослепительное бронзовое солнце и чистейшую синеву безоблачного неба.

Над головой облаков не было, но они простирались повсюду: верхний край пенистой массы, сквозь которую он пробрался, тянулся на мили вокруг упругой белоснежной равниной. А вдалеке, сверкая в ярком солнечном свете, виднелся… замок.

Пол не сводил с него глаз, и бледные стройные башни, казалось, извивались и колыхались, словно предмет, который разглядывают сквозь воду горного озера. Но все же это был, несомненно, замок, а не сотворенная облаками и солнцем иллюзия; над острыми зубцами стен развевались разноцветные флаги, а огромные ворота с подъемным мостом казались ухмыляющимся ртом, распахнутым в темноту.

Пол рассмеялся, внезапно и отрывисто, но глаза его наполнились слезами. Замок был прекрасен. Замок наводил страх. После огромной серой пустоты и заполняющих полмира облаков он был слишком ярок, слишком крепок, почти слишком реален.

И тем не менее Пол карабкался наверх именно ради него: замок призывал его к себе столь же ясно, как если бы обладал голосом, – словно смутно осознаваемый образ чего-то, ждущего наверху, заставил его полезть на дерево.

На сахарной равнине облаков угадывалась дорожка, некий намек на более плотную белизну. Дорожка эта начиналась у дерева и петляла по облакам к воротам далекого замка. Пол поднялся чуть выше, пока его ноги не оказались на уровне облачной равнины, секунду помедлил, с замиранием прислушиваясь к частым и сильным ударам сердца, и шагнул с ветки. На неуловимо жуткое мгновение белизна под ногой просела, но лишь чуть-чуть. Пол замахал руками, удерживая равновесие, но тут же обнаружил, что стоять на облаке – примерно то же, что стоять на матрасе.

И он пошел.


По мере приближения замок вырастал. Если у Пола и оставались подозрения, что он в какой-то сказке, а не в реальном мире, то все более четкий образ замка неизбежно их рассеял. Этот замок кто-то явно выдумал.

Разумеется, он был реален и весьма осязаем – хотя что все это значило для человека, шагающего по облакам? Но он был реален в том же смысле, в каком реальны предметы, в которые человек давно поверил, но никогда не видел. Сооружение имело форму замка – того замка, который только и может существовать, – но средневековой крепостью было не более, чем стул или кружка пива. То была идея замка, понял Пол, нечто вроде платоновской чистой идеи, никак не связанной с грубыми реальностями архитектуры или феодальными стычками.

Платоновский идеал? Пол понятия не имел, откуда у него в голове возникли эти слова. Воспоминания все еще плавали под поверхностью сознания, ближе к ней, чем прежде, однако и ныне столь же странно расплывчатые, как и многобашенное видение впереди.

Он шагал под неподвижным солнцем, и из-под его подошв на каждом шагу клочками дыма вылетали крошечные вихри облаков.

Ворота стояли распахнутыми, но вид у них почему-то был неприветливый. Несмотря на размытые отсветы солнца на башнях, вход в замок был глубок, темен и пуст. Пол некоторое время простоял перед зияющим проходом, ощущая, как резво бежит по жилам кровь, и рефлексы самосохранения настойчиво подсказывали ему, что следует вернуться, хотя он знал, что должен войти. Наконец, ощущая себя еще более беззащитным, чем перед артобстрелом, с которого и начался весь этот безумный сон, он затаил дыхание и шагнул внутрь.

Огромное каменное помещение за дверью оказалось на удивление пустым; единственным его украшением было висящее на дальней стене знамя – красное, с черно-золотой вышивкой. На нем был изображен щит, оплетенный двумя розами. Над цветами висела корона, а внизу находилась надпись: «Ad Aeternum».

Когда Пол шагнул ближе, чтобы получше его рассмотреть, гулкое эхо его шагов разнеслось по помещению – такое громкое после приглушающего поступь облачного ковра, что он даже вздрогнул. Он подумал, что кто-то должен выйти и посмотреть, кто пришел, но двери в противоположных концах помещения остались закрытыми, и никакой другой звук не присоединился к замирающему эху его шагов.

На знамя было трудно смотреть долго: казалось, каждый черный или золотой стежок шевелится, а вся картина расплывается и колышется. Пол отступил почти до самого входа и лишь здесь вновь увидел ее ясно, но и тогда знамя ничего не поведало ему ни про этот замок, ни о том, кто может в нем обитать.

Пол по очереди посмотрел на двери. Они ничем не различались, и он повернул к левой. Хотя пройти, казалось, нужно было всего десяток шагов, он шел на удивление долго. Пол обернулся. Портал стал теперь лишь темным пятнышком вдалеке, а сам вход словно заволокло дымом, как будто облака начали просачиваться внутрь. Пол повернулся к двери, ставшей теперь намного выше него. От прикосновения она легко распахнулась, и Пол шагнул за порог.

И очутился в джунглях.

Секунду спустя он понял, что это не совсем так. Растения густо росли повсюду, но сквозь длинные листья и переплетение лиан он разглядел стены. Вытянутые арочные окна располагались высоко, и сквозь них виднелось небо, затянутое темными грозовыми тучами, – совсем не тот купол чистой голубизны, который остался за воротами. Джунгли окружали Пола со всех сторон, но он все еще находился внутри, хотя то, что было снаружи, ему не принадлежало.

Это помещение оказалось даже больше гигантского холла у входа. Высоко-высоко над кивающими головками ядовитых на вид цветов и буйством зелени простирался потолок, покрытый сложными остроугольными узорами из сверкающего золота, похожими на украшенную драгоценностями карту лабиринта.

Всплыло другое воспоминание, высвобожденное запахами и прикосновением влажного теплого воздуха. Подобное место называется… называется… консерваторией. Место, где хранят предметы, смутно вспомнилось Полу, где они растут, где прячут секреты.

Он шагнул вперед, разведя руками палкообразные побеги длиннолистного растения, и ему тут же пришлось сплясать неожиданный танец, чтобы не свалиться в пруд, который это растение скрывало. Десятки крошечных рыбок, похожих на раскаленные в горне медяки, испуганно бросились врассыпную.

Пол пошел вдоль берега пруда, отыскивая тропинку. Растения были пыльными; пробираясь сквозь самые густые заросли, он стряхивал с листьев облачка пыли, которые, попадая в косые столбы света, льющегося сквозь высокие окна, превращались в серебристые вихри. Пол стал ждать, пока пыль уляжется, и из наступившией тишины к нему приплыл тихий звук. Кто-то плакал.

Вытянув руки, он раздвинул листья, словно занавес, и увидел большую, похожую на колокол клетку, укрытую растениями. Тонкие золотые прутья столь тесно переплелись с цветущими лианами, что разглядеть содержимое клетки оказалось очень трудно. Пол подошел ближе, и в клетке что-то шевельнулось. Пол замер.

То была женщина. То была птица.

То была женщина.

Она обернулась. Широко распахнутые черные глаза были мокрыми от слез. Пышные темные волосы обрамляли продолговатое лицо и рассыпались по спине, сливаясь с пурпуром и пронзительной зеленью странного костюма. Но то был не костюм. Под руками, сложенные наподобие бумажного веера, виднелись длинные перья. Крылья.

– Кто здесь? – крикнула она.

Все это был, разумеется, сон – возможно, последние галлюцинации умирающего на поле боя солдата, – но едва ее голос проник в Пола и уютно устроился внутри, словно нечто, вернувшееся домой, он понял, что никогда не забудет его звучания. В нем, в этих двух словах, он уловил окончательность и печаль, граничащую с безумием. Пол шагнул к клетке.

Большие круглые глаза пленницы раскрылись еще шире.

– Кто вы? Вы не отсюда.

Пол уставился на нее, хотя никак не мог отделаться от ощущения, что оскорбляет ее, пялясь столь откровенно, словно ее покрытые перьями конечности были чем-то вроде уродства. Возможно, и были. А возможно, в этом странном мире он сам был уродцем.

– Ты призрак? – спросила она. – Если да, то я напрасно трачу время на расспросы. Но ты не похож на призрака.

– Я сам не знаю, кто я такой. – Во рту у Пола пересохло, и говорить было трудно. – И не знаю, где я. Но призраком я себя не ощущаю.

– Ты можешь говорить! – воскликнула он с такой тревогой, что Пол испугался, уж не совершил ли он нечто ужасное. – Ты не отсюда!

– Почему вы плачете? Я могу вам помочь?

– Ты должен уйти. Должен! Старик скоро вернется. – Ее тревожные движения наполнили помещение негромким шорохом. Пыль еще сильнее взметнулась в воздух.

– Что за старик? И кто вы такая?

Она подошла к решетке и вцепилась в прутья хрупкими пальчиками.

– Уходи! Уходи немедленно! – В ее взгляде читалась жадность, словно она хотела навечно запечатлеть образ незнакомца в памяти. – Ты ранен… у тебя на одежде кровь.

– Старая кровь, – заметил Пол, на секунду посмотрев вниз. – Кто вы?

– Никто, – отрезала она, покачав головой, и на секунду смолкла. Лицо ее исказилось, словно она собиралась сказать нечто шокирующее или предостерегающее, но этот момент миновал. – Я никто. Ты должен уйти, пока Старик не вернулся.

– Но что это за место? Где я? Меня переполняют вопросы.

– Тебе не положено здесь находиться. Меня могут навещать только призраки… и зловещие инструменты Старика. Он говорит, что они не дадут мне скучать, но у некоторых есть зубы и весьма необычное чувство юмора. А Маслошар и Никелированный – самые жестокие из них.

Ошеломленный, Пол порывисто шагнул вперед и схватил женщину-птицу за руку. Кожа ее была прохладной, лицо очутилось совсем близко.

– Вы пленница. Я вас освобожу.

Она отдернула руку.

– Вне клетки я не выживу. А если Старик тебя здесь увидит, то не выжить тебе. Ты пришел сюда, охотясь за Граалем? Тут ты его не найдешь – здесь не реальность, а тень.

Пол нетерпеливо тряхнул головой.

– Я ничего не знаю ни о каком граале. – Но, уже произнося эти слова, он понял, что это не совсем правда: слово пробудило внутри него глубинное эхо, коснулось пока еще недоступных частей его сознания. Грааль. Что-то… что-то это слово для него значило.



– Ты не понимаешь! – воскликнула женщина-птица. От гнева сверкающие перья у нее на шее встопорщились. – Я не одна из его охранников. Мне нечего от тебя скрывать, и я не перенесу… не перенесу зрелища твоих страданий. Уходи, глупец! Даже если ты сможешь им завладеть, Старик отыщет тебя, где бы ты ни затаился. Он выследит тебя, даже если ты переберешься через Белый океан.

Пол ощущал исходящий от нее страх, и тот на мгновение захлестнул его, лишив возможности говорить и двигаться. Она боялась за него. Этот плененный ангел переживал за него.

И еще грааль, чем бы он ни был – Пол разглядел и эту идею, плавающую, подобно яркой рыбке, на самой границе досягаемости.

От жуткого шипения, словно вырвавшегося из пастей тысячи змей, всколыхнулась листва. Женщина-птица ахнула, бросилась к центру клетки и съежилась. Секунду спустя от громового лязга содрогнулись деревья, стряхивая с листьев пыль.

– Это он! – сдавленно вскрикнула она. – Он вернулся!

К ним приближалось нечто гигантское, пыхтя и громыхая подобно боевой машине. Заросли пронзил резкий свет.

– Прячься! – Откровенный ужас ее шепота заставил сердце Пола бешено заколотиться. – Он высосет мозг из твоих костей!

Шум становился громче; дрожали стены, прогибался пол. Пол сделал шаг, споткнулся и опустился на колени, когда на него черной волной обрушился ужас, затем пополз в самую гущу зарослей. Листья хлестали по лицу, пачкая его пылью и сыростью.

Послышался громкий скрип, словно повернулась на петлях гигантская дверь, и помещение наполнилось запахом грозы. Пол закрыл лицо руками.

– Я ВЕРНУЛСЯ. – Голос Старика был громким, как канонада, и столь же грохочуще нечеловеческим. – А ГДЕ ТВОЯ ПРИВЕТСТВЕННАЯ ПЕСНЯ?

Долгое молчание нарушалось лишь шипением, словно из машины выходил пар. Наконец женщина-птица тихим дрожащим голосом ответила:

– Я не ожидала тебя так скоро. Я не подготовилась.

– А ЧЕМ ТЕБЕ ЕЩЕ ЗАНИМАТЬСЯ, КАК НЕ ГОТОВИТЬСЯ К МОЕМУ ВОЗВРАЩЕНИЮ? – Снова грохочущие шаги – Старик подошел ближе. – У ТЕБЯ ВСТРЕВОЖЕННЫЙ ВИД, МОЯ ПТИЧКА. ЧТО, МАСЛОШАР ГРУБО С ТОБОЙ ИГРАЛ?

– Нет! Нет, я сегодня… плохо себя чувствую.

– И Я НЕ УДИВЛЕН. ЗДЕСЬ ПОВСЮДУ ВОНЯЕТ. – Запах озона стал сильнее, и Пол сквозь переплетенные ветви заметил, что свет замелькал вновь. – БОЛЕЕ ТОГО – ЗДЕСЬ ВОНЯЕТ ЧЕЛОВЕКОМ.

– К-как… как такое может быть?

– ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СМОТРИШЬ МНЕ В ГЛАЗА, ПЕВЧАЯ ПТИЧКА? ЧТО-ТО ЗДЕСЬ НЕ ТАК. – Шаги приблизились. Земля содрогнулась, и Пол услышал потрескивание, словно трещал мост под напором урагана. – МНЕ КАЖЕТСЯ, ЗДЕСЬ ПРЯЧЕТСЯ ЧЕЛОВЕК. КАЖЕТСЯ, У ТЕБЯ БЫЛ ГОСТЬ.

– Беги! – завизжала женщина-птица.

Пол выругался и неуклюже поднялся, прикрытый сверху ветвями. В помещении возвышался огромный силуэт, заслоняющий мягкий серый свет, сочащийся из окон. Теперь его сменило резкое бело-голубое сияние, смешанное с искрами. Пол метнулся вперед, продираясь сквозь цепкую листву; сердце у него колотилось, как у гончей. Дверь… если только он сумеет ее снова отыскать.

– КТО-ТО УБЕГАЕТ ЧЕРЕЗ ЗАРОСЛИ. – В голосе титана послышалось веселье. – ТЕПЛАЯ ПЛОТЬ… СВЕЖАЯ КРОВЬ… И ХРУСТЯЩИЕ КОСТОЧКИ.

Разбрызгивая воду, Пол перебрался через пруд, выскочил на берег и едва не потерял равновесие. До двери осталось всего несколько ярдов, но громыхающий великан был уже за спиной.

– Беги! – взмолилась женщина.

Даже объятый ужасом, Пол сознавал, что она понесет за это какое-то жуткое наказание; он чувствовал, что каким-то образом предал ее. Подбежав к двери, он рывком перебросил тело через порог и заскользил, а затем и покатился по гладкому каменному полу. Впереди виднелись огромные врата, которые, слава Богу, были распахнуты.

Сотня шагов, а может, и больше – трудных, словно бежишь по патоке. Весь замок вздрагивал от шагов преследователя. Пол добрался до ворот и выскочил наружу, где прежде сияло солнце, а теперь стояли сероватые полусумерки. Верхушка огромного дерева лишь чуть-чуть торчала над облаками; казалось, до нее невозможно далеко. Пол побежал к ней через облачное поле.

Великан протискивался в дверь – Пол слышал, как скрипят огромные петли. Его подтолкнул в спину, едва не сбив с ног, пахнущий озоном ветер, под небесами раскатился рев: Старик смеялся.

– ВЕРНИСЬ, МАЛЯВКА! Я ХОЧУ С ТОБОЙ ПОИГРАТЬ!

Пол мчался по облачной тропе, дыхание обжигало легкие. Дерево стало чуть ближе. С какой скоростью ему придется спускаться, чтобы оказаться вне досягаемости этого жуткого существа? Спуститься следом великан, разумеется, не сможет – даже такое гигантское дерево не выдержит столь чудовищного веса.

Когда Старик вышел из замка, облака под ногами Пола натянулись и дрогнули, как трамплин. Пол упал ничком, проткнув рукой поверхность облаков, словно паутину. Он кое-как поднялся и побежал вперед – до дерева теперь оставалось всего сотни две шагов. И если он сумеет…

Над ним нависла огромная рука размером с ковш экскаватора – сплошные кабели, заклепки и ржавое листовое железо. Пол завопил.

Облака провалились куда-то вниз: Старик схватил его и поднес к лицу. Пол снова завопил и услышал еще один крик, слабый и скорбный, эхом долетевший со стороны уже далекого замка, – жалобу птицы в клетке.

На него смотрел Старик. Вместо глаз у него были потрескавшиеся циферблаты башенных часов, а бороду изображал клубок вьющейся ржавой проволоки. Он был невероятно огромен и начинен медленно вращающимися шестеренками и кривыми медными трубками, которые испускали пар из каждой трещины и муфты. От него веяло озоном, а в ухмыляющемся рту вместо зубов торчали бетонные могильные камни.

– ГОСТЯМ НЕЛЬЗЯ УХОДИТЬ, ПОКА Я ИХ НЕ РАЗВЛЕК. – Кости черепа завибрировали от грохота его голоса. Утроба рта распахнулась еще шире. Пол дрыгал ногами и извивался в облаке удушливого пара. – СЛИШКОМ МАЛ. ТАКИМ ТОЛКОМ И НЕ ПООБЕДАЕШЬ, – сказал Старик и проглотил его.

Пронзительно крича, Пол полетел куда-то в маслянистую темноту, наполненную скрежетом шестеренок.


– Прекрати, идиот проклятый!

Пол пытался высвободиться, но кто-то крепко держал его за руки. Он вздрогнул и обмяк.

– Так-то лучше. Ну-ка, глотни немного.

Что-то полилось ему в рот и обожгло горло. Он зашелся в кашле и попытался сесть. На этот раз ему позволили. Кто-то засмеялся.

Пол открыл глаза. Рядом, почти навалившись на него, сидел Финч, над его головой виднелись край траншеи и полоска неба.

– Я же говорил, что он очухается. – Финч завинтил колпачок фляги и сунул ее в карман. – Тебя только по голове шарахнуло. Жаль, старина, но этого недостаточно, чтобы отправить тебя домой. Маллит пошел облегчиться, но он тоже будет рад тебя видеть, когда вернется. Я ему сказал, что ты очухаешься.

Пол сел, прислонившись спиной к стенке траншеи. Его голову распирала мешанина мыслей.

– Где?..

– В одной из задних траншей – кажется, я сам копал эту канаву два года назад. Фриц вдруг решил, что война еще не кончена. Нас довольно далеко отбросили. Разве ты не помнишь?

Пол попытался удержать тускнеющие обрывки своего сна. Женщина с птичьими перьями, говорившая о граале. Великан размером с паровоз, сделанный из металла и горячего пара.

– Так что произошло? Со мной.

Финч пошарил за спиной и достал каску Пола. На боку была вмятина.

– Шрапнель. Но все же на тот свет ты не отправился. Не очень-то тебе повезло, а, Джонси?

Значит, все это ему почудилось. Что-то вроде галлюцинации после удара по голове. Пол вгляделся в знакомое лицо Финча с седеющими усами и усталыми глазами за стеклами очков в стальной оправе и понял, что вернулся туда, где ему полагалось быть, – снова в грязь и кровь. Конечно. Война, которой плевать на солдатские мечты, продолжалась – реальность столь всемогущая, что никакая другая реальность соперничать с ней не могла.

У Пола болела голова. Он поднял грязную руку, чтобы потереть макушку, и тут что-то соскользнуло с рукава ему на колени. Пол быстро взглянул на Финча, но тот рылся в своем мешке, отыскивая банку тушенки, и ничего не заметил.

Пол подобрал предмет и стал рассматривать в последних лучах заходящего солнца. Зеленое перышко заискрилось – невозможно реальное, невозможно яркое и совершенно незагрязненное.

ЧАСТЬ

ПЕРВАЯ МИР ЗА УГЛОМ

Больного монстра, недочеловечество,

Ты не жалей. Прогресс – болезнь удобная:

Страдалец (жизнь и смерть отринув)

Играет с малостью величья

– электроны превратят иглу

В хребетгоры; линзы обернут

не-волю через волны где когда

в не-волю. 

Мир тварный

не мир рожденный есть – жалей ты

плоть и ствол, звезду и камень, но не этот образец

гипермагического

сверхвсемогущества. Врачи, мы видим

случай безнадежный… слушай:

за углом ад мира лучшего, пойдем [1]

Э.Э.Каммингс

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Поломка чипа стала причиной кровавой бани.

(Изображение: Кашвили в смирительных стержнях.)

ГОЛОС: Поведенческий чип осужденного Александра Кашвили вышел неожиданно из строя, сообщили власти после того, как выпущенный на мод-поруки Кашвили…

(Изображение: черная от сажи витрина, пожарные машины и «скорая помощь» у кромки тротуара.)

ГОЛОС:… сжег из огнемета семнадцать посетителей ресторана в Серпуховском районе Большой Москвы.

(Изображение: доктор Константин Грухов в своем кабинете.)

ГРУХОВ: Технология делает лишь первые шаги. Случайности неизбежны…

Глава 1

«Улыбка мистера Джинго»

Дверь распахнулась; заглянул один из преподавателей, а с ним в каморку ворвался неожиданно сильный гам.

– Бомбу подложили.

– Опять?

Рени положила блокнот на стол и подхватила сумку. Вспомнив, сколько вещей пропало во время последней тревоги, она убрала блокнот, прежде чем выйти, и предупредивший ее – она никак не могла запомнить его фамилии, так он и оставался Йоно как-бишь-его-там – обогнал ее на несколько шагов, лавируя в плотном потоке студентов и преподавателей, текущем к выходу. Пришлось прибавить шагу, чтобы догнать его.

– Каждые две недели, – проговорила Рени. – И ежедневно в сессию. У меня уже крыша едет.

Йоно улыбнулся, показав ровные зубы, и поправил массивные очки.

– Хоть воздухом подышим.

Через пару минут широкий проспект перед Политехническим университетом Четвертого района города Дурбана превратился в сцену для импровизированного карнавала. Студенты хохотали, радуясь неожиданно выпавшей свободе; одна группа повязала пиджаки на бедра, как юбки, и танцевала на крыше машины, напрочь игнорируя пронзительные вопли преподавателя, требующего прекратить и успокоиться.

Рени наблюдала за ними со смешанными чувствами. Ее свобода манила не меньше, а жаркое южноафриканское солнце так приятно грело руки и шею, но курсовой проект отставал от плана на три дня; если тревога продлится слишком долго, она пропустит консультацию и ту придется переносить – за счет и так быстро исчезающего свободного времени.

Йоно (или все-таки не Йоно?) ухмыльнулся, глядя на танцоров, и Рени немедленно ощутила приступ раздражения.

– Если им так охота порезвиться, – бросила она, – отчего бы просто не прогулять? Зачем устраивать этакий розыгрыш, чтобы все…

Небо побелело от яростной вспышки. Горячий, сухой ветер сбил Рени с ног; от грохота повылетали стекла по всему фасаду университета, почти во всех машинах на стоянке. Рени закрыла голову руками, но вместо осколков на нее обрушилась лавина голосов. С трудом поднявшись на ноги, она увидела, что ни один из студентов не ранен. А вот над зданием администрации в центре кампуса [2] поднимался столб смоляного дыма. От многоцветной башенки остался только почерневший, дымящийся фибрамитовый каркас, да и то не весь. Рени вздохнула; накатила тошнота, в голове зазвенело.

– Господи Иисусе!

Ее коллега неуклюже встал; черная кожа его посерела.

– На сей раз настоящий. Господи, надеюсь, вывели всех. Наверное – администрация выбегает первой, чтобы управлять эвакуацией. – Он говорил так торопливо, что Рени его едва понимала. – Как по-твоему, кто это?

Рени покачала головой.

– Бродербунд? Зулу Мамба? Кто их разберет? Господи Боже всевышний, это третий раз за два года. Как у них рука поднимается? Почему они не дают нам работать?

Озабоченная гримаса на лице ее товарища сменилась ужасом.

– Моя машина! Она на стоянке администрации!

Он развернулся и потрусил к месту взрыва, распихивая ошеломленных студентов. Некоторые плакали; смеяться и танцевать уже никому не хотелось. Охранники, пытавшиеся огородить место взрыва, кричали на Йоно, но безуспешно.

– Его машина? Идиот. – Рени и самой хотелось плакать.

Вдалеке завыли сирены. Она вытащила из пачки сигарету и трясущимися пальцами оторвала зажигалку. Предполагалось, что сигареты неканцерогенные, но сейчас ей было все равно. Опаленный по краям клочок бумаги спорхнул на землю и опустился у ее ног.

А с небес уже спускались зонды-камеры, точно туча мух, всасывая кадры в сеть.


Она докуривала вторую сигарету и чувствовала себя немного лучше, когда кто-то прикоснулся к ее плечу.

– Миз Сулавейо?

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу со стройным юношей с желтовато-бурой кожей. Волосы мальчика были короткие и очень курчавые. А еще он носил галстук – такого Рени не видала уже несколько лет.

– Да?

– Кажется, у нас назначена встреча. Консультация.

Рени недоверчиво воззрилась на него.

– Вы… вы, э…

– Ксаббу. – Имя начиналось со щелчка, будто хрустнули костяшки. – По-английски пишется через восклицательный знак и «икс».

На Рени снизошло озарение.

– А! Вы…

Он улыбнулся-короткая вспышка белизны.

– Я из народа сан – нас иногда еще называют бушменами, да.

– Я не хотела вас обидеть [3].

– И не обидели. Немногие из нас хранят старую кровь, древний облик. Большинство женилось в городской мир. Или умерло в буше, не сумев выжить в новые времена.

Рени он понравился сразу – и его улыбка, и быстрая, осторожная речь.

– Но не вы.

– Не я. Я студент университета. – Прозвучало это с некоторой гордостью, но и с насмешкой. Ксаббу оглянулся на колышущийся столб дыма. – Если от университета хоть что-то осталось.

Рени встряхнула головой и подавила приступ дрожи. Пепел заволок небо, и оно стало сумрачно-серым.

– Так жутко.

– Согласен. Но, к счастью, никто не пострадал.

– Жаль только, что нашу консультацию не удалось провести. – Рени с трудом вернула профессиональную хватку. – Думаю, стоит ее перенести – сейчас достану блокнот…

– А следует ли? – спросил Ксаббу. – Я ничем не занят. Полагаю, в университет мы пока не попадем. Может быть, отправимся в другое место – желательно такое, где подают пиво, потому что дым сушит мне горло, – и поговорим там?

Рени поколебалась. Стоит ли вот так покидать кампус? А вдруг ее будет искать завкафедрой или еще кто? Она оглядела улицу, ступени перед главным входом, напоминавшие смесь лагеря беженцев с балаганом, и пожала плечами. Нет, работать сегодня уже никто не будет.

– Пошли пить пиво.

* * *

Электрички на Пайнтаун не ходили: кто-то попал под поезд – то ли сам спрыгнул, то ли столкнули. К тому времени, когда Рени доплелась до своей многоквартирки, ноги ее болели, а юбка липла к мокрому телу. Лифт тоже не работал – как обычно. Рени вскарабкалась по лестнице, грохнула сумку на столик перед зеркалом и замерла, глядя на собственное отражение. Только вчера кто-то из товарищей пожурил ее за практичную короткую стрижку, заметив, что при таком росте можно хотя бы попытаться выглядеть поженственнее. Рени скривилась и мрачно оглядела пятна пыли на белой юбке. Для кого ей прихорашиваться? И зачем?

– Я дома, – сообщила она.

Ответа не последовало. Заглянув в команту, Рени увидела, что ее младший брат Стивен, как и следовало ожидать, сидит, чуть покачиваясь, в кресле; на голове у него красовался глухой сетевводный шлем. В руках его были сенсоры. Рени попыталась представить, что он сейчас ощущает, и решила, что лучше не стоит.

Кухня была пуста; горячим обедом и не пахло. Рени тихо выругалась, смутно надеясь, что отец просто заснул по жаре.

– Кто тама? Ты, детка?

Рени выругалась еще раз с нарастающей злостью. По тому, как заплетался его язык, ясно было, что отец нашел себе занятие поприятнее стряпни.

– Я.

Что-то загремело; протащилось по полу нечто очень тяжелое – возможно, кровать, – и в дверном проеме возникла чуть пошатывающаяся тощая тень.

– Че так поздно?

– Поезда не ходят, вот почему. А еще потому, что кто-то взорвал половину университета.

Отец подумал минуту.

– Бродербунд. Эт-ти африканерские [4] ублюдки. Точно. – Длинный Джозеф Сулавейо был твердо убежден в грешной натуре всех белых южноафриканцев.

– Никто еще толком ничего не знает. Может, и не они.

– Т-ты со мной споришь?

Длинный Джозеф попытался пронзить дочь злобным взглядом слезящихся красных глаз. В этот момент он походил на старого быка, ослабевшего, но еще опасного. Рени тоскливо было даже глядеть на него.

– Нет, я с тобой не спорю. Я думала, ты приготовишь обед.

– Уолтер зашел. Мы с ним хорошо п-поболтали.

«Хорошо выпили», – подумала Рени, но прикусила язык: как бы она ни злилась, ее не привлекал еще один вечер скандалов и битья посуды.

– Опять все на мне, да?

Отец покачнулся и нырнул назад, в темноту спальни.

– Ты ешь. Я не голоден. Спать хочу… мужик должен высыпаться.

Застонали пружины, и наступила тишина.

Рени постояла секунду, сжимая и разжимая кулаки, потом прикрыла дверь спальни в тщетной попытке как-то отгородиться, высвободиться. Оглянулась – Стивен еще покачивался и дергался в сети. Точь-в-точь кататоник. Рени рухнула в кресло и закурила по новой. Главное, подумала она, помнить отца таким, каким он был – и еще бывал порой: гордым и добрым. Встречаются люди, в которых слабость поселяется, как рак. Смерть мамы на пожаре в магазине вскрыла эту слабость, открыла ей путь. Джозеф Сулавейо перестал сражаться с жизнью, опустил руки, медленно, но верно отрешаясь от мира с его горестями и разочарованиями.

«Мужик должен высыпаться», – вспомнилось Рени, и во второй раз за день она вздрогнула.


Нагнувшись, она хлопнула по кнопке прерывателя. Стивен возмущенно подскочил, не снимая шлема. Поняв, что брат не намеревается поднять козырек, похожий на стрекозиный глаз, Рени решительно вдавила кнопку.

– Ну и зачем? – заныл Стивен, снимая шлем. – Мы с Соки и Эдди почти прошли в ворота Внутреннего Района. Мы так далеко еще не забирались!

– Затем, что я приготовила обед и не хочу, чтобы ты ел его холодным.

– Я помашу, как только закончим!

– Нет. Стивен, сегодня у нас в политехе взорвали бомбу. Мне будет тошно обедать одной.

Мальчик выпрямился. Призыв к мужскому тщеславию срабатывал безотказно.

– Боженьки! Что ты наварила?

– Цыпленок с рисом.

Стивен скорчил рожу, но успел умять почти полтарелки, прежде чем Рени вернулась из кухни со стаканом пива для себя и лимонадом – для брата.

– Что взорвалось? – прочавкал Стивен. – Кого убило?

– Слава Богу, никого. – Рени постаралась не замечать отразившегося на лице брата явного разочарования. – Но башенку – помнишь, такую, в центре кампуса? – развалило начисто.

– Боженьки святы! А кто рванул? Зулу Мамба?

– Никто не знает. Но я жутко напугалась.

– У нас в школе тоже бомба взорвалась на прошлой неделе.

– Что?! Ты мне ни слова ни сказал!

Стивен сморщился от отвращения и стер жир с подбородка.

– Да не такая. В школСети. Саботаж. Треплются, что парни из выпускного подпустили ферта на слабо.

– А, ты о зависании сетевой системы. – Иногда Рени казалось, что брат просто не видит разницы между ВР и РЖ. «Ему только одиннадцать, – напомнила она себе. – Мир за пределами его узкого круга общения тоже пока как бы не существует». – Бомба в политехе могла убить сегодня сотни человек. До смерти.

– Знаю. Но подвис школСети убил уйму умельцев и даже пару созвездий высокого уровня, вместе с резервными копиями. Они ведь тоже не вернутся. – Он протянул тарелку за добавкой.

Рени вздохнула. Умельцы, созвездия – не будь она сама преподавателем сетевой грамоты, решила бы, что ее брат заговорил на иностранном языке.

– Лучше расскажи, чем ты еще занимался? Книгу читал?

На день рождения она за приличную сумму скачала брату «Марш к свободе» Отулу, лучшую и самую содержательную работу о борьбе южноафриканцев за демократию в конце ХХ века. Уступая вкусам Стивена, она скачала дорогую интерактивную версию, с видеодокументами и стильными 3-D инсценировками «присутствия».

– Не-а. Я просмотрел. Политика.

– Не только, Стивен. Это наше наследие, наша история.

Стивен прожевал кусок курицы.

– Мы с Соки и Эдди почти пролезли во Внутренний Район. Получили пароль у того парня из старших классов. Почти дошли до центра! На халяву!

– Стивен, я не хочу, чтобы ты лез во Внутренний Район.

– Ты в моем возрасте там сидела часами. – Стивен улыбнулся обезоруживающе-нахально.

– Тогда все было по-другому. Теперь за это и арестовать могут. А штрафы непомерные. Так что я серьезно. Не надо.

Она знала, что попусту сотрясает воздух. Все равно, что требовать от детишек не плавать в старом омуте. Стивен уже щебетал, точно и не слышал ничего. Рени вздохнула. Судя по всему, ей предстояло не менее сорока минут наслаждаться малопонятным жаргоном малолетних сетевиков.

–… Это же были боженьки натуральные. Трех облоемов обошли. Но мы ничего плохого не делали! – прибавил он поспешно. – Так, ходили, смотрели. Но это такой блеск! Мы нашли парня, который добрался до «Мистера Джи»!

– Мистера Джи? – Этого термина Рени еще не слышала.

Стивен как-то обмяк. На мгновение Рени показалось, что в глазах его мелькнуло странное выражение.

– Да это место такое. Вроде клуба.

– Какого клуба? Развлекаловка? Шоу и все прочее?

– Ну да. Шоу и все прочее. – Стивен повертел в руке обглоданную куриную ногу. – Место такое.

В стену что-то грохнуло.

– Рени! Принеси мне воды! – тупо проорал Длинный Джозеф.

Рени скривилась, но к раковине подошла. Пока что Стивену нужен нормальный дом. Но когда он вырастет, ломать комедию будет незачем.

Когда она вернулась, Стивен приканчивал вторую добавку. Судя по тому, как он ерзал на краешке стула, ему не терпелось вернуться в сеть.

– Не так быстро, юный воитель. Мы же едва поговорили.

Лицо брата отразило едва ли не панику. В желудке Рени заплескалась кислота. Он явно слишком много свободного времени проводит в сети, если так хочет вернуться. Придется заставить его почаще бывать на улице. И взять его в парк в субботу – так он точно не забредет к приятелю, чтобы подключиться и пролежать весь день на полу, как беспозвоночное какое-нибудь.

– Расскажи мне про бомбу, – неожиданно попросил Стивен. – Расскажи все.

Рени рассказала. Стивен слушал внимательно и даже задавал вопросы. Очень заинтересовала его первая встреча Рени с Ксаббу – таким маленьким, вежливым, старомодно одетым.

– У нас в школе в прошлом году был такой мальчишка, – сообщил Стивен. – Но он заболел, и его отчислили.

Рени вдруг вспомнился Ксаббу: как он машет ей на прощание – тонкие руки, добродушное, почти грустное лицо. Может, ему тоже грозит болезнь – тела или духа? Он упоминал, что немногие его соплеменники выживают в городах. Рени надеялась, что Ксаббу окажется исключением, – ей нравилось его тихое чувство юмора.

Стивен встал, без напоминаний вымыл тарелки, потом ушел в сеть, но вызвал, против всяких ожиданий, «Марш к свободе», время от времени прерывая чтение, чтобы задать вопрос. После того как он отправился к себе, Рени провела полтора часа над курсовиками, потом вышла на банк новостей, просмотрела несколько сюжетов о далеких катастрофах: новый штамм вируса Букаву заставил объявить новые зоны карантина в Центральной Африке, цунами на Филиппинах, санкции ООН против Свободного Государства Красного Моря, иск против службы ухода за детьми в Йо'бурге [5] – и местные новости, включая подробное освещение взрыва в кампусе. Странно было смотреть по круговому стереовидению сети на то, что она видела утром собственными глазами. Трудно решить, что убедительнее или что реальнее. Впрочем, что в наше время значит слово «реальность»?

Шлем вызвал у Рени приступ клаустрофобии. Она сняла его и остаток выпуска новостей досмотрела на стенном экране. Эффект присутствия всегда казался ей немножко лишним.

И только когда она приготовила обед на завтра, завела будильник и залезла в постель, на поверхность сознания всплыло странное чувство, терзавшее ее весь вечер: Стивен ею манипулировал. Они говорили о чем-то, а он так ловко менял тему, что вернуться к первоначальной им так и не удалось. Да и последующее его поведение было достаточно подозрительным – словно он старательно избегал расспросов о чем-то.

Но Рени даже ради спасения собственной жизни не припомнила бы, о чем же тогда шла речь – кажется, о мелком хакерстве. Она мысленно отметила для себя: поговорить с братом.

Но дел было так много, так много. А часов в сутках явно не хватало.

«Вот что мне нужно. – Сонные мысли казались тяжелым грузом, который она так мечтала сбросить. – Не нужны мне ни сеть, ни эффект присутствия, ни картинки высокого разрешения. Мне нужно только время».

* * *

– Теперь я вижу, – произнес Ксаббу, с подозрением оглядывая далекие снежно-белые стены симуляции. – Но все равно не понимаю. Это не реальность?

Рени обернулась к нему. Хотя ее собственное обличье было едва человекоподобным, новичков почему-то успокаивала иллюзия нормального общения. Симулоид Ксаббу представлял собой серую марионетку с красным Х на груди – знак новичка. Из уважения к его чувствам Рени нарисовала на собственном отражении алую букву R.

– Не хочу показаться грубой, – осторожно ответила она, – но я не привыкла проводить такие занятия со взрослыми. Так что не обижайся, если я начну говорить совершенно очевидные вещи.

Лица у симулоида не было, а значит, отсутствовало и его выражение, но голос Ксаббу был легок.

– Меня обидеть нелегко. Я знаю, что я странный тип, но в болотах Окаванго сетевого доступа нет. Так что учите меня, как ребенка.

Рени снова попыталась представить, что же скрывает от нее Ксаббу. Ясно было, что у этого человечка имеется немало очень странных связей – никого другого не зачислили бы в политех на усложненные курсы сетевиков при отсутствии элементарных знаний. Это все равно, что посылать человека на литературный факультет учить азбуку. Но он был умен, очень умен: при его маленьком росте и странной, формальной манере речи очень легко было думать о нем как о ребенке или idiot-savant [6].

«Интересно, – подумала Рени, – а сколько бы я протянула голой и безоружной в пустыне Калахари?» Скорее всего, недолго. Мир не ограничивается сетью.

– Ладно. Основы компьютерной техники и программирования тебе знакомы. Теперь насчет твоего вопроса о реальности. Это сложный вопрос. Яблоко реально, верно? Но рисунок яблока – это не яблоко. Он похож на яблоко, он заставляет вспомнить о яблоках, можно даже предпочесть одно нарисованное яблоко другому, но попробовать ни одно из них нельзя. Картинку не съешь – во всяком случае, это не то же, что съесть яблоко. Это лишь символ реальности, несмотря на все его сходство с ней. Понимаешь?

Ксаббу рассмеялся.

– Пока понимаю.

– Различие между воображаемым предметом – понятием – и реальностью было когда-то довольно четким. Даже самое реалистичное изображение дома – еще не дом. Можно представить себе, как он выглядит внутри, но зайти в него нельзя. Картина не воспроизводит ощущения, связанные с настоящим домом. Но если ты можешь создать нечто, что выглядит, пахнет, ощущается как настоящий предмет, но им не является – что тогда? Это картинка или реальность?

– В пустыне Калахари есть места, – медленно произнес Ксаббу, – где ты видишь воду, много пресной воды. Подходишь – и она исчезает.

– Мираж. – Рени взмахнула рукой, и в дальнем конце симуляции появилась лужа.

– Мираж, – согласился Ксаббу. На иллюстрацию он не обращал внимания. – Но если ее можно коснуться и намокнуть, если ее можно выпить и утолить жажду – разве это не будет вода? Трудно представить себе что-то одновременно призрачное и настоящее.

Рени подвела его к созданной ею луже.

– Посмотри. Видишь наши отражения? Теперь гляди.

Она нагнулась и зачерпнула воду ладонями. Струйки потекли между пальцами, возвращаясь в лужу. Круги на воде набегали друг на друга.

– У нас комплект для начинающих; это значит, что твой интерфейс, очки и сенсоры, которые ты только что надел, не слишком сложны. Но даже с ними это похоже на воду, верно? Течет как вода?

Ксаббу нагнулся и потрогал воду серыми пальцами.

– Течет как-то странно.

– Немного денег и времени – и будет как настоящая, – отмахнулась Рени. – Есть системы внешней симуляции настолько совершенные, что вода не только течет, как реальная, но и на ощупь мокрая и холодная. Есть еще «канюли» – нейроканнулярные импланты, – но мы с тобой их не увидим, если только не прорвемся в какую-нибудь секретную военную лабораторию. Они вкачивают компьютерную симуляцию прямо в мозг, через чувствительные нервы. Имея канюлю, эту воду можно выпить , не отличив от реальной.

– Но жажды она не утолит, верно? Если я не буду пить настоящей воды, то умру. – Казалось, Ксаббу это не столько пугает, сколько интересует.

– Именно так. Это стоит помнить. Лет десять-двадцать назад сетевики умирали каждые пару недель – так долго сидели в симуляциях, что забывали есть и пить в реальном мире. Я уже не говорю о такой профессиональной болезни, как пролежни. Сейчас такого почти не бывает – слишком много предохранителей в домашней технике, слишком много ограничителей на сетевых входах в университетах и фирмах.

Рени повела рукой, и вода испарилась. Взмахнула еще раз – и пустота вокруг внезапно заполнилась вечнозеленым лесом. Встали покрытые рыжеватой сморщенной корой колонны стволов, над головами затрепетала темно-зеленая листва. Ксаббу с трудом перевел дух, и Рени испытала детское чувство удовлетворения.

– Дело в вводе и выводе, – пояснила она. – Когда-то люди сидели перед плоскими экранами и набирали команды на клавиатурах; теперь мы взмахом руки творим чудеса. Но это не чудо. Это ввод – приказ процессору делать его работу. А результат появляется не на экране перед нами, а в виде стереоскопического изображения, – она показала на деревья, – звука, – она вновь повела рукой, и лес наполнился птичьими трелями, – и еще чего угодно. Предел зависит лишь от мощности процессоров и сложности интерфейс-техники.

Рени добавила пару деталей: повесила солнце над филигранью ветвей, покрыла землю травой и мелкими белыми цветочками – и театрально развела руками.

– Видишь, не нужно даже утруждать себя мелочами – компьютер сам подчищает детали, углы и длину теней и все такое. Это легко. Основы тебе известны, так что через пару недель ты будешь делать то же самое.

– Когда я впервые увидел, как мой дед делает острогу, – медленно произнес Ксаббу, – я тоже подумал, что это волшебство. Его пальцы двигались так быстро, что я не мог уследить за ними – отколоть тут, повернуть туда, завязать узел, – и вдруг появилась острога!

– Именно. Единственная разница состоит в том, что, если ты хочешь делать хорошие остроги в этой среде, придется найти человека, который оплатит это развлечение. ВР-оборудование начинается с примитивного, которое можно найти в любом доме, – за пределами болот Окаванго, конечно. – Рени пожалела, что Ксаббу не видит ее улыбки; она не хотела его обидеть. – Но, чтобы иметь самое лучшее, надо владеть парой алмазных шахт. Или маленькой страной. Но даже в этом заштатном колледже, на устаревшем оборудовании я могу показать тебе очень многое.

– Вы уже показали мне очень много, миз Сулавейо. Можем мы теперь сделать что-нибудь еще? Могу я сотворить что-нибудь?

– Творение в ВР-среде… – Рени замялась, пытаясь подобрать слова. – Я могу показать тебе, как создавать вещи, но работать при этом будешь не ты. Ты всего лишь станешь задавать команды очень сложным программам, а они будут подчиняться. Это хорошо, но сначала надо освоить основы. Представь, что твой дед дал тебе почти законченную острогу, чтобы ты завязал последний узел. Ты не сделал острогу и не научился делать это самостоятельно.

– То есть сначала мне надо найти подходящее дерево, научиться оббивать наконечник, решить, куда нанести первый удар. – Ксаббу комично развел серыми руками. – Да?

Рени рассмеялась.

– Верно. Но раз ты понимаешь, что впереди еще много скучной работы, я покажу, как сделать кое-что.

Под терпеливым водительством Рени Ксаббу разучил движения рук и позы, подающие команды микропроцессорам. Учился он быстро, еще раз напомнив Рени впервые знакомящегося с сетью ребенка. Большинство взрослых, сталкиваясь с новой задачей, пытались заранее обдумать путь к цели и в результате упирались в тупик, когда логическая модель переставала соответствовать новым условиям. Ксаббу, несмотря на очевидный ум, подходил к ВР интуитивно: вместо того, чтобы задавать себе цель и потом пытаться заставить машину достичь ее, он позволял процессорам и программам демонстрировать их возможности, а потом просто выбирал приглянувшийся путь.

– Но к чему тратить столько сил и денег, чтобы… правильно будет «подделывать», да? Зачем вообще подделывать реальность? – спросил он, глядя на собственные попытки задавать форму и цвет, зависающие в воздухе и тут же тающие.

Рени поколебалась.

– Ну, э… подделывая реальность, мы можем создавать то, что не может существовать иначе как в нашем воображении. Художники издавна занимаются этим. Или мы можем создать модель того, что потом возникнет в реальном мире, – как архитектор вычерчивает план. Более того – мы можем создать себе среду, приспособленную для работы. Так же, как наша программа воспринимает жест, – она шевельнула пальцами, и в небе поплыли белые клубы, – и создает облако, в другой программе тем же жестом можно отправить нечто из одного места в другое или найти огромный объем информации. Вместо того чтобы горбиться над клавиатурой или контактным экраном, мы можем ходить, или сидеть, или стоять, разговаривать и размахивать руками. Использование машин, от которых зависит наша жизнь, становится простым, как… – Рени умолкла, подбирая сравнение.

– Как изготовление остроги, – подсказал Ксаббу каким-то странным голосом. – Мы прошли полный круг – мы усложняем свою жизнь машинами, а потом стремимся вернуться к той жизни, которую вели до их появления. И что мы приобрели, миз Сулавейо?

Рени почему-то ощутила себя несправедливо обиженной его словами.

– Наши возможности больше, мы можем делать многое, что…

– Разве мы можем яснее слышать голоса богов? Или эти новые возможности сделали нас самих богами?

Вопрос Ксаббу прозвучал так неожиданно, что Рени замялась, подыскивая ответ.

– Посмотрите, миз Сулавейо, – произнес бушмен совершенно другим тоном. – Вам нравится?

Из симулированной земли поднимался маленький угловатый цветочек. Он не походил ни на один цветок, известный Рени, но было в повороте бархатистых кроваво-красных лепестков что-то ломко-притягательное; скорее произведение искусства, чем попытка воссоздать реальное растение.

– Это… очень хорошо для первой попытки, Ксаббу.

– Вы отличный учитель.

Он щелкнул неуклюжими серыми пальцами, и цветок исчез.

* * *

Рени обернулась и нетерпеливо ткнула пальцем. Книжная полка услужливо подъехала, чтобы девушка могла прочесть названия на корешках.

– Черт, – пробормотала она. – Опять не то. Название никак не вспомнить. Найти все названия, содержащие цепочки «пространственное развитие», «пространственное отображение», «детский» или «юношеский».

С библиотечной полки соскользнули и поплыли в воздухе три тома.

– «Анализ пространственных отображений юношеского развития», – прочла Рени. – Вот оно. Выдать список в порядке появления…

– Рени!

Она подскочила при звуке бесплотного голоса брата, как в реальном мире.

– Стивен? Где ты?

– В доме у Эдди. У нас тут… проблема.

В голосе Стивена слышался страх. Сердце девушки заколотилось.

– Что за проблема? В доме что-то случилось? Кто-то к вам ломится?

– Нет. Не в доме. – Похоже было, что брату сейчас не лучше, чем в тот день, когда мальчишки сбросили его в канаву по дороге из школы домой. – Мы в сети. Ты нам можешь помочь?

– Стивен, в чем дело? Говори немедля!

– Мы во Внутреннем Районе. Приходи быстрее.

И связь оборвалась.

Рени дважды сжала кулак, и библиотека исчезла. На мгновение, пока терминал остался без данных, она повисла в серой пустоте сетьпространства. Быстро вызвав основную решетку, Рени попыталась прыгнуть прямо в точку, откуда шел вызов, но путь ей преградил знак «Доступа нет». Так значит, Стивен все же забрался во Внутренний Район, да еще в зону ограниченного доступа. Неудивительно, что он прервал контакт. Время связи начислялось на чей-то чужой счет – скорее всего, школьный, – а любая группа широкого доступа бдительно следит за всеми попытками проехаться на халяву.

– Черт бы подрал этого мальчишку!

Он что, думает, она станет ломиться в большую коммерческую систему? За это можно схлопотать не только штраф, но и пару месяцев тюрьмы – за нарушение границ частной собственности. Не говоря уже о том, что подумают в политехе, если одну из аспиранток застанут за этакими студенческими шуточками.

Но Стивен настолько испуган…

– Черт! – повторила Рени и начала создавать себе маску.


От входящих во Внутренний Район требовалось носить симы: невидимым шутникам не дозволялось нарушать покой сетевой элиты. Рени предпочла бы появиться в дозволенном минимуме – бесполом и безликом, как пешеход на дорожном знаке, – но подобный недоделанный сим свидетельствовал о бедности, а ничто другое не привлекло бы больше внимания со стороны охранников ворот Внутреннего Района. Пришлось остановиться на бесполом же симе типа «Эффективность», чьи способности к мимике и жестикуляции, как надеялась Рени, позволят ей сойти за посыльного какого-нибудь сетевого магната. Плата за прокат сима, пройдя через несколько бухгалтерских лабиринтов, окажется включена в расходы Политехнического; если девушке удастся обернуться достаточно быстро, никто не станет выяснять, на что пошли деньги.

Но все же Рени ненавидела и риск, и необходимую ложь. Когда она найдет Стивена и вытащит наружу, то устроит ему серьезную нахлобучку.

Но он был так испуган…

Ворота Внутреннего района представляли собой светящийся прямоугольник в стене белого гранита. Обрыв высотой в милю озаряло солнце, которого и в помине не было на черном иллюзорном небе. Перед воротами толпились ожидающие, некоторые в немыслимых обликах всех цветов радуги (есть такая порода халявщиков, имеющих обыкновение торчать перед воротами, куда их все равно не пустят, словно Внутренний Район – это клуб, чьи владельцы могут внезапно решить, что стало скучновато), но большинство столь же функционально облаченные, как Рени, и все – приблизительно человеческих масштабов. Какая ирония – здесь, где сосредотачивались богатство и власть в сети, темпы жизни замедлялись почти до привычных по реальной жизни. В своей библиотеке или в информсети политеха Рени могла по взмаху руки перенестись в любое место, куда пожелает, и так же быстро создать из пустоты все желаемое. Но Внутренний Район и ему подобные влиятельные центры заталкивали пользователей в симуляции, а с симуляциями обращались как с людьми, – загоняли в виртуальные кабинеты и через пропускные пункты, заставляя мучительно долго ждать, пока стоимость коннекта не вырастала до звезд.

«Если политики найдут способ обложить налогом свет, – мрачно подумала Рени, – они и солнечных зайчиков заставят стоять в очереди». Она пристроилась за спиной горбатого серого создания, сима простейшей модели; судя по ссутуленным плечам, этот проситель не ожидал ничего, кроме отказа.

После невыносимо долгого ожидания горбатый сим был с презрением отвергнут, и Рени обнаружила, что стоит перед самым карикатурным чинушей, какого она только встречала. Был он мал ростом и походил на крысу; кончик длинного носа венчали старомодные очки, поверх которых посверкивали подозрительные маленькие глазки. «Марионетка», – подумала Рени. Программа, которой придан человеческий облик. Невозможно выглядеть настолько похожим на мелкого бюрократа, а если и возможно – кто станет сохранять его в сети, где облик возможно менять по желанию?

– Цель посещения Внутреннего Района? – Даже голос у него был нудящий, как музыка казу, точно звуки он производил не голосовыми связками, а чем-то еще.

– Посылка Джоанне Бундази. – Советница Политехнического, как точно знала Рени, держала во Внутреннем Районе маленький узел.

Чинуша смерил ее долгим злобным взглядом. Где-то делали свою работу процессоры.

– Миз Бундази отсутствует в своей резиденции.

– Я знаю. – Рени действительно знала – действовать приходилось очень осторожно. – Меня попросили доставить посылку лично в ее узел.

– Зачем? Ее там нет. Не разумнее ли отослать архив на тот узел, к которому она имеет доступ в данный момент? – Еще одна секундная пауза. – В данный момент она отсутствует в сети.

Рени попыталась сдержаться. Это определенно марионетка – симуляция бюрократического тупоумия была уж слишком совершенной.

– Я знаю только, что меня попросили доставить посылку на ее узел во Внутреннем Районе. Зачем ей прямая загрузка на этот узел – ее дело. Если у вас нет возражений, позвольте мне делать мою работу.

– Зачем владельцу доставка курьером, когда он не пользуется узлом?

– Откуда я знаю?! И вам это знать необязательно. Что мне, вернуться? Хотите объясняться с госпожой Бундази, по какой причине вы не дали доставить ей посылку?

Чиновник прищурился, будто выискивая на настоящем человеческом лице след лжи или обмана. Рени была только рада, что ее защищает маска-сим. «Попробуй теперь почитай по глазам, чванливый ублюдок».

– Хорошо, – проговорил чинуша. – У вас есть двадцать минут.

Рени знала, что это минимальное время доступа – намеренная мелкая пакость.

– А если для меня оставлена обратная посылка? Если для меня оставлены дополнительные инструкции и мне предстоит выполнить в Районе другие задания?

Рени вдруг очень захотелось, чтобы это была игра: тогда она могла бы выхватить лазер и расстрелять нахальную марионетку.

– Двадцать минут. – Сим поднял короткопалую ручку, предупреждая возражения. – Уже девятнадцать и пятьдесят… шесть секунд. Отсчет пошел. Если вам потребуется больше времени, обратитесь еще раз.

Рени шагнула было в сторону, потом обернулась к крысолицему и, игнорируя протестующее бульканье со стороны следующего просителя, дорвавшегося до земли обетованной, поинтересовалась:

– Вы, случаем, не марионетка?

Очередь удивленно зашумела. Вопрос считался бестактным, но закон требовал, чтобы ответ на него давался по первому требованию.

Чиновник в возмущении расправил узкие плечи.

– Я гражданин. Хотите знать мой номер?

«Господи Иисусе, это все-таки реальный человек».

– Да нет, – – ответила Рени. – Просто любопытно.

Она обругала себя за несдержанность, но сколько же можно терпеть?


Иллюзии ворот, как ни странно, не было, хотя в остальном Внутренний Район заботливо поддерживал сходство с реальной жизнью. Через несколько секунд после того как Рени получила подтверждение допуска, ее просто вынесло на Привратную площадь, огромную – с небольшую страну – псевдокаменную плиту в угнетающем неофашистском стиле. Площадь ограничивали великанские арки, откуда начинались радиальные, обманчиво прямые тракты. Иллюзия, конечно; несколько минут ходьбы приведут вас в любое место Района, необязательно видимое с площади и необязательно по широкому проспекту, да и вообще по улице.

Несмотря на размеры, площадь выглядела более тесной и наполненной народом, чем область перед входом. Те, кто шел по ней, находились внутри , пусть и временно, и это придавало им гордость, целеустремленность. Впрочем, если у них имелось время идти по площади, до такой степени имитировать реальную жизнь, то это был повод гордиться собой. Посетители с допуском минимального уровня, вроде самой Рени, могли пользоваться только мгновенным переносом до места назначения и обратно – времени не хватало.

А задержаться стоило. Истинных граждан Внутреннего Района, тех, у кого хватало денег и власти, чтобы получить собственный участок в элитной области сети, не стесняли, как посетителей, ограничения на облик. Вдалеке Рени заметила двоих обнаженных мужчин с невероятной мускулатурой – ярко-алого цвета и тридцатифутового роста. Ей стало нехорошо при мысли о том, сколько же стоит такой сим, – одни только налоги и специальный коннект – прокачивать по каналам нестандартный сим куда дороже, чем обычный. «Новобогачи», – решила она про себя.

Прежде, когда ей доводилось попадать во Внутренний Район – дважды в качестве законной гостьи, а обычно с помощью хакерства в студенческие годы, – она довольствовалась тем, что глазела. Внутренний Район был, само собой, уникален: первый воистину Мировой Город, население которого (пусть симулированное) состояло из десяти миллионов богатейших жителей Земли… во всяком случае так полагало само население и шло на немалые расходы, чтобы оправдать это расхожее мнение.

Здания, которые они строили для себя, поражали взгляд – в пространстве, где нет нужды ни в силе тяготения, ни даже в обычной геометрии, а законы о сетепользовании в частных узлах отличались редкостной гибкостью, творческая фантазия приносила самые удивительные плоды. Конструкции, которые в реальном мире были бы зданиями и подчинялись бы природным законам, здесь обходились без таких ненужных частностей, как соотношения размеров и веса. Они служили лишь узлами коннекта, а потому броские творения компьютерного дизайна появлялись и исчезали на глазах, буйно и красочно, как цветы в джунглях. Даже сейчас Рени на секунду задержалась, чтобы полюбоваться невозможно тонким стеклянно-зеленым небоскребом, прокалывавшим небо за арками. Зрелище показалось ей красивым и необычно сдержанным – этакая нефритовая спица.

Если конструкции, которые возводили для себя эти избранники, высшая каста человечества, приковывали взгляд, то же можно было сказать и о сооружениях, которые они творили из себя. В месте, где единственным абсолютным условием было – существовать, а фантазию ограничивали только финансы, вкус и вежливость (а некоторые завсегдатаи района славились избытком первого и недостатком второго и третьего), даже прохожие, фланировавшие по главным проспектам, могли служить представлением – бесконечным и бесконечно разнообразным. От излишеств моды – последним ее писком, кажется, были удлиненные головы и туловища – через воспроизведения реальных предметов и людей (в первый же свой визит в Район Рени увидала троих Гитлеров, причем один из них носил бальное платье из голубых орхидей) до царств дизайна, где само наличие тела было лишь отправной точкой, Район представлял собой бесконечный парад. В прежние дни туристы, покупавшие пропуск на пару дней, нередко сидели часами в кафе на тротуарах, как малолетние сетевики, пока их реальные тела не теряли сознания от голода и жажды и их симуляции не застывали или не исчезали. Их легко было понять. Всегда было на что поглядеть, всегда на горизонте маячил очередной знаменитый каприз.

Но сегодня Рени пришла с одной-единственной целью – найти Стивена. Кроме того, с политеховского счета утекали деньги, а теперь Рени еще навлекла на себя гнев мерзкого типчика у входа. Вспомнив о нем, Рени запрограммировала посылку для советницы Бундази на «ввод через 19 минут» – мистер «Я гражданин!» обязательно проверит. В посылке лежали какие-то конторские документы, предназначавшиеся действительно советнице, но ничего существенного не содержавшие. Рени просто поменяла их адресами с каким-то пакетом данных, предназначенных для вручения миз Бундази лично. Путаницу, вероятно, спишут на шуточки почты – система е-мэйла устарела уже лет на двадцать, – которая вытворяла и не такое. Пытаться передать что-то по внутриинститутской системе доставки было все равно что протолкнуть масло сквозь камень.

Потратив секунду на изучение координат поданного Стивеном сигнала, Рени прыгнула на Колыбельную улицу – главную магистраль Карнавала, окраины, где располагались конторы неудачливых торговцев и художников и жилые узлы тех, кто зубами и когтями вынужден был цепляться за статус обитателей Внутреннего Района. Подписка в сеть Района была дорога неимоверно, как и моды, позволявшие поддерживать свое место в элите, но даже если человек не мог позволить себе ежедневно менять экзотические симы или каждую неделю заново декорировать свой деловой или личный узел, одно только проживание во Внутреннем Районе служило в реальном мире признаком высокого положения. Подчас это было последнее, от чего отказывались обиженные судьбой – и отказывались с трудом.

Рени не смогла засечь источник сигнала сразу, и ей пришлось замедлить шаг до скорости обычного пешехода – если, конечно, ее упрощенный донельзя сим мог имитировать ходьбу. То, что Карнавал давно стал окраиной, было очевидно. Большая часть узлов была функциональна до крайности – белые, серые, черные коробки, служившие лишь для того, чтобы отделять сражающиеся за выживание фирмы друг от друга. Другие узлы были когда-то шикарны, но давно вышли из моды. Некоторые начали исчезать – владельцы их отказывались от дорогих зрительных иллюзий, чтобы сохранить права на пространство.

Рени миновала огромный узел, будто вышедший из «Метрополиса» Фрица Ланга [7], но теперь почти совершенно прозрачный; от величественного купола остался только многогранник-скелет, детали смазались, некогда многокрасочные стены поблекли.

На всей Колыбельной улице только один узел выглядел дорогим и современным. Находился он совсем рядом с точкой, откуда Стивен вышел на связь. Виртуальная конструкция представляла собой дом в готическом стиле, ощетинившийся шпилями и запутанный, как термитник; в реальном мире он занял бы пару кварталов. Из окон проблескивал свет, багровый, тускло-лиловый и судорожно-белый. То, что это клуб, ясно было и по глухому рокоту музыки, и по буквам, скользившим по фасаду как змеи. Надписи на английском, а также японском, китайском, арабском и еще нескольких языках гласили: «Мистер Джи». Между извивающимися буквами проявлялась и тут же исчезала, как нерешительный Чеширский кот, широкая, зубастая, бестелесная ухмылка.

Рени вспомнила, что Стивен упоминал это заведение. Так вот что завело его во Внутренний Район – или, может быть, на эти его окраины. Рени смотрела на клуб, завороженная собственным отвращением. Клуб притягивал – каждая тщательно выверенная тень, каждое освещенное окно говорило: «Здесь – выход; здесь – свобода и особенно – свобода от чужих мнений». То было убежище, где нет запретов. Рени представила своего одиннадцатилетнего брата в этой дыре, и по спине ее пробежали ледяные мурашки. Но если он там, то войти придется и ей…

– Рени! Сюда!

Тихий вскрик прозвучал словно совсем рядом. Стивен пытался связаться по направленному каналу, не понимая, что в Районе это невозможно – если только вы не способны заплатить за уединение. Кто хочет, тот услышит. Теперь главное – скорость.

– Где ты? В этом… клубе?

– Нет! Через улицу! В доме с тряпкой .

Рени обернулась. Чуть поодаль, по другую сторону улицы от «Мистера Джи», стоял остов старого Карнавальского отеля – успокоительная симуляция реального мира, предназначенная в основном для туристов, место, где можно получать сообщения и планировать экскурсии. В прежние времена, когда ВР являлась слегка пугающим новшеством, отели были очень популярны. Но счастливые деньки этого заведения давно миновали. Стены потеряли цветность, а в некоторых местах просто стерлись. Над широкой входной дверью висела вывеска – неподвижная, хотя ей полагалось бы колебаться на симулированном ветру, сведенная, как и все здание, к уровню минимального существования.

Рени приблизилась ко входу и, удостоверившись, что системы безопасности давно отключились, проникла внутрь. Изнутри отель выглядел еще более заброшенным, чем снаружи; время и небрежение хозяев превратили его в просторный склад, заполненный призрачными фигурами, вроде забытых детских кубиков. Несколько получше сработанных сим-предметов сохранились, нелепо контрастируя со своим окружением. В их число входила и стойка портье из неоново-синего мрамора, за которой прятались Стивен и Эдди.

– Что за игры, черт бы вас подрал?

Оба мальчишки носили симы школСети, еще примитивней ее собственного, но Рени все равно видела ужас на смазанном лице Стивена. Вскочив, он обхватил ее за талию и прижался – изо всех сил, знала Рени, хотя только кисти рук ее сим-костюма давали осязательный вывод.

– Они за нами гонятся, – выдохнул Стивен. – Эти, из клуба. У Эдди было «одеяло», и мы под ним прятались, но оно же дешевенькое, и нас скоро найдут.

– О том, что вы здесь, знают все вокруг с тех пор, как ты меня вызвал. – Рени обернулась к Эдди: – И где, во имя всего святого, ты взял «одеяло»? Нет, не говори. Не сейчас. – Она осторожно разняла руки Стивена, обхватившие ее талию. Странно было чувствовать под пальцами его тощие руки, когда в РЖ их тела разделяло полгорода, но подобные чудеса и втянули Рени в изучение ВР. – Потом поговорим – у меня к вам много вопросов. А сейчас надо выматываться, пока нас не потащили к магистрату.

– Но… – выдавил Эдди, – Соки…

– Соки – что? – нетерпеливо поинтересовалась Рени. – Он тоже с вами?

– Он еще у «Мистера Джи»… вроде как.

У Эдди иссякла храбрость, и закончил за него Стивен:

– Соки в дыру упал… вроде как. А когда мы хотели его вытащить, пришли те типы. Марионетки, наверное. – Голос его задрожал. – Страшные, точно.

Рени покачала головой.

– Соки пусть выпутывается сам. У меня кончается время, и я не полезу в частный клуб. Если его поймают – значит, поймают. Если он вас выдаст – будете расхлебывать кашу. Урок сетевика номер один: получай по заслугам.

– Но… они могут его избить.

– Избить? Разве что напугать – а это вы заслужили. А повредить вам тут невозможно. – Не отпуская Стивена, другой рукой Рени схватила Эдди; в Политехническом процессоры добавили двоих спутников к ее алгоритму бегства. – А теперь мы…

На улице раздался взрыв, громче, чем бомба в политехе, такой громкий, что наушники Рени на пике шума отказали, смолкнув. Фасад отеля растворился в искрящемся водовороте. А на мостовой Карнавала громоздилась чудовищная тень, намного больше любого обычного сима. Рени не сумела толком разглядеть ее – смотреть на аритмично пульсирующую темноту было почти непосильно.

– Господи! – В ушах звенело. Урок ей – не ставить большую громкость на наушники. – Господи!

Мгновение Рени стояла, застыв, под нависающей тенью, великолепной абстракцией Мощи и Опасности. Потом стиснула плечи мальчишек, и система выкинула всех троих.

* * *

– Мы… мы залезли к «Мистеру Джи». Так в школе все делают.

Рени взглянула на брата из-за кухонного стола. Она волновалась за него, даже боялась, но сейчас все эмоции заглушал гнев. Он не только втянул ее в неприятности, но и добирался от Эдди домой на час дольше, чем сама Рени шла из политеха, и заставил ее ждать.

– Мне плевать, что делают все, Стивен. Кроме того, это вряд ли правда. Ты меня доведешь один раз! Проникать в Район – незаконно, и если тебя поймают, мы за полжизни не выплатим штраф. А если мое начальство узнает, что я натворила, чтобы тебя вытащить, меня могут уволить. – Она перегнулась через стол и сжала руку брата так сильно, что тот сморщился. – Стивен, я могу потерять работу!

– З-заткнитесь, дурные дети! – пробухтел отец из спальни. – У м-меня голова болит.

Если бы не дверь, от взгляда Рени на Длинном Джозефе задымились бы простыни.

– Прости, Рени. Честно, прости. Правда. Можно, я еще Соки позвоню? – Не дожидаясь разрешения, Стивен повернулся к стенному экрану и приказал соединить. Но у Соки никто не отвечал.

Рени пыталась сдержаться.

– Что ты говорил, будто Соки упал в дыру?

Стивен нервно барабанил пальцами по столу.

– Эдди его подначил.

– Подначил сделать что? Черт, Стивен, не заставляй каждое слово из тебя клещами вытаскивать!

– В «Мистере Джи» есть такая комната, нам парни из школы рассказывали. Там такие вещи есть… ну, в общем, сплошные боженьки.

– Вещи? Какие?

– Ну, просто… поглядеть. – В глаза сестре Стивен старался не глядеть. – Но мы их не видели, Рени. Не нашли. Этот клуб, он внутри обалденно здоровый – ты просто не поверишь! У него словно и конца нет! – На мгновение глаза его зажглись: вспоминая красоты «Мистера Джи», он забыл, в каком положении оказался. Взгляд в сторону Рени напомнил ему об этом. – В общем, мы искали, искали, людей спрашивали – мне кажется, они там по большей граждане, но некоторые совсем странные – но никто не мог сказать. А потом один обалденно жирный толстяк сказал, что пройти туда можно через комнату в подвале.

Рени подавила дрожь омерзения.

– Прежде чем продолжать, юноша, заруби себе на носу: ты никогда в это место не вернешься. Понятно? Смотри мне в глаза. Ни-ко-гда.

Стивен неохотно кивнул.

– Ладно-ладно, не буду. Так что мы потащились по этим промозглым лестницам – там как в стрелялке, чес'слово! – и нашли дверь. Соки ее открыл и… выпал.

– Выпал куда?

– Не знаю! Это было как большая дыра на ту сторону, а на той стороне дым и лампы синие.

Рени откинулась на спинку стула.

– Чья-то грязная садистская шуточка. Вас всех следовало шугануть хорошенько. Надеюсь, он не слишком напугался. Он использовал «левый» костюм школСети, как вы двое?

– Нет. Свой домашний. Дешевка нигерийская.

Та самая, что стоит в соседней комнате. Как нищие дети могут быть такими снобами?

– Тогда головокружение или симуляция падения ему не грозит. Все с ним в порядке. – Рени сощурилась. – Ты меня слышал? Ты больше ни разу не полезешь в это место, иначе никогда не пойдешь к Эдди и Соки и не получишь сетевого времени – а не только до конца месяца.

– Что? – Стивен возмущенно вскочил. – Мне нельзя в сеть?

– До конца месяца. Скажи спасибо, что я не пожаловалась отцу, а то бы ты ремнем получил по хитрой черной заднице.

– Уж лучше это, чем без сети, – пробурчал Стивен.

– Получишь и то и другое.

Отправив ворчащего и ноющего брата в комнату, Рени соединилась со своей рабочей библиотекой – проверив предварительно, нет ли в электронной почте посланий от миз Бундази, обвиняющих политех в жульничестве и обмане, – и вызвала файлы по фирмам Внутреннего Района. «Мистер Джи» был зарегистрирован как «игорный дом и клуб развлечений только для взрослых». Владела им некая развлекательная корпорация «Веселый жонглер», а назывался он поначалу «Улыбка мистера Джинго».

Ложась спать, Рени пыталась отогнать видения обветшалого фасада клуба, башенок, похожих на вытянутые черепа дебилов, окон, напоминающих внимательные глаза. И сложнее всего было выбросить из памяти подергивавшиеся над дверью огромные губы и ряды сверкающих зубов – вход без выхода.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/МУЗЫКА: Дрон «больше чем прежде».

(Изображение: глаз.)

ГОЛОС: Музыка «ганга-дрон», по словам одного из ее ведущих исполнителей, в этом году станет «больше, чем прежде».

(Изображение: половина лица, поблескивающие зубы.)

ГОЛОС: Аятолла Джонс, который поет и играет на нейрокифаре в дрон-группе «Ваш первый сердечный приступ», сказал нам:

ДЖОНС: Мы… это… будет… крупно. Чертовски крупно. Больше, чем…

(Изображение: переплетенные пальцы – множество колец, косметические тесемки.)

ДЖОНС:… чем прежде. Никакого надувательства. По-настоящему крупно.

Глава 2

Летчик

Кристабель Соренсен была неопытной вруньей, но практика добавляла ей умения.

Вообще-то, она не была скверной девочкой, хотя однажды ее рыбка умерла, потому что она несколько дней забывала ее покормить. Лгуньей она себя тоже не считала, но иногда было проще попросту не говорить правду. Поэтому когда мать спросила, куда она идет, Кристабель улыбнулась и ответила:

– У Порции есть «Выдромир». Это новая игра, и в ней словно по-настоящему плаваешь под водой, только можно дышать. И еще там есть король Выдр и королева Выдра…

Мать махнула рукой, останавливая поток объяснений.

– Вот и хорошо, милочка. Только не оставайся у Порции долго – папа собирался прийти на обед. Наконец-то.

Кристабель улыбнулась. Папа слишком много работал – так говорила мама. У него важная работа: он заведует службой безопасности Базы. Что это такое, Кристабель точно не знала. Папа у нее – некто вроде полицейского, только служит в армии. Но не носит форму, как военные в фильмах.

– А можно нам съесть мороженое?

– Если вовремя придешь домой и поможешь мне лущить горох, то получишь и мороженое.

– Ладно.

Кристабель вприпрыжку выбежала на улицу. Когда дверь за ее спиной автоматически заперлась со знакомым щелчком, девочка рассмеялась. Некоторые звуки такие смешные.

Она знала, что База отличается от других городов, которые она видела в сетевых шоу, и даже от городов в остальных районах Северной Каролины, но не знала почему. Здесь тоже были улицы, деревья, парк и школа – даже две школы, потому что, кроме обычной школы для детей вроде Кристабель, чьи родители жили на Базе, имелась еще школа для взрослых, куда ходили военные, мужчины и женщины. Все папы и мамы ходили на работу в обычной одежде, ездили на машинах, подстригали лужайки, приглашали друг друга на обеды, вечеринки и барбекю. Но на Базе было и кое-что такое, чего не имели обычные города, – двойной ряд электрифицированной ограды вокруг, отделяющей его от переполненного гамачного городка за рощей, и три домика, называющиеся «контрольными пунктами», мимо которых должны проезжать все въезжающие сюда машины, – но всего этого казалось недостаточно, чтобы сделать городок Базой, а не обычным, нормальным местом для житья. Другие дети из школы тоже прожили на Базе всю жизнь, как и Кристабель, но и они этого не понимали.

Кристабель свернула налево, на Уиндикотт-лейн. Если бы она и в самом деле направлялась к Порции, ей следовало бы пойти направо, поэтому она была рада, что перекрестка из дому не видно и мать, даже если бы наблюдала за ней, все равно бы этого не увидела. Как-то странно говорить маме, что она идет в одно место, а идти совсем в другое. Кристабель знала, что так поступать плохо, но не очень плохо, и это наполняло ее возбуждением. Всякий раз, когда она так поступала, ее охватывало трепетное ощущение новизны, словно она становилась новорожденным жеребеночком с дрожащими ножками, которого видела по сети.

С Уиндикотт она свернула на Стилвелл и некоторое время шла по этой улице, аккуратно обходя трещины на тротуаре, затем повернула на Редленд. Дома здесь определенно были меньше того, в котором жила она. Некоторые выглядели немного печально. Трава на лужайках и тут была коротко подстрижена, как и повсюду на Базе, но создавалось впечатление, что здесь она коротка, потому что у нее нет сил расти выше. На некоторых лужайках виднелись проплешины, многие здания были пыльными и немного выцветшими, и Кристабель задумалась: почему живущие в них люди не хотят смыть с домов пыль или покрасить их, чтобы они выглядели как новенькие? Когда у нее будет свой дом, она станет красить его каждую неделю в новый цвет.

Она думала о разноцветных домах, пока шагала по Редленд, потом свернула еще раз, перейдя по мостику через ручей, и торопливо пошла по Бикмэн-корт, где деревья росли очень густо. Хотя дом мистера Селларса стоял очень близко к ограде, отмечавшей границу городка, определить это было трудно, потому что его заслоняли деревья и изгородь.

Разумеется, именно это и привлекло ее внимание в первую очередь к тому дому – деревья. Во дворе родительского дома росли платаны, а перед крыльцом – береза с бумажной корой, но дом мистера Селларса был целиком окружен деревьями. Их было так много, что они совершенно заслоняли дом. Когда Кристабель увидела его впервые, помогая Офелии Вейнер искать сбежавшего кота Дикенса, то подумала, что он похож на домик из сказки. Потом она вернулась к нему, и, шагая ко входу по извилистой, посыпанной гравием дорожке, едва не убедила себя, что дом этот пряничный. Конечно, он ничем не отличался от других домов, но все равно оказался весьма интересным местечком.

И мистер Селларс тоже был интересным человеком. Кристабель не знала, почему родители запретили ей к нему ходить, а они так и не объяснили. Да, выглядит старик страшновато, но он же в этом не виноват.

Кристабель перестала идти вприпрыжку, чтобы лучше оценить похрустывание гравия на длинной дорожке, ведущей к дому мистера Селларса. Вообще-то никакой необходимости в этой дорожке нет, потому что его машина много лет не выезжала из гаража. И сам мистер Селларс тоже не выходит из дома. Однажды Кристабель спросила, зачем ему машина, и он немного печально рассмеялся и сказал, что она досталась ему вместе с домом.

– Если я буду вести себя очень-очень хорошо, – сказал он ей, – то когда-нибудь мне позволят сесть в этот «кадиллак», малышка Кристабель. И тогда я запру ворота гаража и поеду домой.

Она решила, что старик шутит, но в чем состояла шутка, так и не поняла. Иногда взрослые шутят так непонятно… впрочем, они редко смеются и над шутками дядюшки Джингла в сетевом шоу, а они такие смешные (и немного неприличные, хотя она не понимала, в чем заключается их неприличие), что иногда Кристабель была готова описаться от хохота.

Чтобы отыскать звонок, ей пришлось раздвинуть папоротник, который практически закрыл все крыльцо. Потом пришлось долго ждать. Наконец из-за двери послышался странный голос мистера Селларса – скрипучий и одновременно негромкий:

– Кто там?

– Кристабель.

Дверь открылась, и на нее пахнуло влажным воздухом, напоенныем густым зеленым запахом растений. Она быстро вошла, чтобы мистер Селларс смог закрыть дверь. Когда она явилась сюда в первый раз, он объяснил, что ему станет плохо, если она выпустит за дверь много влажного воздуха.

– А, малышка Кристабель! – Кажется, он был очень рад ее видеть. – Чем обязан столь очаровательному сюрпризу?

– Я сказала маме, что пошла к Порции играть в «Выдромир».

Селларс кивнул. Он был такой высокий и сутулый, что, когда так кивал – энергично вверх и вниз, – Кристабель опасалась, как бы его тощая шея не сломалась.

– Ага, значит, мы не можем затягивать наш визит, не так ли? Тем не менее его следует провести как положено. Ты знаешь, где можно переодеться. Думаю, там найдется кое-что тебе впору.

Он откатил свое кресло на колесиках в сторону, освобождая проход, и Кристабель торопливо пошла по коридору. Он прав, времени у них немного, если только она не хочет рисковать – ведь мама может позвонить Порции и попросить Кристабель поскорее вернуться и помочь ей лущить горох. Тогда ей придется выдумывать историю о том, почему она не пошла играть к Порции. В том-то и проблема со враньем: когда твои слова начинают проверять, все сильно усложняется.

Комната для переодевания, как и все помещения в доме, была полна растений. Кристабель никогда не видела столько растений в одном месте, даже в доме миссис Галлисон, а миссис Галлисон все время болтала о них и о том, как много с ними хлопот, хотя два раза в неделю к ней приходил темнокожий мужчина и занимался обрезкой, поливкой и прочим. Но растения мистера Селларса, хотя и получали воду в изобилии, никогда не обрезались. Они просто росли. Иногда Кристабель задумывалась: а что, если они заполнят весь дом, и тогда забавному старику попросту придется переехать.

На крючке за дверью висел купальный халатик как раз ее размера. Она быстро сняла шорты, блузку, туфельки и носки и сложила все в пластиковый мешок, как показывал мистер Селларс. Когда она наклонилась, запихивая в мешок последнюю туфельку, папопротники пощекотали ей спину. Она взвизгнула.

– У тебя все в порядке, малышка Кристабель? – крикнул мистер Селларс.

– Да. Ваши растения меня щекочут.

– А я уверен, что они ничего такого не делали. – Он притворялся сердитым, но Кристабель знала, что он шутит. – Мои растения самые воспитанные и вежливые на всей Базе.

Кристабель завязала поясок ворсистого халатика и сунула ноги в купальные шлепанцы.

Мистер Селларс сидел в кресле возле машины, насыщающей воздух влагой. Когда девочка вошла, он поднял голову, и на изуродованном лице появилась улыбка:

– Ах, как приятно тебя видеть.

Увидев его лицо в первый раз, Кристабель испугалась. Кожа была не просто морщинистой, как у бабушки, но выглядела почти расплавленной, словно воск на боку догорающего огарка свечи. Волос у старика не было, и уши торчали двумя выступами по бокам головы. В тот первый раз он сказал ей, что ее испуг – дело совершенно естественное и он сам знает, как выглядит. Его лицо стало таким после сильного ожога – несчастный случай с ракетным топливом. «Можешь смотреть на меня сколько угодно», – сказал он. И Кристабель пялилась на него, не отрывая глаз, и несколько недель после их первой встречи это лицо расплавленной куклы виделось ей во снах. Но старик был очень добр, и Кристабель знала, что он одинок. Как грустно быть стариком, иметь лицо, на которое люди показывают пальцами, да еще по необходимости жить в доме, где воздух всегда прохладен и влажен, чтобы не болела кожа! Он заслуживал друга. Кристабель не нравилось лгать из-за него, но что ей еще оставалось? Родители велели больше не ходить к нему, но каких-либо веских причин для запрета не назвали. А Кристабель теперь почти уже взрослая. И ей хочется знать причины всего.

– Итак, малышка Кристабель, расскажи мне о мире.

Мистер Селларс откинулся на спинку кресла и погрузился в облако тумана, струящегося из машины. Кристабель рассказала ему о школе, о том, что Офелия Вейнер стала задирать нос, потому что у нее появилось наноплатье, которому можно придать любые форму и цвет, потянув в разных местах, и о том, как она играла в «Выдромир» с Порцией.

–… А вы знаете, как король Выдр узнает, есть ли у тебя с собой рыба? Он тебя обнюхивает.

Она посмотрела на мистера Селларса. Когда он сидел с закрытыми глазами, его пухлое безволосое лицо напоминало глиняную маску. Она уже стала гадать, не заснул ли он, но тут его глаза распахнулись. Они были очень интересного цвета – желтые, как у кота Дикенса.

– Боюсь, я не очень хорошо знаю все входы и выходы королевства выдр, моя юная подруга. Это мое упущение, я понимаю.

– А разве вы в нее не играли, когда были мальчиком?

– Нет. – Старик негромко рассмеялся; его смех напоминал воркование голубя. – У нас не было ничего похожего на «Выдромир».

Кристабель взглянула на уродливое лицо и ощутила нечто напоминающее любовь, которую испытывала к отцу и матери.

– А страшно быть пилотом? В те давние времена.

Его улыбка исчезла.

– Да, иногда было страшно. А иногда очень одиноко. Но меня учили этому делу, Кристабель. Я знал, что меня станут учить летать, еще… в детстве. То была моя обязанность, и я с гордостью ее исполнял. – Его лицо стало немного странным; старик наклонился и что-то подправил в увлажняющей воздух машине. – Нет, то было больше, чем обязанность. Есть такие стихи:


… Нас в бой ведут не долг и не закон,

Ни крик толпы, ни понуканья свыше.

Лишь только наслаждение одно

Влечет меня в гул этой бойни вышней.

Я все сравнил, все выверил давно,

Дни будущего – как слова пустые,

И дни былые – пусты, все одно,

Со смертью рядом, рядом с жизнью милой.

[8]


Он кашлянул.

– Это Йитс. Всегда трудно сказать, что заставляет нас выбирать. Особенно такое дело, которое тебя страшит.

Кристабель не знала, что такое «йитс», и не поняла смысла стихов, но ей не нравилось, когда мистер Селларс выглядит таким печальным.

– А я стану доктором, когда вырасту, – заявила она. В начале года она намеревалась стать танцовщицей или певицей, выступающей по сети, но теперь сделала иной выбор. – Хотите, скажу, где будет мой офис?

Старик снова улыбнулся:

– Мне так приятно тебя слушать… но ты, кажется, опаздываешь?

Кристабель посмотрела на руку. Браслет на запястье мигал. Девочка вскочила.

– Пора переодеваться. Но я хочу дослушать вашу историю до конца!

– В следующий раз, милочка. Боюсь, что тебя мама заругает, а мне было бы тяжело лишиться твоего общества.

– Я хочу, чтобы вы закончили рассказ про Джека!

Кристабель торопливо вошла в комнатку для переодевания и натянула свою одежду. В пластиковом мешке она осталось сухой – для чего тот, собственно, и предназначался.

– Так, – сказал мистер Селларс, когда она вернулась. – Что там делал Джек, когда мы остановились?

– Он забрался на небо по бобовому стеблю и оказался в замке великана. – Кристабель слегка обиделась, что старик этого не помнил. – А великан скоро должен вернуться!

– Да-да, он уже скоро вернется. Бедный Джек. Значит, с этого места мы и начнем, когда придешь в следующий раз. А теперь тебе пора идти. – Он осторожно погладил ее по голове. Судя по выражению лица мистера Селларса, Кристабель всегда казалось, что это прикосновение причиняет старику боль, но он неизменно всякий раз гладил ее по голове.

Она уже почти дошла до двери и тут вспомнила, что хотела спросить про растения. Кристабель вернулась, но мистер Селларс уже откинулся на спинку кресла и снова закрыл глаза. Его длинные паучьи пальцы медленно шевелились, словно что-то рисовали в воздухе. Секунду девочка смотрела на него, поскольку никогда не заставала его за таким занятием прежде, а потом подумала, что это, должно быть, какое-то специальное упражнение, которое ему нужно делать, но тут заметила, что облачка тумана летят в ее сторону. Тогда она быстро вышла и плотно закрыла за собой дверь. Эти упражнения – если, конечно, то были именно упражнения – показались ей жутковатыми, и выполнять их мистер Селларс, наверное, желал в одиночестве.

И тут вдруг Кристабель сообразила: старик шевелил пальцами в воздухе точно так, как человек, вошедший в сеть. Но мистер Селларс никогда не надевал шлем и не вставлял провода в разъем на шее, как делали некоторые из людей, работавшие вместе с отцом. Он просто закрыл глаза.

Браслет замигал чаще. Кристабель знала, что еще пара минут – и мама позвонит Порции. И, пересекая мостик, не отвлекалась на бег вприпрыжку.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Азиатские лидеры объявляют «зону процветания».

(Изображение: дворец императрицы, Сингапур.)

ГОЛОС: Встреча азиатских политиков и бизнесменов в Сингапуре под руководством стареющего финансиста-затворника Цунь Бяо и премьер-министра Сингапура Лю…

(Изображение: Лю Вико и Цунь Бяо пожимают друг другу руки.)

ГОЛОС:… привела к принятию исторического торгового соглашения, названного Лю «зоной процветания», которое должно принести Азии невиданное экономическое единство.

(Изображение: поддерживаемый помощниками Цунь Бяо на трибуне.)

ЦУНЬ: Время пришло. Будущее принадлежит объединенной Азии. Мы полны надежд, но впереди нас ждет тяжелый труд…

Глава 3

Бессигнальная пустота

Она простиралась впереди, от горизонта до горизонта, мириады путей как царапины на истертом стекле под микроскопом – но в каждой из царапин мерцали огни и двигались крохотные точки.

– Такой громады просто не может быть!

– А ее и нет. Вспомни: это ведь не настоящее место. Это лишь электрические импульсы в группе сверхмощных компьютеров. Она может быть размером с воображение программиста.

Ксаббу помолчал. Они висели бок о бок, двойной звездой в пустом черном небе, как два ангела, взирающих с высоты на неизмеримую грандиозность торгашеского воображения человечества.

– И встала девушка, – произнес наконец Ксаббу, – и зачерпнула ладонями пепел…

– Что?

– Это поэма – или рассказ – моего народа:


И встала девушка, и зачерпнула ладонями пепел;

и бросила пепел в небо, и сказала ему:

«Вот пепел; стань, пепел, Млечным путем, белизной ляг на небо…»


Ксаббу смущенно умолк.

– Это детский рассказ. Он называется «Девушка древнего народа, сотворившая звезды». Здесь и сейчас… он мне вспомнился.

Рени смутилась тоже, хотя не могла бы назвать этому причины. Она щелкнула пальцами, переносясь на уровень «земли», и Лямбдамаг, главная торговая зона сети, окружил их. «Универмаг» представлял собой скопище симулированных магазинов, безбрежный континент информации. Миллионы коммерческих узлов мерцали, переливались, сияли и пели, стремясь разлучить клиентов с деньгами. По запутанной сети виртуальных дорожек сновали симы всех типов и уровней сложности.

– Это огромное место, – пояснила Рени, – но имей в виду, что большинство не утруждается взглядами с высоты – просто отправляются прямо на место. Если ты попытаешься обойти все узлы сети или хотя бы все узлы в Лямбдамаге… это все равно что обзвонить все номера в телефонном справочнике Большого Пекина. Даже это, – она указала на толпу симов, напоминающую бесконечный парад, – лишь малая доля тех, кто пользуется сейчас магазином, кто хочет получить зрительное впечатление блуждания по лавочкам.

– Зрительное впечатление? – Серый симулоид Ксаббу обернулся, наблюдая за стайкой проталкивающихся сквозь толпу меховушек – карикатурно-фигуристых девиц с головами животных.

– Вроде того, что получаешь сейчас ты. Посмотреть есть на что. Но намного быстрее переместиться сразу на место. Разве, пользуясь обычным компьютерным интерфейсом, ты читаешь имена всех файлов в памяти?

Ксаббу ответил не сразу. Меховушки столкнулись с парой змееголовых мужчин и начали сложный ритуал приветствия, включающий длительное обнюхивание.

– Переместиться на место?

– Я покажу. Допустим, мы хотим… ну, не знаю… новый датапульт купить. Если тебе известно, где находится секция электроники, можно отправиться туда, а там уже поискать – на разукрашивание коммерческих узлов люди тратят не меньше усилий, чем на украшение реальных лавок. Но допустим, ты не знаешь даже, где секция электроники…

Ксаббу обернулся к Рени. Его серое, почти лишенное черт лицо беспокоило ее. Она скучала по его улыбке, его живости; прогулка с симом походила на путешествие с пугалом. Конечно, она и сама выглядит не лучше…

– Но так и есть. Я действительно не знаю, где находится секция электроники.

– Верно. В последние несколько недель ты много времени провел, обучаясь основам пользования компьютером. Здесь то же самое, только мы внутри компьютера – или так кажется.

– Трудно вспомнить, что у меня есть реальное тело, что оно все еще в политехе… что я в политехе.

– В этом и волшебство. – Рени постаралась вложить в голос улыбку, которой не выражало лицо. – А теперь проведи поиск.

Ксаббу медленно пошевелил пальцами. В воздухе перед ним повис сияющий синий шар.

– Хорошо. – Рени придвинулась. – Этого не видит никто, кроме нас с тобой – это часть нашей связи с компьютером политеха. Но мы используем наш компьютер для выхода на систему обслуживания Лямбдамага. – Она показала, как это делается. – А теперь выведи список. Теперь можно подавать команды и голосом – или в оффлайновом режиме, когда никто другой тебя не слышит, или в онлайновом. Если присмотреться, в магазине можно увидеть много людей, бормочущих себе под нос. Часть из них сумасшедшие – таких немало, – но большинство просто болтают с собственными машинами, не беспокоясь, что их подслушают.

Шар выплюнул список услуг – строки огненно-синих букв повисли в воздухе. Рени изменила цвет на более контрастный к фону закатно-алый и указала на подзаголовок «Электроника»:

– Прошу. «Устройства личного доступа». Щелкни [9].

Мир подмигнул. Просторы общественной зоны Лямбдамага сменились широкой и длинной улицей. Высоко в фальшивое небо уходили симуляции зданий, каждое – взрыв подвижных красок, похожих на тропические цветы: великолепие, порожденное конкуренцией. «А мы пчелки, – подумала Рени, – разносящие кредитную пыльцу. Добро пожаловать в информационные джунгли». Метафора ей понравилась. Надо будет вставить в одну из лекций.

– Если бы ты нашел в списке определенный магазин, можно было перелучиться таким образом прямо туда.

– Перелучиться? – Ксаббу задрал голову, и Рени припомнилось, как она сама была заворожена открывающимися зрелищами во время первого посещения сети.

– Это словечко из старой научной фантастики [10]. Шутка сетевиков. Означает, что ты попадаешь прямо на место, вместо того чтобы идти, как в РЖ. РЖ значит «реальная жизнь», помнишь?

– М-гм.

Ксаббу был необычно тих и задумчив. Рени пришло в голову, что она переоценила его силы для первого визита, – трудно представить реакцию взрослого на ВР. Все ее знакомые начали уходить в сеть еще в детстве.

– Хочешь продолжить нашу прогулку по магазинам или вернемся?

Ксаббу обернулся к ней.

– Продолжим, безусловно. Прошу вас. Это все так… захватывающе.

Рени улыбнулась про себя.

– Вот и хорошо. Как я сказала, если бы мне был нужен определенный магазин, мы могли перелучиться прямо туда. Но давай осмотримся.

Рени была сетевиком так долго, что очарование этого места для нее стерлось совершенно. Как и ее брат, она открывала для себя сеть одновременно с реальным миром и еще в далеком детстве научилась жить в обоих. Стивена еще интересовала сеть ради сети, но Рени потеряла даже чувство новизны. Ей не нравилось даже ходить по магазинам, и везде, где возможно, она просто повторяла предыдущий заказ.

Ксаббу же был еще младенцем в этом виртуальном царстве – но младенцем взрослым, напомнила себе она, внимательным и мудрым, каким бы примитивным ни казалось его образование ей с ее предрассудками горожанки. Сопровождать его в этом первом путешествии было для Рени ново и немного пугающе. Даже более чем немного: каким же огромным и шумным, каким вульгарным должен казаться Лямбдамаг его взгляду…

Ксаббу остановился перед одним из внешних дисплеев магазина и помахал Рени, приглашая поглазеть на рекламу. Рени покачала головой. Хотя сим ее спутника стоял неподвижно перед сверкающим фасадом, она знала, что Ксаббу втянут в семейную мелодраму, в ходе которой грубоватому, но в глубине души доброму отцу раскроют глаза на радости приобретения домашнего развлекательного центра «Криттапонг» с функцией множественного доступа. Наблюдая, как маленький сим бушмена поворачивается, отвечая невидимым собеседникам, Рени вновь ощутила себя ответственной за него – и ей вдруг стало стыдно. Но через пару минут Ксаббу встряхнулся, как промокший пес, и отошел.

– Ну что, – спросила Рени, – осознал суровый-но-в-сущности-добрый папаша свою ошибку?

– Что это за люди?

– Это не люди. В сети настоящих людей называют «граждане». А ты видел марионеток – искусственные подобия людей. Симуляции реальности, как эти магазины и сам универмаг.

– Они не настоящие? Но я разговаривал с ними, и они мне отвечали.

– Это лишь усложненная реклама. И они не такие умные, какими кажутся. Попробуй, вернись и спроси Мамулю о восстании в Соуэто или втором президентстве Нгосане. Скорее всего она так и продолжит просвещать тебя об удобствах проекции на сетчатку.

Ксаббу подумал.

– Тогда они… как призраки. Бездушные.

Рени покачала головой.

– Душ у них нет, верно. Но «призраки» в сети – это нечто иное. Я об этом когда-нибудь еще расскажу.

Они двинулись по улице, скользя над тротуаром со скоростью пешехода, чтобы иметь возможность спокойно осмотреться.

– А как отличить граждан от марионеток? – спросил Ксаббу.

– Это не всегда легко. Если очень интересно – спрашиваешь. Согласно закону ответить обязан каждый – марионетки в том числе. И отвечать надо правду, хотя, я уверена, это правило часто нарушается.

– Это… пугающая мысль.

– Да, привыкнуть к ней нелегко. Но мы делаем вид, что пришли за покупками, так что идем… если только тебя не оскорбила эта реклама.

– Нет. Довольно интересно. А папаше следовало бы заняться спортом. У него нездоровый цвет лица.

Рени рассмеялась. Они вошли в магазин, и Ксаббу изумленно вздохнул.

– Но снаружи это крохотная лавочка! Опять волшебство?

– Всегда помни, что все это – только иллюзия. Фасадное пространство в Лямбдамаге дорого, так что витрины большинства магазинов маленькие, но сам коммерческий узел находится не по другую сторону витрины, как в реальной жизни. Мы только что переместились в другой узел информационной сети, который на самом деле может размещаться рядом с ассенизаторской службой политеха, или детской приключенческой игрой, или бухгалтерией страховой компании.

Она оглядела просторный и очень шикарный торговый зал. Слышалась тихая музыка, которую Рени поспешно заблокировала, – сигналы на подсознанку могли подаваться самыми разными способами, а она вовсе не желала, выйдя из магазина, обнаружить, что купила какую-нибудь дорогую цацку. Стены и пол иллюзорного магазина покрывали изящные абстрактные узоры; сами товары размещались на низеньких пьедесталах и, казалось, светились изнутри, как священнные реликвии.

– Замечаешь, что окон нет?

Ксаббу послушно огляделся.

– Но ведь, когда мы входили, по обе стороны двери была прозрачная витрина.

– Только снаружи. Витрины – это эквивалент страницы в каталоге, сделать их несложно. А вот показывать, что творится в Лямбдамаге перед фасадом магазина, намного сложнее и дороже, да вдобавок отвлекает покупателей. Поэтому внутри окон нет.

– И покупателей тоже. Это не слишком людное место.

– Как посмотреть. Заходя, я не изменила параметры по умолчанию. Если ты помнишь с прошлой недели урок по терминологии, это…

–… Параметры, которые вы получаете, если не укажете иначе.

– Именно. Для магазинов это обычно означает «в одиночестве перед товаром». Если мы захотим, то можем увидеть тех клиентов, которые позволяют себя увидеть. – Рени шевельнула пальцами, и в зале на мгновение проявилось полдюжины склонившихся над пьедесталами симов. – Если захотим, можем прямо сейчас вызвать продавца. Или, если мы проторчим здесь достаточно долго, он проявится сам, чтобы помочь нам выбрать.

Ксаббу скользнул над полом к ближайшему тускло поблескивающему пульту.

– Это образцы товаров?

– Некоторых из товаров. Мы можем изменить их набор или осмотреть только те вещи, которые нас интересуют. Мы можем вообще убрать торговый зал и просматривать текстовый каталог с иллюстрациями. Боюсь, обычно я так и поступаю.

– Живущий у родника не видит снов о жажде . – Ксаббу тихонько рассмеялся.

– Еще одна поговорка твоего народа?

– Моего отца, – поправил бушмен и протянул короткопалую руку к одному из пультов, тонкому прямоугольничку, удобно ложащемуся в симулированную ладонь. – Можно потрогать?

– Да, но осязать его ты сможешь лишь постольку, поскольку позволит костюм. У нас, боюсь, довольно примитивное снаряжение.

Ксаббу повертел пульт в руках.

– Я чувствую его вес. Впечатляет. И в экране отражаемся мы! Хотя, как я понимаю, это не более реальность, чем та вода, что вы создали на нашем первом занятии.

– Да, хотя над этим кто-то трудился куда дольше, чем я над той лужей.

– Добрый день, граждане. – Рядом появилась симпатичная чернокожая девушка на пару лет моложе Рени. Ксаббу виновато отпрянул, и она улыбнулась. – Вас интересуют устройства персонального доступа?

– Спасибо, сегодня мы просто пришли посмотреть. – Рени задержала взгляд на идеально отглаженной складочке на брюках продавщицы, на белоснежных зубах. – Мой друг…

– Скажите, вы гражданка или марионетка? – спросил вдруг Ксаббу.

Женщина обернулась к нему.

– Я конструкт типа Е, – ответила она; голос ее оставался доброжелательным и успокаивающим, – отвечающий всем условиям ООН для торговой рекламы. Если вы хотите иметь дело с гражданином, скажите, и я соединю вас.

– Нет-нет, – поспешно перебила ее Рени, – не стоит. Мой друг впервые в Лямбдамаге и просто полюбопытствовал.

Улыбка держалась на лице продавщицы, как приклеенная, хотя Рени показалось, что она несколько поблекла. Глупо, конечно, – кто же станет закладывать в марионетку чувство собственного достоинства?

– Я рада, что сумела ответить на ваш вопрос. Могу ли я сообщить вам что-то об этом или другом продукте «Криттапонг электроникс»?

Движимая смутным ощущением вины, Рени попросила продавщицу – марионетку , напомнила она себе, пару слов на ассемблере – показать им пульт.

– Это «фрихэнд», последнее слово в технологии персонального доступа, – начала марионетка, – обеспечивающая наиболее полное распознавание голоса среди всех устройств сравнимой цены. Пульт также позволяет программировать заранее сотни домашних дел, фильтрует телефонные звонки и выполняет множество других функций, выведших «Криттапонг» в ряд крупнейших азиатских производителей бытовой инфотехники…

Пока марионетка описывала Ксаббу функцию распознавания голоса, Рени раздумывала, по случайности продавщица оказалась негритянкой или ее вызвали специально, учитывая сетевой номер и адрес самой Рени.

Через пару минут они уже стояли на симулированной улице.

– Кстати, к твоему сведению, – заметила Рени, – спрашивать людей, граждане они или марионетки, не очень вежливо. Большинство продавцов – марионетки, если ты специально не укажешь обратного.

– Но мне показалось, вы говорили, что закон…

– Есть закон. Но есть и обычай, и довольно хрупкий. Если в разговоре с гражданином ты задашь ему этот вопрос, то как бы намекнешь, что он… достаточно скучен или предсказуем, чтобы быть машиной.

– А… То есть спрашивать стоит, только будучи уверенным, что перед тобой марионетка.

– Или если тебе очень, очень нужно это узнать.

– Но зачем это может понадобиться?

Рени ухмыльнулась.

– Ну, допустим, ты познакомишься здесь с кем-нибудь и влюбишься. Пойдем, поищем место, где присесть.


Ксаббу вздохнул и выпрямился. Его серый сим постоянно проваливался в кресло.

– Я все еще многого не понимаю, – пожаловался он. – Мы еще… еще… в Лямбдамаге, верно?

– Верно. Это одна из его главных площадей.

– Но чем тут можно заниматься? Мы не способны ни есть, ни пить…

– Можно отдохнуть. ВР – это как дальняя поездка на автомобиле: вроде бы ничего не делаешь, а устаешь страшно.

Как кровь остается красной жидкостью, в какой бы артерии она ни струилась, так и толпа, заполнявшая улицы, казалась однородной в разных районах Лямбдамага. Та часть клиентов магазина, что проплывала, проходила и проползала мимо «Булева кафе», ничем на вид не отличалась от толпы, которую Рени и Ксаббу видели в первые минуты своего визита или на улицах сектора бытовой электроники. Самые примитивные симы, соответствовавшие обычно самым редким гостям, часто останавливались поглазеть. Другие, более разработанные, многоцветные, разодетые, точно на вечеринку, сбивались кучками. А некоторые носили сверхсложные симуляции, в которых не стыдно было бы показаться в самых стильных заведениях Внутреннего Района, – симы как прекрасные юные боги, притягивавшие взгляды всех прохожих.

– Но почему кафе? Почему не скамейка в парке?

Рени повернулась к Ксаббу. Плечи его устало поникли. Скоро придется снять его с линии. Легко забывается, каким ударом по нервам может стать первый визит в сеть.

– «Кафе» звучит солиднее. Шучу. Во-первых, мы могли бы есть и пить здесь, будь у нас необходимое оборудование. С имплантами, как у богачей, мы могли бы испробовать блюда, которых в реальном мире не найдешь. Но даже настоящее кафе – это не просто место, где можно выпить и закусить. – Она взмахнула рукой, и вокруг заструилась мелодия струнного квартета Пуленка, заглушая ослабший уличный гул. – По сути дела, мы нанимаем пространство, где можем просто быть – остановиться, подумать, поболтать, поглазеть на людей, не путаясь у них под ногами. И в отличие от реального ресторана, стоит вам заплатить за столик, и официант всегда к вашим услугам, по первому же зову.

Ксаббу откинулся на спинку кресла.

– Недостает только пива.

– Будет, когда сойдем с линии, обещаю. Выпьем за твой первый день в сети.

Ее спутник глянул на улицу, потом повернулся, озирая само «Булево кафе». Колыхались полосатые занавески, хотя ветра не было. Официанты и официантки в чистеньких белых передниках сновали между столиками, ловко управляясь с уставленными неимоверным количеством стаканов подносиками, хотя столы перед большинством посетителей были девственно чисты.

– Красивое место, миз Сулавейо.

– Можно просто Рени.

– Хорошо. Это красивое место, Рени. Но почему так много пустых столиков? Если это, как вы сказали, недорого…

– Не все хотят, чтобы их видели, хотя быть здесь совершенным невидимкой невозможно. – Она указала на безупречную симуляцию черного железного столика, абсолютно пустого, если не считать вазы с изящнейшими маргаритками на белоснежной скатерти. – Видишь цветы? На скольких пустых столиках они стоят?

– Почти на всех.

– Это означает, что там кто-то сидит – точнее, занимает виртуальное пространство. Но они не хотят, чтобы их видели. Может, они тайные любовники, может, у них знаменитые, легко узнаваемые симы. А может, они просто забыли снять функцию по умолчанию, оставленную предыдущими посетителями.

Ксаббу подозрительно окинул взглядом пустой столик.

– А мы видимы?

– Конечно. Мне прятать нечего. Только разговор заглушила – иначе стоит нам выйти отсюда, как на нас налетят торгаши. Будут предлагать карты, справочники, так называемые «апгрейд-пакеты»… Новичков они обожают.

– И большинство здесь просто сидит? Как мы?

– Есть разнообразные виртуальные развлечения для тех, кому скучно просто глазеть на толпу. Танцы, творчество, комедия… Просто я не запрашивала к ним доступа. Хочешь посмотреть?

– Нет, Рени, спасибо. Тишина мне приятнее.

Тишина продлилась недолго. Громоподобный взрыв заставил Рени подскочить. Толпа на улице перед кафе взвихрилась и рассеялась, как стадо антилоп перед нападающим львом.

На образовавшемся пустом месте стояли шесть симов, все мускулистые мужчины в дубленой коже с заклепками. Они орали друг на друга, потрясая здоровенными пулеметами. Рени подкрутила громкость, чтобы и ей с Ксаббу было слышно.

– Мы вам велели держаться подальше от улицы Энгельбарт! – ревел один сим на монотонном американском английском, опуская свой пулемет, так что тот торчал на уровне бедра, как черный стальной фаллос.

– Скорее свинья полетит, чем мы станем слушать барков! – заорал в ответ другой. – Пошел в свою задницу, мальчишка!

На дуле пулемета первого мужчины вспыхнула огненная звезда. Звук «чпок-чпок-чпок» прорвался даже сквозь наушники Рени. Парень, которому советовали держаться подальше от улицы Энгельбарт, расплескался по указанному тракту лужами крови, клочьями мяса и кишок. Толпа с воплем ужаса пыталась расступиться еще дальше. Загремели пистолеты, и еще двое здоровенных мужчин рухнули на тротуар, истекая кровью из обугленных черных дыр. Оставшиеся подняли оружие, злобно глянули друг на друга и испарились.

– Идиоты. – Рени повернулась к Ксаббу, но тот тоже исчез. Мгновенный испуг прошел, когда Рени заметила макушку серого сима, торчащую из-за кресла. – Вернись, Ксаббу. Это просто молодежь дурная шалит.

– Он застрелил его! – Ксаббу возвратился в кресло, опасливо глядя на толпу, уже скрывшую место недавнего происшествия.

– Симуляция, не забывай. Никто никого не застрелил. Просто нельзя такие фокусы показывать в общественных местах. Школьники, наверное. – На мгновение Рени с беспокойством подумала о Стивене, но это была шуточка не в его характере. Да и неоткуда ему было получить доступ к таким сложным симам. Богатые бездельники, вот это кто был. – Если их поймают, то могут лишить привилегий доступа.

– Так и это все фальшивка?

– Фальшивка. Трюк нахальных сетевиков.

– Это и правда странный мир, Рени. Думаю, мне уже пора возвращаться.

Она была права – для первого визита он слишком задержался.

– Не «возвращаться», – мягко поправила она. – Сойти с линии. Такие вещи помогают не забыть, что мы не в реальной жизни.

– Тогда сходим с линии?

– Верно.

Рени повела рукой, и контакт прервался.

* * *

Пиво было холодное, Ксаббу – усталый, но счастливый, и Рени только было собралась расслабиться, как заметила, что ее пульт мигает. Подумала было наплевать – батарейки садились, а на малом напряжении всякое случается, – но в это время приоритетные сообщения могли приходить только из дома, а Стивен уже пару часов как должен был вернуться из школы.

Узел в пивном баре не работал, подсевшие батарейки не позволяли навести связь прямо со стола, так что ей пришлось извиниться перед Ксаббу и, щурясь на послеполуденном солнце, выйти на улицу в поисках общедоступного узла. Район был не из лучших; по асфальту несло ветром, как осенние листья, огрызки пластиковой пленки, на обочинах валялись пустые бутылки и ампулы в бумажных пакетиках. Прежде чем она нашла узел, исписанный граффити, но действующий, пришлось протащиться целых четыре квартала.

Странно было видеть совсем рядом с наманикюренным мирком политеха совсем другой, мир энтропии, где все обращалось в пыль, мусор, ошметки сухой краски. Даже газончик вокруг общественного узла был сугубо формальный – клок выжженной земли и тощей сухой травы.

Рени подергала вилку разъема в розетке, пока не достигла чего-то, напоминающего нормальный контакт. Узел был голосовой, и ей пришлось выслушать с дюжину телефонных гудков, прежде чем кто-то поднял трубку.

– Ч-что там? – пробурчал ее отец.

– Папа? На мой пульт шел звонок. Это Стивен меня вызывал?

– Этот шкет? Нет, девочка, я сам звонил. Я хотел сказать, что больше т-терпеть не намерен. Мужику надо отдыхать. Твой братец, он и приятели его, шумят слишком. Я ему велел прибраться в кухне, он говорит, не его дело…

– Это не его дело. Если он убирает комнату…

– Уймись, девка. Вы все думаете, отца можно вот так вот заткнуть. Так я этого поганца выставил за дверь, чтоб ему пусто было, и если ты сейчас же не придешь и не приберешь, что вы тут развели, и тебя в-вышвырну.

– Ты – что ? Что значит – вышвырнул?

В голосе Длинного Джозефа зазвучали пьяно-хитроватые нотки.

– Сама слышала. Вытурил из дома эту хитрую задницу. Хочет стоять с приятелями на ушах – у них пусть и живет. А мне нужен покой.

– Ты… ты!.. – Рени с трудом сглотнула. Когда на ее отца находило такое настроение, он только и ждал, с кем бы повздорить; а заряд уверенности в собственной правоте позволял ему затягивать ссору на много дней. – Это нечестно. Стивену нужны друзья.

– Не нравится – можешь убираться за ним вслед.

Рени повесила трубку и долгие секунды глядела на тонкую полоску желтой кадмиевой краски, проведенную по стенке узла, длинный хвостик граффити столько сложного, что Рени не могла ничего в нем разобрать. Глаза ее наполнились слезами. Бывали минуты, когда она понимала стремление к насилию, заставлявшее малолетних сетевиков понарошку разносить друг друга в клочья из пулеметов. Иногда она понимала даже тех, кто берет в руки настоящие пулеметы.

Когда она выдергивала шнур, вилка осталась в розетке. Рени тупо глянула на оборвавшийся шнур, потом швырнула его на пол. Там он и остался, как маленькая дохлая змейка.

* * *

– Ему всего лишь одиннадцать! Ты не можешь вышвырнуть его только за то, что он шумел! В конце концов, по закону он имеет право тут жить!

– А, теперь ты меня еще в полицию потащишь, девка? – По рубашке Длинного Джозефа расползались мокрые пятна под мышками. Ногти на босых ногах были длинные и желтые. В эту минуту Рени его ненавидела.

– Ты не можешь так поступить!

– И ты иди! Иди-иди, нечего таким умникам в моем доме торчать. Я твоей матери говорил, пока жива была покойница, – зазнается эта девчонка. Вид на себя напускает!

Рени шагнула к нему, обогнув стол. Голова ее, казалось, вот-вот взорвется.

– Ну давай, выброси меня, старый болван! А кто будет для тебя стирать, готовить? Долго ты протянешь на правительственных харчах, без моей зарплаты?

Джозеф Сулавейо тоскливо всплеснул длинными руками.

– И это ты мне говоришь? Мне, который тебя родил? Который тебя в школу эту африканерскую гонял, чтобы ты ерундистикой своей компухерной занималась?

– В школу я ходила сама . – Головная боль превратилась в шипастый ледяной шар. – Это я четыре года впахивала в кафешке, прибираясь за другими студентами. Теперь у меня есть хорошая работа, а я вынуждена, придя домой, за тобой мусор выгребать. – Рени схватила грязный стакан, в котором засохли с прошлого вечера остатки молока, хотела грохнуть его об пол, чтобы тот разлетелся на тысячу острых осколков вроде тех, что уже звенели в ее голове, но через секунду поставила стакан обратно и отвернулась, тяжело дыша. – Где он?

– Где кто?

– Черт бы тебя драл , ты прекрасно знаешь кто!!! Где Стивен?

– Откуда мне знать? – Длинный Джозеф шарил в буфете, выискивая выпитую два дня назад бутылку дешевого вина. – С дружком своим драным ушел. Этим, Эдди. Куда ты вино мое задевала, девка?

Рени развернулась и ворвалась в свою комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь. Говорить с отцом было совершенно невозможно. Зачем она только пыталась?

На столе стояла фотография – отец двадцать лет назад, высокий, красивый, темнокожий. Рядом стояла мать в сарафане без бретелек, прикрывая глаза ладонью от маргейтского [11] летнего солнца. На руках отца примостилась сама Рени, лет трех-четырех, в фантастическом головном уборе, в котором голова казалась больше всего тела. Маленькая ладошка вцепилась в летнюю рубаху отца, точно якорь, удерживающий ее от власти течений судьбы.

Рени покривила рот и сморгнула слезы. Нечего смотреть на старые снимки. Оба ее родителя мертвы – или почти мертвы. Это была жуткая мысль, но оттого не менее правдивая.

В ящике комода она нашла последнюю запасную батарейку, засунула в пульт и позвонила домой Эдди.

Ответил сам Эдди, чему Рени не удивилась – Матси, мать Эдди, больше времени проводила, пьянствуя с приятелями, чем дома с сыном. Отчасти потому Эдди давно отбился от рук, и, хотя по натуре он был неплохим парнем, Рени смотрела на их дружбу со Стивеном косо.

«Господи, да ты на себя глянь, – укорила она себя, ожидая, пока Эдди позовет ее брата, – старухой становишься – только и радости, что на всех ворчать».

– Рени?

– Да, Стивен, это я. С тобой все в порядке? Он тебя не ударил, нет?

– Нет. Куда старому алкашу меня поймать.

Несмотря на обуревавший ее гнев, Рени ощутила укол страха, услыхав, как Стивен говорит об отце.

– Слушай, ты можешь там остаться на ночь… ну, пока папа утихомирится? Дай я поговорю с матерью Эдди.

– Ее тут нет, но она сказала, что не против.

Рени нахмурилась.

– Все равно, попроси ее позвонить. Я с ней поговорить хочу. Стивен, не вешай трубку!

– Тут я. – Голос у него был мрачный.

– Что с Соки? Ты так и не сказал, он появился в школе после… ну, когда у вас были неприятности?

Стивен поколебался.

– Он болел.

– Знаю. Но в школу-то он пришел?

– Нет. Его предки в Дурбан умотали. Кажется, они там с какой-то тетушкой живут.

Рени побарабанила пальцами по пульту, пока не сообразила, что едва не оборвала связь.

– Стивен, включи, пожалуйста, видео.

– Сломалось. Эддина сестренка уронила блок.

Рени пришло в голову, что это может оказаться и враньем – может, Стивен с приятелем занимаются какой-нибудь дрянью и не хотят, чтобы их видели. Она вздохнула. До квартиры Эдди сорок минут на автобусе, а сил у нее никаких не осталось. Ни на что.

– Позвони мне завтра, когда вернешься из школы. Когда мама Эдди вернется?

– Скоро.

– А вы двое чем заниматься будете, пока она не вернется?

– Ничем. – В голосе брата определенно прозвучала нотка самозащиты. – Ну, по сети полазаем. Футбол посмотрим.

– Стивен… – начала Рени и осеклась. Ей не понравилась собственная вопросительная интонация. Как Стивену научиться самостоятельности, если она будет обходиться с ним, как с младенцем? Собственный отец всего пару часов назад засыпал его обвинениями, а потом вышвырнул из дома. – Стивен, я тебе верю. Позвони завтра, ладно?

– Ладно.

Телефон пискнул, и Стивен исчез.

Рени взбила подушку и вытянулась в кровати, пытаясь как-то унять боль в голове и шее. Она хотела сегодня вечером прочесть статью в специальном журнале – такие вещи всегда стоит иметь в загашнике на случай переаттестации, – но слишком вымоталась. Разогреть в микроволновке замороженный обед, посмотреть новости. И попытаться не ворочаться часами в кровати от беспокойства.

Еще один вечер псу под хвост.

* * *

– Вы взволнованы, миз Сулавейо. Я могу чем-то помочь?

У Рени перехватило дыхание.

– Меня зовут Рени. И так меня и называй, Ксаббу, а то я чувствую себя бабушкой.

– Извините. Я не хотел вас обидеть.

Узкое лицо бушмена было необычно серьезным. Он поднял галстук и начал внимательно изучать узоры на нем.

Рени стерла с экрана диаграмму, над которой трудилась последние полчаса, вытащила сигарету и сорвала зажигалку.

– Это ты извини. Я не имела права… В общем, я прошу прощения. – Она опустила плечи, глядя на плывущие перед небесно-синим экраном клубы дыма. – Ты ничего не рассказывал о своей семье. Почти ничего.

Рени ощутила на себе его пристальный взгляд. Подняла глаза – Ксаббу и впрямь смотрел на нее, так внимательно, будто из вопроса о семье с помощью дедукции узнал что-то о ее собственных проблемах. Недооценивать бушмена не стоило. Он уже осилил основы программирования и начинал залезать в области, от которых у многих других студентов случались истерики. Скоро он начнет задавать коды на уровне серьезного программиста. И все это – за каких-то несколько месяцев. Если ради этого он учился ночами, Рени не представляла, когда он вообще спит.

– Моя семья? – переспросил он. – В наших краях это слово означает нечто иное. У меня очень большая семья, но вы, я полагаю, имели в виду моих родителей.

– И сестер. И братьев.

– Родных братьев у меня нет, хотя есть двоюродные. Есть две младшие сестренки, обе еще живут с моим народом. Там живет и моя мать, хотя она нездорова. – Судя по выражению его лица, вернее, отсутствию всякого выражения, та была больна серьезно. – Отец мой умер много лет назад.

– Прости. Отчего он умер? Если ты не против, расскажи…

– Сердце его остановилось, – ответил Ксаббу просто, но холодность его тона насторожила Рени.

Ксаббу часто был формален в разговоре, но очень редко – замкнут. Она напомнила ему о боли, которой он не желал делиться. Что ж, это ей понятно.

– А каково это – расти у вас? Наверно, совсем не так, как здесь.

Улыбка вернулась, хоть и едва заметная.

– Я в этом не так уверен, Рени. В дельте мы живем большей частью под открытым небом, и это, конечно, совсем не то, что под городской крышей – знаете, мне до сих пор иногда трудно бывает заснуть. Тогда я выхожу спать в сад, чтобы ощущать ветер, видеть звезды. Моя квартирная хозяйка думает, что я немного помешан. – Он усмехнулся и прикрыл глаза. – Но в остальном, мне кажется, детство остается детством. Я играл, задавал вопросы обо всем, что меня окружало, порой делал то, что мне не разрешали, и бывал за это наказан. Каждый день я видел, как мои родители уходят на работу, а когда подрос – отправился в школу.

– Школу? В болотах Окаванго?

– Не ту, что знакома вам, Рени, – без электронных стен и шлемов ВР. В такую школу я попал намного позже. Моя мать и ее родственники учили меня всему, что мне следовало знать. Я не говорил, что у нас было одинаковое детство, – просто я не вижу принципиальной разницы. Когда меня впервые наказали за непослушание, я забрел слишком близко к реке. Моя мать боялась, что меня утащит крокодил. Полагаю, вас в первый раз наказали за что-то иное.

– Верно. Правда, электронных стен в школе не было и у меня. Когда я была девочкой, нам доставалась лишь пара устаревших микрокомпьютеров. Теперь такие поместили бы в музей.

– Мой мир тоже изменился со времен моего детства. Поэтому я и попал сюда.

– Что ты имеешь в виду?

Ксаббу покачал головой, неторопливо, с жалостью, будто это Рени была студенткой, вцепившейся в собственную нелепую теорию. Но когда он заговорил, то лишь для того, чтобы сменить тему.

– Рени, вы спрашиваете о моей семье из любопытства? Или какая-то собственная проблема не дает вам покоя? Вы выглядите опечаленной.

На мгновение Рени едва не поддалась искушению сказать: «Нет, у меня все прекрасно». Как-то не пристало учителю жаловаться студенту на домашние невзгоды, даже если оба, по сути, ровесники. Но она уже считала Ксаббу своим другом – довольно странным из-за необычного происхождения, но все же другом. Непосильная нагрузка – растить младшего брата, присматривать за мрачным и склочным отцом – привела к тому, что Рени растеряла почти всех университетских друзей, а новых завести как-то не получалось.

– Я… я правда беспокоюсь. – Она сглотнула, ненавидя собственную слабость, нелепые свои проблемы, но отступать было поздно. – Мой отец выкинул из дома моего младшего братишку – тому всего одиннадцать. Но папаше вздумалось упереться, и он не пускает Стивена назад, пока тот не извинится. А тот упрям не меньше – надеюсь, ни в чем другом он в отца не пошел. – Собственный гнев немного удивил Рени. – И тоже не сдается. Он уже три недели торчит у приятеля – три недели! Я его почти не вижу, почти не говорю с ним.

Ксаббу кивнул.

– Я понимаю вашу тревогу. У моего народа тот, кто ссорится с родней, тоже переезжает к другим родственникам. Но мы живем тесно и часто видимся друг с другом.

– Вот-вот. Стивен все еще ходит в школу – я проверяла в учительской, – и мать Эдди, его приятеля, говорит, что с ним все в порядке. Я только не знаю, насколько ей самой можно доверять, вот в чем проблема. – Рени встала и, оставляя за собой дымный след, прошла к дальней стене, чтобы размять ноги. – Я талдычу им снова и снова, хотя мне все уже надоело. Двое мужиков – один старый, другой малый, но ни один не хочет признать, что ошибся.

– Но вы сказали, что ваш младший брат был прав , – заметил Ксаббу. – Если он извинится, то выкажет уважение отцу, это верно, – но если он примет чужую вину, то подчинится несправедливости ради мира. Кажется, вы боитесь, что это будет для него дурным уроком.

– Именно. Его народ – мой народ – десятилетиями боролся против этого. – Рени сердито передернула плечами и затушила сигарету. – Да не в политике дело. Я не хочу, чтобы он решил, будто тот, кто силен, – прав; что, если тебя ударили, можно просто обернуться и найти кого послабее, чтобы врезать ему от души, для разрядки. Я не хочу, чтобы он кончил, как… как его…

Ксаббу посмотрел ей в глаза. Ясно было, что он может закончить фразу за нее, но не хочет.

После долгой паузы Рени откашлялась.

– Мы тратим время занятий. Извини. Попробуем эту диаграмму еще раз? Я знаю, это скучно, но для экзаменов это выучить надо, как бы хорошо у тебя ни получалось все остальное.

Ксаббу вопросительно поднял бровь, но Рени сделала вид, что не заметила.

* * *

Ксаббу стоял на краю утеса. Внизу простирался крутой склон, глянцево-черный и стеклянно-гладкий. В ладони бушмена лежали старомодные карманные часы. Под взглядом Рени Ксаббу принялся разбирать их.

– Отойди от края! – крикнула она. Как он не видит опасности? – Не стой так близко!

Ксаббу, прищурившись, глянул на ее и улыбнулся.

– Я должен узнать, как они работают. Там внутри сидит дух.

Не успела Рени окликнуть его снова, он дернулся, поднял руку, глядя на нее с детским изумлением: на ладони его появилась капелька крови, округлая, как кабошон, и скатилась вниз.

– Они меня укусили, – сказал он. Отшатнулся – и рухнул вниз с обрыва.

Рени вдруг оказалась на самом краю, глядя вниз. Ксаббу исчез. Она шарила взглядом в глубине, но видела только туман и белых длиннокрылых птиц, кружащих во мгле с печальными криками: «Твиип, твиип, твиип…»


Она проснулась. Сердце ее еще отплясывало. Пищал пульт, тихо, но настойчиво. Рени на ощупь нашла его на тумбочке. Дисплей часов показывал 2:27am.

– Ответ . – Рени открыла экран.

Только через секунду она признала Эдди, приятеля Стивена. Он плакал, и слезы серебряными дорожками стекали по освещенному синим ночником лицу. Сердце Рени замерло и оледенело.

– Рени…

– Где Стивен?

– Он… Рени, ему плохо… Я не знаю…

– Что значит «плохо»? Где твоя мама? Давай ее сюда.

– Ее дома нет.

– Господи Боже!.. Насколько плохо, Эдди? Отвечай!

– Он не просыпается. Я не знаю, Рени. Он больной.

Руки ее тряслись.

– Ты уверен? Он не просто спит?

Эдди помотал головой, испуганный и разнервничавшийся.

– Я встал. А он… он просто лежит на полу.

– Прикрой его чем-нибудь. Одеялом. Я сейчас буду. Скажешь маме, когда она… а, ну ее к черту. Я сейчас.

Рени вызвала «скорую» на адрес Эдди, потом такси. В нервном ожидании она шарила по всем ящикам в поисках наличных на дорогу. Кредита таксисты не давали уже давно – Длинный Джозеф израсходовал его весь.


Вокруг многоквартирки Эдди не было никаких признаков жизни – ни «скорой помощи», ни полиции. Только горел свет в паре окон. Сквозь холодный ужас Рени прорвался гнев. Тридцать пять минут, и ни ответа ни привета. Вот и живи после этого в Пайнтауне! В подъезде что-то хрустело под ногами.

От руки нацарапанная записка сообщала, что электронный замок на парадной двери не работает. Уже после этого кто-то для надежности выломал замок ломом. Лестница воняла, как и положено лестнице, но к обычным запахам прибавлялся еще один – слабый, но резкий запах гари, будто от давнего пожара. Рени мчалась по лестнице, прыгая через две ступеньки. К тому времени, когда она добралась до искомой квартиры, она совсем запыхалась. Дверь открыл Эдди; за его спиной маячили две глазастые маленькие сестренки. В квартире было темно, если не считать неверного света стенного экрана. Эдди стоял неподвижно, пошевеливая челюстями, видимо, в ужасе ожидая наказания. Рени не стала ждать, пока он придумает, чем отговориться.

Стивен лежал на ковре в спальне, свернувшись калачиком, прижав руки к груди. Рени сдернула шерстяное одеяло, тряхнула брата за плечо, сначала мягко, потом сильнее, зовя его по имени. Затем она повернула его на спину, ужаснувшись неестественной вялости мышц, пощупала узкую грудь, пульс на сонной артерии. Стивен дышал, но очень медленно, и сердцебиение тоже казалось сильным, но неторопливым. На педагогических курсах Рени пришлось изучать основы первой помощи, но из памяти выветрилось почти все, кроме согревания пострадавшего и искусственного дыхания «рот в рот». Стивену явно не требовалось ни то, ни другое. Рени подняла его, крепко прижала к себе, пытаясь хоть так, хоть как-то вернуть его. Тельце брата казалось тяжелым. Он уже давно не позволял ей вот так открыто обнимать себя. И от ощущения этой вялой тяжести у себя на руках Рени вдруг похолодела.

– Эдди, что тут произошло? – Сердце ее словно уже много часов колотилось пулеметной дробью. – Вы что, наркотики принимали? Заряжались?

Приятель Стивена решительно замотал головой.

– Мы ничего не делали! Ничего!

Рени глубоко вздохнула, пытаясь прочистить мозги. В серебристо-голубом свете квартира казалась сюрреалистической свалкой: всюду игрушки, одежда, немытые тарелки, ни одного места свободного.

– Что вы ели? Стивен ел что-то другое, не то, что вы?

Эдди снова покачал головой.

– Мы просто заготовки разогрели.

Он махнул рукой в сторону коробок от быстрозамороженных обедов, оставленных, как и следовало ожидать, на кухонной стойке.

Рени прижалась щекой к губам брата, просто чтобы ощутить его дыхание, теплое, чуть сладковатое. Глаза ее наполнились слезами.

– Рассказывай, что случилось. Все рассказывай. Черт, где эта скорая?!

Если верить Эдди, ничего предосудительного они и вправду не делали. Мать его ушла к сестре, обещав до полуночи вернуться. Они скачали пару фильмов – не тех, что Рени разрешила бы Стивену смотреть дома, но ничего столь ужасного, что могло произвести физический эффект, – приготовили поесть, отослали спать Эддиных сестренок, а сами потрепались еще немного, прежде чем лечь.

–… Но я проснулся. Не знаю зачем. Стивена не было. Я подумал, он в туалет пошел или еще что, а он не возвращался. И вроде как запах стоял странный; я подумал, мы что-то в печке забыли, ну и вышел… – Эдди дал петуха и сглотнул. – А он лежит…

От стука незапертая дверь распахнулась настежь. В квартиру ворвались два фельдшера, в спортивных костюмах, как штурмовики, и проворно отобрали у Рени Стивена. Ей не хотелось отдавать брата этим незнакомцам, пусть даже она сама их вызвала, и часть гнева и напряжения она излила, высказав фельдшерам, что думает по поводу времени их прибытия. Те игнорировали ее, с профессиональной бойкостью измеряя жизненные показатели Стивена. Машинная эффективность их действий все замедлялась по мере того, как они обнаруживали то, что Рени уже знала: Стивен жив, но без сознания, и без видимой тому причины.

– Мы отвезем его в больницу, – сказал один фельдшер с таким видом, будто делал ей одолжение.

– Я поеду с вами. – Рени не хотела оставлять Эдди одного с сестренками – один Бог знает, когда явится их мамаша, – поэтому вызывала еще одно такси и поспешно нацарапала записку с объяснением, куда все делись. Поскольку в местной таксомоторной компании ее отец не успел засветиться, Рени смогла расплатиться кредиткой.

Когда фельдшеры грузили тельце Стивена в белый фургон, Рени стиснула в ладонях неподвижную руку брата и наклонилась, чтобы поцеловать его.


CЕТЕПЕРЕДАЧА/ИСКУССТВО: Начинается ретроспектива Т. Т. Дженсена.

(Изображение: «Двухдверная липкая металлическая чешуя» Дженсена.)

ГОЛОС:… Для создания выставленных «внезапных скульптурных акций» беглого художника из Сан-Франциско Тилламука Тэлларда Дженсена, основанных на образах автомобильных гонок из фильмов двадцатого столетия, требуются ни о чем не подозревающие участники, что справедливо и по отношению к этой легендарной скульптуре, стоившей трех машин и многочисленных жертв, за которую Дженсен до сих пор разыскивается властями…

Глава 4

Сияющий город

Таргор сидел и потягивал мед. Немногочисленные посетители таверны рассматривали его, когда думали, что он этого не замечает, но быстро отводили глаза, едва он поглядывал на них в ответ. Облаченный от шеи до пят в черную кожу и в ожерелье из острых как бритва зубов мугрха на груди, он явно принадлежал к личностям, которых задевать не стоит, пусть даже непреднамеренно.

Подобная предосторожность делала посетителей даже мудрее, чем им думалось. Таргор был не просто воином-наемником, известным во всей Срединной стране благодаря буйному нраву и быстрому мечу. Сегодня он пребывал в еще более паршивом настроении, чем обычно. У него ушло много времени на поиски «Хвоста вайверна», а тот, кто назначил ему встречу в этой таверне, должен был появиться еще когда объявили последнюю смену стражи, то есть уже давно. А теперь Таргор был вынужден сидеть и ждать. И его нетерпение, и его меч Жизнегуб с выгравированными на клинке рунами казались слишком большими для этой таверны с низкими потолками. В довершение всего мед оказался водянистым и кислым.

Таргор разглядывал змеиное гнездо белых шрамов на своем широком кулаке, когда сзади послышался легкий шум, словно человек желал лишь дать знать о своем присутствии. Схватившись за обтянутую кожей рукоятку Жизнегуба, Таргор обернулся и уставился пронзительными голубыми глазами на нервничающего хозяина таверны.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал тот. Он был высок, но толст. Таргор решил, что меч не понадобится, даже если у хозяина на уме недоброе – хотя его выпученные глаза и бледные щеки вряд ли об этом свидетельствовали, – и вопросительно приподнял брови: он не любил зря разбрасываться словами.

– По вкусу ли вам мед? – спросил хозяин. – Он местный. Сделан прямо здесь, в долине Силнор.

– Это лошадиная моча. И я не хотел бы повстречаться с лошадью.

Хозяин рассмеялся, громко и нервно.

– Нет, конечно, нет, конечно, нет. – Смех завершился истеричным хихиканьем, когда взгляд хозяина устремился на Жизнегуб в длинных черных ножнах. – Дело в том, сэр, дело в том… что кое-кто ждет снаружи. Говорит, будто хочет поговорить с вами.

– Со мной? Он что, назвал мое имя?

– Нет, сэр! Нет! Я его даже не знаю. Понятия не имею, как вас зовут, и знать не желаю. – Он смолк, переводя дыхание. – Хотя я уверен, что это весьма уважаемое и звучное имя, сэр.

Таргор поморщился.

– Так с чего ты решил, что он хочет говорить со мной? И как он выглядит?

– Очень просто, сэр. Он сказал «большой тип» – прошу прощения, сэр, – «одетый в черное». Как вы сами видите, вы здесь самый крупный мужчина, к тому же одеты в черное, так и есть. Так что сами понимаете…

Таргор поднял руку – хозяин умолк.

– И?..

– «И», сэр? А, как он выглядит? Этого я не могу вам сказать, сэр. Уже темновато, а на нем плащ с капюшоном. Вероятно, весьма уважаемый господин, не сомневаюсь, но как он выглядит, не могу вам сказать. Плащ с капюшоном. Спасибо, сэр. Простите, что потревожил.

Хозяин заторопился прочь, весьма проворно для мужчины такой комплекции. Таргор нахмурился. Кто же его ждет? Волшебник Дрейра Джарх? Говорят, он путешествует инкогнито в этой части Срединной страны и, уж конечно, имеет зуб-другой на Таргора – одно лишь происшествие с Ониксовым Кораблем сделало бы их вечными врагами, а то была лишь их последняя по счету стычка. Или это преследуемый всадник Кейтлинн, принц эльфов в изгнании? Хоть бледный эльф и не заклятый враг Таргора, он наверняка захочет свести с ним кое-какие счеты после того, что произошло во время их путешествия через долину Мифандор. Кто еще может искать встречи с воином в этом маловероятном месте? Какие-нибудь местные задиры, которых он оскорбил? Таргор безжалостно расправлялся с этими головорезами на перекрестках дорог, но сомневался, что им не терпится так скоро ввязаться в новую стычку, даже из засады.

Ничего не оставалось, как только пойти и посмотреть. Когда он встал, поскрипывая кожей, посетители таверны принялись внимательно разглядывать свои кубки, только две самые храбрые местные шлюхи, когда Таргор проходил мимо, взглянули на него с восхищением. Таргор потянул за рукоятку Жизнегуба и, убедившись, что меч легко выходит из ножен, подошел к двери.

Над конюшней висела полная и жирная луна, заливая низкие крыши маслянистым светом. Таргор закрыл за собой дверь и остановился, слегка покачиваясь и притворяясь пьяным, но его ястребиные глаза зорко оглядывали все вокруг по привычке, приобретенной за тысячи подобных ночей, наполненных лунным светом, магией и кровью.

Из тени под деревом выскользнула фигура, шагнула вперед. Пальцы Таргора сжались на рукоятке меча, а слух напряженно ловил малейший звук, который мог выдать расположение других нападающих.

– Таргор? – Фигура в капюшоне остановилась в нескольких шагах от него. – Черт, да ты что, пьян?

Наемник прищурился.

– Пифлит? Где тебя носило? Мы должны были встретиться час назад, и в таверне, а не на улице.

– Кое-что… кое-что случилось. Меня задержали. А когда я пришел сюда, то не мог войти, не привлекая внимания… – Пифлит пошатнулся, и вовсе не потому, что притворялся пьяным.

Сделав два быстрых шага, Таргор оказался рядом и успел подхватить падающего человечка. Плащ на груди Пифлита распахнулся, и Таргор увидел расползающееся на его груди темное пятно.

– О боги, да что с тобой?

Пифлит слабо улыбнулся.

– Какие-то бандиты на перекрестке – думаю, местные грабители. Я убил двоих, но остались еще четверо.

Таргор выругался.

– Я встретился с ними вчера, – сказал он. – Тогда их было двенадцать. Я удивлен, что они так быстро принялись за старое.

– Надо же человеку как-то зарабатывать империалы. – Пифлит поморщился. – Это был последний удар перед тем, как я вырвался. Наверное, не смертельный, но, клянусь богами, больно!

– Тогда пошли. Надо заняться раной. Сегодня, в ночь полнолуния, у нас есть и другие дела, а ты мне нужен рядом. А потом мы с тобой проделаем магический фокус.

– Магический фокус? – переспросил Пифлит и поморщился, когда Таргор снова поставил его на ноги.

– Да. Мы вернемся на тот перекресток и превратим четверку в ноль.


Рана Пифлита оказалась длинной, кровоточащей, но неглубокой. После перевязки коротышка выпил несколько чашек крепкого вина, полезного для кроветворения, и заявил, что готов ехать. Поскольку тяжелую физическую работу в запланированном ночном мероприятии предстояло делать Таргору, слова воришки наемника удовлетворили. Луна висела в небе еще высоко, когда они оставили за спиной «Хвост вайверна» с его посетителями.

Долина Силнор была продолговатой и узкой расщелиной, пересекавшей горы Кошачьего хребта. Когда всадники направили лошадей по узкой горной тропе к выходу из долины, Таргор подумал, что кота нужно долго морить голодом, чтобы его спина стала такой же костлявой и шишковатой.

Здесь, в горах, жизнь и шум долин казались бесконечно далекими. Леса были густыми и угнетающе безмолвными. Если бы не яркий лунный свет, подумал воин, могло показаться, будто они сидят на дне колодца. Ему доводилось бывать в местах и пострашнее, но мало где столь тягостное настроение одолевало его с такой силой, как в этой части Кошачьего хребта.

Кажется, атмосфера страха придавила и Пифлита.

– Здесь не место для вора, – сказал он. – Мы ценим темноту, но лишь как укрытие, когда подбираемся ко всяким блестящим штучкам. Приятно также продать потом краденое барахлишко и купить что-нибудь получше, чем мох и камни.

– Если все пройдет удачно, – ухмыльнулся Таргор, – ты сможешь купить себе небольшой город. А в придачу к нему столько игрушек и яркого света, сколько пожелаешь.

– А если нас постигнет неудача, то я, конечно, пожалею, что не остался на перекрестке сражаться с теми бандитами.

– Несомненно.

Некоторое время они ехали в почти полном безмолвии, нарушаемом лишь мягким постукиванием копыт. Извилистая тропка поднималась вверх, петляя среди кривых деревьев и одиночных валунов странной формы, на поверхности которых лунный свет выявлял едва заметные высеченные изображения. Почти все они были непонятными, и все – неприятными на вид.

– Говорят, здесь когда-то обитали Древние, – с наигранной небрежностью заметил Пифлит.

– Говорят.

– Давно, разумеется. Столетия назад. Но не сейчас.

Таргор кивнул и едва заметно украдкой улыбнулся, уловив нервозность в тоне Пифлита. Из всех ныне живущих лишь Дрейра Джарх и парочка других волшебников знали о Древних больше Таргора, но теперь уже никто не боялся этих выродившихся обитателей глубин. Если у древней расы еще и остались здесь какие-нибудь форпосты, так пусть нападают первыми. Кровью они истекают как и любое другое существо – хотя и медленнее, – и Таргор собственноручно уже отправил в ад немалое их число. Пусть идут! Сегодня ночью они волновали его меньше всего.

– Ты ничего не слышал? – спросил Пифлит.

Таргор сильной рукой натянул поводья, останавливая своего коня по кличке Черный Ветер. И точно, где-то вдалеке раздавались писклявые звуки, напоминающие…

– Музыка, – буркнул он. – Наверное, тебя будут ждать развлечения, без которых ты так страдал.

Глаза Пифлита расширились.

– У меня нет желания встречаться с этими музыкантами.

– Возможно, у тебя не будет выбора. – Таргор посмотрел на небо, затем на узкую тропу. Странная музыка смолкла. – Тропа к ущелью Массанек пересекает горы здесь и ведет в этом направлении.

Пифлит сглотнул.

– Я знал, что у меня будет повод пожалеть, что я отправился с тобой.

– Если эти дудочники окажутся самым худшим, что мы услышим или увидим сегодня ночью, – ответил Таргор, негромко рассмеявшись, – и мы найдем то, что ищем, ты проклянешь себя уже за то, что колебался.

– Если, воин. Если.

Таргор развернул жеребца вправо и двинулся по почти невидимой тропе, уходящей в густую тьму.


Долина Массанек, залитая лунным светом, напоминала огромного темного зверя, чья дурная слава усугублялась долгим одиночеством. Даже деревья на горных склонах замирали, не спускаясь в нее, словно опасались коснуться ее почвы; росшая там трава была короткой и редкой. Ущелье было шрамом в лесной чаще, пустым местом.

Почти пустым, отметил Таргор.

В центре, частично окутанное начавшим подниматься туманом, виднелось большое кольцо из камней. Внутри кольца располагался курган.

Пифлит склонил голову набок.

– Музыка опять стихла. С чего бы это?

– Если пытаться понять смысл подобных штучек, можно и свихнуться. – Таргор спешился и привязал поводья к ветке дерева.

Жеребец уже нервничал, хотя всю жизнь ходил по тропкам, о которых другие лошади и не подозревали. Нет смысла тащить его вниз, к середине ущелья.

– С той же легкостью можно свихнуться, если попытаться понять смысл всего этого. – Пифлит уставился на высокие камни и вздрогнул. – Нехорошо осквернять могилы, Таргор. А осквернять могилу волшебницы с дурной репутацией можно лишь полностью отвергнув здравый смысл.

Таргор вынул из ножен Жизнегуб. Прохладный свет луны окрасил руны серебристой голубизной.

– Будь Ксалиса Тол жива, ты бы ей понравился, маленький вор. Мне говорили, что у нее имелся целый гарем невысоких и хорошо сложенных парней вроде тебя. С какой стати ей менять привычки? Лишь потому, что она умерла?

– Не шути так! Слова «обрученный с Ксалисой Тол» стали синонимом скверной сделки – несколько дней сводящего с ума блаженства, а затем годы мук. – Вор прищурился. – В любом случае ей предстоит встреча не со мной. Если ты передумал, что ж, хорошо, но я не пойду туда вместо тебя.

– Я не передумал, – оскалился Таргор. – Я только подшутил над тобой – уж больно ты был бледен. Но, наверное, твоя бледность из-за лунного света. Ты захватил свиток Нантеора?

– Да. – Пифлит сунул руку в седельную сумку и извлек кусок кожи, свернутый в толстый рулон. Таргор, похоже, догадался, что это за кожа. – Я едва не угодил на клыки кабана-оборотня, когда его добывал, – добавил Пифлит. – И помни, ты обещал, что с ним ничего не случится. Его уже ждет покупатель!

– Ничего не случится… со свитком. – Таргор взял его, слегка встревоженный: свиток словно извивался в руке. – А теперь следуй за мной. Тебе ничего не грозит: ты будешь оставаться на безопасном расстоянии.

– На безопасном расстоянии – это означает, по ту сторону гор, – жалобно простонал Пифлит, но все же зашагал следом.

Туман окружил путников подобно толпе попрошаек, хватая за ноги холодными щупальцами. Вскоре они приблизились к огромному кольцу из камней, отбрасывающему широкие тени на залитый лунным светом туман.

– Да существует ли на свете магический артефакт, достойный такого риска? – тихо спросил Пифлит. – Насколько ценна маска Ксалисы Тол для тебя, ведь ты не волшебник?

– Ровно настолько, насколько она ценна для волшебника, нанявшего меня, чтобы украсть ее, – ответил Таргор. – Пятьдесят бриллиантов по империалу каждый.

– Пятьдесят! О боги!

– Да. А теперь заткнись.

Таргор еще не договорил, а ветер вновь донес до них странную музыку – зловещее, негармоничное взвизгивание флейт. Пифлит выпучил глаза, но промолчал. Парочка прокралась между двумя ближайшими камнями, игнорируя вырезанные на них символы, и остановилась у подножия большого кургана.

Воин вновь посмотрел на вора, взглядом подкрепляя приказ молчать, потом наклонился и стал орудовать Жизнегубом, словно обычным крестьянским инструментом. Вскоре Таргор вырезал и снял широкую полосу дерна. Когда он начал разбирать открывшуюся под дерном каменную стену, из отверстия пахнуло гниением и странными ароматами. На холме встревоженно заржали лошади.

Сделав достаточно большую для своих широких плеч дыру, Таргор знаком велел своему компаньону подать ему свиток Нантеора. Когда он развернул его и прошептал слова, которым его научил волшебник, – слова, которые он выучил, не понимая смысла, – нарисованные на свитке символы вспыхнули красным; одновременно тускло-красное свечение вспыхнуло и в глубине кургана. Когда оно угасло, а руны на свитке тоже перестали светиться, Таргор свернул свиток и протянул его Пифлиту. Потом вынул кремень с кресалом, запалил принесенную с собой ветку – под яркой луной факел ему не был нужен – и пролез через дыру в гробницу Ксалисы Тол. Обернувшись, он в последний раз увидел по ту сторону прохода силуэт встревоженного Пифлита, очерченный лунным светом.

Первое впечатление от внутренности кургана оказалось одновременно и устрашающим, и ободряющим. В дальнем конце помещения виднелось еще одно отверстие – на сей раз в виде двери странной формы, – ведущее вниз, снова в темноту: большой курган был лишь чем-то вроде прихожей над подземельем. Но ничего другого Таргор и не ожидал. В старинной книге его клиента-волшебника место, где Ксалиса Тол замуровала себя перед смертью, описывалось как «лабиринт».

Таргор снял с пояса мешочек и высыпал его содержимое на ладонь. Светящиеся семена, каждое из которых было лишь пылинкой света в этом темном месте, укажут ему обратный путь, и ему не придется бродить под землей вечно. Таргор слыл одним из отчаяннейших храбрецов, но и он желал встретить день своей смерти под открытым небом. Его отец, проживший почти всю жизнь в полурабстве на железных рудниках Боррикара, погиб при обвале туннеля. То была страшная и недостойная человека смерть.

Прокладывая себе путь среди свисающих с потолка влажных белых корней и приближаясь к двери в дальнем конце помещения, Таргор заметил нечто странное и неожиданное: в двух-трех шагах справа от двери что-то мерцало, словно угли затухающего костра, хотя не отбрасывало никакого света на земляные стены. На его глазах мерцание разгорелось, ярко вспыхнуло и превратилось в висящее в воздухе отверстие, испускающее желтый свет. Зарычав, воин поднял Жизнегуб, гадая, уж не сработали ли отвлекающие его чары, но руны на клинке не вспыхнули от присутствия магии, а воздух в кургане пахнул лишь влажной землей и – едва заметно – чем-то мумифицированным, то есть как и обычно в погребальных камерах.

Он замер, напрягая мышцы до железной твердости, ожидая появления из этой магической двери какого-нибудь демона или колдуна. Так ничего и не дождавшись, он приблизился к сияющему отверстию и протянул к нему руку. Тепла он не ощутил, лишь свет. Еще раз оглядевшись вокруг – без осторожности Таргор не пережил бы столько смертельно опасных приключений, – он наклонился и заглянул в яркий портал.

Таргор ахнул, не веря своим глазам.

Тянулись долгие секунды. Он не шевелился. Не подал он признаков жизни и тогда, когда Пифлит, просунув голову в отверстие, позвал его – сперва тихо, а потом все громче и тревожнее. Воин словно окаменел, превратившись в обтянутый черной кожей сталагмит.

– Таргор! – Пифлит уже кричал, но товарищ его словно и не слышал. – Музыка заиграла снова, Таргор! – Через секунду вор встревожился еще больше. – Сюда кто-то идет! Охранник гробницы! Таргор!

Наемник стряхнул с себя притягательную силу золотого свечения и покачнулся, словно пробуждаясь от глубокого сна. Затем – ошеломленный Пифлит наблюдал за ним с ужасом – обернулся к иссохшему трупу некогда великого воина, вышедшему из темной двери в дальней стене кургана. Движения Таргора были еще более медленными и сонными. Он едва успел поднять Жизнегуб, как закованная в броню мумия обрушила ему на голову ржавый боевой топор, расколов череп до первого позвонка.


Таргор шевельнулся в серой пустоте. В памяти еще звучали изумленные крики Пифлита. Его изумление было не меньшим.

«Я мертв! Я мертв! Но как я могу быть мертв?»

В такое было невозможно поверить.

«То был лич. Тупой и неуклюжий лич. Я убивал их тысячами. Ну как меня могло прикончить подобное ничтожество?»

Несколько секунд он отчаянно всматривался в омывающее его серое ничто, но не обнаружил никаких решений, никаких задач. Тогда он отключился и снова стал Орландо Гардинером.

* * *

Орландо выдернул разъем и сел. События потрясли его настолько, что он долго шарил руками в воздухе, пока не нащупал поддерживающие голову подушки, затем изменил форму кровати, чтобы можно было сидеть. На его коже выступили жемчужинки пота. Ныла затекшая от долгой неподвижности шея. Голова тоже болела, и пробивающийся в окна спальни дневной свет отнюдь не помогал от этой боли избавиться. Он хрипло произнес команду и превратил окно в черную стену. Нужно было поразмыслить.

Таргор мертв. Шок оказался настолько велик, что ему было трудно думать о чем-то другом, хотя тем для размышлений имелось предостаточно. Он создавал Таргора – он превратил себя в Таргора – четыре полных напряженного труда года. Он ухитрялся выживать в любых ситуациях и превратился в персонаж, которому завидовали все игроки сети. Он стал самым знаменитым персонажем в игре о Срединной стране. Его нанимали для каждой битвы, он был первым кандидатом для всякой важной работы. А теперь Таргор мертв, и череп ему разрубил ничтожный, почти не стоящий внимания раздражитель с нижних уровней – жалкий лич! Эти проклятые штуковины рассеяны по всем темницам и гробницам симмира, дешевые и вездесущие, как фантики.

Орландо взял со столика у кровати пластиковую бутылку и напился. Его бил легкий озноб. В голове пульсировало, словно именно по ней ударил топором хранитель гробницы. Все случилось с такой ошеломляющей внезапностью.

Это сияющее отверстие, это сверкающее и золотое непонятно что… оно было гораздо более крупным и странным, чем что угодно в этом приключении. В любом приключении. Или кто-то из соперников подставил ему окончательную ловушку, или же произошло нечто выходящее за пределы его понимания.

Он видел… город, сияющий и величественный город цвета залитого солнцем янтаря. Он не был одним из окруженных стенами псевдосредневековых городов, разбросанных по симмиру, игровой территории под названием «Срединная страна». Это видение было чужим, но неуловимо современным, метрополисом с изысканно украшенными зданиями, не уступающим высотой сооружениям Гонконга или Токиокагамы.

Но он был и чем-то большим, чем некий фантастический образ: в городе ощущалось нечто реальное, более реальное, чем что угодно виденное в сети. По сравнению с тщательно созданными фракталами игрового мира, город ослеплял своим величием и превосходством, словно драгоценный камень, лежащий на куче мусора. Морфер, Дитер Кабо, Дюк Слоулефт… да как мог кто-то из соперников Орландо протащить в Срединную страну такое ? Да ни одно игровое жюри мира не позволит подобным образом менять основы игрового симмира. Город попросту принадлежит гораздо более высокому уровню реальности, чем тот, на котором он играл. Ему даже показалось, что даже к более высокому, чем сама РЖ.

Изумительный город. Он обязан быть реальным – или, по крайней мере, чем-то иным, а не порождением сети. Почти всю свою жизнь Орландо провел в сети и знал ее так же хорошо, как лоцман из девятнадцатого века, водивший корабли по Миссисиппи, знал реку. А это что-то новое, на порядок выше. Кто-то… или что-то… пыталось с ним общаться.

Неудивительно, что лич сумел подкрасться к нему незаметно. Пифлит, наверное, решил, что его компаньон сошел с ума. Орландо нахмурился. Надо связаться с Фредериксом и все объяснить, но сейчас он еще не готов к такому разговору. Слишком многое следует обдумать. Таргор, другое «я» Орландо Гардинера, был мертв. И это лишь одна из его проблем.

Как следует поступать парнишке четырнадцати лет, когда его коснулись боги?


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Демонстрация протеста в Штутгарте.

(Изображение: панорама толпы людей, держащих в руках зажженные свечи.)

ГОЛОС: Тысячи собравшихся в Штутгарте почтили маршем протеста память двадцати трех бездомных, убитых германской федеральной полицией во время мятежа бездомных.

(Изображение: плачущий юноша с рассеченной головой.)

СВИДЕТЕЛЬ: Они были в броне. Шипы торчали. Они просто шли и шли…

Глава 5

Мировой пожар

Плоский экран выводил Рени из себя. Все равно что кипятить воду на открытом огне, чтобы постирать одежду. Только в подобной заштатной больничке…

Она выругалась и снова ткнула пальцем в экран. В этот раз она проскочила с разгона букву «С» и половину «Т», прежде чем исхитрилась остановить разматывающийся список. Ну почему добыть информацию так тяжело? Это жестоко! Можно подумать, ей карантина этого нелепого мало!

Плакаты, предупреждающие о букаву-4, висели по всему Пайнтауну, но большую часть их так плотно покрывали граффити, что Рени так и не удосужилась прочесть ни одного. Она знала, что в Дурбане наблюдались вспышки болезни, и даже слыхала разговор двух женщин о том, как умерла от этой заразы чья-то дочь, слетавшая в Центральную Африку, но ей никогда бы не пришло в голову, что весь медицинский центр дурбанского пригорода может оказаться под официальным ооновским карантином согласно процедуре защиты от вируса букаву.

«Если это такая опасная инфекция, – зло подумала она, – какого черта сюда везут незараженных больных?» Ей невыносимо было думать, что ее брат, уже сраженный какой-то неизвестной чумой, может заразиться болезнью еще более страшной там, куда она привезла его в надежде на помощь.

Но даже в гневе она понимала причину. Она сама работала в государственном учреждении. Денег не хватало – а когда их хватает? Если бы власти могли выделить для борьбы с вирусом букаву отдельную больницу, они так бы и поступили. Больничное начальство тоже вряд ли счастливо, пытаясь работать в жестких рамках карантинных мероприятий. Может, в этом даже есть что-то утешительное: в Дурбане еще не так много больных б-4, чтобы забить ими целую больницу.

Слабое, конечно, утешение.

Рени все же заставила дряхлый интерфейс показать ей раздел под буквой «С» и ввела свой код посетителя. Перед «Сулавейо, Стивен» стояло: «Состояние без изменений». Это значило, что она может посетить брата. Но видеть Стивена в сейчас – лишь разрывать себе сердце. И посещением это назвать было трудно.

Пока Рени забиралась в энкостюм, медбрат прочел ей последние новости о состоянии Стивена, хотя мог сообщить немногое сверх того, что сказали ей три коротких слова на мониторе в вестибюле. Этот монолог стал настолько знаком ей за последние дни, что она могла декламировать его наизусть. Она отпустила медбрата, когда тот закончил, как бы ни хотелось ей цепляться за соломинку официальности и задавать вопросы человеку в белом халате. Она знала, что ответа не получит. Никаких известных вирусов – включая, слава Богу, признаки смертоносной заразы, от которой так старательно защищался госпиталь. Никаких тромбов, закупорок, мозговых травм. Ничего. Просто мальчишка, который лег и не просыпается уже двадцать два дня.

Рени прошаркала по коридору, придерживая воздушный шланг, чтобы не зацепиться. Доктора, медсестры да, наверное, и другие посетители – в энкостюме все на одно лицо – спешили мимо, шипя и пощелкивая масками. Это походило на старую видеозапись пилотируемого космического полета; проходя мимо большого окна, Рени почти ожидала увидеть за ним усеяные звездами просторы Галактики или кольца Сатурна. Но за стеклом была лишь еще одна палата, полная завешенных пологами кроватей, еще одно кладбище живых мертвецов.

По дороге на четвертый этаж Рени дважды остановили и попросили показать посетительский пропуск. Хотя оба чиновника изучали бумажку довольно долго – совместный эффект издыхающего принтера и плексигласовых лицевых стекол энкостюмов, – это не вызвало у Рени раздражения. Скорее ее смутно успокоило то, что госпиталь всерьез относится к карантину. Болезнь сразила Стивена так быстро, так страшно… так загадочно… что казалась проявлением чьей-то злобной воли. Рени боялась за своего младшего братишку, боялась чего-то, чего и сама не могла бы определить. Чужая настороженность ее только радовала.

Она отчаянно мечтала о выздоровлении брата, но еще больше боялась, как бы ему не стало хуже. А потому горе и облегчение смешались в ее душе, когда она своими глазами увидала Стивена, лежащего на кровати все в той же позе, и мониторы, чьи показатели к этому времени были знакомы ей, как собственный адрес.

«О Боже. Маленький мой мужчина…» Такой крохотный на этой огромной кровати. Как может быть столь тихим, неподвижным такой сорванец, как Стивен? И почему она, кормившая его, защищавшая, укрывавшая одеялом на ночь, бывшая ему матерью во всех значениях этого слова, кроме биологического, – почему она не может ничем ему помочь? Невероятно. Но это – реальность.

Она села на краешек кровати, вложила руку в перчатке в другую перчатку, побольше, вплавленную в материал защитной палатки. Осторожно раздвинув пальцами паутину проводов, оплетавшую датчики на черепе, она провела пальцами по знакомому и любимому лицу, по крутому лбу, по курносому носу. Это предельное отчуждение отзывалось в Рени странной ностальгией. Так они могли бы встретиться в ВР – да хотя бы во Внутреннем Районе…

Цепочку воспоминаний прервали чьи-то шаги. Сама одетая в энкостюм, Рени все же подскочила, увидав на пороге палаты белый призрак.

– Извините, что напугала вас, миз Сулавейо.

– А, это вы. Есть перемены?

Доктор Чандхар наклонилась, разглядывая панели мониторов, но даже Рени понимала, что ничего нового узреть ей не удастся.

– Боюсь, все так же. Простите.

Рени пожала плечами – жест смирения; как говорили тяжесть под ложечкой, жар подступающих слез – ложного. Но плакать бесполезно. Только лицевое стекло запотеет.

– Почему никто не хочет мне сказать, в чем дело?

Доктор покачала головой – вернее, помотала шлемом энкостюма.

– Вы же образованная женщина, миз Сулавейо. Иногда медицина не может дать ответов – только догадки. А сейчас у нас и догадок нет. Но все может измениться. По крайней мере, его состояние стабильно.

– Стабильно! Да, как у кактуса в горшке!

Слезы все же хлынули. Рени снова повернулась к Стивену, хотя из-за слез не видела ничего.

Пластмассовая, нелюдская рука коснулась ее плеча.

– Простите. Мы делаем все, что можем.

– Это что? – Рени очень старалась, чтобы голос ее не дрожал, но не хлюпать носом не получалось. Черт, да как же высморкаться в этом клятом костюме? – Скажите мне, что именно вы делаете? Помимо того, что ставите на солнышко и поливаете вовремя.

– У вашего брата редкий случай, но не уникальный. – Голос доктора Чандхар приобрел особенную интонацию – «для разговора с трудными родственниками». – Были – и бывают до сих пор – дети, без видимых причин впадавшие в подобное коматозное состояние. Некоторые из них самопроизвольно выздоравливали: в один прекрасный день просыпались и просили поесть.

– А остальные? Те, что не встали и не потребовали мороженого?

Доктор сняла руку с плеча Рени.

– Мы стараемся по мере своих сил, миз Сулавейо. А вы не можете помочь нам ничем, кроме того, что и так делаете – приходите к Стивену, чтобы он ощущал ваши прикосновения и слышал знакомый голос.

– Я знаю. Вы говорили мне. Это значит, очевидно, что мне следует говорить со Стивеном, а не доставать вас. – Рени судорожно перевела дыхание. Слезы перестали течь, но капельки еще оседали на лицевом стекле. – Я не хотела срывать на вас злость, доктор. У вас и без того хватает проблем.

– В последние месяцы нам приходится особенно нелегко. Я порой сама удивляюсь, зачем пошла в медицину. – Доктор Чандхар повернулась к выходу. – Но приятно, когда ты кому-то помогаешь, а у меня это иногда выходит. Это большое счастье, миз Сулавейо. Надеюсь, мы разделим его, когда Стивен к нам вернется.

Рени смотрела, как удаляется по коридору белесая фигура. Потом дверь закрылась. Больше всего Рени бесило, что хотя она просто мечтала сорвать на ком-то свою ярость, найти козла отпущения, это не получалось. Врачи действительно делали все, что могли. Несмотря на бедность, в больнице провели все тесты, которые могли хотя бы намекнуть на причину загадочной хвори Стивена. Но причин не было. Не было и ответов. И некого винить.

«Кроме Господа Бога, – подумала Рени. – Может быть». Но от этого проку не будет. Да еще, быть может, Длинный Джозеф Сулавейо причастен к этому каким-то боком.

Рени снова дотронулась до лица Стивена. Она надеялась, что где-то внутри этого бессознательного тела он может слышать и чувствовать ее даже через два слоя пластика.

– Я принесла книгу, Стивен. На сей раз не из моих, а из твоих любимых.

Рени грустно улыбнулась. Она всегда пыталась заставить его читать африканские книги – рассказы, книги по истории, сказки племен их предков, – хотела, чтобы он гордился своим наследием в мире, где подобные бастионы быстро сокрушал неумолимый, как ледник, поток культуры «первого мира». Но вкусы Стивена в этом направлении не распространялись.

Она включила свой пульт, увеличила шрифт, чтобы читать не напрягаясь, убрала картинки: она не хотела их видеть, а Стивен не мог.

– Это «Сетевые сыщики», – сказала она и начала читать: – «Гиперблок Малибу перекрыт полностью», – воскликнул Маскер, вламываясь в дверь и отпуская скимдоску в соседнюю комнату с удивительной для него небрежностью. Пристраиваясь на полке, «Зингрей-220» сбил несколько других досок, но Маскер даже не обратил внимания – так потрясла его новость. «У них пребольшие распознатели на каждой вточке».

«Это тяжелая гнусновость!», – ответил Ковш, отпуская голобликующий пульт парить в воздухе и поворачиваясь к своему взволнованному приятелю. – «Должно быть, там большие проблемы – на два входа!»


– Если бы ты пошел его навестить!..

Длинный Джозеф стиснул голову руками, словно пытался защититься от шума.

– Я же ходил, нет?

– Два раза! Ты был там два раза: в тот день, когда его туда отвезли, и когда доктор вытащила тебя на конференцию.

– А что ты еще хочешь? Он болен. Думаешь, я туда должен каждый день шляться, как ты? Он все равно болен. Сколько ни ходи, лучше ему не станет.

Рени внутренне кипела. Как можно быть настолько невыносимым?

– Папа, он твой сын. Он ребенок. Он лежит в этой больнице, один…

– И ни хрена не слышит! Я ходил, говорил с ним, и ни хрена он не слышит! Что попусту языком трепать? А ты ему еще книжки читаешь…

– Может быть, знакомый голос поможет ему вернуться. – Рени примолкла, мысленно моля Господа ее доверчивого детства дать ей сил – Господа, который милосерднее, чем тот, в какого она могла бы поверить теперь. – Папа, может, ему как раз и нужно слышать твой голос? Так сказал доктор…

Глаза Длинного Джозефа забегали, будто он искал выход, лицо хищно заострилось.

– Это что за ересь?

– Стивен с тобой поссорился. Ты на него накричал, сказал, чтобы он не возвращался больше. А теперь с ним что-то случилось, и может быть, где-то в глубине сна он боится возвращаться. Думает, что ты еще злишься на него, и не возвращается.

Длинный Джозеф вскочил с дивана, пытаясь прикрыть испуг наглостью.

– Да это… ты со мной так не говори, девчонка, и никаким докторам я так о себе говорить не позволю. – Он протопал в кухню и принялся шарить в буфете. – Ерундень этакая. Меня он боится? Да я ему просто мозги вправил. Даже пальцем не тронул.

– Его там нет.

Шум в буфете стих.

– Чего?

– Его там нет. Я не покупала вина.

– Ты мне не говори, за чем я пошел!

– Ладно. Как знаешь.

Голова у Рени болела. Она так устала, что с удовольствием просидела бы в кресле до завтрашнего утра. На работе, в транспорте, в больнице со Стивеном – она не меньше четырнадцати часов проводила вне дома. Вот вам и век информации – куда ни глянь, надо с кем-то встречаться , куда-то идти , в основном пешком, потому что долбаные электрички, мать их, опять не ходят!.. Кибернетическая эпоха. Срань.

Длинный Джозеф вернулся в гостиную.

– Ухожу. Мужику покой нужен.

Рени решила сделать последнюю попытку.

– Послушай, папа, что бы ты там ни думал, Стивену хорошо будет услышать твой голос. Пойдем к нему вместе.

Он поднял руку, словно замахиваясь на кого-то, потом прикрыл глаза ладонью. Лицо его исказилось от отчаяния.

– Пойти туда, – повторил он. – Так я должен идти туда и смотреть, как мой сын умирает.

– Он не умирает! – Рени подскочила.

– Да ну? Он носится по дому? Он в футбол гоняет? – Длинный Джозеф взмахнул руками. – Нет, он лежит в больнице, как его мама. Ты с бабушкой была тогда, ты не помнишь. А я три недели сидел с ней, смотрел, как она лежит, обгорелая. Пытался поить ее, когда она плакала. Смотрел, как она медленно умирает. – Он несколько раз моргнул, потом внезапно отвернулся, опустив плечи, будто в ожидании удара плетью. Голос его изменился до неузнаваемости. – Я… много времени просидел в той больнице.

Глаза Рени наполнились слезами. Голос на секунду изменил ей.

– Папа!

– Хватит, девчонка, – произнес он, не оборачиваясь. – Я пойду с тобой. Я его отец. Не учи меня, что я должен делать.

– Ты пойдешь? Может, завтра?

Длинный Джозеф сердито рыкнул.

– У меня дела. Я скажу тебе, когда пойдем.

– Пожалуйста, поскорее, папа! – Она старалась говорить помягче. – Ты нужен ему.

– Пойду я, черт бы тебя драл. Снова эту хламиду дурную натягивать. Только ты мне не говори, когда идти.

Он отворил дверь, все еще не желая – или страшась – встретиться с дочерью взглядом, и прошаркал на лестницу.

Измученная, запутавшаяся, Рени еще долго пялилась на закрытую дверь. Что-то случилось, но она никак не могла осознать что. На мгновение она ощутила к отцу ту любовь, какую питала раньше – когда он так старался сохранить семью после смерти жены, работал на трех работах, советовал дочери учиться и даже пытался помочь ей и бабушке Уме Бонгела нянчиться с малышом Стивеном. Но когда Ума умерла, а Рени выросла, он сдался. Длинный Джозеф, которого она помнила, исчез навсегда.

Рени вздохнула. Так это или нет, у нее пока нет сил разбираться.

Она поглубже вжалась в кресло, морщась от головной боли. Болеутоляющих она, конечно, забыла купить, а если что-то не сделает она сама, этого не сделает никто. Включив стенной экран, она запустила первое, на что наткнулась, – рекламный ролик об отпусках на Тасмании, – и реклама окатила ее, вымывая все мысли. На мгновение ей захотелось иметь в квартире одну из дорогих полносенсорных моделей, чтобы можно было выйти на этот пляж, понюхать яблоневый цвет, ощутить песок под ногами и праздничную свободу, так настойчиво предлагаемую программой.

Все что угодно, лишь бы не стояли перед глазами опущенные плечи отца и незрячие глаза брата.


Проснувшись от звонка, Рени машинально потянулась за пультом. Восемь утра. Но звонил не будильник. Может, это из больницы?

– Ответ! – крикнула она.

Ничего не случилось.

С трудом приняв сидячее положение, Рени наконец сообразила, что звонит не телефон, а селектор входной двери. Натянув халат, она проковыляла через гостиную. На полу валялся стул, как иссохший труп какого-то странного зверя, – жертва позднего возвращения подвыпившего Длинного Джозефа. Рени нажала на контакт.

– Кто там?

– Миз Сулавейо? – Голос принадлежал Ксаббу. – Простите, что побеспокоил.

– Ксаббу? Что ты тут делаешь?

– Сейчас объясню – ничего страшного не случилось.

Рени оглядела квартиру – и в лучшие времена неубранную, а теперь явно свидетельствующую о кумулятивном отсутствии хозяйки. Из спальни доносился рокочущий храп отца.

– Сейчас спущусь. Подожди.


Ксаббу выглядел обычно – только надел совершенно безупречную белую рубашку. Рени оглядела его с ног до головы, смущенная и немного ошарашенная.

– Надеюсь, я не слишком вас побеспокоил, – улыбнулся бушмен. – Я пришел в университет рано утром – я люблю, когда никого нет вокруг. А там была бомба.

– Еще одна? О Господи…

– Не настоящая – по крайней мере, ничего не взорвалось. Но был предупреждающий звонок. Так что территорию очистили. Я подумал, что вам вряд ли сообщили, и решил, что стоит избавить вас от бесполезной поездки.

– Спасибо. Подожди минутку. – Рени вытащила свой пульт и проверила э-почту. Пришло стандартное сообщение из ректората о том, что политех закрыт «до дальнейшего уведомления», так что Ксаббу действительно избавил ее от лишней поездки. Но ей внезапно пришло в голову, что он мог и просто позвонить. Она подняла глаза. Бушмен улыбался. Почти невозможно было вообразить, что в этом ясном взгляде таится обман, – но какого черта он тащился в самый Пайнтаун?

Взгляд Рени натолкнулся на отглаженные складочки белой рубашки. «Может, это ухаживание такое?», – промелькнула ошеломительная мысль. Может, это у него такая привычка на свидания приглашать? Рени была не совсем уверена в том, какие чувства у нее вызывает эта мысль – скорее всего, острое смущение.

– Ну, раз политех закрыт, – медленно проговорила она, – то у тебя, наверное, свободный день. – Второе лицо она употребила намеренно.

– Тогда я бы хотел пригласить моего учителя поесть… э… на завтрак? – Улыбка Ксаббу померцала и угасла, сменившись пронзительным пристальным взглядом. – Вы были очень печальны, миз… Рени. Вы очень печальны; но вы были мне хорошим другом, а сейчас, кажется, друг очень нужен вам самой.

– Я… думаю… – Она поколебалась, но не нашла причины отказать. Было полвосьмого утра; квартира казалась отвратительной, брат лежал в госпитале под кислородной палаткой, а мысль о том, что придется торчать в одной кухне с медленно приходящим в себя отцом – когда тот проснется, то есть не раньше полудня, – вызвала у Рени острую судорогу в напряженных плечах. – Что ж, – ответила она. – Пошли.


Если у Ксаббу и имелись какие-то романтические поползновения, выказывать их он не торопился. Покуда они брели в сторону делового центра Пайнтауна, бушмен смотрел куда угодно, только не на Рени. Его полузакрытые глаза, которые так легко было счесть сонными или застенчивыми, внимательно и быстро оглядывали заколоченные окна, осыпающуюся краску, мусор, летящий по мостовой, как картонное перекати-поле.

– Боюсь, это не лучшая часть города, – не выдержала Рени.

– Я живу в Честервилле, – ответил Ксаббу. – Там немного побогаче, хотя народу на улицах меньше. Но меня поражает – и, должен признаться, пугает немного – человековость этого места.

– Это как?

– Я сказал что-то не то? Может быть, «человечность»? Я хотел сказать, что все здесь – да и все города, что я видел с тех пор, как ушел от своего народа, – построено, чтобы отгораживаться от земли, скрывать ее от взгляда и мысли. Камни увезены, кусты выжжены, все покрыто смолой. – Он шлепнул подошвой сандалии по растрескавшемуся асфальту. – Даже деревья здесь вроде того бедолаги – привезены и посажены людьми. Люди превращают места, где живут, в горы грязи и щебня, вроде термитников – но что случится, когда весь мир превратится в один большой термитник и не останется буша?

Рени покачала головой.

– А что нам остается? Если бы это был буш, он не смог бы прокормить столько народу. Мы бы голодали. Убивали бы друг друга.

– А что будут делать люди, когда не останется буша, который можно выжигать? – Ксаббу нагнулся, чтобы подобрать пластмассовое кольцо, уже неопределимый ископаемый след нынешней цивилизации. Сложив пальцы лодочкой, он нацепил кольцо на запястье и с кисловатой полуулыбкой осмотрел свою новую цацку. – Голодать? Убивать друг друга? Проблема останется, только мы к этому времени всю землю покроем асфальтом, бетоном, цементом и… как он называется?.. фибрамидом. Так что когда придет время убивать, умрет куда больше народу.

– Мы уйдем в космос. – Рени махнула рукой в серое небо. – Мы… ну, не знаю – заселим другие планеты.

Ксаббу покивал.

– Ну-ну.


Кафе «У Джонни» было переполнено. Большей частью в него захаживали дальнобойщики на трассе Дурбан-Претория, здоровенные дружелюбные мужики в солнечных очках и ярких рубашках. Пожалуй, даже слишком дружелюбные – протискиваясь к свободной кабинке, Рени успела получить предложение руки и сердца и несколько других, менее пристойных. Она стиснула зубы, стараясь не улыбаться даже на самые безобидные и уважительные обращения, – стоит кого-то обнадежить, так не отвяжешься.

Но кое-что в «Джонни» ей нравилось – прежде всего настоящая еда. Слишком многие ресторанчики и кафе в эти дни не предлагали ничего, кроме американского фаст-фуда: разогретых гамбургеров, сосисок в булочке с клейким сырным соусом и неизбежной кока-колы с картошкой фри – этих хлеба и вина торгашеской веры. Но на здешней кухне кто-то – может, даже сам Джонни, если он существовал, – действительно стряпал.

Кроме чашки крепкого «водительского» кофе Рени заказала хлеб с маслом и медом и тарелку жареного риса с земляными орешками. Ксаббу заказал себе то же самое, но когда принесли тарелку, он уставился в нее с явным ужасом.

– Так много?

– Это в основном крахмал. Не хочешь – не доедай.

– А вы не доедите?

Рени посмеялась.

– Спасибо, мне своего хватает.

– Тогда что случится с остатками?

Рени замешкалась. Падчерица культуры потребления, она никогда не задумывалась, сколько и зачем тратит сама.

– Думаю, кто-нибудь в кухне их пристроит, – ответила она наконец и все равно ощутила вину и смущение. Она не сомневалась, что прежние хозяева Южной Африки отговаривались тем же, наблюдая, как уносят объедки после очередного царского пира.

А потому была только рада, что Ксаббу не стал развивать тему. Только в такие минуты она понимала, как на самом деле чужды ей его взгляды на мир. Он говорил по-английски правильнее, чем ее отец, а ум и способность к сопереживанию помогали ему понять многие тонкости цивилизации, но он был иной , совсем иной – точно с другой планеты. Со смутным стыдом Рени осознала, что у нее больше общего с богатым белым подростком откуда-нибудь из Англии или Америки, чем с этим молодым африканцем, выросшим в паре сотен миль отсюда.

– Теперь я побывал в двух кафе, – заметил Ксаббу, съев немного риса, – здесь и в Лямбдамаге.

– И где тебе больше понравилось?

Он ухмыльнулся.

– Еда здесь лучше. – Он отправил в рот еще немного риса и ткнул вилкой в блестящий орешек, словно проверяя, сдох ли тот. – Но есть и кое-что иное. Помните, я спросил вас о призраках в сети? Там я вижу жизнь, но я ее не чувствую , и душа моя неспокойна. Это трудно объяснить. Но здесь мне куда приятнее.

Рени так давно попала на просторы сети, что воспринимала ее как некое место, огромное, но с точки зрения географии не менее реальное, чем Европа или Австралия. Но прав был Ксаббу – это иллюзия. Соглашение, договор о взаимном притворстве. В определенном смысле сеть и была страной привидений… пугающих друг друга.

– В пользу РЖ можно сказать много хорошего. – Рени подняла чашку очень крепкого, очень вкусного кофе, будто произнося тост. – Безусловно.

– А теперь, Рени, расскажите, что вас гнетет. Вы говорили, что ваш брат болен. Причина в этом, или есть и другие? Надеюсь, я не лезу не в свое дело…

Поначалу запинаясь, Рени описала свой последний визит к Стивену и последнюю серию бесконечного спора с Длинным Джозефом. Стоило начать, и слова потекли сами: о безнадежности, беспомощности, когда она каждый день приходила к Стивену, о жутком «штопоре», в который вошли ее отношения с отцом. Ксаббу слушал внимательно, задавая вопросы только тогда, когда Рени колебалась на пороге очередного болезненного признания, но каждый ответ подталкивал ее, заставляя открываться дальше. Она не привыкла говорить о себе, поверять кому-то свои тайные страхи – это казалось опасным. Но в то же время исповедь принесла ей облегчение.

Они покончили с завтраком. Утренняя толпа рассосалась. Рени насыпала подсластитель в третью чашку кофе, когда Ксаббу неожиданно спросил:

– Вы пойдете к нему сегодня? К вашему брату?

– Обычно я хожу вечером. После работы.

– Могу я пойти с вами?

Рени поколебалась, впервые за время завтрака вспомнив, что интерес Ксаббу может оказаться и не просто товарищеским. Чтобы замять паузу, она закурила. Может, он хочет войти в ее жизнь, стать ее защитником? После Дель Рея она не имела ни одного серьезного ухажера, а это было, как осознала она с удивлением и испугом, много лет назад. Кроме редких мгновений в самые темные часы ночи, она не желала ничьей помощи – всю жизнь она была сильной и не могла даже представить себе, что передаст свою ответственность кому-то другому. Помимо всего прочего, этот юноша не привлекал ее. Рени долго разглядывала своего товарища, пока тот, словно давая ей шанс подумать, смотрел на разноцветные грузовики, выстроившиеся за грязным окном кафе.

«Чего ты боишься, девчонка? – спросила она себя. – Он друг. Верь ему на слово, пока он его не нарушит».

– Ладно, пойдем. В компании веселей.

Ксаббу, внезапно смутившись, повернулся к ней:

– Я никогда не был в больнице… хотя я не поэтому хотел вас сопровождать, – поспешно добавил он. – Я хотел встретиться с вашим братом.

– Хотела бы я, чтобы ты узнал, каким он был… есть . – Она сморгнула. – Мне порой трудно осознать, что он еще жив. Так больно его там видеть…

Ксаббу печально кивнул.

– Я думал, что ваш путь труднее, – ведь ваши любимые страдают вдалеке. У моего народа больной остается в семье. Но, быть может, вы мучились бы сильнее, если бы ежедневно, ежечасно видели его в этом печальном состоянии.

– Думаю, я бы не выдержала. Как только другие семьи с этим справляются?

– Другие семьи? Других больных?

– Таких, как Стивен. Доктор сказал, что есть и другие случаи…

Рени вздрогнула потрясенная, по-новому услыхав собственные слова. В первый раз за последние дни чувство беспомощности, которое не исчезло даже после исповеди за завтраком, внезапно отступило.

– Больше не буду, – проговорила она вслух.

Ксаббу поднял глаза, удивленный переменой тона.

– Не будете – что?

– Сидеть и ерзать. Ждать, когда мне скажут, что делать. Я могу и сама выяснить, что случилось со Стивеном.

– Я не городской врач, Рени. – Бушмен смутился.

– Вот-вот. Ты не знаешь. Я не знаю. Врачи не знают. Но есть и другие случаи, мне известно. Стивен лежит в госпитале, где установлен карантин по букаву-4. Врачи там работают на износ. Разве они не могли что-то пропустить? Был у них шанс провести исследования? Настоящие! – Она провела карточкой сквозь щель приемника, ткнула пальцем в экран-датчик. – Не хочешь пойти со мной в политех?

– Но сегодня там закрыто.

– Черт. – Рени сунула карточку в карман. – Ничего – сетевой доступ-то открыт. Мне нужен только терминал. – Она подумала о своей домашней системе: с одной стороны удобно, а с другой – в кухню в любой момент может ввалиться отец. Даже если он не будет зол с похмелья (что маловероятно), приведя Ксаббу к себе домой, она еще с полгода будет слышать про своего «приятеля-бушмена».

– Друг мой, – произнесла она, вставая, – мы отправляемся в общественную библиотеку Пайнтауна.


– Почти то же самое мы могли бы получить через мой пульт, – объясняла Рени, пока пухленькая девочка-библиотекарша отпирала сетевую, – да и через твой. Но мы бы видели только текст и плоские картинки, а мне так работать неудобно.

Ксаббу зашел за ней следом. Библиотекарша оглядела бушмена поверх очков, пожала плечами и покатила к своему столику. Парочка стариков у новостных экранов уже перенесла все внимание на полноцветный репортаж последней аварии маглев-экспресса на плато Декан в Индии. Рени захлопнула дверь, оставив в большом зале обломки металла, мешки с трупами и задыхающийся комментарий репортера.

Она вытащила из шкафчика спутанный клубок кабелей, отыскала среди груды устаревших шлемов два более-менее приличных, натянула перчатки и набрала код сетевого доступа.

– Я ничего не вижу, – пожаловался Ксаббу.

Рени стянула шлем, нагнувшись, покопалась в лицевом экране Ксаббу и наконец нашла отставший контакт. Потом снова надела шлем, и ее окружила серая пустота сетьпространства.

– У меня нет тела.

– И не надо. Это сугубо информационный вход, да еще ограниченный – нет силовой обратной связи, а значит, и осязания. Примерно это можно получить на домашней системе. Вроде той, что может позволить себе ассистент в политехе.

Она стиснула кулак, и серая мгла сгустилась в черноту, похожую на глубокий космос, откуда убрали все звезды.

– Мне давно следовало этим заняться. Но я была такой усталой, такой занятой…

– Заняться чем? – Тон Ксаббу оставался спокойным, но Рени ощущала некоторое напряжение за его терпением. Что ж, решила она, пусть помучается немного. Сейчас ведет она.

– Собственными исследованиями, – ответила она. – У меня имеется круглосуточный доступ к величайшей базе данных в истории человечества, а я еще позволяю кому-то думать за себя.

Она сжала пальцы, и посреди пустоты вспыхнул, как пропановое солнышко, шарик голубого цвета.

– Устройство должно уже настроиться на мой голос, – заметила она. – Сведения по медицине . Поехали.

Несколько команд спустя перед ними в пустоте повисла человеческая фигура, странно неоформленная, как дешевый сим. Вдоль сосудов струились световые нити, пока спокойный женский голос описывал образование тромбов и последующее кислородное голодание мозга.

– Как боги. – Голос Ксаббу был непривычно взволнован. – От нас ничто не скрыто.

– Мы только тратим время, – заметила Рени, игнорируя его слова. – Мы уже знаем, что у Стивена нет никакой патологии, – даже уровни нейромедиаторов в норме, не говоря уже о таких очевидных поражениях, как опухоль или тромб. Так что давай-ка выйдем из этой Британской энциклопедии и примемся искать настоящую информацию. Медицинские журналы, от сегодняшнего до минус двенадцать месяцев, поиск по ключам И/ИЛИ «кома», «дети», «детский»… что еще?.. «мозговая травма», «ступор»…


Рени вывесила на верхнем краю поля зрения громадные мигающие часы. Большая часть адресов доступа была местной – почти всю информацию удалось достать в крупных банках памяти, – но кое-какие сбросы шли издалека, и обнищавшая библиотека непременно накрутит на них повременной тариф. Они уже три часа сидели на линии и пока не нашли ничего стоящего. Ксаббу уже час как перестал задавать вопросы – то ли его ошеломили переменчивые горы сведений, то ли он просто заскучал.

– Всего лишь пара тысяч случаев, – проговорила Рени. – Для всех остальных причины известны. Из десяти миллиардов – это немного. Карта распределения, отметить случаи красным. Посмотрим еще раз.

Светящаяся сетка рассыпалась, ее сменил сияющий изнутри стилизованный глобус – идеально-круглый плод, падающий сквозь пустоту.

«И где мы найдем другую такую планету? – спросила себя Рени, вспомнив, что сказала Ксаббу о колонизации. – Величайший из возможных даров, а как мы с ним обошлись?»

На поверхности шара начали появляться красные точки, распространяясь как плесень. Они отображали реальную хронологию случаев болезни, но какого-либо порядка Рени уловить не могла – точки беспорядочно проступали на иллюзорном глобусе. Если это эпидемия, то довольно странная. Рени нахмурилась. Даже когда все точки заняли свои места, распределение оставалось необычным. Больше всего их было в наиболее населенных районах – неудивительно. В странах «первого мира» – в Европе, Америке, окраинах Тихого океана, – их было меньше, и распределялись они равномернее. В странах «третьего мира» точки жались к берегам морей и рек кровавой сыпью, напомнившей Рени о кожных болезнях. На мгновение ей показалось, что она нащупала связь, – загрязненные воды, выбросы токсинов…

– Уровень загрязнения среды выше стандарта ООН , – потребовала она. – Лиловый.

На глобусе повысыпали сиреневые точки.

– Срань, – резюмировала Рени.

– Что случилось? – поинтересовался из темноты Ксаббу.

– Лиловый – это места сильного загрязнения среды. Видишь, как случаи комы в Южной Азии жмутся к берегам моря и рек? Я подумала, что тут есть связь, но в Америке ее нет – половина случаев в экологически безопасных областях. В странах «первого мира» случаев почти вдвое меньше, но я не думаю, что причин две – одна для нас, одна для них. – Она вздохнула. – Убрать лиловый. Может, причин и правда две. А может, сотни. – Она подумала немного. – Плотность населения, желтый.

Когда начали появляться золотые огоньки, Рени выругалась снова.

– Вот почему береговая линия – там больше всего городов. Мне об этом двадцать минут назад следовало подумать.

– Может, вы устали, Рени? – предположил Ксаббу. – Вы давно не ели и работали упорно…

– Я уже готова сдаться, Ксаббу. – Она воззрилась на испещренный алыми и желтыми точками шар. – Но это все странно. Даже с плотностью населения не выходит. В Африке, Северной Евразии, Индии почти все случаи в густонаселенных районах. А в странах «первого мира» – чуть больше в больших городах, а так равномерно. Глянь на эти красные точки посреди Америки.

– Вы пытаетесь найти нечто, с чем можно соотнести случаи комы, как у Стивена, да? Что-то, что люди делают, или испытывают, или от чего страдают – объединяющий фактор?

– Именно. Но на распределение обычных болезней это не похоже. Загрязнение тоже ни при чем. Ни ритма, ни смысла. На секунду мне пришло в голову, что это связано с электромагнитным излучением – знаете, как от трансформаторов, – но Индию и Африку почти полностью электрифицировали десятки лет назад, так что если причина в ЭМИ, почему болезнь наблюдается только в городах? Что такого встречается по всему «первому миру», а в «третьем» – только в больших городах?

Глобус висел перед ней, мерцая огнями, словно неоновая вывеска на незнакомом языке. Безнадежно. Столько вопросов, и ни одного ответа. Рени начала набирать код выхода.

– Скажем по-другому, – произнес неожиданно Ксаббу. – Чего не бывает в тех местах, которые горожане называют «дикими»? – В голосе его звучала сила, словно он пытался выразить нечто очень важное, и в то же время отрешенность. – Рени, чего не бывает в таких местах, как моя дельта Окаванго?

Поначалу она не поняла, к чему он клонит. Потом по спине ее пробежал холодок.

– Показать распределение пользования сетью. – Голос Рени лишь чуть подрагивал. – Минимум час… нет, два часа в сутки на дом. Оранжевый.

Вспыхнули новые индикаторы. Рой крохотных светлячков обратил глобус в огненный шар. А в центре почти каждого ярко-оранжевого пятна пламенела хотя бы одна кровавая точка.

– Господи, – прошептала Рени. – Господи… Они совпадают.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/МОДЫ: Мбинда выводит улицу на подиум.

(Изображение: весеннее шоу Мбинды – модели для улицы.)

ГОЛОС: Дизайнер Хусейн Мбинда объявил текущий год «Годом улицы» и подтвердил эти слова показом своей весенней коллекции в Милане, где гамаки бездомных и «шюты», которые носят городские Очкарики, были воссозданы из новейших синтеморфных тканей.

(Изображение: Мбинда выступает с возвышения из картонных коробок.)

МБИНДА: Улица с нами, она внутри нас. И ее нельзя игнорировать.

Глава 6

Ничейная полоса

Ее дыхание пахло корицей. Лежащая на его груди рука с длинными пальчиками, казалось, весит не больше листика. Пол не открывал глаз, опасаясь, что, если он это сделает, она исчезнет, как это не раз случалось прежде.

«Ты не забыл?» Шепот – тихий и нежный, как птичья песенка в отдаленном лесу.

– Нет, не забыл.

«Тогда возвращайся к нам, Пол. Возвращайся».

Ее печаль пропитала все существо Пола. Он поднял руки, желая ее обнять.

– Я не забыл, – повторил Пол. – Я не…

Грохот взрыва заставил Пола дернуться. Ожила одна из немецких одиннадцатидюймовок. Когда в четверти мили от него упал первый снаряд, дрогнула земля и заскрипели доски, которыми была обшита траншея. По небу поползли огоньки сигнальных ракет, окрашивая дымные трассы снарядов яркой краснотой. Лицо Пола смочила дождевая морось. Его руки были пусты.

– Я не… – тупо произнес он, так и не опустив вытянутых рук и уставившись на покрывающую их грязь, освещенную огоньками ракет.

– Что «не»? – Финч сидел рядом на корточках и писал письмо домой. Когда он повернул к Полу голову, в стеклах его очков замерцали красные огоньки. – Красотку во сне увидел? Ну, и как она? – Легкость его тона не вязалась с пристальностью взгляда.

Пол раздраженно отвел глаза. Почему товарищ так на него смотрит? Это же был просто сон, так ведь? Очередной из столь упорно изводящих его снов. Женщина, печальный ангел…

«Я что, схожу с ума? Поэтому Финч так на меня смотрит?»

Пол сел и скривился. Пока он спал, под ботинками набралась лужа, и ноги промокли насквозь. Если он о них не позаботится, то заработает диагноз «траншейная стопа». И так хреново, что люди, которых ты не знаешь и не видишь, швыряют в тебя снаряды, так еще надо следить за своими ходулями, чтобы не сгнили и не отвалились у тебя на глазах. Пол стянул ботинки и поставил их возле печурки, вытянув язычки, чтобы обувь высохла быстрее.

«Но быстрее чем никогда может оказаться ужасно медленно», – подумал он. Сырость была врагом куда более терпеливым, чем немцы. Она не прерывала работу, чтобы отметить Рождество или Пасху, и прикончить ее не смогли бы все бомбы и пушки Пятой армии. Она просто окружала все вокруг, наполняя траншеи, могилы, ботинки… и людей тоже.

«И ты становишься окопной душой. Когда все, что делает тебя личностью, сгнивает и умирает».

Ноги его оказались бледными, словно зверьки с содранными шкурками, искривленными и отекшими; кончики пальцев – там, где плохо циркулировала кровь, – посинели. Пол согнулся, чтобы их растереть, и со смесью абстрактного интереса и тихого ужаса отметил, что не ощущает ни пальцев ног, ни растирающих их пальцев рук.

– Какое сегодня число? – спросил он.

Финч поднял голову, удивленный вопросом.

– Разрази меня гром, Джонси, да откуда мне знать? Спроси Маллита. Он следит за календарем, потому что ему светит отпуск.

Услышав свое имя, Маллит шевельнул огромной тушей, словно потревоженный в пруду носорог. Его коротко стриженная голова медленно повернулась к Полу:

– Чего ты хочешь?

– Просто спросил, какое сегодня число. – Обстрел на время прекратился, и голос Пола прозвучал неестественно громко.

Маллит скривился, словно приятель попросил его назвать расстояние до Луны в морских милях.

– Двадцатое марта, так ведь? Еще тридцать шесть дней, и я вернусь в Блайти. А почему ты интересуешься?

Пол потряс головой. Ему иногда казалось, что март 1918 года был и будет всегда, что он всегда жил в этой траншее с Маллитом, Финчем и прочими остатками Седьмого корпуса.

– Джонси опять приснился тот самый сон, – сказал Финч и быстро переглянулся с Маллитом. Они думают, будто он сходит с ума. Пол в этом не сомневался. – Кто она, Джонси, – малышка барменша из закусочной? Или крошка Мадлен миссис Энтройе? – Выговаривая имена, Финч как всегда тщательно соблюдал французское произношение. – Она слишком молода для тебя, старина. Только-только течь начала.

– Да заткнись, ради Бога. – Пол с отвращением отвернулся, потом взял ботинки и расположил их так, чтобы каждый бок получал равное количество жалкого тепла от печки.

– Джонси у нас романтик, – пробасил Маллит. Зубы у него были под стать носорожьей внешности – плоские, широкие и желтые. – Ты разве не знал, что, кроме тебя, все из Седьмого уже поимели эту Мадлен?

– Я же сказал, заткнись, Маллит. Не хочу разговаривать.

Маллит снова ухмыльнулся и скользнул куда-то в тень за спиной Финча, который повернулся к Джонасу. Когда худой Финч заговорил, в его голосе ощущалось отчетливое раздражение:

– Почему бы тебе не поспать еще, Джонси? Не создавай неприятностей. Их и так вокруг хватает.

Пол снял шинель и пошел вдоль траншеи, пока не отыскал местечко, где вероятность проснуться с мокрыми ногами казалась меньше. Обернув босые ноги шинелью, он прислонился спиной к доскам. Пол знал, что ему не следует сердиться на своих товарищей – черт, своих друзей, единственных друзей, – но над их головами уже несколько дней висела угроза немецкого наступления. А если вспомнить и постоянные обстрелы, призванные сломить их дух, и предчувствие чего-то еще более скверного, и не дающие ему покоя сны… что ж, неудивительно, что нервы у Пола словно в огне.

Он украдкой взглянул на Финча. Тот снова корпел над письмом, присев на корточки возле тускло светящегося фонаря. Успокоившись, Пол повернулся к нему спиной и вытащил из кармана зеленое перышко. Осветительные ракеты уже почти угасли, но перышко, казалось, еле заметно светилось. Пол поднес его к лицу и глубоко втянул носом воздух, но присущий перышку запах уже давно исчез, перебитый запахами табака, пота и грязи.

Оно что-то значило, это перышко, хоть он и не мог сказать – что. Пол не помнил, как подобрал его, и тем не менее оно уже несколько дней лежит в его кармане. Каким-то образом оно напоминало ему про ангела из сна, но он не был уверен почему – скорее всего обладание перышком и вызывало эти сны.

И сны сами по себе были очень странными. Он помнил лишь фрагменты: ангел и тоскующий голос, какая-то машина, пытающаяся его убить, – но каким-то образом сознавал, что даже эти фрагменты есть драгоценные и неосязаемые чары удачи и без них ему уже не обойтись.

«Цепляешься за соломинку, Джонас, – сказал он себе. – Цепляешься за перышко». Он сунул поблескивающий предмет обратно в карман. «Умирающим приходят в голову странные мысли, а кто мы здесь все, как не умирающие? Разве не так?»

Он попробовал отогнать эти мысли. Подобные размышления не замедлят биение усталого сердца и не расслабят дрожащие мускулы. Он закрыл глаза и начал медленно искать тропку, которая заведет его обратно в сон. Где-то по ту сторону ничейной земли снова загрохотали пушки.


«Вернись к нам…»

Пол проснулся, когда небо с треском раскололось. Струйки дождя смывали пот со лба и щек. Небо осветилось, облака внезапно стали белыми по краям и пылающими сверху. Снова мощно рявкнул гром. То были не пушки. И не атака, а просто разбушевавшаяся природа.

Пол сел. В двух ярдах от него неподвижно лежал Финч, прикрыв шинелью голову и плечи. Очередная вспышка высветила ряд спящих в траншее солдат.

«Вернись к нам…» Голос из сна все еще звучал у него в ушах. Он ощутил ее присутствие вновь – и так близко! Ангел милосердия, нежно шепчущий, призывающий… куда? На небеса? Так что же это, знамение близкой смерти?

Когда гром треснул снова, Пол зажал уши ладонями, но не смог отгородиться от грохота или ослабить наполняющую череп боль. Он умрет здесь. Он давно смирился с этим жалким обещанием – во всяком случае смерть принесет успокоение, тихий отдых. Но теперь он внезапно понял, что смерть не станет облегчением: за порогом смерти его ждет нечто худшее, намного худшее. И оно имеет отношение к женщине-птице, хоть Полу и не верилось, что она связана со злом.

По его телу внезапно пробежала дрожь. Нечто из запределья смерти охотилось за ним – и он почти воочию видел это нечто! Глазастое, зубастое, оно проглотит его, и в его брюхе Пол будет мучиться вечно.

Из колодца желудка ужас поднялся к горлу. Когда молния полыхнула вновь, Пол широко раскрыл рот и едва не захлебнулся, когда его наполнила вода. Выплюнув ее, он беспомощно завопил, но вопль растворился в пульсирующем реве грозы. Ночь, гроза, безымянный ужас из снов и смерть – все это обрушилось на него разом.

«Думай о том, как выбраться, – настойчиво напомнил голос из другого полузабытого сна. – О том, как выбраться по-настоящему». Пол ухватился за это воспоминание, как за нечто теплое. В наступившем моменте коллапса это оказалась единственная связная мысль.

Пол, пошатываясь, встал, проковылял несколько шагов по траншее, удаляясь от своего взвода, ухватился за перекладины ближайшей лестницы и поднялся наверх, словно подставляясь под вражеский огонь. Но он бежал от смерти, а не стремился ей навстречу. На вершине лестницы он нерешительно замер.

Дезертирство. Если товарищи его поймают, его ждет расстрел. Он уже видел, как это происходило, когда расстреляли рыжего Джорди, отказавшегося отправиться на вылазку. Парнишке было лет пятнадцать или шестнадцать – он наврал про возраст, когда пошел в армию добровольцем, – и он непрерывно просил прощения и рыдал, пока его не пронзили пули расстрельной команды, мгновенно превратив из человека в сочащийся кровью мешок с мясом.

Когда Пол поднял голову над краем траншеи, воющий ветер почти горизонтально нес дождевые капли. Ну и пусть его расстреляют – пусть расстреляют хоть свои, хоть чужие, если поймают. Сейчас он был безумен, как король Лир. Гроза смыла все его чувства, и Пол внезапно ощутил себя свободным.

«Выбраться…»

Пол споткнулся о верхнюю перекладину лестницы и упал. Небо вспыхнуло вновь. Перед ним, вдоль всей протяженности траншей, тянулись большие обвисшие мотки колючей проволоки, защищавшей томми от немецких вылазок. За ними начиналась ничейная полоса, а за ней, словно вдоль Западного фронта установили огромное зеркало, виднелся темный двойник британских линий. Фрицы тоже отгородились проволокой, защищающей такие же ямы, в которых корчились такие же солдаты.

Куда идти? Какой из почти безнадежных вариантов выбрать? Вперед, через перепаханную ничейную полосу в ночь, когда немецкие часовые и снайперы укрылись в окопах, или назад, через свои линии, в сторону свободной Франции?

Прирожденный ужас пехотинца перед разделяющей армии пустотой едва не взял верх, но ветер был безумен, и кровь бросилась Полу в лицо. Никто не подумает, что он пойдет вперед.

По-обезьяньи согнувшись, он слепо побежал сквозь дождь и вскоре удалился от взводной траншеи на пару сотен ярдов. Присев перед проволочным заграждением и снимая с пояса кусачки, он услышал чей-то тихий смех. Пол застыл, оцепенев от ужаса, но понял, что смеется он сам.

Когда он полез сквозь дыру, концы перекушенной проволоки цеплялись за одежду, словно колючие кусты, охраняющие замок спящей принцессы. Очередная вспышка молнии выкрасила небо белым, и Пол распластался в грязи. Гром не заставил себя ждать – гроза приближалась. Пол пополз, опираясь на локти и колени и потряхивая наполненной грохотом головой.

«Оставайся на ничейной полосе. Где-нибудь отыщется место, откуда можно будет снова вырваться. Где-нибудь. Держись между линиями окопов».

В мире не осталось ничего, кроме грязи и проволоки. А война в небесах была лишь бледной имитацией ужаса, который научился создавать человек.


Пол не мог найти верх. Он его потерял.

Он потер лицо, пытаясь счистить грязь с глаз, но безуспешно. Он плавал в грязи. Он не мог оттолкнуться от чего-либо твердого, не ощущал сопротивления, подсказавшего бы – вот он, грунт. Он тонул.

Он прекратил барахтаться и лег, прикрыв руками рот, чтобы грязь не набилась туда во время дыхания. Где-то далеко слева заработал пулемет, но его сухой треск терялся в вое ветра и грохоте грозы. Пол медленно повертел головой вправо-влево, пока головокружение и смятение не исчезли.

«Думай. Думай!»

Он находился где-то на ничейной полосе и пытался ползти на юг между линиями окопов. Темнота, исполосованная молниями и осветительными ракетами, – это небо. Еще более глубокая темнота, угадываемая лишь по отражениям в стоячих лужах, – это истерзанная войной земля. А он, рядовой Пол Джонас, дезертир и предатель, цепляется за нее, словно блоха за спину подыхающей собаки.

И лежит он на животе. Ничего удивительного. Он всегда лежал на животе, разве не так?

Пол встал на четвереньки и, утопая в грязи, стал пробираться вперед. Годы артобстрелов усеяли землю на ничейной полосе миллионами холмиков и ямок, превратив ее в бесконечное застывшее море цвета дерьма. Он полз уже несколько часов, неуклюже и механически, словно покалеченный жук. Каждая клеточка тела вопила, требуя поторопиться, скрыться, уползти из этого не-места, этой пустынной и безжизненной земли, но двигаться быстрее Пол никак не мог – подняться значило обнаружить себя и подставить под пушки с обеих сторон. Он мог лишь ползти, оставляя позади один жалкий дюйм за другим, прокладывая путь под шрапнелью и грозой.

Пальцы наткнулись на что-то твердое. Вспышка молнии высветила торчащий из грязи лошадиный череп с остатками шкуры, напоминающий нечто, выросшее из посеянных зубов дракона. Пол отдернул руку, коснувшуюся было морды с каменными зубами, торчащими из-под скукожившихся губ. Глаза давно исчезли, глазницы забиты грязью. Торчащие из земли поодаль покореженные доски были остатками повозки для снарядов, которую лошадь некогда таскала. Странно – почти невозможно – представить, что это адское место было когда-то сельской дорогой, тихим уголком тихой Франции. А лошадь неторопливо тянула фургон, отвозя фермера на рынок, доставляя молоко или почту к деревенским домикам. Когда жизнь имела смысл. Имела же она когда-то смысл. Пол не мог припомнить то время, но и не мог поверить в нечто иное. Когда-то в мире существовал порядок. А теперь сельские дороги, дома, лошади и все остальное, отделявшее цивилизацию от мрака, оказались перемолотыми в однородную первобытную слизь.

Дома, лошади, люди. Прошлое, мертвое. При вспышках молний Пол увидел, что окружен скорченными трупами солдат – может, своих соотечественников, а может, и немцев. Различить их оказалось невозможно. Национальность, достоинство, жизнь – они лишились всего. Подобно рождественскому пирогу, нафаршированному шиллингами, грязь была напичкана незавершенными частицами жизни – куски рук и ног, тела, лишившиеся конечностей после взрыва снаряда, ботинки с торчащими останками ног, обрывки формы, приклеившиеся к клочкам кожи. Другие, почти целые, тела лежали среди ошметков – изломанные взрывами и напоминающие кукол, сперва поглощенные океаном вязкой грязи, а затем обнаженные проливным дождем. Тупо смотрели незрячие глаза, зияли распахнутые рты; они тонули, все они тонули в грязи. И все вокруг, живое прежде или нет, было одного и того же жуткого цвета экскрементов.

То была Трясина. То был девятый круг ада. И если в конце его не было спасения, то получалось, что вселенная есть не что иное, как жуткая, наскоро придуманная шутка.

Дрожа и стеная, Пол полз дальше, подставив спину разгневанному небу.


Почва содрогнулась, его швырнуло лицом в грязь. Та раздалась, поглощая его.

Выплыв и глотнув воздуха, Пол услышал очередной свистящий визг, и земля содрогнулась вновь. В двух сотнях ярдах от него взрыв взметнул в воздух огромный фонтан грязи. Что-то небольшое прошипело над головой. Пол завопил, когда на немецкой стороне загрохотали полевые орудия, окрашивая горизонт дугой пламени, отблески которого превратили холмики грязи в четкий рельеф. Упал еще один снаряд, взлетела грязь. Что-то провело раскаленной клешней по его спине, разрывая рубашку и кожу, и вопль Пола вознесся навстречу грому, а затем оборвался, когда его лицо уткнулось в грязь.

Какое-то мгновение он был уверен, что умирает. Сердце заколотилось так сильно и часто, что едва не вырвалось из груди. Пол сжал кулаки, пошевелил рукой. Ему показалось, будто кто-то вскрыл его и вонзил в позвоночник вязальную спицу, тем не менее тело вроде бы действовало. Он прополз пару футов и снова застыл, когда сзади взорвался снаряд, взметнув очередной фонтан земли и ошметков тел. Он мог двигаться. Он был жив.

Пол сжался в комочек посреди лужи и стиснул руками голову, пытаясь отгородиться от сводящего с ума рева орудий, с легкостью перекрывающего гром. Он лежал неподвижно, уподобившись любому из усеивавших ничейную полосу трупов, и ждал, когда прекратится обстрел. Земля тряслась. Раскаленная докрасна шрапнель жужжала над головой. Одиннадцатидюймовые снаряды немецких пушек падали с бездумной размеренностью ударов парового молота – он ощущал эту тяжелую поступь, когда они перемещались от одного края британских траншей к другому, оставляя за собой воронки, щепки и исковерканную плоть.

Этот грохот не прекратится.

Безнадежно. Обстрел никогда не кончится. Наступило крещендо, финал, момент, когда война наконец воспламенила небеса, и теперь облака, полыхая и рассыпая искры, горящими занавесками начнут падать с неба.

Выбраться или умереть. Здесь ни укрыться, ни спрятаться. Пол плюхнулся на живот и пополз дальше по содрогающейся земле. Выбраться или умереть. Впереди виднелась низинка, где годы назад, до того, как стали падать снаряды, наверное, тек ручей. На дне низинки лежал язык тумана. Пол увидел единственное место, где можно спрятаться, – белую муть, которой можно укрыться, как одеялом. А спрятавшись, он заснет.

«Спать».

Единственное слово вспыхнуло в его измученном сознании, как пламя в темной комнате. Уснуть. Лечь и отключиться от шума, страха и непрекращающегося унижения.

«Спать».

Он добрался до вершины холмика, потом соскользнул в низинку. Все его чувства были направлены на прохладный белый туман. Когда он подполз к нему вплотную, грохот пушек действительно стал тише, хотя мир все еще содрогался. Он полз дальше, пока туман не сомкнулся над его головой, отрезав пересекающие небо красные линии. Его полностью окружала прохладная белизна. Громыхание в голове стало тише.

Он пополз медленнее. Впереди в тумане что-то лежало – несколько темных овальных предметов, разбросанных по склону. Пол тяжело волочил тело дальше, до боли раскрыв заляпанные грязью глаза и пытаясь разглядеть, что же это такое.

Гробы. Весь склон усеивали десятки гробов. Некоторые лишь высовывались из перепаханной снарядами земли, словно разрезающие волну корабли. Многие избавились от своего груза: на пологом склоне ветерок колыхал белые полотнища, как будто владельцы гробов тоже спасались от войны.

Пушки еще бухали, но как-то странно приглушенно. Пол присел на корточки, вгляделся, и к нему начало возвращаться нечто вроде здравого смысла. Это было кладбище. Земля со склона осыпалась, обнажив старые захоронения, а могильные кресты давно разбило в щепки. Земля, пресытившись смертью, выплюнула даже мертвецов.

Пол еще глубже погрузился в туман. Здесь мертвецы были такими же бездомными, как и их братья на склоне; сотня трагических историй, которые так и останутся неуслышанными в грохоте массового убийства. Вот мумифицированная рука лежит поверх заляпанного грязью белоснежного подвенечного платья, а челюсть отвисла, как будто покойница зовет слугу, бросившего ее в одиночестве на алтаре Смерти. Рядом маленькая ручка-скелетик торчит из-под крышки гробика – малыш научился говорить «до свидания».

Пола едва не задушил смех, смешанный со слезами.

Смерть царила повсюду, в бесчисленных разновидностях. Здесь была земля Угрюмого Жнеца, его частный парк. На одном из скелетов сохранилась форма предыдущей армии, словно он полз в мясорубку нынешнего сражения. Полусгнивший саван обнажил мумифицированные тельца двух спеленутых вместе детей; из-за круглых отверстий ртов они напоминали поющих гимны ангелочков с сентиментальной открытки. Старые и молодые, большие и маленькие кладбищенские трупы, выброшенные из могил, символами зловещей демократии перемешались с чужеземцами, умершими наверху, на перепаханном поле, и всем им предстояло погрузиться в землю, уравнивающую всех.

Пол с трудом полз через окутанное туманом поселение мертвецов. Звуки войны становились все более отдаленными, и это еще больше побуждало его двигаться вперед. Он отыщет местечко, куда войне не добраться. И там заснет.

Его внимание привлек стоящий на краю канавы гроб. Через его край перевешивались длинные темные волосы, развеваясь на ветру, словно глубоководные водоросли. Крышки на нем не было, и, подобравшись ближе, Пол увидел лицо закутанной в саван женщины, странным образом не тронутое разложением. Что-то в этом бескровном лице заставило его замереть.

Пол не сводил с него глаз. Потом, дрожа, подполз ближе и ухватился за грязный гроб. Сел на корточки. Потянул за полусгнивший муслин.

Это была она. Она. Ангел из его снов. Мертвая, в гробу, завернутая в испачканный саван и потерянная для него навсегда. Сердце у Пола сжалось – на мгновение ему показалось, что сейчас он рухнет внутрь самого себя, съежится и превратится в ничто, словно соломинка в пламени. И тут она открыла глаза – черные-черные и пустые, – а бледные губы шевельнулись.

«Иди к нам, Пол».

Вскрикнув, он вскочил, но зацепился ногой за ручку гроба и рухнул лицом в грязь. Пополз прочь, раненым зверем извиваясь в липкой жиже. Она не стала подниматься и преследовать его, но ее тихий призывный голос доносился до него сквозь туман, пока его не поглотил мрак.


Он находился в странном месте, куда более странном, чем все, что ему доводилось видеть прежде. То было… ничто. Воистину Ничейная Земля.

Пол сел, ощущая в теле странное онемение. Пульсирующая боль в голове все еще напоминала о грохоте битвы, но его окружала тишина. Его покрывал дюймовый слой грязи, но земля, на которой он лежал, была не влажной, не сухой, не твердой и не мягкой. Туман, сквозь который он полз, стал реже, но во всех направлениях Пол мог видеть только жемчужно-белое ничто.

Он встал. Ноги дрожали. Так он спасся? Мертвый ангел, город мертвых – что это было, бред после шока?

Пол сделал шаг, потом еще десяток. Все осталось по-прежнему. Он в любой момент ожидал увидеть в тумане нечто понятное – деревья, камни, дома, – но пустота словно перемещалась вместе с ним.

Прошагав безрезультатно, как ему показалось, целый час, он сел и зарыдал. По щекам текли жалкие слезы усталости и смятения. Он что, мертв? Это чистилище? Или – что еще хуже, поскольку из чистилища есть хотя бы надежда выбраться, – это и есть то место, куда попадают после смерти? Навсегда.

– Помогите! – Эха не было ни малейшего – крик просто улетал и не возвращался. – Помогите, кто-нибудь! – Он снова всхлипнул. – Что я такого сделал?

Ответа Пол не дождался. Он сжался в комочек на этой не-земле и уткнулся лицом в ладони.

Почему сны завели его сюда? Женщина-птица вроде бы хотела ему добра, но как может доброта обернуться таким? Разве что смерть добра для всех, и лишь загробный мир для каждого полон безысходной тоски.

Пол цеплялся за созданный им самим мрак. У него не хватало храбрости снова увидеть туман. Перед его мысленным взором появилось бледное лицо женщины-птицы – не холодное и пустое, каким оно было на кладбище, а тот нежно скорбящий образ, столь долго преследовавший его в снах.

А может, все это безумие? Может, он вообще не здесь, а лежит на грязном дне траншеи или рядом с другими неудачниками в морге полевого госпиталя?

Медленно и словно сама по себе, его ладонь медленно скользнула по грязной ткани форменного френча. Когда она коснулась нагрудного кармана, Пол внезапно понял, что она – то есть он сам – ищет. Рука замерла, скованная ужасом. Пол испугался того, что может обнаружить.

«Но ничего другого не остается».

Пальцы пошарили в кармане, сомкнулись. Когда Пол открыл глаза и посмотрел на ладонь, перышко в тусклом свете замерцало зеленью.

Оно было настоящим.

Пока Пол смотрел на перышко, начало разгораться другое мерцание. Неподалеку – или ему лишь показалось так в этом мире без ориентиров – туман осветился изнутри расплавленным золотом. Пол медленно встал, почти позабыв об усталости и ранах.

Нечто – что-то вроде двери или отверстия – формировалось в тумане. Пол ничего не мог различить внутри, кроме янтарного света, колышущегося, словно масло на воде, но внезапно с непоколебимой уверенностью понял, что по ту сторону света что-то есть. Дверь куда-то ведет. И он шагнул к золотому сиянию.

«Куда торопишься, Джонси?»

«Ведь ты не уйдешь, ничего не сказав друзьям, правда?»

Пол остановился, медленно повернулся. Из завесы тумана медленно вышли две фигуры, большая и маленькая. На одном из расплывчатых лиц что-то блеснуло.

– Ф-Финч? Маллит?

Большая фигура расхохоталась:

– Мы пришли показать тебе дорогу домой.

Рассеявшийся было ужас нахлынул вновь. Пол шагнул к золотому сиянию.

– Не делай этого! – резко бросил Финч и уже мягче добавил: – Брось, старина, не усложняй себе жизнь. Если вернешься по-хорошему, мирно… так уж и быть, скажем, что у тебя был шок после взрыва. Может, тебя даже отправят ненадолго в госпиталь, чтобы ты пришел в себя.

– Я… не хочу возвращаться.

– Значит, дезертируешь? – Маллит приблизился. Он казался крупнее обычного, поразительно округлым и странно мускулистым. Рот не мог полностью закрыться, в нем было слишком много зубов. – Скверно, очень даже скверно.

– Будь разумным, Джонси. – Стеклышки очков Финча поблескивали, не давая разглядеть глаза. – Не делай себе хуже. Мы же твои друзья. Мы хотим тебе помочь.

Полу стало не хватать воздуха. Голос Финча словно притягивал.

– Но…

– Знаю, тебе нелегко пришлось. В голове все перепуталось. Даже показалось, будто сходишь с ума. Тебе просто надо отдохнуть. Выспаться. Мы о тебе позаботимся.

Финч прав, отдых ему нужен позарез. Они ему помогут. Конечно, помогут. Они друзья. Пол пошатнулся, но не отступил, когда они приблизились. Золотое сияние за спиной замерцало и слегка потускнело.

– Дай мне то, что у тебя в руке, старина. – Голос Финча звучал успокаивающе, и Пол поймал себя на том, что протягивает ему перышко. – Правильно, давай его сюда. – Золотой свет еще больше потускнел, отраженный блеск на очках тоже стал слабее, и Пол сумел заглянуть за стекла. У Финча не было глаз.

– Нет! – Пол отпрянул и взмахнул руками. – Оставьте меня!

Фигуры перед ним заколыхались, исказились. Финч стал еще более тощим и похожим на паука, а Маллит начал разбухать, пока его голова не исчезла между плеч.

– Ты принадлежишь нам! – крикнул Финч. Теперь он совсем не напоминал человека.

Пол Джонас крепко сжал перышко, повернулся и прыгнул в золотой свет.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Угроза рыбьей чумы в Тихом океане.

(Изображение: шотландские рыбаки вытряхивают сети в порту.)

ГОЛОС: Паразиты-динофлагеллаты, десять лет назад погубившие сотни миллионов особей промысловых рыб в Северной Атлантике, возвращаются, мутировав, на рыбные промыслы, но уже Тихого океана.

(Изображение: мертвые рыбы с изъеденной язвами кожей.)

ГОЛОС: Представители ООН выражают опасения, что эта форма организмов может оказаться устойчивой к искусственному вирусу, остановившему кровавое царство динофлагеллат в прошлый раз…

Глава 7

Оборванная нить

Стивен лежал неподвижно, утонув в мутных глубинах пластмассовой палатки, как муха в янтаре. Трубки вставлены в нос, в рот, в вены. Рени казалось, что он медленно становится частью больницы. Еще одной машиной. Приспособлением. Она стиснула кулаки, борясь с приступом отчаяния.

Ксаббу вложил руки в перчатки защитной камеры, вопросительно глянул вверх, на Рени. Она молча кивнула, не доверяя собственному голосу.

– Он очень далеко, – прошептал бушмен. Странно было видеть его светлое лицо за пластиковым щитком. Рени внезапно ощутила укол страха, пробивший даже отчаяние и ужас от неизменной комы брата. ВР, карантин – она только и показывает Ксаббу новые способы отчуждения. Не противно ли ему это? И не ослабеет ли его дух?..

Она отринула эту мысль. Ксаббу был самым устойчивым психически, самым нормальным человеком, которого она знала. Она испугалась, потому что ее брат и ее друг были одного роста и оба – запакованы в многослойный пластик. Ее терзала собственная беспомощность. Она сделала шаг и дотронулась до плеча Ксаббу. Его рука касалась Стивена, ее пальцы – плеча бушмена, значит, Рени касалась Стивена – по цепочке.

Пальцы Ксаббу скользили по спокойному лицу Стивена – движения их были точны и легки, словно он делал что-то, а не просто поглаживал больного, – потом двинулись по шее к грудине.

– Он очень далеко, – повторил Ксаббу. – Это похоже на глубокий шаманский сон.

– Что-что?

Ксаббу не ответил. Рука его лежала на груди Стивена, а Рени продолжала стискивать плечо бушмена. Долгое мгновение живая цепочка оставалась неподвижна. Потом Рени ощутила легкое шевеление под мешковатым энкостюмом. Ксаббу начал покачиваться. Тихие звуки, как мерное гудение и стрекотание насекомых в траве, поднимались и смешивались с механическим гулом системы жизнеобеспечения. Только через пару секунд Рени поняла, что бушмен поет.


Когда они выходили из госпиталя, Ксаббу был тих. На остановке он остался стоять, а Рени шлепнулась на скамейку и уставилась на проезжающие машины, точно пыталась отыскать в их движении ответ на какой-то очень сложный вопрос.

– Шаманский сон трудно объяснить, – сказал наконец Ксаббу. – Я бывал в городских школах. Они называют это «самогипноз». Но я могу сказать и как это зовется в болотах Окаванго: шаман уходит туда, где может говорить с духами и даже с богами. – Он прикрыл глаза и помолчал чуть-чуть, словно готовясь войти в транс. Потом открыл глаза и улыбнулся. – Чем больше я узнаю о науке, тем больше уважаю мудрость своего народа.

Подкатил автобус, отрыгнул группку измученных пассажиров, поковылявших, или пошаркавших, или похромавших к больнице. Рени, прищуриваясь, вглядывалась в автобус, пока не разобрала номер маршрута. Не тот. Она отвернулась, почему-то разозлившись, неспокойная, как небо перед бурей.

– Если ты имеешь в виду, что наука бесполезна, я не согласна… если ты не о медицине. Эта уж точно никому не нужна. – Рени вздохнула. – Нет. Это несправедливо.

Ксаббу покачал головой.

– Я не это имел в виду, Рени. Это трудно выразить. Чем больше я узнаю об открытиях ученых, тем больше уважаю то, что мой народ уже знает. Мы пришли к этим знаниям иным путем: не в закрытых лабораториях, не при помощи машин, что думают за нас, – но миллион лет проб и ошибок тоже чего-то стоит, особенно в болотах Окаванго или пустыне Калахари, где ошибка, скорее всего, не испортит опыта, а убьет ошибившегося.

– Я не… о каких знаниях ты говоришь?

– О мудрости наших родителей, прародителей, предков. Наверное, каждый из нас должен в своей жизни отвергнуть ее и лишь затем – признать. – Улыбка вернулась на его лицо, но едва заметная и задумчивая. – Как я сказал, это трудно объяснить… а вы устали, друг мой.

Рени откинулась на спинку скамейки.

– Устала. Но дел еще много.

Она поерзала по пластиковой скамье, пытаясь найти положение поудобнее. Кто бы ни сотворил это чудо техники, для сидения он его явно не предназначал – как ни старайся, устроиться удобно не получится. Она сдалась, соскользнула на самый краешек, точно на насест, и вытащила сигарету. Зажигательная полоска не сработала, и Рени вяло пошарила в сумке, ища спички.

– Что ты пел? Это как-то связано с шаманским трансом?

– О нет. – Ксаббу даже возмутился немного, точно она обвинила его в карманной краже. – Это просто песня. Печальная песня моего народа. Я запел, потому что мне грустно было видеть вашего брата ушедшим так далеко от своих родных.

– Расскажи о ней.

Ксаббу вновь принялся разглядывать машины.

– Это песня – плач по ушедшему другу. Она про игру с веревочкой – знаете?

Рени сложила пальцы, словно натягивая воображаемую «кошачью колыбель». Ксаббу кивнул.

– Я не знаю, как это точно передать по-английски. Может быть, так:


Есть люди, другие люди,

Порвавшие мою нить.

И теперь

Грустно мне здесь жить:

Нить оборвана.


Нить порвали мою,

И теперь

Как чужие мне эти

Края,

Потому что оборвана нить.


Как открыты мне эти края —

Пусты,

Потому что оборвана нить.

И теперь

Несчастен я в этих краях.

Нить оборвана.



Он замолчал.

– Потому что оборвана нить… – повторила Рени.

Тихая печаль, недоговоренность ее словно открыли дверь ее собственному чувству потери. Четыре недели – уже целый месяц. Ее братишка целый месяц спит сном покойника. Тело Рени сотрясли рыдания, и слезы хлынули потоком. Она пыталась подавить их, но печаль не уходила, и слезы текли все сильнее. Она попробовала заговорить с Ксаббу, объясниться, но не смогла. К своему смущению и ужасу она осознала, что теряет контроль над собой, что у нее истерика – прямо на автобусной остановке. Она ощущала себя раздетой, униженной.

Ксаббу не стал обнимать ее, не стал повторять снова и снова, что все будет хорошо и все прояснится. Он сел рядом, взял Рени за руки и стал ждать, пока буря стихнет.

Буря схлынула не скоро. Каждый раз, когда Рени казалось, что все позади, что она снова владеет своими чувствами, очередной пароксизм отчаяния подхватывал ее и выжимал очередную порцию рыданий. Сквозь слезы она видела, как подходит очередной автобус, вываливая на тротуар новую порцию пассажиров. Некоторые глазели на плачущую высокую женщину, которую утешал маленький бушмен в старомодном костюме. Представив себе, как нелепо они с Ксаббу выглядят вместе, Рени расхохоталась, хотя слезы не высохли и не перестали катиться. Какая-то отдельная часть ее сознания, неподвижно висящая в центре водоворота эмоций, отрешенно раздумывала, прекратится это когда-нибудь или ей так и суждено, как зависшей программе, болтаться между скорбью и весельем, пока не стемнеет и все не разойдутся по домам.

Наконец все стихло – скорее от усталости, с отвращением решила Рени, чем под действием самоконтроля. Ксаббу отпустил ее руки. Рени не осмеливалась поднять на него глаза, а поэтому полезла в карман, нашарила клок салфетки, которым раньше стирала помаду, и попыталась, как могла, утереть слезы и высморкаться. Когда она наконец глянула на Ксаббу, в глазах ее горел вызов, точно побуждая его воспользоваться ее слабостью.

– Теперь ваша боль утихла немного?

Рени снова отвернулась. Неужели ему кажется совершенно нормальным, что она выставляет себя дурой перед всем медицинским центром пригородов Дурбана? Может, и так. Стыд ослабел, и от него остался только укоряющий шепоток в глубине рассудка.

– Мне уже лучше, – ответила она. – Кажется, мы пропустили автобус.

Ксаббу пожал плечами. Рени взяла его за руку и крепко пожала.

– Спасибо, что терпишь меня.

Его спокойный взгляд нервировал ее. Что ей – гордиться своей истерикой, что ли?

– Одна строчка. Строчка из песни.

– Да?

Он внимательно смотрел на нее. Рени не могла понять почему, но не могла и вынести этого взгляда – сейчас, когда веки распухли, а из носа течет. Она воззрилась на свои руки, безвольно лежащие на коленях.

– Вот она: «Есть люди, другие люди, порвавшие мою нить…» Так вот, где-то есть такие люди… должны быть.

Ксаббу сморгнул.

– Не понимаю.

– Стивен не просто… болен. Я в это уже не верю. Я в это никогда толком не верила, только не могла понять почему. Кто-то – вот как в песне – сотворил это с ним. Я не знаю, кто, как и зачем, но я знаю. – Она нервно хохотнула. – Так все психи говорят: «Не могу объяснить, но знаю, что это правда».

– Вы так решили из-за наших исследований? Из-за того, что мы нашли в библиотеке?

Рени кивнула и выпрямилась. Силы возвращались к ней. Действие – вот что ей нужно. Плакать – без толку. Надо что-то делать .

– Верно. Я не знаю, что это значит, но причина кроется в сети.

– Но вы говорили, что сеть не настоящая и все, что там творится, – не на самом деле. Если что-то съесть в сети, не насытишься. Как может сеть причинить вред, погрузить ребенка в сон, от которого не очнуться?

– Не знаю. Но я выясню.

Рени внезапно улыбнулась. Как легко в тяжелые минуты приходят на ум старые клише. Так говорят сыщики в детективах – кажется, в той книжке, что она читала Стивену, эта фраза встречалась несколько раз. Она поднялась на ноги.

– Я не хочу ждать другого автобуса, и на скамейке сидеть обрыдло. Пошли, поедим – если ты не против. Ты и так весь день угробил на меня и мои проблемы. Как же твои занятия?

Ксаббу лукаво ухмыльнулся.

– Я занимаюсь очень старательно, миз Сулавейо. И уже выполнил все задания на эту неделю.

– Тогда пошли со мной. Я хочу поесть и кофе – особенно кофе. А отец пусть сам о себе позаботится. Ему полезно.

Шагая по тротуару, Рени чувствовала себя лучше, чем весь прошлый месяц, – легче, точно сбросила промокший свитер.

– Мы обязательно найдем что-нибудь, – проговорила она. – На все вопросы есть ответы. Только надо их найти.

Ксаббу не ответил, только зашагал быстрее, чтобы держаться рядом с ней. Серые сумерки теплели в оранжевых огнях загорающихся фонарей.

* * *

– Привет, Матси. Мы можем войти?

Мать Эдди стояла в дверях, разглядывая Рени и Ксаббу одновременно с интересом и подозрением.

– Чего тебе?

– Мы хотим поговорить с Эдди.

– О чем? Он натворил что-нибудь?

– Я просто хочу с ним поговорить. – Рени начинала выходить из себя, а как раз этого делать не следовало. – Да ну, ты же меня знаешь. Не держи меня в дверях, как пришлую.

– Извини. Входите.

Матси отошла в сторону, пропуская гостей, и указала на чуть изогнутую софу, покрытую разноцветным ковриком. Рени подтолкнула Ксаббу, чтобы тот садился, хотя больше в комнате все равно негде было пристроиться – квартира была такой же замусоренной, как месяц назад.

«И мусор, наверное, все тот же», – подумала Рени и тут же укорила себя за мстительность.

– Мальчишка в душе. – Матси не предложила гостям чего-нибудь выпить и не села сама.

Секунды неловко тянулись. Сестренки Эдди лежали на полу, как молящиеся, перед стенным экраном, где двое мужиков в броских спортивных костюмах бултыхались в чане с какой-то клейкой субстанцией. Матси поглядывала на экран через плечо, явно мечтая сесть и спокойно посмотреть шоу.

– Мне очень жаль Стивена, – проговорила она наконец. – Он хороший мальчик. Как он?

– Все так же. – Рени сама слышала напряженный звон в своем голосе. – Врачи разводят руками. Он просто… спит.

Она покачала головой, потом через силу улыбнулась. Матси же ни в чем не виновата. Конечно, она никудышная мать, но Рени не думала, что причиной тому – странная болезнь Стивена.

– Может, Эдди выкроит время и зайдет к нему. Доктор говорит, что Стивену полезно слушать знакомые голоса.

Матси неуверенно кивнула, потом выглянула в коридор, крикнула: «Эдди! Вылезай! С тобой хочет поговорить сестра Стивена» – и вернулась, покачивая головой, будто только что выполнила тяжелый и неблагодарный труд.

– Он там часами сидит. Иногда я озираюсь и спрашиваю: «Да где этот мальчишка? Что он там, помер?» – Она запнулась и выпучила глаза. – Извини, Ирен.

Рени покачала головой, спиной чувствуя удивленный взгляд Ксаббу. Она никогда не называла ему своего полного имени.

– Ничего, Матси. О, я не представила тебе Ксаббу. Он мой студент и помогает мне в исследованиях. Мы пытаемся выяснить что-нибудь о болезни Стивена.

Матси покосилась на бушмена.

– Что значит – исследования?

– Я пытаюсь найти что-то, что врачи пропустили, – какую-нибудь статью в медицинском журнале, хоть что-то. – На этом Рени решила остановиться. Матси, без сомнения, уже составила собственное представление об ее отношениях с Ксаббу. Намек на то, что они ищут причину комы Стивена в самой сети, только вызовет еще больше недоверия. – Я пытаюсь делать, что могу.

Внимание Матси снова привлек экран. Двое мужиков, заляпанных клейкой слизью, пытались вскарабкаться по стенкам покачивающегося прозрачного чана.

– Конечно, – рассеянно подтвердила она, – ты делаешь все, что можешь.

Рени оценила всю бездну мудрости, какую могла вложить в эти слова женщина, отправившая собственных детей к сестре на выходные, забыв, что та переехала. Рени эта история стала известна, потому что детишки заявились к ней, и она угробила полдня на то, чтобы найти новый адрес их тетки и доставить бедняжек по назначению.

«О да, Матси, мы с тобой делаем, что можем…»

Появился Эдди. Мокрые кудряшки липли к голове, пижама была велика ему на несколько размеров: закатанные несколько раз штанины все равно волочились по полу. Голову он втянул в плечи, будто ожидал выволочки.

– Ну, сына, скажи Ирен «привет».

– Привет, Рени…

– Привет, Эдди. Присядь. Я хочу тебе задать пару вопросов.

– Врачи из больницы ему уже всякие вопросы задавали, – гордо кинула Матси через плечо. – Приходил один, еду вытащил из холодильника, записывал что-то.

– У меня совсем другие вопросы, Эдди. Только подумай хорошенько, прежде чем отвечать, ладно?

Эдди повернулся к матери, будто ища спасения в ее вмешательстве, но Матси опять приклеилась к экрану. Эдди уселся на пол перед Рени и Ксаббу, подобрал пластиковую фигурку – сестрину игрушку – и принялся вертеть в руках.

Рени объяснила, кто такой Ксаббу, но Эдди это, казалось, не очень интересовало. Ей вспомнилось, как она чувствовала себя в его возрасте, – взрослые казались одной безликой враждебной массой, кроме тех, кто доказал обратное.

– Я ни в чем не виню тебя, Эдди. Я просто хочу понять, что случилось со Стивеном.

Мальчик не поднимал глаз.

– Он болен.

– Я знаю. Но я хочу выяснить, что его поразило.

– Мы ничего не знаем. Я уже говорил.

– В ту ночь, может, ничего и не было. Но я знаю, что вы со Стивеном и Соки шарили по сети и залезали в такие места, куда вам вход заказан. Я-то знаю, Эдди, помнишь?

– Ага. – Он пожал плечами.

– Расскажи об этом.

Эдди вертел куколку в руках так отчаянно, что Рени забеспокоилась, как бы он ее не сломал. Чертовы штуковины были бешено дороги – уж она-то знала, накупив Стивену фигурок к «Сетевым детективам» больше, чем могла сосчитать. Маскер, обладатель хрупкой, сверхсложной пластмассовой прически в половину собственного роста, ломался особенно часто.

– Так все делают, – пробормотал Эдди наконец. – Мы же сказали. Так, тыкались-мыкались.

– Все делают что ? Лезут во Внутренний Район?

– Ага.

– А что с тем клубом… «Мистером Джи»? Туда тоже все ходят?

– Ага. Ну, не все. Старшие парни о нем много болтают.

Рени выпрямилась, оставив попытки встретиться с Эдди взглядом.

– И большинство, наверное, врет безбожно. Что вы такого услышали, отчего полезли туда очертя голову?

– А что это за место? – поинтересовался Ксаббу.

– Паршивое. Это в сети: виртуальный клуб – как виртуальное кафе, в котором мы с тобой были. – Она снова повернулась к Эдди: – И что старшие мальчишки о нем говорят?

– Что… что там можно всякое видеть. Получать. – Он покосился на мать и смолк, хотя Матси завороженно следила, как двое вымазавшихся в клее мутузят друг друга светящимися шестами.

Рени подалась вперед.

– Что видеть? Черт, Эдди, я должна это знать.

– Говорят, там можно… ощущать. Даже без фляков.

– Фляков? – Очередной термин сетевиков. Как они быстро меняются.

– Ну… этих, которые позволяют дотронуться.

– Такторов? Сенсорных рецепторов?

– Ага, этих самых. Даже без них в «Мистере Джи» можно до некоторых вещей дотронуться. И там… я не знаю. Парни говорят всякое… – Эдди снова замолк.

– Скажи, о чем они говорят!

Но Эдди явно не собирался обсуждать со взрослыми сплетни малолетних сетевиков. Теперь уже Рени обернулась к матери мальчика в поисках поддержки, но Матси, сняв с себя ответственность, не собиралась принимать ее вновь.

Прочие линии допроса много новых сведений не принесли. Мальчишки залезли в клуб в поисках раздутых слухами развлечений, «посмотреть» на что-то – по мнению Рени, на какую-нибудь порнографию, не то секс, не то насилие, – но заблудились и часами бродили по клубу. Кое-что пугало их и сбивало с толку, кое-что казалось просто нелепым, а потому интересным, но Эдди утверждал, что почти ничего не помнит конкретно. Наконец какие-то люди, в том числе отвратного вида толстяк – или сим подобного облика, – направили их в подвал, где Соки провалился в ловушку, а Эдди со Стивеном сбежали и вызвали Рени.

– И больше ты ничего не вспомнишь? Даже если это может помочь Стивену?

В первый раз за вечер Эдди поднял глаза на Рени:

– Я не дупляю.

– Не вру, – перевела та для Ксаббу. – Я этого и не говорила, Эдди. Но я надеялась, что ты сумеешь вспомнить получше. Постарайся.

Он пожал плечами, но теперь, заглянув в его глаза, Рени уловила в них испуганный блеск. А говорит ли он правду на самом деле? Эдди был испуган и боялся вовсе не наказания со стороны Рени.

– Если вспомнишь что-нибудь еще – позвони мне. Пожалуйста. Это очень важно. – Она встала.

Эдди, повесив голову, двинулся к себе.

– Еще одно, – сказала Рени ему вслед. – А что с Соки?

Эдди воззрился на нее широко раскрытыми глазами:

– Он заболел. Он у своей тети.

– Знаю. Он заболел из-за того, что с ним случилось в сети? Скажи мне, Эдди.

Мальчик помотал головой.

– Я не знаю. Он не вернулся в школу.

Рени сдалась.

– Иди.

Эдди вылетел из комнаты, как пробка из-под воды. Рени обернулась к лежащей рядом с дочерьми Матси:

– У тебя есть номер тети Соки?

Матси поднялась на ноги, вздыхая так тяжело, будто ее попросили втащить пару центнеров камней на Драконовы горы.

– Может, где-то и есть.

Рени глянула на Ксаббу, надеясь, что тот разделит ее молчаливое негодование, но бушмен с завороженным омерзением взирал на стенной экран, где клейкий мужик пытался поймать, убить и съесть живого цыпленка. Комнату заполняли звуки зрительского смеха, усиленные и обработанные до такой степени, что походили на рев станка.


Последние занятия заканчивались, студенты расходились по домам. Рени наблюдала за калейдоскопическим потоком из окон своего кабинета, размышляя о человеческих существах и их тяге к общению.

В конце предыдущего столетия ученые предсказывали, что вскоре преподавание будет вестись исключительно по видеосвязи, а учителя вымрут, замененные интерактивными обучающими программами и гипертекстовыми базами данных.

Конечно, ученые и раньше ошибались. Рени припомнилось, что говорил один из ее собственных преподавателей: «Когда сто лет назад появилась быстрозамороженная еда, профессиональные предсказатели говорили, что время стряпни на кухне отошло. А тридцать лет спустя по всем странам „первого мира“ в обеспеченных районах люди растили в огородах собственные овощи и пекли домашний хлеб».

Так что человечество вряд ли избавится от стремления к личному контакту. Лекции и занятия вживую занимали меньшую часть учебного процесса, чем в те дни, когда единственным хранилищем информации служила книга, но те, кто предсказывал этому пожирающему время и силы нелепому занятию скорую гибель, явно ошиблись.

Одна из прежних университетских подружек Рени вышла замуж за полицейского. Прежде чем они потеряли друг с другом контакт, Рени пару раз побывала у подруги в гостях и помнила, что ее муж так же отзывался о криминологии: сколько бы ни изобретали распознавателей лжи, анализаторов сердцебиения, мозговых ритмов, тона голоса и электрохимических изменений кожи, полицейский не чувствует себя уверенно, пока не проведет допрос подозреваемого с глазу на глаз.

Так что нужда в общении была всеобщей. Как бы ни менялась среда обитания человечества – как правило, под воздействием самого человечества, – мозг человека оставался тем же органом, что и у наших предков, бродивших миллион лет назад по Олдувайскому ущелью. Он получает информацию и пытается ее осмыслить. На базисном уровне, уровне инстинктов – страха, желания, самосохранения, нет разницы между «реальным» и «нереальным».

Мысли эти навеял Рени предстоящий разговор с Соки, приятелем Стивена. Она дозвонилась до его матери еще с утра, но Патриция Мвете, с которой Рени была почти незнакома, упорно твердила, что та не должна приходить. По ее словам, Соки было очень плохо и лишь недавно стало лучше. Гости его только расстроят. После долгого и довольно бурного спора Патриция согласилась позволить Соки поговорить по телефону, когда он вернется после обеда с какой-то загадочной «встречи».

Поначалу мысли Рени крутились вокруг преимуществ личной встречи по сравнению с телефонным звонком, но по мере того как цепочка размышлений продолжалась, Рени все яснее понимала, что в поисках причин болезни Стивена – особенно если причины скрыты где-то в сети – ей придется очень долго отделять призрачное от реального.

Разумеется, излагать свои догадки властям, медицинским или судебным, пока нелепо. ВР уже становилась объектом внимания алармистов, особенно поначалу, как все новые технологии; бывали случаи посттравматического стресс-синдрома после особенно кровавых симуляций, но ни одна история болезни не походила на случай Стивена. И, несмотря на необъяснимую уверенность Рени, корреляция между частотой комы и использованием сети ничего не доказывала. Тысяча других факторов могла создать такое же распределение.

Но еще больше пугала ее перспектива искать правду в самой сети. Даже опытный полицейский детектив, за спиной которого стоит вся мощь закона, мог бы запутаться в масках и иллюзиях, создаваемых клиентами сети, – а ведь еще защищенные ООН права личности…

«А я? – подумала Рени. – Если я права и мне придется туда лезть, я буду похожа на Алису, распутывающую убийство в Стране Чудес».

Мрачные раздумья прервал стук в дверь. В кабинет заглянул Ксаббу.

– Рени? Вы заняты?

– Заходи. Я уже хотела послать тебе почту. Спасибо, что столько времени потратил на меня вчера. Мне так совестно, что я тебя отрываю от занятий.

Ксаббу немного смутился.

– Я бы хотел быть вашим другом. А друзья помогают друг другу. Кроме того, должен признаться, меня очень заинтересовала ситуация.

– Может быть, но у тебя своя жизнь. Кажется, ты обычно проводишь вечера в библиотеке?

Он улыбнулся:

– Институт был закрыт.

– Да, конечно. – Рени поморщилась и вытащила из кармана сигарету. – Бомбисты. Дурной признак, когда их так много, что я забываю о них, если не напомнить. И знаешь что? За весь день ты вспомнил первый. Жизнь большого города.

В дверь постучали еще раз. Пришла одолжить книгу коллега Рени, преподавательница начального курса программирования. Проболтала она непрерывно с той секунды, когда вошла, и до той, когда вышла, многословно пересказав свой поход в «потрясающий» ресторан вместе с дружком, и даже не обратила внимания на Ксаббу, будто тот был просто предметом обстановки. Рени такое бескультурье покоробило, но бушмен, кажется, предпочел ничего не заметить.

– Вы уже думали о том, что узнали вчера? – спросил он, когда болтушка удалилась. – Я все же не совсем понимаю, что, как вам кажется, случилось с вашим братом. Как может иллюзия произвести такой эффект? Особенно если у мальчика было примитивное оборудование. Что помешало бы ему снять шлем при первых признаках опасности?

– Он его снял. Во всяком случае, я нашла его уже без шлема. И я не могу ответить на твой вопрос, как бы мне ни хотелось знать.

Рени внезапно ощутила жуткую усталость при мысли о том, как тяжело, как немыслимо невозможно будет найти в сети причину болезни Стивена. Она придавила пальцем окурок и проследила, как поднимается к потолку последняя струйка дыма.

– Может, все это бред скорбящих родственников. Люди ищут причины, даже если причин на самом деле нет. Поэтому люди и верят в богов и масонские заговоры – суть одна. Мир слишком сложен, а нам нужны простые объяснения.

Ксаббу посмотрел на Рени, как ей показалось, с легким неодобрением.

– Но в мире есть схемы вещей. В этом наука и религия сходятся. А наша нелегкая, но почетная задача – выяснить, какие схемы соответствуют действительности и что они значат.

Рени коротко глянула на него, пораженная остротой его восприятия.

– Конечно, ты прав. Так что давай разберемся, что означает эта вот конкретная схема. Хочешь послушать, как я буду звонить второму приятелю Стивена?

– Если не помешаю.

– Вряд ли. Я скажу, что ты мой друг из политеха.

– Надеюсь, что я и есть ваш друг из политеха.

– Да, но я надеюсь, что тебя примут за инструктора. И сними этот галстук – ты точно из исторического фильма вылез.

Ксаббу разочарованно подчинился. Он явно гордился тем, что считал корректным стилем в одежде, – Рени не нашла в себе духу сказать ему, что не видела в галстуке ни одного человека младше шестидесяти. Он подтащил кресло и сел рядом с Рени, выпрямив спину.

Линию открыла Патриция Мвете. На Ксаббу она глянула с нескрываемым подозрением, но объяснение Рени ее умилостивило.

– Не задавайте Соки слишком много вопросов, – предупредила она. – Он устал… он сильно болел.

Одета она была очень строго. Рени припомнилось, что Патриция работала в каком-то финансовом учреждении и, должно быть, только что пришла с работы.

– Я не хочу его тревожить, – ответила она, – но, Патриция, мой брат в коме, и никто не знает почему. Я хочу выяснить все, что сумею.

Патриция немного расслабилась.

– Знаю, Ирен. Извини. Я его сейчас позову.

Когда на экране появился Соки, Рени немного удивило то, как хорошо он выглядел. Он не потерял в весе – Соки всегда был толстячком, – а улыбка его была ясной и красивой.

– Привет, Рени.

– Привет, Соки. Я слыхала, ты болел. Мне очень жаль.

Он пожал плечами. Патриция за кадром пробормотала что-то неразборчивое.

– Ничего. Как Стивен?

Рени рассказала. Хорошее настроение Соки испарилось.

– Я слыхал об этом, но думал, что оно ненадолго. Как у того парня в классе, у которого сотрясение было. Он умрет?

Рени отшатнулась, словно вопрос имел ощутимую силу, и ответила не сразу.

– Не думаю. Но я очень за него беспокоюсь. Мы не знаем, что случилось. Потому я и хочу тебя кое о чем спросить. Ты не расскажешь, чем вы со Стивеном и Эдди занимались в сети?

Соки удивленно покосился на нее и выдал долгое и подробное описание разнообразных законных и не очень шалостей малолетних сетевиков, прерываемое по временам неодобрительным хмыканьем невидимой за кадром матери.

– Соки, вообще-то я хотела услышать о последнем разе, перед тем, как ты заболел. Когда вы трое залезли во Внутренний Район.

Соки недоуменно воззрился на нее:

– Внутренний Район?

– Ты знаешь, что это такое.

– А как же. Только мы там не были. Я же говорил – пытались только.

– Ты хочешь сказать, что никогда не бывал во Внутреннем Районе?

Мальчишеское лицо затвердело гневом.

– Это Эдди, что ли, натрепал? Да он дупляет – дупляет по-боженьке!

Рени от удивления помолчала немного.

– Соки, мне самой пришлось туда лезть, чтобы вытащить Эдди и Стивена. Они клялись, что ты был с ними. И очень за тебя беспокоились, потому что потеряли тебя в сети…

– Дупляют они! – вскрикнул Соки.

Рени смущенно замолкла. Может, он врет, потому что мать рядом? Если так, он хороший актер – лицо мальчика выражало искреннее возмущение. А может, Эдди и Стивен врали, что он был с ними? Но зачем?

На экране появилось лицо Патриции.

– Ирен, ты его нервируешь. Почему ты называешь моего сына лжецом?

Рени перевела дух.

– Я не называю его лжецом, Патриция. Я просто запуталась. Если его с ребятами не было, зачем им врать? Им же от этого не легче – сетевые привилегии Стивен все равно потерял. – Она покачала головой. – Ничего не понимаю. Соки, ты уверен, что ничего не помнишь? О Внутреннем Районе, о месте под названием «Мистер Джи»? О двери, в которую выпал? Синие лампы…

– Я там никогда не был! – Вот теперь он был зол, зол и напуган, но говорил явную правду. На лбу мальчика проступили капельки пота. – Двери, лампы синие…

– Хватит, Ирен! – воскликнула Патриция. – Хватит!

Прежде чем Рени успела ответить, Соки внезапно запрокинул голову и как-то странно булькнул. Все тело его напряглось и забилось в судорогах, соскользнуло с кресла, несмотря на попытки матери удержать сына, и рухнуло на пол. Рени беспомощно и завороженно смотрела на экран. Рядом тихо вздохнул Ксаббу.

– Будь ты проклята , Ирен Сулавейо! – заорала Патриция. – Ему уже стало лучше! Это ты с ним сделала! И никогда больше не звони в этот дом! – Она стояла на коленях у тела сына, придерживая его голову. На темных губах мальчика уже появилась пена. – Отбой связи!

Экран потемнел. Последним, что успела заметить Рени, были белые полумесяцы под веками Соки – глаза его закатились.


Она пыталась перезвонить, несмотря на гневные слова Патриции, но линия в квартиру тетушки Соки не принимала входящих звонков.

– Это был припадок! – Пальцы Рени, отрывающие зажигалку от сигареты, дрожали. – Настоящий grand mal [12]. Но он же не эпилептик – черт, Ксаббу, я годами его знала! Я столько экскурсий на природу в Стивеновой школе водила, что уж заметила бы, если у кого-то из ребят были серьезные проблемы со здоровьем.

Она была, сама не зная почему, в ярости и одновременно испугана – и тут причины долго искать не приходилось.

– Что-то случилось с ним в тот день – в день, когда я вытащила их из Внутреннего Района. А потом это ударило по Стивену, только сильнее. Господи, ну что стоило Патриции ответить на мои вопросы!

Желтовато-смуглая кожа Ксаббу побледнела.

– Мы говорили с вами прежде о шаманском трансе, – заметил он. – Мне кажется, сейчас мы его увидели. Мальчик походил на того, кто ведет беседу с богами.

– Это не транс, мать его, и никакие боги тут ни при чем! Это развернутый эпилептический припадок. – Обычно Рени очень старалась не задеть ничьих чувств, но сейчас у нее не осталось никакого терпения для шаманских поверий ее друга. Ксаббу, слава Богу, не обиделся. Он спокойно наблюдал, как Рени расхаживала по комнате, кипя от гнева и возбуждения. – Что-то повлияло на его мозг. Что-то из сети повлияло на реальный мир.

Она захлопнула дверь в кабинет: припадок Соки усилил в ней ощущение преследующей ее некой безымянной опасности. Осторожность нашептывала, что она слишком торопится, что делает поспешные и ненаучные выводы, но Рени не была расположена прислушиваться к голосу осторожности.

Она повернулась к Ксаббу:

– Я пойду туда. Я должна.

– Куда? Во Внутренний Район?

– В клуб. К «Мистеру Джи». С Соки что-то случилось именно там. И я почти уверена, что Стивен, пока жил у Эдди, попытался туда вернуться.

– Если это что-то большое, что-то опасное… – Ксаббу покачал головой. – Есть ли смысл? Какая в том выгода владельцам виртуального клуба?

– Может, это побочный продукт мелких пакостных развлечений. Эдди говорил, что клиенты там якобы испытывают больше ощущений, чем позволяет их оборудование. Может, они нашли способ создавать иллюзию сенсорного ввода. Уплотненные подсознанки, гиперзвук, еще какая-нибудь незаконная дрянь с жуткими побочными эффектами. – Рени села и принялась разгребать гору бумаг у себя на столе в поисках пепельницы. – Что бы это ни было, я сама с ним разберусь. Привлекать кого-то со стороны – на это годы уйдут. ЮНКОМ [13] – наихудшая бюрократия в мире. – Пепельницу она нашла, но руки так дрожали, что она ее едва не уронила.

– Но разве вы не подвергаете себя опасности? Что, если и вы последуете за братом? – Гладкий лоб бушмена избороздили морщины беспокойства.

– Я буду куда внимательнее Стивена. И сведений у меня будет больше. Кроме того, я всего лишь ищу повод привлечь внимание властей. – Она потушила сигарету. – Может, если я выясню, что случилось, мы сможем возместить причиненный ущерб. – Рени стиснула кулаки. – Я хочу вернуть брата!

– Вы решились твердо.

Она кивнула, потянувшись к пульту. Ее переполняло пьянящее чувство ясности, смешанное с виной. Столько всего надо сделать. Для начала создать личину: если владельцам клуба есть что прятать, глупо лезть туда под собственным именем. И поглубже копнуть прошлое клуба и компании, которая им владеет. Все, что она выяснит заранее, увеличит ее шансы распознать улики, когда она попадет внутрь.

– Тогда вы не можете идти одна, – негромко проговорил Ксаббу.

– Но я… стоп. Ты себя имеешь в виду? Хочешь пойти со мной?

– Вам нужен товарищ. А вдруг с вами что-нибудь случится? Кто передаст властям ваш рассказ?

– Я письмо оставлю, записку… Нет, Ксаббу, я тебя не пущу.

Мотор завелся, Рени готова была сорваться с места, и любое вмешательство раздражало ее. Он не хотела брать бушмена с собой. Ее поход сам по себе будет незаконным; но если ее поймают вместе с собственным студентом, то припишут вину куда более серьезную.

– Экзамены через два дня. – Ксаббу словно читал ее мысли. – После них я уже не буду вашим учеником.

– Это незаконно.

– Предположим, что я, новичок в большом городе, незнакомый с современной цивилизацией, мог и не знать, что нарушаю закон. А я постараюсь оправдать подобное предположение.

– Но ты должен отвечать прежде всего за себя!

Ксаббу улыбнулся.

– Когда-нибудь, Рени, я расскажу, за что я в ответе. А пока я определенно отвечаю за вас, своего друга. И это очень важно. Прошу как услуги: подождите, пока не закончатся экзамены. Это даст вам время подготовиться. В любом случае я уверен, что, прежде чем вы встретитесь с этими людьми лицом к лицу, придется задать еще много вопросов и получить много ответов.

Рени поколебалась. Бушмен был прав. Ей так или иначе пришлось бы выкроить несколько дней для подготовки. Только вот не будет ли от него хлопот больше, чем помощи? Ксаббу ответил на ее вопросительный взгляд улыбкой полнейшей безмятежности. Несмотря на юность и малый рост, было в нем что-то внушительное. Его спокойная уверенность заражала.

– Ладно, – выдавила Рени наконец. Терпение требовало колоссального усилия воли. – Если Стивену не станет хуже, я подожду. Но если ты отправишься со мной, будешь делать только то, что я скажу. Понимаешь? Ты очень талантлив для новичка, но ты еще новичок.

Ксаббу показал зубы в ухмылке.

– Да, учитель. Обещаю.

– Тогда марш из моего кабинета учиться! А мне пора работать.

Ксаббу чуть поклонился и вышел, тихо прикрыв дверь. Движение воздуха колыхнуло последнюю струйку сигаретного дыма. Рени наблюдала, как дымки плывут перед оконным стеклом, сплетаясь в бессмысленные изменчивые узоры.


В ту ночь Рени снова увидала сон. Ксаббу стоял на краю обрыва, глядя на карманные часы. В этот раз они отрастили ножки и поползли по ладони, как плоский серебряный жук.

Что-то висело в воздухе за краем обрыва, смутно видимое в тумане. Заметив крылья, Рени поначалу решила, что это птица. Но нет – то был ангел, мерцающее, дымчато-синее создание с человеческим лицом.

Лицо принадлежало Стивену. Подплывая ближе, он звал Рени, но голос уносило ветром. Рени вскрикнула; Ксаббу обернулся, пошатнулся назад и рухнул с обрыва.

Стивен проследил за его падением, поднял на Рени полные слез глаза. Губы его шевельнулись снова, но Рени не слышала слов. Ветер ударил его, расправив крылья, заставив все тело колыхнуться, и, прежде чем Рени успела вскрикнуть еще раз, унес в туман.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Полиция убила 22 культиста-каннибала.

(Изображение: из здания выносят мешки с телами.)

ГОЛОС: Греческая военная полиция во время перестрелки, превратившей центр Наксоса в зону боев, застрелила 22 члена сомнительного культа «Антропофаги», которым приписывается ритуальный каннибализм. В ходе ожесточенной перестрелки один полицейский был убит, а двое ранены.

(Изображение: бородатый мужчина поднимает над головой кость, что-то выкрикивая слушателям.)

ГОЛОС: До тех пор, пока тела не опознаны (некоторые из них сильно обгорели), остается неизвестным, убит ли во время атаки лидер группы Димитриос Крисостомос, которого вы видели на кадрах, тайно снятых правительственным информатором…

Глава 8

Дред

Ему нравились его движения – медленные и плавные, как у леопарда перед прыжком. Он прибавил громкость, и его окружили рокочущие барабаны. Хорошо… Саундтрек, звучащий по внутренней системе, делал все вокруг… безупречным.

«Камера, камера», – думал он, отслеживая женщину глазами. А задница у нее вполне – он улыбнулся, видя целеустремленные движения ее ягодиц, и, чтобы усилить улыбку, вызвал глиссандо горнов, резкое и холодное, как нож. Серебристые звуки заставили его вспомнить о ноже, плоском «зейссинге», которым удобно резать сухожилия и ткани. Он извлек его, чтобы последний раз внимательно осмотреть, пока не отзвучали горны, и вид ножа сделал его твердым, как камень.

Женщина, немного торопясь, легко спустилась по ступенькам в подземную автостоянку. Ягодицы двигались, отвлекая его внимание от ножа. Бледнокожая женщина, богатая, с натренированным в гимнастическом зале телом, обтянутым модными белыми брючками, волосы цвета песка. Она пока его не заметила, но, наверное, знала, что он идет следом, – некий животный инстинкт, словно у газели, мог почуять опасность.

Спустившись по лестнице, она обернулась, и на краткое мгновение ее глаза расширились. Она поняла. Шагнув на первую ступеньку, он ускорил темп ударных; они загремели в голове, барабаня по черепу, как боксерские перчатки по груше. Но шаги он не ускорил – так будет неартистично. Лучше идти медленно… медленно… Он приглушил громкость барабанов, наслаждаясь мыслью о неизбежности приближающегося конца.

В звучащую в его голове музыку вкрался противоритм, похожий на затихающее биение сердца. Женщина уже приближалась к машине, нашаривая в сумочке пульт. Он настроил зрение так, чтобы в темном гараже единственным источником света осталось излучаемое телом женщины тепло. Ускорил темп одновременно с музыкой, добавив к ней новые горны, наложившиеся на зачастивший перед крещендо барабанный ритм.

Пальцы легко коснулись ее тела, но все равно шок от прикосновения заставил женщину вскрикнуть и выронить сумочку. Ее содержимое рассыпалось по бетонному полу: пульт, который она искала, дорогой сингапурский датапульт, похожие на револьверные патроны футлярчики с помадой. На сумочке остался тепловой отпечаток ее руки, уже начавший бледнеть.

На лице женщины страх боролся с гневом – гневом от того, что такой, как он, коснулся ее и вынудил рассыпать по полу предметы о-такой-частной жизни. Но когда он приблизился вплотную и скривил в улыбке рот, страх победил.

– Чего вы хотите? – Голос ее дрожал и был едва слышен на фоне громыхания, проникающего сквозь кости его черепа. – Можете взять мою карточку. Вот, берите.

Он лениво улыбнулся, крещендо застыло на одной долгой ноте. Нож взлетел вверх, на мгновение задержавшись возле ее щеки.

– Чего хочет Дред? Твоих потрохов, сладкая моя. Твоих нежных потрохов.


Закончив, он сбросил музыку до закатного диминуэндо – поскрипывающие звуки, напоминающие стрекотание кузнечиков, скорбная скрипка. Перешагнул через расплывающуюся по полу лужу и с гримасой поднял банковскую карточку. Какой дурак бы ее взял? Только полный идиот сам поставит каинову печать себе на лоб.

Он взял нож, красными штрихами начертал на покрытой голограммами поверхности карточки слово «САНГ», потом бросил ее рядом с телом.

– Кому нужна ВР, если есть РЖ? – прошептал он. – Очень реальная.

* * *

Сидя на высоком троне в самом сердце Абидоса-Который-Был, бог взглянул вниз, поверх согбенных спин тысяч своих жрецов, простершихся перед ним как черепахи, греющиеся на берегу Нила, сквозь дым сотни тысяч кадильниц и мерцающий свет сотни тысяч ламп. Его взгляд достиг даже теней в самом дальнем углу гигантского тронного зала и скользнул еще дальше сквозь лабиринт проходов, отделяющих тронный зал от Города Мертвых. И все равно он не смог найти того, кого искал.

Бог нетерпеливо постучал цепом по золотому подлокотнику трона.

Верховный жрец как-бишь-его-там – бог мог не утруждаться, запоминая имена своих слуг: они появлялись и исчезали подобно песчинкам во время бури – заполз на возвышение, где стоял золотой трон, и прижал лицо к гранитным плиткам.

– О, возлюбленный сияющего Ра, отец Гора, Повелитель Обеих Земель, – произнес нараспев жрец, – владыка всех людей, заставляющий пшеницу расти, умирающий, но живущий; о великий владыка Осирис, услышь своего ничтожного слугу.

Бог вздохнул.

– Говори.

– О сияющий, о повелитель всего зеленого, твой жалкий слуга хочет поведать тебе о смуте.

– Смуте? – Бог подался вперед и настолько приблизил свое мертвое лицо к распростертому жрецу, что старый пень едва не обмочился. – В моем царстве?

– Это двое твоих слуг, – затараторил жрец, – Тефу и Меват, что смущают поклоняющихся тебе своим нечестивым поведением. Ты, конечно же, не желаешь, чтобы они устраивали пьяные оргии в святилищах жрецов и наводили страх на бедных танцовщиц. И говорят, что в своих личных палатах они совершают еще более отвратительные деяния. – Старый жрец съежился от страха. – Я передаю тебе лишь то, что уже говорили другие, о Царь Самого Дальнего Запада, возлюбленный и неумирающий Осирис.

Бог выпрямился. Его маска скрывала изумление. Он стал гадать, сколько времени потребовалось этому ничтожеству, чтобы набраться храбрости и сказать такое. Ему захотелось скормить его крокодилам, но он не мог вспомнить, кто его верховный жрец – гражданин или просто марионетка. В любом случае, он не стоил таких хлопот.

– Я обдумаю твои слова, – сказал бог и поднял посох и цеп. – Осирис любит своих слуг, и величайших, и ничтожнейших.

– Благословен будь, наш Владыка Жизни и Смерти, – пробормотал жрец, отползая назад. Ему удалось сделать это на удивление быстро, ибо поза его была весьма неудобной, – если он был гражданином, то мастерски овладел симуляцией. «Хорошо, что я не скормил его крокодилам, – решил бог. – Когда-нибудь он может оказаться полезным».

Что же касается его порочных слуг… что ж, работа у них такая, разве не так? Конечно, он предпочел бы, чтобы они предавались пороку где-нибудь в другом месте, а не в его святилище. Пусть теперь проводят каникулы в Старом Чикаго или Ксанаду. Но, опять-таки, не прибегнуть ли к более серьезным мерам, нежели простое изгнание? Там, где речь идет о той парочке – толстом и худом, – напоминание о дисциплине не помешает.

От этих мыслей его отвлекли раздавшиеся в дальнем конце тронного зала бронзовый вскрик трубы и дробь полого барабана. Там, в тени, светились желтовато-зеленые глаза.

– Наконец-то, – сказал бог и снова скрестил перед грудью атрибуты своей власти.

Существо, выступившее из темноты, перед которым жрецы расступались подобно реке, огибающей остров, было почти восьми футов ростом. Его красивое коричневое тело, мускулистое, с длинными конечностями, выше шеи было звериным. Шакалья голова поворачивалась из стороны в сторону, поглядывая на торопливо расступающихся жрецов. Губы приподнялись, обнажая длинные белые клыки.

– Я ждал тебя, Посланник Смерти, – сказал бог. – Слишком долго ждал.

Анубис опустился на колено, потом встал.

– Я был занят.

Бог глубоко вдохнул, успокаиваясь. Он нуждался в этом существе и его особых талантах. Важно было об этом помнить.

– Занят?

– Да. Так, пара мелких дел. – Из пасти высунулся длинный красный язык, облизнул морду. При свете свечей на длинных клыках стали заметны темные пятнышки, похожие на кровь.

Лицо бога скривилось от отвращения.

– Занят бессмысленными преследованиями. Ты понапрасну рискуешь собой. Я недоволен.

– Я делаю то, что делаю, как и всегда. – Анубис пожал широкими плечами; яркие глаза лениво моргнули. – Но ты призвал меня, и я пришел. Чего ты хочешь, дед?

– Не называй меня так. Это дерзко и столь же неверно. – Старый бог снова глубоко вздохнул. Трудно сохранять внешнее спокойствие перед Посланником, каждое движение которого пропитано смертью. – Я обнаружил нечто очень важное. Кажется, у меня появился соперник.

Зубы на мгновение блеснули вновь.

– Ты хочешь, чтобы я его убил.

Восхищенный смех бога был совершенно искренним.

– Молодой дурак! Если бы я знал, кто это, и мог бы напустить тебя на него, то он не имел бы и права называться соперником. Он или она. – Бог усмехнулся.

Шакал по-собачьи склонил голову набок:

– Так чего же ты хочешь от меня?

– Ничего… пока. Но скоро у тебя будет множество темных переулков для охоты и много костей, которые захрустят в твоих могучих челюстях.

– Ты выглядишь… счастливым, дед.

Бог дернулся, но сдержался.

– Да, я счастлив. Уже давно никто не бросал мне вызов. С тех пор, когда лишь жалкие слабаки выступали против меня. Уже сам факт, что некто поднялся против меня и вмешался в ничтожнейший из моих планов, наполняет меня восторгом. Близится величайшее испытание, а если не будет оппозиции, не будет и искусства.

– Но ты даже не представляешь, кто это. Возможно, это кто-то… внутри Братства?

– Я думал об этом. Такое возможно. Маловероятно, но возможно.

Зеленовато-золотые глаза вспыхнули.

– Я узнаю, кто это.

Мысль спустить этого грубого зверя с поводка в курятник была приятной, но неверной.

– Я так не считаю. Ты не единственный мой слуга, и у меня есть более изящные способы сбора информации.

– Выходит, ты отвлек меня от дел, чтобы просто сказать, что у тебя нет для меня задания? – раздраженно спросил шакал.

Бог стал разбухать, обматывающие его тело погребальные бинты затрещали и лопнули. Он тянулся и ввысь, и скоро его прикрытое посмертной маской лицо вознеслось высоко над полом тронного зала. Застонали тысячи жрецов, точно спящие, одолеваемые кошмарными снами. Шакал попятился.

– Я позвал, и ты пришел. – Голос бога гремел и эхом отражался от расписного потолка. – И не думай, что ты незаменим, Посланник!

Завывая и стискивая голову руками, шакал рухнул на колени. Жрецы застонали громче. Выждав достаточное, по его мнению, время, Осирис поднял руку, и вопль боли стих. Задыхаясь, Анубис распластался на полу. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он смог приподняться и встать на четвереньки. Дрожащая голова склонялась все ниже, пока остроконечные уши не коснулись ступенек перед троном.

Бог уменьшился до обычного размера и теперь с удовлетворением разглядывал согнутую спину Анубиса.

– Но у меня есть для тебя работа, – сказал он. – Дело касается одного из моих коллег, но менее деликатно, чем обнаружение тайного соперника. Мой приказ уже послан тебе.

– Я благодарен тебе, о владыка, – отозвался шакал. Его голос был хриплым, а слова с трудом различимы.

В самом сердце Абидоса-Который-Был ярко вспыхнули свечи. Посланник Смерти получил новое задание.

* * *

Дред выдернул из разъема волоконно-оптический кабель и скатился с кровати на пол. Зажмурившись от боли, он на четвереньках дополз до ванной комнаты и ухватился за край ванны. Его тут же вырвало. Когда спазмы в желудке стихли, он, задыхаясь, прислонился к стене.

Прежде Старик никогда не мог сделать такого. То болезненный зуд, то приступ головокружения – но ничего подобного тому, что произошло сейчас. Словно в одно ухо воткнули раскаленную проволоку, а из другого вытянули.

Он сплюнул желчь в полотенце, потом с трудом поднялся и склонился над раковиной – чтобы смыть желудочный сок с губ и подбородка.

Уже очень давно никто не причинял ему такую боль. Об этом следовало подумать. Часть его – тот самый косоглазый ребенок, что впервые бросил вызов обществу, ударив молотком по лицу другого шестилетку, – хотела узнать настоящее имя старой сволочи, отыскать его убежище в РЖ, а потом содрать с него кожу, полоску за полоской. Но другая часть – тот взрослый, что вырос из этого ребенка, – научилась действовать более изощренно. Тем не менее обе половинки восхищались применением грубой силы. Когда он в один прекрасный день окажется наверху, то будет действовать так же. Слабые псы становятся костями для других, более сильных псов.

Он напомнил себе, что бессильная ярость есть признак слабости. Кем бы ни был Старик в реальности, выступить против него равносильно попытке штурмовать ад, забрасывая дьявола камнями. В Братстве он крупная шишка – возможно, самая крупная, насколько знал Дред. И живет, наверное, окруженный вооруженными до зубов телохранителями в одном из укрепленных подземных бункеров, столь популярных среди вонючих богачей, или на острове-крепости, как злодей из малайского сетеклипа, где машут мечами и кулаками.

Во рту по-прежнему было кисло, и Дред снова сплюнул. Терпение окупается. Гнев бесполезен и годится разве что в качестве тщательно контролируемого горючего; сейчас гораздо проще и умнее и дальше выполнять поручения Старика. Пока. Но наступит день, когда шакал вцепится клыками в глотку хозяина. Терпение. Терпение.

Он поднял голову и посмотрел на свое отражение в зеркале. Ему требовалось снова увидеть себя чистым, твердым, нетронутым. Уже давно никто его так не унижал, а те, кто осмеливались, давно мертвы. И лишь первые из них умерли быстро.

Терпение. Никаких ошибок. Он отдышался и потянулся, изгоняя напряженность из побаливающих мышц живота. Подался вперед, приблизив лицо к зеркалу, увидел в нем темноглазого героя с невозмутимым взглядом, терпеливо переносящего боль. Такого невозможно остановить. Музыку погромче. Он возвращается сильным.

Он бросил взгляд на загаженную блевотиной ванну, потом включил воду и смыл все, спустив свой позор в коричневый водоворот стока. Отредактировать – всю сцену в ванной. Это лишь мелкая осечка. «Я не знаю преград».

По крайней мере, новая работа будет в РЖ. Его утомляли костюмированные глупости этих богатых дураков, оживляющих фантазии, которых устыдился бы самый ничтожный из зарядников, только потому, что они могли это себе позволить. Работа будет означать реальный риск и завершится реальной кровью. Она будет, по крайней мере, достойна его и его особых талантов.

Однако мишень… Он нахмурился. Несмотря на то, что он сказал Старику, он вовсе не настолько свихнулся, чтобы влезать во вражду внутри Братства. Слишком непредсказуемо и напоминает сетевую игру, которой он баловался в школе – всякие там короли и королевы, интриги, отравления. Но все же у таких ситуаций есть и скрытые преимущества. Пусть они убивают друг друга – это лишь приблизит день, когда он запустит настоящие события.

Он снова прополоскал рот и вернулся в постель. Ему требовалась музыка – неудивительно, что он вышел из внутреннего равновесия. Музыка придавала всему перспективу, не давала сюжету закиснуть. Он помедлил, вспоминая, какую боль совсем недавно причинили ему импланты, но лишь на мгновение. Он – Дред, и избранное им имя [14] было одновременно и избранной им игрой. Его игрой. И никаким старикам его не испугать.

Он включил музыку и не ощутил боли. Синкопами зазвучали негромкие барабаны-конга и медлительный бас. Он добавил к ним приглушенные органные аккорды. Внушительно, но не возбуждающе. Музыка для размышлений. Для планирования. Вы-меня-никогда-не-поймаете.

Наверное, сейчас на той подземной автостоянке в центре города полно полицейских детективов. Снимают отпечатки, сканируют, улавливают инфракрасные следы и гадают, почему замкнутая и защищенная цепь мониторов наблюдения не зарегистрировала это преступление. И разглядывают ошметки красного и белого.

Бедная киска. Не хотела, чтобы кто-либо касался ее изнутри.

Еще один труп, скажут полицейские. Скоро новость разойдется по сети. Не забыть бы посмотреть репортажи.

Дред прислонился к голой белой стене. Внутри него пульсировала музыка. Пора немного поработать. Он подключился к информации, которую ему прислала старая сволочь, и вызвал картинки, в первую очередь карты и трехмерные чертежи места, где находилась мишень. Они застыли перед ним в воздухе небесными видениями на фоне другой белой стены.

Все стены у него были белыми. Зачем нужны картины, если ты умеешь создавать их сам?


СЕТЕПЕРЕДАЧА/РАЗВЛЕЧЕНИЯ: «Бетонное солнце» на вершине майского хит-парада.

(Изображение: взрывы, бегущий человек в белом халате.)

ГОЛОС: Завершающий эпизод сериала «Бетонное солнце» стал самой популярной сетевой передачей мая…

(Изображение: человек в белом халате целует одноногую женщину.)

ГОЛОС:… завоевав шестнадцать процентов мировой аудитории.

(Изображение: человек в белом халате переносит перевязанную собаку через бруствер.)

ГОЛОС: История беглого врача, скрывающегося в трущобах Мост-туннеля, стала наиболее высоко оцененной линейной драмой последних четырех лет…

Глава 9

Безумные тени

Рени резко дернула головой, и контрольная решетка – бесконечные ряды скрещенных линеек контрастных цветов – перекосилась. Сморщившись, девушка нажала контрольку на виске, подкачивая подкладку шлема, и повертела головой еще раз. Изображение осталось на месте.

Она подняла руки, согнула указательный палец правой руки. Передняя решетка – простенькие желтые клеточки – осталась на месте, а остальные разошлись, уходя в неопределимую даль, шагая в бесконечность. Согнула палец посильнее – и решетки сошлись. Двинула пальцем вправо – и решетки начали вращаться, каждая с легким отставанием, так, что вспыхнула неоново яркая спираль и погасла, когда решетки вновь застыли.

– А теперь давай ты, – сказала она.

Ксаббу старательно повторил сложную серию движений, каждое из которых отмечало координаты определенных точек по отношению к датчику, висевшему перед забралом шлема как третий глаз. Бесконечные ряды цветных решеток отозвались, вращаясь, уменьшаясь, переходя друг в друга, точно галактика квадратных звезд. Рени одобрительно кивнула, хотя Ксаббу не мог видеть ничего, кроме контрольной таблицы во всепоглощающей черноте.

– Хорошо, – произнесла она. – Теперь проверим твою память. Возьми столько решеток, сколько удержишь, – только не передних – и сделай многогранник.

Ксаббу аккуратно вытащил выбранные им решетки из таблицы. Пока остальные заполняли освободившееся пространство, он перегнул квадраты по диагонали, а из получившихся треугольников проворно сложил граненый шарик.

– Ты просто молодец. – Рени была довольна его успехами, хотя и понимала, что ее заслуги в том нет – редко попадались ученики с такими природными способностями и упорством. Очень немногие могли приспособиться к противоестественным законам сетьпространства так быстро и в полной мере, как он.

– Могу я это убрать? – спросил бушмен. – Рени, пожалуйста. Мы готовились все утро.

Она взмахнула рукой, и контрольная таблица исчезла. Секундой позже они встали друг напротив друга, сим против сима, в сферическом сером океане. Готовая огрызнуться Рени прикусила язык. Ксаббу был прав. Она медлила, снова и снова проверяя свои приготовления, точно отправлялась на боевое задание, а не в простой поход во Внутренний Район за сведениями.

Не то чтобы существовал такой зверь – простой поход во Внутренний Район, по крайней мере для таких, как она. Возможно, чужаки столкнутся с барьерами, которые не смогут преодолеть, как бы ни готовились, но Рени не хотела, чтобы их разоблачили и изгнали из-за какой-нибудь нелепой ошибки, которую легко было предотвратить. Кроме того, если в Карнавале и правда творится нечто незаконное, то, обнаружив вторжение, преступники станут осторожнее и, может быть, даже уничтожат улики.

– Я не хотел бы вас обидеть, Рени, – сим Ксаббу поднял руки в жесте примирения, уголки рта поднялись в механической улыбке, – но я думал, что вам станет намного легче, если мы примемся за дело.

– Наверное, ты прав. Отключиться и выйти.

Все исчезло. Рени подняла забрало и вновь оказалась в знакомой, честной, обшарпанной реальности «упряжной комнаты» политеха. Бушмен стащил с себя шлем, моргнул и улыбнулся.

Рени машинально еще раз проверила свой мысленный список. Пока Ксаббу сдавал последние экзамены – как донесли слухи, с ожидаемой легкостью, – она создала не просто псевдонимы, под которыми они могли бы проникнуть во Внутренний Район, но и несколько запасных личностей. Если дела пойдут неладно, можно будет сбросить с себя старые имена, как кожу. Но подготовка потребовала сил. Создать фальшивое удостоверение личности в сети почти так же трудно, как подделать реальный паспорт, да и процедуры во многом схожи.

Большую часть последних дней Рени провела в глухих углах сети. По виртуальным эквивалентам темных переулков Лямбдамага шлялись разные мрачные личности, для которых смена личин была рутинной работой, но Рени в конце концов решила обойтись без их услуг. Если она наткнется на что-то важное, преступники первым делом начнут опрашивать торговцев личинами, а из тех ни один не даст и гроша за профессиональную этику, когда под угрозой окажутся их жизни.

Так что, сидя на кофеине и сахаре и смоля одну за одной теоретически неканцерогенные сигареты, Рени осуществила то, что старые сетевики называли акису . Она обшарила сотни полузабытых банков данных, копируя обрывки сведений, вставляя фальшивые перекрестные ссылки в тех базах, защита которых давно устарела или ослабла. Ей удалось создать для себя и Ксаббу достаточно устойчивые фальшивые личности и, как она надеялась, даже систему подстраховки, на самый пожарный случай.

По ходу дела она узнала кое-что и о «Мистере Джи» – почему и муштровала Ксаббу все утро. У клуба успела создаться очень дурная репутация, и вмешательство в его дела грозило серьезными неприятностями уже в реальном мире. Несмотря на первоначальное свое нетерпение, Рени была рада, что Ксаббу уговорил ее подождать. Честно говоря, еще неделя на подготовку была бы не лишней…

Она перевела дыхание. Хватит. А то у нее разовьется синдром беспокойства, и она будет по пять раз проверять, закрыта ли дверь.

– Ладно, – произнесла она. – Поехали.

Они проверили напоследок свои упряжи, свисавшие с потолка путаницей лямок и шнурков, позволяющих сетевикам двигаться в ВР свободно, как в реальном мире, без опасения врезаться в реальную стену. Блоки подняли их, и Рени с Ксаббу повисли в центре комнаты, как пара марионеток в выходной день кукольника.

– Мои приказы выполняй, не раздумывая. Нам нельзя ошибаться – мы рискуем жизнью моего брата. На все вопросы я отвечу после. – Рени еще раз убедилась, что никакой проводок упряжи не запутается, и закрыла забрало. Вспыхнул экран, и ее окружила искристая мгла пустой сети. – И помни: хотя выделенный канал нам предоставляет Внутренний Район, а не клуб, когда мы окажемся внутри, лучше подозревать, что нас подслушивают.

– Я понимаю, Рени. – Голос Ксаббу звучал бодро – удивительно, если учесть, что за это утро она успела дважды предупредить его о слежке.

Рени взмахнула руками – и они отправились.


Ожидающая у входа во Внутренний Район толпа напоминала яркое шумное пятно. Многоязычный гомон ударил по ушам. Сообразив, что из опасения пропустить какую-нибудь улику, она сдуру повысила порог сенсорного восприятия, Рени шевельнула запястьем, и шум стих до приемлемого уровня.

После долгого стояния в очереди подпрыгивающая от нетерпения Рени добралась до дежурной на входе, вежливой и на удивление не придирчивой. Та просмотрела фальшивые удостоверения прибывших, после чего поинтересовалась, действительна ли еще причина визита, указанная в пакете.

– Да. Я пришел проверить здание, на которое к нам поступали жалобы. – Согласно личине, Рени работала на крупную нигерийскую компанию по программному обеспечению, очень плохо защищавшую свои архивы, а Ксаббу считался ее стажером.

– Сколько вам потребуется времени, мистер Отепи?

Рени поразилась: вот это доброжелательность! Она не привыкла к снисходительным бюрократам. Настороженно оглядев улыбающийся сим, она попыталась сообразить, а не марионетка ли это для особо вежливого обслуживания.

– Трудно сказать. Если проблема несложная, я могу и сам справиться, но вначале нужно провести полную диагностику.

– Восемь часов?

Восемь! Рени знала людей, которые заплатили бы несколько тысяч кредитов за столь долгий период доступа, – кстати, если у нее останется неиспользованное время, его стоит продать. Рени поразмыслила, не попросить ли больше – может, эта марионетка – как сломанный игральный автомат, который так и сыплет монетами, – но решила не искушать судьбу.

– Этого вполне достаточно.

Мгновение спустя они уже парили над самой землей на монументальной Привратной площади.

– Ты этого не понял, – сказала Рени Ксаббу по выделенке, – но только что ты видел чудо.

– Какое

– Бюрократа, который делает свое дело.

Бушмен повернулся к ней. Лицо дорогого сима, который Рени одолжила ради этого визита, озаряла полуулыбка.

– Это какое? Впускать замаскированных злоумышленников, прикрывшихся законным делом?

– Никто не любит клоунов, – огрызнулась Рени и закрыла выделенку. – Все чисто. Можем отправиться в любое место, кроме частных узлов.

Ксаббу оглядывал площадь.

– Толпа здесь не такая, как в Лямбдамаге. И здания более… своеобразные.

– Это потому, что мы ближе к средоточию власти. Здесь люди могут делать что хотят, потому что могут себе это позволить. – Мысль упала, как крошка горячего черного пепла. – Люди, которым все сходит с рук. Или им так кажется.

Стивен лежит в больнице в коме, а те, кто несет за это ответственность, наслаждаются свободой. Гнев вспыхнул в ней с новой силой.

– Пошли, глянем на Карнавал.

На Колыбельной было куда более людно, чем в прошлый раз. Улицу переполняли виртуальные тела. Растерявшаяся Рени втащила Ксаббу в подворотню, откуда было удобно наблюдать за происходящим.

Толпа с криками и песнями текла в одном направлении. Все это походило на парад; симы представали в сотнях причудливых обличий: раздутые, сжатые, с избытком конечностей, даже расчлененные на движущиеся в унисон части. Кое-кто из участников действа менялся буквально на глазах: огромные перепончатые крылья одной из лилововолосых тощих фигур превратились в трепещущие ленты серебряного тюля. Многие трансформировались ежесекундно: отращивали новые конечности, меняли головы, растекались и застывали гротескными формами, как вылитый в холодную воду горячий воск.

«Добро пожаловать на Карнавал, – подумала Рени. – Кажется, мы попали на слет фан-клубов Иеронима Босха».

Она перенесла бушмена на крышу, откуда было лучше видно. Кое-где над толпой виднелись транспаранты с надписью «Свобода!» или просто плывущие в воздухе надписи того же содержания. Одна группа демонстрантов превратила себя в ряд букв, составив слова «ДЕНЬ ПЕРЕМЕН». Хотя большинство симов были причудливы донельзя, они не отличались прочностью. Некоторые распадались на путаницу плоскостей и линий – явно случайно, – другие мерцали на полушаге, исчезая порой совершенно.

«Домашнее программирование, – решила Рени. – Самоделки».

– Думаю, это марш протеста, – сообщила она Ксаббу.

– Против кого или чего? – Он висел в воздухе рядом с ней – фигурка из комикса с серьезным выражением на примитивном лице.

– Думаю, против законов о воплощении. Вряд ли они так уж сильно страдают, раз могут позволить себе такой марш. – Она презрительно фыркнула. – Богатые детишки, обиженные на родителей за то, что те не позволяют им одеваться как вздумается. Пошли.

Они перелучились в дальний конец Колыбельной улицы, куда процессия еще не дошла. Здесь ясно ощущалась бедность. Многие узлы, казалось, еще поблекли со времени последнего визита Рени. По обе стороны улицы выстроились бесцветные контуры домов.

Перестук музыки привлек их внимание к недалекому тупику. Чудовищная реалистичность «Мистера Джи» в этом призрачном месте казалась еще более зловещей.

Ксаббу улыбнулся, глядя на многобашенного спрута.

– Так вот он каков.

– Выделенка, – бросила Рени. – Ее и держись, если только не придется отвечать на вопросы. Как только закончишь фразу – переключайся обратно. И не бойся, что промедлишь с ответом, – я уверена, что у них тут хватает клиентов с замедленными рефлексами.

Они медленно поплыли вперед, к мерцающему и переливающемуся фасаду.

– Почему никого нет? – спросил Ксаббу.

– Это не та часть Внутреннего Района, куда приходят поглазеть. Посетители «Мистера Джи», думаю, перелучаются прямо внутрь. Готов?

– Думаю, да. А вы?

Рени поколебалась. Вопрос мог быть и риторическим, но на бушмена это не похоже. Осознав, что напряжена до звона в нервах, Рени сделала несколько глубоких вдохов и постаралась расслабиться. Зубастая пасть над входом шлепала красными губищами, словно нашептывала нечто искушающее. Раньше клуб звался «Улыбка мистера Джинго». Почему они сменили имя, но оставили эту жуткую гримасу?

– Это дурное место , – внезапно произнес Ксаббу.

– Я знаю. И ты не забывай.

Рени резко разжала кулак, и мгновение спустя они уже стояли в сумрачном вестибюле, где вместо стен были кривые зеркала в золотых рамах. Оглядываясь, Рени обратила внимание, что задержка – провал между действием и противодействием, характерный для сложных ВР-симуляций, – почти отсутствовала. Вполне убедительная имитация реальной жизни. Проработка деталей тоже впечатляла. В вестибюле они находились одни, но в зеркалах их окружали тысячи танцующих призраков – фигуры мужчин, женщин, зверей плясали вокруг кривых отражений двух симов. Отражениям, кажется, нравилось.

– Добро пожаловать к «Мистеру Джи». – Сказано было по-английски со странным акцентом, но хозяин голоса не отражался ни в одном из зеркал.

Рени обернулась. За ее спиной стоял высокий, элегантно одетый белый мужчина и улыбался. Он поднял руку в перчатке, и зеркала исчезли. Теперь они стояли втроем в луче света, пронзающем бесконечную тьму.

– Как хорошо, что вы пришли к нам. – Голос звучал у самого уха. – Откуда вы?

– Из Лагоса, – чуть задыхаясь, вымолвила Рени. Она надеялась, что ее голос, транспонированный на октаву ниже, чтобы соответствовать мужской личине, не покажется швейцару писклявым. – Мы… мы много слышали об этом месте.

Мужчина улыбнулся еще шире и коротко поклонился.

– Мы гордимся своей всемирной известностью и всегда рады приветствовать гостей из Африки. Вы, конечно, совершеннолетние?

– Разумеется. – Произнося это слово, Рени понимала, что цифровые пальчики сейчас ощупывают ее мнимую личность, но не слишком тщательно – в таких местах от личины требуется лишь достоверность. – Я показываю приятелю достопримечательности Внутреннего Района – он тут впервые.

– Превосходно. Вы нашли подходящее место.

Разодетый швейцар перестал их задерживать – это означало, что их удостоверения личности проверены. Он отвесил театральный поклон, и в черноте отворилась дверь – прямоугольная дыра, откуда сочился дымно-алый свет и выплескивался шум: громкая музыка, смех, голоса.

– Наслаждайтесь, – посоветовал он. – И приводите друзей.

Он исчез. Рени и Ксаббу вплыли в алый свет.

Музыка потянулась к ним, как псевдоподия невидимой, но ощутимой огромной амебы. Она походила на громовой свинг-джаз прошлого века, но порой ее передергивало, сбивало с темпа в тайном, глубинном ритме – так бьется сердце идущего по следу хищника. Мелодия гипнотизировала; Рени поймала себя на том, что мурлычет вслух, еще до того, как разобрала быстро пришедшие на ум слова.


– Так отправляйся же в полет…


пел кто-то, пока на заднем плане стонал и грохотал оркестр.


– Улыбка станет приглашеньем —

Решенье

Твое на праздник приведет…


Зал был невозможно огромен – чудовищный восьмиугольник, залитый алым светом. Колонны по углам – каждая размером с небоскреб – исчезали в тени под потолком; усеивавшие их вертикальные ряды ламп сходились в перспективе, пока расстояние не стягивало их в единую огненную нить. А еще выше, где и эти огни гасли в неизмеримой высоте, кувыркались и извивались в черноте фейерверки.

В дымном воздухе плясали лучи прожекторов, двигая по бархатным стенам ускользающие ярко-красные эллипсы. Сотни лож теснились между колоннами, по балконам – по дюжине ярусов балконов, уходящих в клубящийся вверху дым. Паркетный пол покрывала бесконечная поросль столов-поганок, между ними, как бильярдные шары, скользили серебряные фигурки – официанты и официантки, тысяча, две тысячи, больше, двигавшиеся бесшумно и быстро, как капли ртути.

В центре неимоверного пространства, на сцене, вращающейся в воздухе, как положенное набок карнавальное чертово колесо, находился оркестр. Музыканты были одеты в строгие черные с белым костюмы, но в них самих не было ничего строгого. Карикатурно вытянутые плоские фигурки колыхались, плыли под музыку, как безумные тени. Некоторые вырастали, пока их взгляды не упирались в самые верхние ярусы балконов. Блестящие зубы-надгробия щелкали перед посетителями, которые визжали от радости, убираясь в более безопасное место.

Не менялась только певица в белом платье, примостившаяся на дальнем краю вращающейся сцены. Музыканты-тени клубились вокруг нее, сияющей как кусочек радия.


—… Так запевай без сожаленья,


пела она. Голос ее был неприятен и в то же время притягателен; он дрожал, как голосок ребенка, которого не пустили спать, и он вынужден смотреть, как взрослые напиваются.


– Без грусти и без суеты —

Мечты

Твои найдут здесь отраженье…


Певица была лишь искоркой в сердце циклопического зала и безумного оркестра, но Рени долго не могла отвести от нее взгляд. Огромные черные глаза на бледном лице придавали ей мертвенный вид. Каскад белокурых волос в половину роста и белое платье с широкими рукавами делали певицу похожей на райскую птичку.


– Начинай,

Запевай,

Свой порок выбирай,

Вот рок,

Наш рок,

Карнавала порог…


Певицу качало тяжелым ритмом, как ураганом голубку. Глаза ее были закрыты, как у человека, впавшего в транс… Впрочем, на транс это было не похоже. Рени никогда не видала такой безысходности на человеческом лице, и все же певица сияла, полыхала – как лампочка под высоким напряжением, готовая вот-вот взорваться.

Медленно, почти неохотно, Рени потянулась к Ксаббу, нашарила его руку и крепко сжала.

– Ты в порядке?

– Это… довольно странное место.

– О да. Пошли… сядем.

Она провела его через зал к одной из лож вдоль дальней стены – в РЖ это заняло бы несколько минут, здесь они достигли цели за секунды. Теперь подпевал весь оркестр, хлопал в ладоши, ухал, топал ножищами. Музыка гремела так, что казалось – еще секунда, и обвалится потолок.


– Тогда держи свое виденье —

Вперед!

Адамы, Евы всей Земли —

В полет!..


Лучи прожекторов заметались еще быстрее, скрещиваясь и расходясь, как шпаги дуэлянтов. Музыка нарастала, потом грянула канонада барабанов, протрубили саксофоны, и оркестр исчез. Огромный зал гулко откликнулся жидкими аплодисментами.

Едва Рени и Ксаббу опустились на мягкую бархатную банкетку, как рядом появился официант в облегающем фраке стального цвета. Его сим явно лепили с античных божеств плодородия.

– Пр-ривет, ползецы, – протянул он. – Что будем?

– Мы… мы не можем есть или пить в этих симах, – ответила Рени. – Есть у вас что-нибудь еще?

Официант смерил ее понимающим взглядом, словно позабавился, щелкнул пальцами и исчез. На его месте, точно забытое, повисло в воздухе светящееся меню.

– Этот список озаглавлен «Эмоции», – с удивлением заметил Ксаббу. – Печаль, от слабой до интенсивной. Счастье, от спокойного довольства до бурной радости. Исполнение желаний. Скорбь. Оптимизм. Отчаяние. Приятное удивление. Безумие… – Он обернулся к Рени: – Что это? Я не понимаю.

– Можешь не пользоваться выделенкой. Никто не удивится, что ты задаешь вопросы, – вспомни, мы пара деревенщин из Нигерии, пришедших поглазеть на большой виртуальный город. – Она сменила канал. – Полагаю, это симулируемые ощущения. Эдди… ну, тот парень, наш знакомый – он говорил, что тут могут предложить даже такие ощущения, которые твой костюм не воспроизводит. Или они в этом клиентов убеждают.

– И что нам теперь делать? – В огромном зале маленький сим бушмена казался еще меньше, словно шум и суматоха придавливали его к земле. – Что вы хотите делать?

– Я думаю. – Рени уставилась на висящие перед ней огненные буквы, занавес из слов, не дающий ни защиты, ни уединения. – Я бы предпочла более тихое место, если мы себе сможем это позволить.


Ложа не изменилась, только приобрела терракотовый цвет и переместилась в Тихую галерею. За аркой входа, посреди мощенной булыжником площади плескался просторный синий бассейн.

– Это прекрасно, – заметил Ксаббу. – И мы попали сюда… вот так? – Он щелкнул пальцами, но не раздалось ни звука.

– И деньги с нашего счета тоже утекают… вот так. Должно быть, это единственный клуб в ВР, где дешевле снять отдельную комнату, чем приглушить звук у себя за столиком. Наверное, клиентов заставляют пользоваться услугами.

Рени выпрямилась. Бассейн завораживал. Капли падали с мшистого потолка, и круги на воде сходились, пересекались, на стенах плясал отраженный свет факелов.

– Я хочу оглядеться. Посмотреть, что это вообще за место.

– А денег хватит?

Рени переключилась на выделенку.

– Я положила немного денег на счет моей личины, и именно немного – преподаватели столько не зарабатывают. Но за эту комнату мы платим только потому, что сами захотели. Если мы просто побродим… нас должны предупредить, прежде чем затикает счетчик.

Губы Ксаббу растянулись в сим-улыбке.

– Вы подозреваете владельцев этого клуба во… многом, но не представляете, что они могут обмануть клиента?

Рени не хотелось обсуждать, в чем она подозревает владельцев клуба, даже по выделенке.

– Если обжуливать клиентов, вылетишь из бизнеса в пять минут. Даже бродербундовские клубы на набережной Виктория дерут безбожно и обслуживают с черного хода наркоманов и токоманов, но и им приходится держать марку. – Она встала и потянулась. – Пошли, пройдемся.

Когда они с Ксаббу прошли под аркой и ступили на дорожку, опоясывающую бассейн, в глубине спокойных вод загорелся свет.

– Сюда. – Рени шагнула к краю.

– Но… – Ксаббу последовал было за ней и остановился.

– Это иллюзия. Не забывай. И если только тут не забыли стандартную символику ВР, 0-нам показывают путь к выходу.

Рени сделала еще шаг, поколебалась, потом прыгнула в воду. Погружение длилось долго. Тело Рени висело горизонтально на ремнях упряжи в политехе, так что ощущения падения не было, но удивительно реальными были встретившая ее прозрачно-синяя толща, рожденные ее прыжком мириады пузырьков. В глубине призывно мерцал свет. Рени устремилась туда.

Секундой позже ее нагнал Ксаббу. В отличие от Рени, нырнувшей в воду ласточкой, бушмен просто тонул ногами вниз.

– Что… – начал он и рассмеялся. – Мы можем говорить!

– Это не вода. А это – не рыбы.

Ксаббу снова фыркнул. Их окружила стайка сверкающих рыбок; шевелились хвостики, плавнички работали, как пропеллеры. Одна, в яркую красно-черно-желтую полоску, пристроилась под самым носом бушмена.

– Чудесно! – Ксаббу потянулся к ней, но рыбка развернулась и умчалась прочь.

Дверь еще сияла, но вода вокруг них темнела неуклонно. Кажется, они перешли на другой уровень бассейна, вернее, симуляции – Рени различала внизу морское дно, скалы, белый песок, колышущиеся водоросли. Ей показалось даже, что она различает в сумеречных дебрях что-то почти человекообразное, наделенное руками, пальцами, ясным взглядом – и мускулистым хвостом океанского хищника. За плеском волн слышалось смутное пение. Рени оно показалось пугающим; взмахом руки она увеличила скорость.

Вблизи круг света распался на венок сияющих разноцветных колец.

– Выбирай любое, – сказала она Ксаббу.

Тот ткнул пальцем. Красное кольцо засветилось ярче.

– Инферно и другие нижние уровни, – прошептал над ухом бесстрастный и бесполый голос.

Ксаббу покосился на Рени. Она кивнула, не обращая внимания на пробежавшие по шее мурашки. Вот такие места и привлекают мальчишек вроде Стивена. Ксаббу снова коснулся кольца. Диск залился багровым огнем, расширился и надвинулся на них, так что на мгновение они оказались в туннеле алого света. Когда сияние померкло, Рени и Ксаббу находились по-прежнему под водой, только теперь мутной. Рени поначалу решила, что ворота отказали.

– Наверху. – Ксаббу указал пальцем. Там, в вышине, полыхал еще один круг света, красный, как закатное солнце. – Вот так и выглядит небо из-под глубокой воды. – Казалось, он не мог дух перевести.

– Тогда поплыли.

«Интересно, – подумала она, – много ли Ксаббу, видевший на своем веку лишь речушки да болота дельты, знает о глубоких водах. Возможно, он плавал в общественных бассейнах в Дурбане?»

Они поднимались к алому свету, проплывая сквозь леса водорослей – черных, шипастых, этакий морской чертополох, росший так плотно, что порой совершенно скрывал солнце, рождая причудливые подводные сумерки. Вода была мутной и бурлила под давлением струй пара, бивших из растрескавшегося океанского дна внизу. Все следы бассейна исчезли, хотя Рени оставалась уверена, что, если они повернут назад, появится какой-нибудь указатель пути в бассейн Тихой галереи.

Рени коснулась колючего листа водоросли и снова удивилась: как эта грубая, резиноватая поверхность может образовываться из неощутимых чисел, пропущенных через такторы – устройства обратной связи в перчатках сим-костюма, – и все же создавать полную иллюзию реальности.

Ксаббу схватил ее за руку и дернул вбок.

– Смотрите!

Голос его звучал испуганно. Рени проследила за направлением его взгляда.

В горячих глубинах двигалось нечто огромное, темное, скользило над самым дном близ того места, где возникли двое посетителей. Рени с трудом различила гладкую спину, странно вытянутую голову, слишком большую для тела, – тварь напоминала помесь акулы с крокодилом, но была больше их обоих. Продолговатое цилиндрическое тело исчезало во мгле в дюжине ярдов за кончиком морды.

– Оно нас вынюхивает!

Рени стиснула пальцы бушмена.

– Оно не настоящее, – твердо произнесла она, хотя ее сердце тоже колотилось.

Тварь прекратила обнюхивать трещины и начала неторопливо подниматься по спирали, на мгновение исчезнув из виду.

– Ксаббу! Чувствуешь мою руку? Это моя настоящая рука, в перчатке. Наши тела висят в упряжи, в политехе. Не забывай.

Глаза сима Ксаббу были плотно закрыты. Рени уже видала такую реакцию – ужас, порожденный высококачественной симуляцией, мог подавлять не хуже реального. Она покрепче сжала руку бушмена и ускорила подъем.

Что-то огромное и быстрое, как маглев-экспресс, пролетело там, где они находились секундой раньше. Краем глаза Рени увидала разверзнувшуюся пасть, полную зубов, блестящий глаз размером с ее голову и бесконечное темно-блестящее тело. Она еще ускорила движение вверх и тут же укорила себя за ошибку, которую уже допустил Ксаббу – РЖ-логика. «Просто прыгни вверх, дура! Это же не вода, плыть не обязательно. Симуляция-шмимуляция, а тебе охота оказаться у этой твари в зубах?»

Она взмахнула свободной рукой, и алый диск над головой моментально вырос, поверхность словно сама метнулась к ним. Через секунду они уже болтались в обширном бурном озере, иссеченном дождем и струями пара. Ксаббу, завороженный иллюзией, бился, пытаясь плыть, хотя положение его тела в эти мгновения определял контроль Рени. Поверхность озера проломил блестящий горб, быстро движущийся к ним. Вцепившись в руку бушмена, Рени перелучила себя и его на берег, через две сотни ярдов.

Только вот берега не было. Пронизанная алым светом вода билась в базальтовые стены и текла вверх , с шипением и плеском поднимаясь к испещренному сталактитами потолку, прежде чем обрушиться вниз бесконечным горячим дождем. Почти ослепших Рени и Ксаббу удерживал у шишковатой стены болезненно-буйный прибой.

Горб вынырнул вновь и продолжал подниматься, пока над струями пара не показалась голова, покачивающаяся из стороны в сторону в поисках ускользнувшей добычи. То, что Рени приняла за гигантское тело, оказалось всего лишь шеей.

Голова надвигалась, рассекая волны, как землечерпалка. «Левиафан», – подумала Рени, вспомнив, как мать читала ей Библию. Мгновение сверхъестественного ужаса сменилось волной истерического веселья: как простое ВР-развлечение могло ее так напугать? Руки Ксаббу стиснули ее плечи, и смех умер. Ее друг был в панике.

– Оно не настоящее! – крикнула Рени, пытаясь перекричать бульканье воды и плеск поднятых чудовищем волн, но бушмен, зачарованный собственным ужасом, не услышал. Распахнулась неимоверная пасть, полускрытая струями дождя. Рени подумала было, а не уйти ли из клуба вообще, но они еще ничего не узнали. Стивену и его приятелям эта жуткая картинка показалась бы чем-то вроде карусели – то, что поразило его, должно было быть куда хуже.

Стены пещеры скрывал текущий вверх водопад, но сквозь потоки воды в десятке мест просвечивало алое сияние, точно там было открытое пространство. Рени выбрала место наугад и перенеслась туда в тот самый миг, когда тварь сомкнула челюсти на пустоте.

Летя под потолком, Рени заметила, что стены пещеры покрыты человеческими телами, медленно извивающимися в воде и как будто наполовину поглощенными камнем. Пальцы высовывались из струй и тянулись к ней, рты разевались в беззвучном крике. Вода пенилась вокруг неожиданных препятствий и поднималась к потолку низками плавучих жемчужин.

Рени и Ксаббу проломили водяную стену и упали на каменный пол туннеля. Позади сотрясал стены рев разочарованного левиафана.


– Инферно, – заметила Рени. – Это у них игры такие. Имитация ада.

Ксаббу еще трясся – Рени чувствовала, как подрагивает его плечо под ее ладонью, – но уже не бился в истерике. Лицо примитивного сима не могло выразить те чувства, которые бушмен, без сомнения, испытывал сейчас.

– Мне стыдно, – произнес он наконец. – Я вел себя дурно.

– Ерунда, – поспешно отозвалась Рени. – Я сама испугалась, а я такими вещами на жизнь зарабатываю. – Не совсем, правда, – те немногие ВР-среды, где она бывала часто, подобными развлечениями похвастаться не могли, – но ей не хотелось, чтобы бушмен упал духом. – Переходим на выделенку. Теперь представляешь, какие у них процессорные и программные мощности?

Но умиротворить Ксаббу было не так просто.

– Я не мог остановиться и стыжусь именно этого. Я знал, что это иллюзия, Рени, – я не так легко забываю ваши уроки. Но когда я был ребенком, на меня и моего двоюродного брата напал крокодил. Я вырвался, потому что меня крокодил схватил неудачно – до сих пор на моем плече остались шрамы, – но моему брату не так повезло. Когда несколько дней спустя крокодила нашли и убили, в его желудке обнаружили моего брата, полупереваренного и белого как молоко.

Рени передернуло.

– Не вини себя. Господи, надо было сказать об этом мне, прежде чем я потащила тебя в бассейн. Вот так ВР, без сомнения, может причинить вред – затронув фобии или детские страхи. Но, поскольку это контролируемая среда, ее используют и для лечения.

– Я не чувствую себя исцеленным, – тоскливо заметил Ксаббу.

Рени еще раз сжала его руку и встала на ноги. Мышцы болели – наверное, от напряжения. А еще от взбучки, которую ей нечаянно устроил Ксаббу.

– Пошли. Мы уже час нашего времени потратили, а не увидели почти ничего.

– А где мы? – Бушмен тоже поднялся и внезапно замер, пораженный новой идеей. – А нам не придется возвращаться тем же путем?

Рени рассмеялась.

– Ни в коем случае. Строго говоря, мы можем уйти напрямую в любой момент. Всего и дел-то: подать команду «выход», помнишь?

– Теперь вспомнил.

Коридор явно оформлял тот же дизайнер, который создал и кипящее озеро. Стены из того же черного вулканического камня, грубые на ощупь и мерзкие на вид. Всепроникающий, льющийся неизвестно откуда алый свет.

– Мы можем поблуждать без цели, – заметила Рени, – а можем применить научный подход. – Она остановилась на секунду, но ничего привлекательного не увидела. – Меню! – потребовала она громко и четко. Стену перед ней испещрили огненные письмена. Изучив список предложений, по большей части неприятно-соблазнительных, она выбрала самое нейтральное: – Лестница.

Коридор заколыхался и обрушился вниз, как вода в кухонном стоке. Они стояли на площадке посередине титанических масштабов лестницы. Ступеньками служили массивные плиты полированного черного камня. Мгновение они были на лестнице одни, потом воздух, замерцав, наполнился бледными тенями.

– О предки мои… – прошептал Ксаббу.

Пролеты лестницы заполняли сотни призраков. Некоторые тащились устало, отягощенные тюками земных пожитков. Иные, менее материальные, плыли над ступенями подобно клочьям тумана. Рени видела множество древних костюмов множества культур, слышала шепот на вавилонском множестве языков, словно тени призваны были представлять срез всей человеческой истории. Она увеличила громкость в наушниках, но так и не сумела разобрать ни слова.

– Опять погибшие души, – заметила она. – Может, кто-то пытается послать нам весточку: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», – или что-то в этом роде.

Ксаббу опасливо оглядел проплывавшую мимо очень красивую китаянку, осторожно державшую в обрубленных запястьях рыдающую отсеченную голову.

– И куда теперь? – спросил он.

– Вниз. – Рени это казалось очевидным. – В таких местах всегда приходится спускаться до самого дна, прежде чем выберешься.

– А-а. – Ксаббу обернулся к ней. Лицо его сима внезапно озарила улыбка. – Эта мудрость приходит нелегко, Рени. Я впечатлен.

Рени молча оглядела его. Она имела в виду бесконечные игры-стрелялки, в которые играла в детстве, но не поняла, что имел в виду он .

– Тогда пошли.

Поначалу Рени опасалась, что встретит сопротивление или, по крайней мере, сценарий, который придется разыграть, но духи лестницы только расступались перед путниками, безвредные и разговорчивые, как голуби. Один, скрюченный старик в набедренной повязке, стоял посреди пролета, молча вздрагивая не то от хохота, не то от рыданий. Рени попыталсь обойти его, но старик конвульсивно дернулся, дотронувшись до ее плеча, и тут же растворился в клубах дыма, чтобы возникнуть снова выше по лестнице – таким же скрюченным и трясущимся.

Они шли около получаса, сопровождаемые лишь симуляциями не нашедших вечного покоя. Лестница казалась бесконечной, и Рени уже подумывала, а не свернуть ли в один из боковых проходов, начинавшихся на каждой площадке, как услышала голос, прорезавший скорбное бухтение фантомов.

–… Как сука. Дышит тяжело, стонет, пена на губах – да сами увидите!

Ответом послужил грубый смех.

Рени и Ксаббу свернули за угол. На площадке стояли четверо мужчин, с виду вполне реальных по сравнению с призрачными слушателями. Трое были темнокожими, черноволосыми полубогами, высокими и красивыми почти невероятно. Четвертый был не так высок, зато чудовищно толст – словно кто-то одел бегемота в белый костюм и приделал ему круглую, лысую человеческую голову.

Хотя толстяк стоял спиной к лестнице и не мог слышать беззвучного приближения Рени и Ксаббу, он мгновенно обернулся и уставился на них. Его маленькие блестящие глазки ощупали Рени почти физически, как жесткие пальцы.

– О, добрый день. Веселитесь, джентльмены? – Голос его был созданием гения – густой, маслянистый, как viola da gamba [15].

– Да, спасибо. – Рени неуверенно положила руку на плечо свеому спутнику.

– В первый раз у прославленного «Мистера Джи»? – поинтересовался толстяк. – Ну, признайтесь, – я и так вижу, стыдиться тут нечего. Присоединяйтесь к нам, ибо я знаю все закоулки этого удивительного и потрясающего места. Меня зовут Стримбелло. – Он чуть склонил нижнюю челюсть к грудине в усеченной версии поклона, отчего подбородки сплющились и вздулись, как жабры.

– Рад познакомиться, – ответила Рени. – Я мистер Отепи, а это мой деловой коллега мистер Вонде.

– Вы из Африки? Великолепно, великолепно. – Стримбелло просиял, точно Африка была хитрым фокусом, который Рени и Ксаббу только что показали. – Мои друзья – что за день, столько новых друзей! – с Индийского субконтинента. Точнее говоря, из Мадраса. Позвольте представить вас братьям Павамана.

Трое его спутников отвесили короткие поклоны. Может, они и в жизни были тройняшками, потому что симы их были практически идентичны. На эти прекрасные сим-тела потрачена куча денег. Рени решила, что это от гиперкомпенсации, – в РЖ братья Павамана, скорее всего, могут похвастаться разве что рябыми лицами да впалой грудью.

– Рад познакомиться, – проговорила она. Ксаббу эхом повторил те же слова.

– И я как раз вел этих замечательных людей, чтобы показать им самые выдающиеся аттракционы Инферно. – Стримбелло понизил голос и подмигнул. Было в нем что-то от ярмарочного зазывалы. – Не присоединитесь?

Рени вдруг вспомнила, что Стивен упоминал толстяка. Сердце ее вдруг заколотилось. Неужели все так просто, так быстро? Но за всяким шансом следует по пятам опасность.

– Вы очень добры.

Пристраиваясь вслед братьям Павамана, она обменялась взглядом с Ксаббу и приложила палец к губам, призывая не говорить ничего, даже на выделенной линии. Если этот человек входит в число владельцев клуба, глупо недооценивать его способности.

Покуда они плыли вниз по великанской лестнице – Стримбелло, кажется, не интересовали такие пижонские выкрутасы, как ходьба, – толстяк засыпал попутчиков рассказами о прошлом различных призраков. Одному из них, франкскому рыцарю времен Крестовых походов, наставили рога с такой великолепной изобретательностью, что рассмеялись даже Рени и Ксаббу. Не меняя интонации, Стримбелло поведал, что случилось потом, и даже показал две безрукие и безногие фигуры, извивающиеся на ступенях чуть ниже бронированного фантома. Рени стало нехорошо.

Толстяк поднял руки и развел ладонями вверх. Всю компанию подняло над лестницей и понесло за угол неожиданно оборвавшейся стены. Они висели над великой бездной, колодцем глубиной во много миль. Лестница вилась по его стенкам и терялась в рыжей мгле внизу.

– Слишком медленно, – провозгласил Стримбелло. – А вам так много, так много надо увидеть.

Он взмахнул рукой снова, и опора исчезла. Желудок Рени тоскливо дернулся. Конечно, зрелище впечатляет, но настолько ли? Подвешенная в своей упряжи, воспринимающая иллюзию через недорогой сим, она не должна реагировать на падение так… достоверно.

Ксаббу раскинул руки, точно пытался задержать падение. Он явно нервничал, но сжимал зубы с таким упорством, что Рени стало немного получше. Малыш выказывал недюжинное упорство.

– Приземлимся мы, конечно, совершенно мягко. – Круглая башка Стримбелло, казалось, мигала точно лампочка, пока они пролетали мимо чередующихся освещенных и темных ярусов. – Надеюсь, я не слишком покровительственно себя веду, мистер… Отепи. Возможно, вы уже наслаждались подобными виртуальными развлечениями.

– Ничего подобного не видел, – ответила Рени искренне.

Падение завершилось, хотя под ногами по-прежнему была бездна колодца. Повинуясь театральному жесту Стримбелло, они проплыли немного вбок и очутились на одном из уровней, опоясывавших колодец, как театральные балконы. Братья Павамана ухмылялись и показывали пальцами на прохожих, отпуская какие-то неслышные реплики на своей выделенной линии.

По всему променаду из распахнутых дверей неслись шум, свет, звуки голосов, говорящих на разных языках, смех, вопли и неразборчивый ритмичный речитатив. Вокруг дверей и по отходящим от центрального колодца переулкам бродило множество симов – по большей части мужских, как заметила Рени; ей пришло в голову, что редкие женщины – всего лишь часть аттракциона. Некоторые посетители воплощались так же красиво, как братья Павамана, но большинство носило самые примитивные обличья: маленькие, серые, почти безликие, сновавшие под ногами своих сиятельных собратьев, как парии.

Внезапно Стримбелло взял Рени за плечо. Его лапища так стиснула ее такторы, что Рени поморщилась.

– Пойдем, – проговорил он. – Пора посмотреть на то, ради чего вы пришли. Может быть, Желтая зала?

– О да, – отозвался один из Павамана. Остальные двое возбужденно закивали. – Нам много рассказывали об этом месте.

– Его слава вполне оправданна, – заметил толстяк и обернулся к Рени и Ксаббу с выражением искреннего лукавства на симулированном лице. – И не беспокойтесь о расходах, мои новые друзья. Меня здесь хорошо знают – у меня неограниченный кредит. Так вы пойдете?

Рени, поколебавшись, кивнула.

– Да будет так, – возгласил Стримбелло, и мостовая коконом свернулась вокруг них.

Мгновением позже они уже стояли в вытянутой комнате с низким потолком, выкрашенной разнообразными, но равно неприятными оттенками охристого и лимонного. По ушам ударила пульсирующая музыка, полная монотонного грохота ударных. Толстяк все еще сжимал руку Рени; ей пришлось вывернуться, чтобы глянуть на Ксаббу. Ее друг стоял за спинами братьев Павамана, озирая переполненную комнату.

Желтую залу заполняла такая же смесь высококачественных и примитивных симов, что и улицу. Клиенты радостно орали что-то, глядя на сцену, колотили кулаками по столикам, пока не начинали сыпаться на пол виртуальные рюмки. Желчный свет придавал их лицам лихорадочное выражение. На сцене женщина – или то, что кажется женщиной, напомнила себе Рени – исполняла неуклюжий стриптиз под быструю дерганую музыку. На мгновение Рени расслабилась, увидев зрелище столь старомодное в своей милой непристойности, но вдруг заметила, что женщина снимает не одежду, а собственную кожу. С бедер ее уже свисала балетная пачка из прозрачной, бумажно-тонкой окровавленной кожи. Страшнее всего было выражение безнадежной покорности на вялом личике женщины – нет, сима, опять напомнила себе Рени.

Будучи не в состоянии на это смотреть, девушка обернулась к Ксаббу, но различила только его макушку позади могучих фигур Павамана – те толкались и подпрыгивали, как коверные клоуны. Она глянула было еще раз на сцену, но исполнительница как раз открывала первый слой мышц брюшного пресса, и Рени поспешно отвернулась, разглядывая толпу. Растущее чувство клаустрофобии от этого не уменьшилось. Ее окружали пустые глаза и раззявленные рты. Настоящий ад.

Боковым зрением она заметила какое-то движение. Ей показалось, что Стримбелло следит за ней, но, повернувшись, она увидала, что толстяк заворожен представлением и одобрительно, по-хозяйски кивает, ухмыляясь кончиками длинных-длинных губ. Не заподозрил ли он, что она и Ксаббу – не те, за кого себя выдают? Но как? Ничего подозрительного они не сделали, а над личинами Рени потрудилась очень старательно. Как бы там ни было, толстяк пугал ее. Кто бы ни скрывался за маленькими глазками, это существо будет опасным врагом.

Пульсирующая музыка смолкла. Когда фанфары объявили о завершении номера, Рени осмелилась глянуть на сцену. Стриптизерша, хромая, уходила за кулисы, волоча за собой фату из изодранной плоти, сопровождаемая редкими презрительными аплодисментами. Туш возвестил о начале следующего действия.

Стримбелло наклонился к Рени.

– Вы знаете французский, мистер Отепи? А? Это называется la Specialite de la Maison – особое блюдо Желтой залы. – Он снова облапал ее плечо и чуть встряхнул. – Вы, конечно, совершеннолетний? – И вдруг рассмеялся, обнажив большие плоские зубы. – Ну конечно! Я пошутил!

Рени вновь, уже с некоторым отчаянием, поискала взглядом Ксаббу – пора уже как-то убираться прочь от этого толстяка – но ее друга совершенно скрывали от глаз братья Павамана, синхронно наклонившиеся в сторону сцены с напряженным выражением на сим-лицах.

Рокот оркестра изменил тон, превратившись в марш, и на сцену начали выходить люди в черных плащах с надвинутыми на лица капюшонами – все, кроме одного. Исключением была, как с удивлением увидела Рени, бледная певица из центрального зала. Или нет? Лицо осталось тем же, особенно огромные, испуганные глаза, но волосы стали рыжими, а руки и ноги казались длиннее и стройнее…

Прежде чем Рени успела что-то сообразить, несколько закутанных в плащи фигур выступили вперед и схватили бледную женщину. Та не сопротивлялась. Мелодия сбилась, ноющие аккорды перекрыл все убыстряющийся барабанный бой. Сцена вытянулась, как высунутый язык. Стены, столики, даже клиенты поплыли, стекаясь к женщине и ее странным спутникам, пока зала не окружила сцену наподобие анатомического театра. Резкое освещение померкло. Залу накрыла тень, и только костно-белое лицо женщины, казалось, излучало свет. Потом с нее сорвали одежды, и бледное тело вспыхнуло в темноте языком пламени.

Рени задохнулась. Зрители вокруг с трудом переводили дыхание. Певица не была сложена наподобие мечты самца, чего можно было ожидать в таком месте – длинные, стройные ноги, выступающие ребра и маленькие груди с малиновыми сосками делали ее похожей на подростка.

Только теперь девушка подняла на аудиторию темные глаза. Лицо ее выражало страх и укор, но кроме того – что-то еще, быть может, омерзение и почти вызов. Кто-то выкрикнул несколько слов на незнакомом Рени языке. За ее спиной кто-то другой громко расхохотался. Фигуры в балахонах ухватили девушку за руки и за ноги и с легкостью подняли. Она висела между ними, распятая, сияюще-белая, как лист бумаги, который можно исчеркать или согнуть. Музыка перешла в тихий гул ожидания.

Одна из черных фигур вывернула девушке руку. Под полупрозрачной кожей проявились внезапно жилки вен, узлы сухожилий. Девушка молча забилась. Фигура нажала сильнее. Что-то лопнуло с мерзким хрустом, и девушка издала задыхающийся, вымученный всхлип. Рени отвернулась. Желудок ее судорожно сжимался.

«Это просто картинки, – говорила она себе. – Не настоящие. Подделка».

Симы теснились у сцены, изворачиваясь, чтобы лучше видеть. Зрители кричали охрипшими голосами. Рени почти чувствовала, как из толпы сочится тьма, заполняя залу подобно черным испарениям. На сцене творилось что-то еще, слышались задыхающиеся вопли. Смотреть на это ей не хотелось. Братья из Мадраса потирали могучие бедра. Сидевший рядом с Рени Стримбелло наблюдал за представлением со слабой застывшей улыбкой.

Кошмар длился долго. Рени пялилась в пол, подавляя желание завизжать и опрометью броситься вон. Это не люди, это животные – нет, хуже животных, ибо какой дикий зверь в состоянии измыслить такую мерзость? Пора искать Ксаббу и уходить. Это ничем не выдаст их – даже в таком гнусном месте не все посетители в состоянии наслаждаться подобным зрелищем. Рени попыталась встать, но широкая ладонь Стримбелло вцепилась ей в ногу, не давая двигаться.

– Не стоит уходить. – Его рык, казалось, с силой ввинчивался в ухо. – Смотрите, чтобы вам было что рассказать дома.

Другой рукой он повернул ее подбородок к сцене.

Руки девушки были вывернуты под невозможными углами. Одну ногу растянуло, как кусок пластилина. Толпа так ревела, что вопли несчастной не были слышны – только раскрывался рот, и голова судорожно покачивалась из стороны в сторону.

Одна из черных фигур вытащила нечто длинное, острое, блестящее. Гомон в зале приобрел иную интонацию – словно стая псов загнала изможденного зверя и облаивает, прежде чем кинуться и растерзать.

Рени попыталась вырваться из мертвой хватки Стримбелло. Что-то блестящее и мокрое пролетело мимо, над рядами кресел. Кто-то за спиной Рени поймал летящий предмет, поднес к невыразительному сим-лицу, провел им по щекам, точно раскрашивая церемониальную маску, и затолкал его в раззявленный рот. Рени ощутила во рту кислый вкус желудочного сока. Она пыталась отвернуться, но повсюду, куда ни глянь, жадные руки тянулись за летящими со сцены лакомыми кусочками. И даже сквозь рев толпы она слышала жуткие вопли девушки.

Рени поняла, что больше не вынесет. Если она останется здесь, то сойдет с ума. Если бы виртуальная реальность могла гореть, этот клуб следовало бы выжечь дотла. Она махнула рукой в сторону Ксаббу, надеясь привлечь его внимание.

Но бушмен исчез. Кресло позади Павамана, где он только что сидел, пустовало.

– Мой друг! – Рени попыталась вырваться из лап Стримбелло, безмятежно наблюдавшего за сценой. – Мой друг пропал!

– Неважно, – ответил Стримбелло. – Найдет зрелище, которое понравится ему больше.

– Тогда он дурак, – пробулькал один из Павамана, ухмыляясь, точно лунатик. Симулированная кровь блестела на его щеках, как румяна потасканной куртизанки. – Нет ничего лучше Желтой залы!

– Пустите меня! Я должен найти его!

Толстяк повернулся к ней. Ухмылка его стала еще шире.

– Ты никуда не пойдешь, мой друг. Я точно знаю, кто ты. Ты никуда не уйдешь.

Комната поплыла. Черные глазки толстяка сковали Рени – маленькие дырочки, сквозь которые проглядывало нечто ужасающее. Сердце ее колотилось сильнее, чем в пещере левиафана. Она едва не сошла с линии, но вспомнила о Ксаббу. Может, его поймали так же, как Стивена? Если она сейчас покинет сеть, то может найти его в том же смертном сне, что и брата. А он был так… невинен. Совсем как Стивен. Она не может его бросить.

– Отпусти меня, ублюдок! – взвизгнула она.

Хватка Стримбелло не ослабла – наоборот, он притянул ее ближе и усадил к себе на колени.

– Наслаждайтесь представлением, мой добрый сэр, – проговорил он. – Потом вы увидите больше – куда больше.

Толпа оглушительно орала, но Рени даже не вспомнила, что можно уменьшить громкость. Что-то в этом толстяке вызывало в ней слепую панику, сметавшую все преграды разума. Она провела последовательность команд – безрезультатно, потом на ум ей пришел прием, которым она не пользовалась с хакерских времен. Рени до боли растопырила пальцы и нагнула голову.

На мгновение Желтая зала застыла целиком, как желе, а когда секунду спустя желе растаяло, Рени стояла в нескольких шагах от Стримбелло, перед самой сценой. На лице толстяка появилось легкое изумление. Он встал и потянулся к ней. Рени поспешно перелучилась из Желтой залы на улицу.

Даже бездонный колодец казался нормальным по сравнению с тем, что она оставила позади. Но маленького сима Ксаббу нигде не было видно. А Стримбелло вот-вот настигнет ее.

– Ксаббу! – крикнула Рени по выделенке, потом увеличила мощность и позвала еще раз: – Ксаббу!

Ответа не было. Бушмен исчез.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СОН КРАСНОГО КОРОЛЯ

… А река уносит нас.

Плеск волны, сиянье глаз. 

Летний день, увы, далек.

Эхо смолкло. Свет поблек.

Зимний вечер так жесток. 

Но из глубины времен

Светлый возникает сон,

Легкий выплывает челн. 

… Если мир подлунный сам

Лишь во сне явился нам,

Люди, как не верить снам? [16]

Льюис Кэрролл

СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Соглашение подписано, но в Юте тлеет недоверие.

(Изображение: люди пожимают друг другу руки перед зданием Капитолия в Солт-Лейк-Сити.)

ГОЛОС: Хрупкий трехсторонний мир заключен между правительством штата Юта, мормонской церковью и движением воинствующих мормонских сепаратистов, известным под названием «Завет Дезерета», однако неясно, долго ли он продержится без вмешательства федеральных властей…

(Изображение: президент Энфорд в Розовом саду.)

ГОЛОС:… Правительство США, ссылаясь на права штатов и городов на самоопределение, пока воздерживалось от участия в конфликте, из-за чего некоторые жители Юты обвинили администрацию Энфорда в «предательстве конституции». Другие, однако, приветствовали невмешательство администрации.

(Изображение: Эдгар Рили, представитель «Дезерета», на пресс-конференции.)

РИЛИ: Никакое правительство не имеет права указывать нам, как себя вести в Божьей стране. У нас есть воины, решительные мужчины. Если власти штата пойдут на попятную, мы просто перестреляем всех, начиная от границ.

Глава 10

Шипы

Они приходят за тобой на рассвете. Это Янкель – тот, что хороший, – и другой, Симмонс, или как-там-его, ты редко его видел. Обычно присылали больше двоих, но времена изменились. Сна у тебя, конечно, ни в одном глазу, но они все равно шагают тихо, словно не хотят напугать тебя внезапным пробуждением.

«Пора», – говорит Янкель. Взгляд у него немного виноватый.

Ты пожимаешь плечом, отвергая его протянутую руку, и встаешь – ты никому не позволишь тебе помогать. Ты хочешь идти на своих двух, если сможешь, но колени что-то ослабели. Сколько раз за долгую ночь ты слышал их шаги в коридоре – фантомные шаги. Теперь ты весь на взводе, и перед глазами все смутно, как на скверно проявленной фотографии. Ты устал.

Однако наваливается сонливость. Скоро ты уснешь.

Нет ни священника, ни пастора – ты сказал, что не хочешь. Разве может дать какое-то утешение незнакомец, бормочущий что-то о том, во что ты не веришь? Тебя сопровождает только Янкель, а Симмонс, или как-там-его, держит дверь. Просто два тюремных бугая, которым мало платят и которые решили зашибить сверхурочные за работу в воскресенье утром. Конечно, им причитаются и небольшие премиальные, ведь работенка и в самом деле неприятная – в приватизированной системе заключения не принуждают никого, кроме заключенных. Янкелю, должно быть, нужны деньги, чтобы кормить детишек при нынешних высоких налогах. Иначе кто кроме психопата подпишется на такую работу?

Последняя прогулка. Вернее, ковыляние, потому что лодыжки охвачены толстыми нейлоновыми ограничителями. Все совершенно не так, как показывают в фильмах. Другие заключенные не стоят у решеток, выкрикивая горькие слова прощания: большинство из них спит или притворяется спящими. Ты сам так поступил, когда уводили Гарзу. Что теперь говорить? И Янкель не выкрикивает: «Мертвец идет!» или что-то в этом роде – и не выкрикивал. Он лишь негромко произнес, когда твои ноги коснулись пола, – в лучших традициях тюремной драмы: «Если будешь мне подчиняться, все пройдет гладко, а если нет – тебе придется очень скверно». Теперь он виновато помалкивает, словно везет к ветеринару чью-то сбитую на дороге собаку.

Комната, куда тебя приводят, на самом деле не кабинет врача – это камера смерти – но выглядит она и пахнет как врачебный кабинет в любой тюрьме. Врач невысок – если он и в самом деле врач: достаточно быть дипломированным санитаром, чтобы провести казнь. Он, очевидно, прождал здесь минут на пятнадцать дольше, чем хотелось бы, и утренний кофе уже превращается в его желудке в кислоту. Когда ты входишь, он кивает, и на его губах мелькает злобная ухмылка – наверное, причиной тому несварение и нервы. Он еще раз кивает, с еле заметной робостью указывает на покрытый листом нержавейки стол – обычный смотровой стол – и слегка пожимает плечами, словно говоря: хотел бы я предложить нечто посимпатичнее, но сам знаешь, какие нынче времена…

Два охранника подхватывают тебя под руки, когда твои ягодицы скользят по разложенному на столе бумажному полотнищу, – они и в самом деле тебе помогают, потому что дрожащие ноги слабеют и ты вот-вот рухнешь. Да, они помогают, но держат тебя очень и очень крепко.

Ты поднимаешь ноги на стол и даешь им уложить тебя на спину. Охранники начинают закреплять ремни.

До этого момента все еще могло казаться визитом к тюремному врачу – если позабыть о том, что все молчат. Впрочем, неудивительно. О чем сейчас говорить? Тебя уже обследовали и поставили диагноз. Летальный исход.

Опасен. Бесполезная сволочь. Неприятности. Плохой самоконтроль. Держать в доме невыгодно, а кормить дорого. Комбинация симптомов сложилась. Лечение назначено.

Нет смысла доказывать, что ты невиновен. Ты делал это уже несколько лет всеми возможными способами. Это ничего не изменило. Апелляция, пара статей в журналах: «Хоронят старые ошибки», – гласил один из заголовков, намекая как на тюрьмы, так и на госпитали. Они тоже ничего не изменили. Живший в тебе маленький мальчик, та твоя часть, что еще верила – если плакать достаточно громко, то кто-нибудь придет и все исправит, – уже исчезла, стертая начисто и эффективно, как скоро сотрут оставшееся.

Какой-то чиновник корпорации стоит в дверях серой тенью цвета акульей кожи. Ты поворачиваешь к нему голову, но его заслоняет бедро Янкеля. Краткое ощущение чего-то холодного на сгибе локтя заставляет вновь взглянуть на хмурое лицо врача. Спирт? Зачем? Протирает руку, чтобы не занести инфекцию. Возможно, это порция тюремного юмора – более тонкого, чем ты ожидал. Ты ощущаешь, как что-то холодное протыкает кожу, нащупывая вену. Но что-то не получается. Врач тихо ругается себе под нос – чуть-чуть запаниковал – и извлекает иглу. Пробует найти вену второй раз, третий, четвертый. Безуспешно. Тебе больно, словно кожу прострочили швейной машинкой, а в груди набухает нечто непонятное – то ли смех, то ли долгий всхлипывающий вопль.

Ты его, разумеется, подавляешь. Господь запрещает тебе устраивать спектакль. Тебя просто-напросто собираются убить.

Кожу снова увлажняют. Флуоресцентные лампы мерцают и слегка расплываются, когда стальная игла попадает наконец туда, куда нужно, и врач закрепляет ее кусочком пластыря. Второй охранник, Симмонс, или как-там-его, наклоняется и затягивает ремень, чтобы ты не вырвал иглу. Начинают вводить вторую.

Есть во всем этом нечто поразительное. Это же конец света, но люди вокруг ведут себя так, словно выполняют ежедневную работу. И лишь крохотные бисеринки пота на верхней губе и нахмуренном лбу врача свидетельствуют о том, что это не так.

Когда вторая игла воткнута и закреплена, серый костюм, маячивший где-то сбоку, приближается. Ты не видел этого человека прежде и секунду пытаешься угадать, каково его место в иерархии корпорации. Потом понимаешь, на какую чушь тратишь последние мгновения жизни, и тебя переполняет отвращение.

Белый мужчина с квадратной челюстью напускает на лицо подходящее скорбное выражение, поднимает папку и зачитывает текст возмездия тюремной корпорации, а затем их легальный мандат на право накачивать тебя пентоталом натрия и хлоридом калия до тех пор, пока твое сердце не перестанет биться, а мозговая активность не прекратится. Прежде в вену вводили и третий смертоносный препарат, но бухгалтеры решили, что нечего метать бисер перед свиньями.

Доктор уже пустил в вену солевой раствор, хотя ты не ощущаешь ничего, кроме неудобства от иглы и покалывания в тех местах, где ее неудачно втыкали.

«Ты все понял, сынок?» – спрашивает тип с квадратной челюстью. «Конечно», – хочется тебе прорычать в ответ. Ты понимаешь больше, чем он знает. Ты понимаешь, что они просто выкидывают отбросы, а пустые упаковки перерабатывают. Ты принесешь больше пользы обществу в виде удобрения на гидропонной фабрике, чем зря уничтожая еду в дорогой камере приватизированной тюрьмы.

Тебе хочется рычать, но ты молчишь. Потому что сейчас, глядя в бледно-голубые глаза этого человека, ты осознаешь так, как не сознавал прежде, что действительно сейчас умрешь. Никто не выскочит из-за кушетки и не скажет, что все это шутка. И это не сетефильм – отряд наемников не взорвет ворота тюрьмы и не освободит тебя. Через секунду врач нажмет вон ту кнопку, и прозрачная жидкость вон из той бутылочки – а они должны быть прозрачными, эти жидкости, как глаза равнодушного белого мужчины с квадратной челюстью, которого прислали, чтобы зачитать тебе смертный приговор, – и та жидкость начнет медленно перетекать в твою вену. А потом ты умрешь.

Ты пытаешься заговорить, но не можешь. Ты дрожишь от холода. Янкель накрывает твою грудь тонким госпитальным одеялом – осторожно, чтобы не сместить тонкую прозрачную трубочку, впившуюся тебе в руку подобно длинной стеклянной змее. Ты киваешь. Ты ведь не тупой, в конце концов. Ты понимаешь законы и знаешь, как они работают. Если не этот закон, так другой. Законы создают для того, чтобы отделять таких, как ты, от таких, как они. Поэтому ты киваешь, пытаясь сказать то, что твой пересохший язык и стиснутая спазмом гортань произнести не могут: «Я знаю, почему вы хотите умертвить меня. И других объяснений мне не надо».

Мужчина в сером костюме улыбается, кривя тонкие губы, словно узнал выражение твоих глаз. Он кивает врачу, сует папку под мышку и направляется к двери, исчезая из поля твоего зрения за контурами синих брюк Янкеля.

Ты только что повстречался с ангелом мерти и не узнал его. Его никто не знает в лицо.

Янкель слегка сжимает тебе руку, а это значит, что врач повернул краник и на второй линии, но ты не поднимаешь глаз, дабы не встретиться взглядом с охранником. Тебе не хочется, чтобы он стал последним, кого ты увидишь. Он никто – просто тот, кто охраняет твою клетку. Может, вполне приличный для хранителя человеческого зоопарка, но не более того.

Проходит немного времени – густое и вязкое время тем не менее ползет вперед. Взгляд устремляется к флуоресцентным лампам на потолке, и они расплываются еще больше прежнего, а по краям возникают радужные полоски. И ты понимаешь, что твои глаза наполняются слезами.

Одновременно в комнате становится теплее. Стянувшаяся было от холода кожа разглаживается, мышцы расслабляются. Это не так уж и плохо.

Но тебе никогда не вернуться. Сердце ускоряет ритм. Они заталкивают тебя во мрак. На большом корабле один пассажир оказался лишним, и ты вытянул короткую соломинку.

В тебе нарастает нечто вроде животной паники, и на мгновение ты напрягаешься, стараясь разорвать путы, – или пытаешься это сделать, – но все уже зашло слишком далеко. В твоей груди сокращается мускул, вот и все – медленным спазмом, словно в начале родов.

Только направление не то. Ты выходишь наружу, а не проникаешь внутрь…

Тебя безжалостно втягивает мрак, тащит вниз, ломая сопротивление. Ты уже висишь, удерживаясь кончиками пальцев, над океаном черного бархата, и так легко, легко, легко прекратить упираться… но под этой мягкостью что-то таится, нечто грубое и окончательное… и такое ужасающе одинокое.

Погас, свет почти погас, остался лишь быстро исчезающий размытый мазок. Все, пропал окончательно.

Беззвучный вопль, вспыхивает искра, но через секунду ее поглощает холодный мрак.

«Господи, я не хочу!»


Полчаса спустя он все еще дрожал.

– Ты такой сканнер, Гардинер. Смертельная инъекция… Господи!

Орландо поднял голову. Перед глазами все немного расплывалось. Темный салун было полон теней и дрейфующих облачков тумана, но широкий силуэт его друга было трудно с чем-то спутать.

Фредерикс уселся на кривоногий стул с высокой спинкой и уставился на меню ощущений, проползающее по черной поверхности стола непрерывно меняющейся абстрактной паутиной морозно-белых букв. На его лице появилось преувеличенное отвращение, а плечи приподнялись, отчего сим его показался еще мускулистее, чем обычно.

– Что с тобой, Гардинер? Зачем тебе такие экстравагантные путешествия?

Орландо никогда не мог понять, почему Фредерикс так любит симы, напоминающие бодибилдеров. Может, в РЖ он какой-нибудь тощий замухрышка? Узнать это было невозможно, потому что Орландо никогда не видел друга во плоти, а сейчас об этом невежливо даже спрашивать. Кстати, сам Орландо далеко не новичок в работе с образами: сим, который он сейчас носил, был, как обычно, добротно сработанным, хотя и не особенно красивым или внешне впечатляющим.

– Гонки смерти? Просто они мне нравятся. – Орландо слегка запинался, формулируя фразы, потому что еще не пришел в себя после очередного скольжения в ничто. – Они меня… интересуют.

– Верно, сейчас они прямо-таки патологически популярны.

Через весь стол перед Фредериксом протанцевала цепочка крохотных скелетиков; каждый был облачен в костюм Кармен Миранды. Они кривлялись, сталкивались бедрами, а затем с легким хлопком исчезали один за другим, переваливаясь через край стола. Здесь их было полно – миниатюрные скелетики спускались по леденцовым палочкам и катались по ледяным подносам, а на огромном канделябре целая армия скелетов занималась акробатикой. Оформление салуна «Последний шанс» сильно намекало на виртуальную близость с «Конечной станцией», однако большинство его завсегдатаев предпочитало псевдоготику клуба более неприятным и более реалистичным ощущениям, продававшимся в соседнем сайте.

– Ты же пережил вместе со мной крушение самолета, – напомнил Орландо.

– Да, разок, – фыркнул Фредерикс. – Зато ты летал на нем столько раз, что для тебя, наверное, там забронировали постоянное место. – Широкое лицо его сима на мгновение застыло, как будто находящийся где-то реальный Фредерикс отключился от системы, но причина крылась лишь в неспособности доступных ему программ изображать угрюмость – к несчастью для Фредерикса, который эту угрюмость попытался выразить. – А для меня это оказался кошмар. Я уже решил было, что и в самом деле сейчас умру… у меня чуть сердце не остановилось. Как ты можешь любить такую гадость, Гардинер?

– Привык понемногу. – В действительности это было не так. И это тоже являлось частью проблемы.

Неожиданно огромные двери салуна со скрипом распахнулись, и в помещение ворвался холодный ветер. Орландо машинально снизил чувствительность своих рецепторов. Фредерикс, у которого был более дешевый интерфейс, даже не заметил холода. Некое существо со светящимися красными глазами и окутанное вихрем снежинок протиснулось в дверь. Несколько сидящих возле входа патронов рассмеялись. Весьма женственный сим завизжал.

– Мне кто-то говорил, что эти симуляции записывают напрямую у умирающих людей, – резко произнес Фредерикс.

– Нет, – покачал головой Орландо. – Просто хорошее железо. И качественный софт. – Красноглазое существо сгребло вопящую женщину и уволокло ее в снежную ночь. Дверь со скрипом закрылась. – По-твоему, кто-то сажает в самолет человека, подключив к нему новейшую аппаратуру дистанционной записи нейронных сигналов стоимостью в миллиарды, и она случайно включается, когда самолет врезается в землю? Шансы на это практически нулевые, Фредерикс, и в дешевой сетевой аркаде тебе такую запись не продадут. Не говоря уже о том, что подобного рода ощущения нельзя записать и воспроизвести, – по крайней мере, с таким эффектом. Я проверял. Реальная запись человеческих ощущений – просто чудовищная мешанина. Ты просто не сможешь интерпретировать ощущения, прошедшие через чужой мозг. Ничего не выйдет.

– Точно? – Похоже, Фредерикс так до конца и не поверил, но у него не было присущего Орландо навязчивого интереса к ВР, и он, как правило, не спорил с другом о подобных вещах.

– В любом случае, я хотел обсудить с тобой совсем не это. – Орландо откинулся на спинку стула. – У нас есть гораздо более важные дела, и я хочу поговорить о них без свидетелей. А это место мертво. Пошли по мне.

– Да. Это место мертво. – Фредерикс хихикнул, разглядывая скелетики высотой в два пальца, играющие на столе пробкой от бутылки.

– Я не это имел в виду, – нахмурился Орландо.


Электронный коттедж Орландо располагался в Парковом Углу, богемной секции Внутреннего Района, населенной по большей части не стесненными финансово студентами университетов. Его база в виртуальном мире выглядела почти стереотипной версией мальчишеской спальни – комнатой, в которой Орландо хотел бы жить дома, но не мог. Экран во всю стену постоянно демонстрировал прямую видеопередачу с проекта МВС – огромную оранжевую пустыню. Гостям Орландо приходилось щуриться, чтобы разглядеть целые армии строительных роботов, копошащихся в марсианской пыли. Широкое окно в дальней стене выглядело как симуляция водопоя в позднем меловом периоде. Для обоев она выглядела слишком живописно; сейчас там виднелся юный тираннозавр, поглощающий утконосого гидрозавра и не блещущий при этом застольными манерами.

Интерьер был смоделирован в стиле скандинавского пляжного домика, который родители Орландо снимали, когда он был ребенком. Тогда на него произвело большое впечатление обилие укромных уголков, лестниц и полускрытых альковов, и он, выполняя виртуальную реконструкцию, даже несколько перестарался, воссоздавая их. Повсюду во многоуровневом пространстве виднелись сувениры, свидетельствующие о его – и Таргора – успехах в сетеиграх. Один из углов комнаты занимала пирамида симулированных стеклянных ящиков, в каждом находилась модель головы поверженного врага, скопированная по возможности напрямую из дампа записи последних секунд вражеской жизни. Почетное место на вершине пирамиды занимала голова принца Черных эльфов Дитера Кабо – с глазами, закатившимися после удара мечом, только что развалившего его узкий череп. Битва продолжалась три дня, и из-за нее Орландо едва не провалил полугодовой экзамен по биологии, но результат стоил риска. Обитатели Срединной страны до сих пор с восхищением и завистью вспоминали эту эпическую схватку.

В собственных нишах располагались и другие предметы. Там были витрины с борющимися гомункулусами – останками неудавшегося заклинаниями другого врага, глаз Азелфиана, вырванный Таргором из головы умирающего бога, и даже скелетообразная рука колдуна Дрейры Джарха. Таргор не отрубал ее сам, а стянул у некоего купца всего за несколько секунд до того, как ее (несколько раздраженный) владелец явился потребовать свою собственность обратно. Вдоль лестницы вместо перил тянулось тело весьма неприятного Червя из цитадели Морсин. Час борьбы с этим существом во рву возле цитадели – и определенное уважение к созданию столь тупому, но тем не менее столь решительному – обеспечили ему место в коллекции Орландо. Кроме того, вытянутый вдоль лестницы, он выглядел весьма впечатляюще.

– Я думал, ты не захочешь об этом говорить. – Фредерикс легко опустился на широкий диван, обтянутый черной кожей. – Ты, как я понимаю, очень расстроен.

– Да, я расстроен. Но тут кроется нечто большее, чем смерть Таргора. Гораздо большее.

Фредерикс прищурился. Орландо не знал, как выглядит его друг в РЖ, но почти не сомневался, что он носит очки.

– Как это понимать: гораздо большее? Тебя ударили. Таргор умер. Я что-то упустил?

– Ты очень многое упустил. Да брось, Фредерикс, ты видел когда-нибудь, чтобы я так себя вел? Кто-то подстроил мне подлянку. Кто-то имел на меня зуб!

Орландо постарался как можно лучше описать захватывающее видение золотого города, но обнаружил, что почти невозможно подобрать слова, объясняющие, насколько он был трепетно и невероятно реален.

–… Словно, словно… я пробил дыру в этом окне, – он махнул в сторону окна-имитации, за которым чавкали и визжали динозавры, – и увидел реальный мир. Но не видеозапись реального мира, пусть даже с наилучшей мыслимой четкостью, а реальный настоящий мир. Там был город, которого я никогда не видел. И вряд ли он существует на Земле.

– Думаешь, это сделал Морфер? Или Дитер? Он дико разозлился из-за Черного эльфа.

– Ты что, не врубился? Никто из тех, кого мы знаем, такого сделать не мог. Сомневаюсь даже, способны ли на это лучшие исследовательские лаборатории правительства или «Криттапонга». – Орландо принялся расхаживать по комнате. Ему стало тесно, он махнул рукой, и помещение расширилось, стены и диван с Фредериксом отодвинулись на несколько ярдов.

– Эй! – Фредерикс выпрямился. – Ты что, хочешь меня убедить, будто это были инопланетяне или еще кто? Не смеши меня, Гардинер. Если бы кто-нибудь проделывал в сети такие фокусы, то это всплыло бы в новостях или еще где-нибудь.

Орландо остановился и крикнул:

– Бизли!

В полу открылась дверца, оттуда выскочило некое глазастое многоногое существо и торопливо подбежало к Орландо. Замерев у его ног, оно подтянуло конечности, превратившись в неопрятную кучку меха, и спросило с резким бруклинским акцентом:

– Да, босс?

– Поищи в новостях информацию о явлении, которое я только что описал, или о любых других аномалиях в сети. И найди запись последних пятнадцати минут игры, когда погиб Таргор.

– Уже делаю, босс.

В полу открылась другая дверца, куда проворно нырнул Бизли. Послышалась запись звуков громыхающих горшков, сковородок и прочих падающих предметов, позаимствованная из какого-то мультфильма, затем существо появилось вновь, волоча черный квадратик с таким видом, словно это был якорь круизного лайнера.

– Уф-ф-ф, – выдохнул Бизли. – Придется перепахать кучу новостей, босс. Не хотите взглянуть, пока я ищу? Это запись игры.

Орландо взял черный квадратик, растянул его до размеров пляжного полотенца и подвесил в воздухе. Он начал было поворачивать его в сторону Фредерикса, потом улыбнулся. Даже проводя столько времени в сети, он до сих пор иногда в спешке мыслил, как в РЖ. Виртуальная реальность совершенно иная; если Фредерикс захочет увидеть запись, он ее увидит, где бы ни сидел. Вспомнив еще кое-что, Орландо постучал по квадрату пальцем, и тот превратился в куб.

– Включай, Бизли. Дай вид из точки рядом с кем-то из персонажей.

После секундной паузы, во время которой процессор заново конфигурировал данные, черный куб вспыхнул изнутри колеблющимся светом факела, освещающим две фигуры.

«… Пятьдесят бриллиантов по империалу каждый», – услышал Орландо собственные слова, произнесенные басовитым голосом Таргора.

«Пятьдесят! О боги!»

«Да. А теперь заткнись».

Орландо критически оглядел сцену. Странно было стоять вот так рядом с Таргором, словно варвар был всего-навсего персонажем сетефильма.

– Слишком рано. Я еще не вошел в гробницу. Вперед на пять минут.

Теперь он увидел, как его alter ego продирается сквозь свисающую с потолка чащу корней, держа в одной руке факел, а в другой меч. Внезапно Таргор выпрямился, подняв меч, словно готовился отразить удар.

– Вот этот момент! – воскликнул Орландо. – Тут я это и увидел! Бизли, перемести изображение так, чтобы я мог видеть стену перед Таргором.

Изображение расплылось, и мгновение спустя он увидел происходящее из точки, расположенной чуть выше правого плеча наемника. Стена была видна целиком, включая то место, где на ней появилась сверкающая трещина.

С той лишь разницей, что сейчас никакой трещины не было.

– Что? Странно! Останови кадр, Бизли. – Орландо медленно поворачивал картинку, разглядывая стену с различных точек. В желудке похолодело. – Не может быть!

– Я ничего не вижу, – заметил Фредерикс.

– Спасибо, что подсказал. – Орландо заставил своего агента еще несколько раз менять точку зрения; они с Фредериксом даже остановили записанную симуляцию и вошли в нее, но не заметили ничего необычного: Таргор не реагировал на что-либо видимое.

– Вот дерьмо, – ругнулся Орландо, выходя из записи. – Пускай дальше.

Они молча наблюдали, как Таргор, слегка наклонившись, разглядывал самую обычную стену. Потом Фредерикс, тогда в образе воришки Пифлита, выкрикнул: «Сюда кто-то идет! Охранник гробницы! Таргор!»

– Но ведь все произошло не настолько быстро, верно? – В голосе Фредерикса прозвучала легкая неуверенность, но Орландо окатила волна облегчения. Значит, он все-таки не сошел с ума.

– Разумеется, нет! Вот, смотри. – Он указал на охранника гробницы, который как раз появился в углу, размахивая боевым топором. – Судя по записи, на все события ушло секунд десять. Но ты ведь сам знаешь, что это длилось гораздо дольше, верно?

– Да. Я совершенно уверен, что ты пялился на стену куда дольше. Я даже подумал, что у тебя прервалась связь, или линк накрылся, или еще что-то.

Орландо щелкнул пальцами, куб исчез.

– Бизли, проверь эту секцию записи игры на редактирование любого рода. Проверь также, есть ли противоречия во времени относительно общего времени игры. И пошли копию в Судейскую коллегию с пометкой «возможно, незаконная смерть персонажа».

Агент-паучок появился в комнате неизвестно откуда и глубоко вздохнул:

– Господи, босс, может, вам еще что-то от меня надо? У меня уже готова первая порция результатов поиска в новостях.

– Скинь ее в файл. Я просмотрю их потом. Есть что-нибудь по-настоящему интересное? То, что бросается в глаза?

– Золотые города и/или суперреальные феномены в виртуальной среде? Пока нет, но я собрал все, что хоть как-то близко к этому запросу.

– Прекрасно. – Что-то не давало Орландо покоя, воспоминание о странном метрополисе, его сияющих пирамидах и башнях из янтаря и золотых пластин. Сперва оно представлялось ему личным видением, подарком для него одного – так готов ли он отказаться от этой возможности? – Насчет Судейской коллегии я передумал. Не хочу, чтобы они вмешивались… пока, во всяком случае.

– Как угодно, – хмыкнул Бизли. – А теперь, если не возражаете, я займусь работой.

Существо выхватило из воздуха сигару, сунуло ее в угол широкого ухмыляющегося рта и вышло сквозь стену, рассеянно выпуская мультяшные колечки дыма.

– Тебе надо завести другого агента, – заметил Фредерикс. – Этот уж больно противный, и он у тебя уже столько лет…

– Вот почему мы с ним так прекрасно работаем вместе. – Орландо по-индейски скрестил ноги и завис в воздухе в метре над полом. – Смысл наличия агента в том, что тебе не надо запоминать команды и прочую ерунду. А когда я говорю, Бизли меня понимает с полуслова.

Фредерикс рассмеялся:

– Паучок Бизли. Как по-детски.

– Я назвал его так, когда был ребенком, – нахмурился Орландо. – Ладно, нам еще надо разобраться с этой дурацкой ситуацией. Ты намерен помогать мне думать или будешь сидеть и задавать идиотские вопросы?

– Сидеть и задавать идиотские вопросы.

– Я так и думал.

* * *

Папа Кристабель и его друг Рон – Кристабель велели называть его капитан Паркинс – сидели в комнате и пропускали по паре стаканчиков. Так они это называли, когда пили папино виски и разговаривали. Но когда папа пил что-то сам или с мамой, то это уже называлось иначе. Штучки взрослых.

Кристабель сидела, нацепив книгоочки, но ей трудно было сосредоточиться на сказке, потому что она прислушивалась к разговору. Папа очень редко бывал дома днем, даже по субботам, и ей нравилось находиться в комнате рядом с ним, даже когда он разговаривал с капитаном Паркинсом, у которого были дурацкие усы, похожие на моржовые. Мужчины краем глаза следили за футбольным матчем на настенном экране.

– Бедняга Геймкок, или как там его звать, – заметил папа. – И бедные его родители.

– Но футбол – игра опасная. – Капитал Паркинс сделал паузу и глотнул виски. Кристабель не видела его, потому что смотрела на Спящую Красавицу в книгоочках, зато услышала, как он отхлебнул из стакана. И еще она знала, что усы у него сейчас мокрые. Она украдкой улыбнулась. – Почти все они парни из гетто – другого шанса выбраться оттуда у них нет. Это рассчитанный риск. Совсем как завербоваться в армию. – И он громко расхохотался: ха-ха-ха.

– Да, но все же. Не очень-то приятный конец.

– А чего ты хочешь, когда по полю со скоростью спринтера несутся четыреста фунтов мускулов? Кто-нибудь в тебя врезается, и готово! Еще удивительно, что их гибнет так мало, даже в этих новых игровых доспехах.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал папа. – Словно мы специально выводим в городах такую породу – очень быстрых и очень крупных. Как будто они особый вид.

– Я служил в национальной гвардии во время бунта в Сент-Луисе, – заметил капитан Паркинс, и холодок в его голосе заставил поежиться даже сидящую в дальнем конце комнаты Кристабель. – Они и в самом деле другой вид.

– Тогда «Пяткам» не помешает нанять парочку таких парней, – рассмеялся папа. – Им давно следует укрепить линию обороны.

Кристабель наскучило слушать, как они говорят о спорте. Ей нравились только названия команд, словно позаимствованные из сказок: «Смоляные пятки», «Синие дьяволы», «Демоны-проповедники».

Изображение прекрасного принца уже некоторое время стояло застывшим. Кристабель коснулась наушника и запустила сказку дальше. Принц пробирался через лес, заросший колючими кустами. Хотя Кристабель смотрела эту сказку не первый раз, она и сейчас волновалась за принца: а вдруг зацепится за куст и сильно поранится?

«Он прокладывал себе путь через колючие кусты, гадая, что скрывается за этой преградой», – произнес голос в наушнике. Кристабель надела только один, чтобы слышать разговор папы и его друга, поэтому голос звучал тихо. «А дальше тебе придется читать», – сообщил голос. Кристабель прищурилась, когда между колючками, словно написанные на облачке тумана, появились строчки текста.

– Нес… несколько раз он царапался о колючие кусты, – прочитала она, – а однажды сильно за… застрял и испугался, что уже не сумеет выбраться. Но все же он осторожно высвободил куртку и плащ. Одежда его была порвана, но он не поранился.

– Кристабель, детка, ты не можешь читать немножко потише? – попросил папа. – Рон пока не знает, чем кончится матч, и ты ему все удовольствие испортишь.

– Смешно. Очень смешно, – буркнул капитан Паркинс.

– Извини, папа.

И она стала читать дальше, но уже шепотом, о том, как принц разрубил заслон из паутины и оказался перед воротами замка Спящей Красавицы.

– Да, кстати, хочешь историю про нашего старого приятеля? – спросил капитан Паркинс. – Я его вчера застукал, когда он обращался в отдел снабжения. Если вспомнить, сколько он ест, то можно было подумать, что он попросит удвоить его продовольственную квоту, но он желал увеличить свою норму по некоему ключевому продукту.

– Погоди, попробую сам угадать. Удобрения для растений?

– Нет, еще более странный продукт. А если учесть, что он тридцать лет не выходил из дома, то и вовсе поразительный…

Тут Кристабель перестала слушать, потому что на нижнем краю картинки в очках стали появляться новые слова. Они были крупнее прежних, и одним из них было ее имя.

«ПОМОГИ МНЕ КРИСТАБЕЛЬ, – прочитала она. – СЕКРЕТ НИКОМУ НЕ ГОВОРИ».

Добравшись до слова «секрет», Кристабель сообразила, что читает вслух. Она тут же смолкла, встревожившись, но капитан Паркинс все еще говорил с отцом, и они ее не расслышали.

–… Я, разумеется, велел ему отказать, пока он не представит приемлемое объяснение, а заодно попросил пересылать мне все его необычные заказы. Как считаешь, что он задумал? Сделать бомбу? Или просто весеннюю уборку?

– Ты сам сказал, что он десятилетиями не выходил из дома. Нет, думаю, у него просто старческое слабоумие. Может, стоит заехать к нему и самому все проверить… когда избавлюсь от простуды. Готов поспорить, что у него там вирусы так и плодятся.

Кристабель продолжала читать слова, появляющиеся в очках, но теперь бормотала их про себя и затаив дыхание, потому что секрет был такой странный, а она сидела совсем рядом с папой.

«… И ПРИНЕСИ ЕГО МНЕ ПОЖАЛУЙСТА БЫСТРЕЕ НИКОМУ НЕ ГОВОРИ СЕКРЕТ».

Потом снова появились обычные слова, однако Кристабель уже не хотелось читать про Спящую Красавицу. Она сняла очки, но не успела встать, как в комнату вошла мама.

– Вы тут здорово устроились, – заметила она. – А я думала, ты болен, Майк.

– Ничто так не прочищает мозги и не прогоняет простуду, как немного футбола и пара стопок неразбавленного.

Кристабель встала и выключила очки – на тот случай, если они заговорят и выдадут секрет.

– Мам, можно мне уйти? На минутку.

– Нет, детка. Обед уже на столе. Сперва поешь, потом можешь идти. Рон, ты не составишь нам компанию?

Капитан Паркинс пошевелился и поставил на кофейный столик пустой стакан.

– С удовольствием, мэм.

– Если ты еще раз назовешь меня «мэм», – улыбнулась мама Кристабель, – мне придется отравить твою еду.

– И все равно она будет лучше того, чем меня кормят дома.

Мама улыбнулась и повела всех на кухню. Кристабель тревожилась, ведь ее просили прийти срочно. Но раз обед на столе, никто никуда не уходит. Это было правилом, а Кристабель всегда соблюдала правила. Ну, почти всегда.


Кристабель встала, прихватив корешок сельдерея.

– Можно мне теперь уйти?

– Да, если папа не против.

Отец оглядел дочь с ног до головы с притворным подозрением. На мгновение девочка испугалась, но потом поняла, что папа хочет пошутить.

– А куда это ты несешь сельдерей, юная леди?

– Мне нравится есть его на ходу, – пояснила Кристабель и в подтверждение своих слов откусила кусочек. – Когда его жуешь, то во рту хрустит, а мне кажется, будто это такое-то чудище наступает на дома: хруп, хруп, хруп.

Взрослые рассмеялись.

– Дети, – сказал капитан Паркинс.

– Ладно, иди. Но возвращайся засветло.

– Обещаю. – Кристабель выскользнула из столовой и сняла с крючка плащик, но направилась не к входной двери, а прокралась по коридору к ванной и открыла шкафчик под раковиной. Набив карманы, она как можно тише вернулась к двери. – Я пошла! – крикнула она.

– Будь осторожнее, маленькое чудище! – отозвалась мать.

Лужайка перед домом была устлана красными и бурыми листьями. Кристабель торопливо свернула за угол. Потом украдкой выглянула, убедилась, что за ней никто не следит, и пошла к дому мистера Селларса.


На ее стук никто не ответил. Подождав немного, она вошла, хотя и чувствовала себя странно, словно она какой-нибудь грабитель. Ее окружил влажный горячий воздух, такой густой, что казался живым.

Мистер Селларс сидел в кресле, голова его была чуть откинута назад, а глаза закрыты. На секунду Кристабель показалось, что он умер, и она приготовилась испугаться по-настоящему, но тут один его глаз медленно, как у черепахи, приоткрылся и посмотрел на нее. Потом показался кончик языка, облизнул пересохшие губы, и мистер Селларс попытался заговорить, но не смог произнести и звука. Он протянул к ней руку. Рука дрожала. Сперва Кристабель решила, что он хочет, чтобы она ее взяла, но потом поняла, что рука указывает на ее распухшие карманы.

– Да, я принесла, – сказала Кристабель. – Вы не заболели?

Старик снова шевельнул рукой, на сей раз чуть сердито. Кристабель извлекла из карманов куски маминого туалетного мыла и положила их ему на колени. Он принялся царапать кусок мыла пальцами, но никак не мог снять бумажную обертку.

– Дайте я сниму. – Она взяла кусок мыла и развернула его. Когда тот, белый и блестящий, оказался у нее на ладони, мистер Селларс указал на тарелку, стоящую на столике рядом с ним. Там лежали кусок очень старого сыра – сухого и потрескавшегося – и нож.

– Вы хотите есть? – спросила Кристабель.

Мистер Селларс покачал головой и взял нож. Руки у него так тряслись, что он его едва не уронил, но все же протянул нож Кристабель. Ясно, он хочет, чтобы она порезала мыло.

Некоторое время девочка пилила ножом скользкую плитку. Ей уже доводилось строгать мыло в классе, но пилить его оказалось куда труднее. Она сосредоточилась и в конце концов сумела отрезать кусок шириной в два ее пальца. Мистер Селларс протянул руку, похожую на расплавленную птичью лапу, взял кусочек мыла, отправил в рот и принялся медленно жевать.

– Ой! – удивилась Кристабель. – Это же вредно!

Мистер Селларс впервые за все время улыбнулся. В уголках его рта появились мелкие белые пузырьки.

Он взял у нее мыло и нож и стал резать сам. Проглотив первый кусок и собираясь отправить в рот второй, он снова улыбнулся и сказал:

– Иди переоденься. – Голос его был слаб, но наконец-то старик заговорил как привычный Кристабель мистер Селларс.

Когда она вернулась в купальном халатике, он уже доел один кусок мыла и принялся за второй.

– Спасибо, Кристабель, – сказал он. – Перекись цинка – как раз то, что доктор прописал. Я был очень занят и забыл принять витамины и минеральные соли.

– Но люди не едят мыло, там нет витаминов! – оскорбленно заявила девочка. Но все же она не была до конца уверена в своей правоте, потому что в школе ей приклеивали к коже витаминный пластырь, а старикам, может быть, вообще нужны какие-нибудь другие витамины.

– А я ем, – сказал старик. – И был очень болен, пока ты не пришла.

– Но сейчас вам лучше?

– Намного лучше. Но тебе мыло есть не надо – оно годится только для особых стариков. – Он вытер пену с нижней губы. – Я очень много работал, малышка Кристабель. Встречался с разными людьми, делал всякие дела. – Она поняла, что это какая-то глупая шутка, потому что он никогда никуда не ходил и виделся только с ней и человеком, который привозил ему еду, – мистер Селларс сам ей это говорил. Улыбка старика постепенно угасла, глаза начали закрываться. Через секунду они снова распахнулись, но вид у него был очень усталый. – А теперь, когда ты меня спасла, тебе, наверное, лучше вернуться домой. Ты наверняка сумеешь придумать какую-нибудь историю о том, куда ходила. Мне и так стыдно, что приходится просить тебя лгать родителям, так что лучше не задерживать тебя надолго.

– А как вы со мной говорили через очки?

– О, этому маленькому фокусу я научился еще когда был юным кадетом. – Его голова чуть свесилась набок. – А теперь, друг мой, мне надо немного поспать. Ты сможешь выйти сама?

Кристабель выпрямилась на стуле.

– Я всегда выхожу сама.

– Да, сама. Сама. – Мистер Селларс поднял руку, словно подавая ей знак уйти. Глаза его снова закрылись.

Когда Кристабель переоделась в свою одежду – она оказалась настолько влажной, что ей придется прогуляться немного перед возвращением домой, – мистер Селларс уже заснул в кресле. Она внимательно к нему пригляделась, убеждаясь, что он не заболел снова, но щеки его теперь были гораздо розовее, чем когда она пришла. Кристабель отрезала еще пару кусочков мыла на тот случай, если он окажется слишком слаб, когда проснется, и подтянула плед повыше к тощей шее старика.

– Это так трудно, – неожиданно произнес он. Кристабель отпрыгнула, испугавшись, что разбудила его, но глаза мистера Селларса остались закрытыми, а голос был тих как шепот и с трудом различим. – Все приходится прятать на виду. Но иногда я впадаю в отчаяние – я могу говорить с ними лишь шепотом, полуправдой, отрывками искаженных стихов. Теперь я знаю, что испытывает оракул…

Он пробормотал еще что-то, но девочка не разобрала слов. Когда старик затих, она похлопала его по руке и вышла. Из двери вслед за ней вырвалось облачко тумана. Ветер пронизал тело сквозь влажную одежду – Кристабель вздрогнула.

Оракул – это какая-то птица, верно? Значит, мистеру Селларсу приснился сон о том времени, когда он был летчиком?

Когда она шла по дорожке, вокруг кружились листья, кувыркаясь, словно цирковые акробаты.

* * *

Руки его были связаны. Его, подталкивая, вели по темной тропе между крутыми скалистыми склонами. Он знал, что его уводят прочь, во мрак и неизвестность. А позади остается нечто важное, то, что он не имеет права потерять, но его крепко держали, и чьи-то темные силуэты с каждой секундой уводили его все дальше и дальше.

Он попытался обернуться и ощутил резкую боль в руке, словно ее коснулись игольно-острым кинжалом. Все более сгущающийся на горной тропе мрак постепенно окутывал его плотнее. Он стал бороться, превозмогая боль в руках, и наконец сумел обернуться.

В долине позади, тоже зажатой между горными склонами, но на расстоянии несколько миль, виднелось пятно сверкающего золотого света. Он смотрел на него из темноты, и с такого расстояния оно выглядело как пламя степного пожара.

Город. Место, где он найдет то, о чем давно истосковался.

Его снова схватили, стиснули, развернули, поволокли дальше. Он и сейчас не мог разглядеть тех, кто его держит, но знал, что они увлекают его во мрак, в пустоту, туда, где даже воспоминание о золотом городе со временем померкнет. Он опять стал вырываться, но его держали крепко.

Его мечта, его единственная надежда все больше отдалялась. А его, беспомощного, увлекали все дальше и ниже, в черную бездну.

* * *

– Орландо! Орландо! Тебе привиделся плохой сон. Проснись.

Он стал пробиваться наверх, к голосу. Руки болели – его держат! Надо сражаться! Надо…

Он открыл глаза и увидел вблизи лицо матери, тускло освещенное пробивающимся сквозь окно сиянием почти полной луны.

– Посмотри, что ты натворил. – Тревога в ее голосе боролась с раздражением; тревога победила, но ненадолго. – Ты все опрокинул и разбросал.

– Я… Мне приснился кошмарный сон.

– Будто я сама не поняла. Это все сеть, целыми днями одна сеть. Неудивительно, что тебе снятся кошмары. – Вздохнув, она присела и начала собирать разбросанные вещи.

– Думаешь, мне только из-за сети снятся кошмары? – спросил Орландо, подавляя нотку гнева в голосе.

Мать замерла, держа пачку листков с пластырями, похожую на опавшие листья.

– Нет, – ответила она напряженным голосом. – Конечно, я так не считаю. – Она положила пластыри на столик возле кровати и стала подбирать остальные вещи. – Но все же, как мне кажется, тебе вредно проводить так много времени подключенным к этой… машине.

Орландо рассмеялся. Смех был горьким и сердитым, и он не желал этого скрывать.

– Что ж, каждому нужно хобби, Вивьен.

Мать поджала губы, хотя именно родители захотели, чтобы сын называл их по именам.

– Не надо злиться, Орландо.

– Я не злюсь. – Он понял, что по-настоящему это и в самом деле так. Иногда, конечно, бывает. Но сейчас он был разгневан и напуган, только сам не понимал почему. Наверное, из-за сна, подробности которого уже начали испаряться… из-за ощущения, что кроме сна от него ускользает и нечто иное. Орландо глубоко вздохнул. – Извини. Мне просто… приснился страшный сон.

Мать подняла стойку капельницы – ворочаясь в постели, он опрокинул ее к стене – и убедилась, что игла на месте и надежно закреплена.

– Доктор Ван сказал, что к концу недели она уже не потребуется. Приятно, правда? – То был ее способ извиняться, и Орландо попробовал принять ее извинение вежливо.

– Да, приятно. – Он зевнул. – Попробую уснуть. Извини, что шумел и разбудил тебя.

Мать накрыла ему грудь одеялом и на мгновение прижала к его щеке прохладную ладонь.

– Мы… я просто встревожилась. И больше никаких дурных снов. Обещаешь?

Орландо соскользнул пониже, нащупал пульт и придал верхней части кровати более удобное положение.

– Хорошо, Вивьен. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Орландо. – Мать секунду помедлила, потом наклонилась и поцеловала его перед уходом.

Орландо задумался, не включить ли ночник и почитать, но передумал. Осознание того, что мать услышала его тревогу даже из соседней комнаты, делало темноту чуть более уютной, чем обычно, к тому же ему было о чем поразмыслить.

Например, о городе. Об этом таинственном месте, про которое в Срединной стране даже не осталось записей. Он вторгся в сон Орландо, как прежде вторгся в мир Таргора. Но почему это нечто, наверняка не более чем случайная помеха при передаче сигнала или хакерская шуточка, кажется ему таким важным? Он уже давно перестал верить в более практические чудеса, поэтому что может означать для него это чудо? И есть ли у него смысл вообще, или это попросту дурацкая случайность, которая теперь магнитом притягивает его страх и практически заброшенную надежду?

В доме было тихо. Отца способен разбудить разве что взрыв, а мать за это время уже, наверное, снова погрузилась в более чуткое и беспокойное забытье. Орландо остался в темноте наедине со своими мыслями.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/МУЗЫКА: Христос играет для немногих счастливцев.

(Изображение: крупный план собачьей головы.)

ГОЛОС: Иоганн Себастьян Христос неожиданно появился на местном сетешоу своего любимого города – Нового Орлеана…

(Изображение: голова пса, человеческие руки.)

ГОЛОС:… Музыкант-затворник впервые появился на людях с тех пор, как в прошлом году трое членов его группы «Светловолосая сучка» погибли во время чрезвычайного происшествия на концерте…

(Изображение: танцующий человек в маске пса, на заднем плане – экран, показывающий пожар на сцене.)

ГОЛОС: Христос исполнил три песни для потрясенной аудитории под аккомпанемент записи трагического случая…

Глава 11

Во чреве зверя

Рени обернулась, нервно оглядывая толпу, которая заполняла балконы, идущие по стенкам бездонного колодца. Ксаббу не отвечал, но, быть может, виновато тут оборудование? Может, он просто сошел с линии, и это ее система не в порядке, раз показывает наличие ведомого? Если бы только все оказалось так просто…

Толпа, пусть редкая, подавляла. Хохочущие бизнесмены в изящных, твердых как сталь телах отталкивали Рени, проходя, – их первоклассное оборудование и тугие кошельки позволяли создать невидимый, но вполне реальный барьер, отделявший их от простонародья. Несколько явных туристов в рудиментарных симах бесцельно бродили, ошеломленные, пока толпа носила их от одного края тротуара к другому. Фигуры поменьше, слуги и агенты, сновали под ногами, торопясь исполнить повеления хозяев. Сколько могла судить Рени, Ксаббу среди них не было, но поиски ее затруднялись как раз обыденностью его сима – она насчитала вокруг больше десятка подобных фигур, глазея по сторонам и пытаясь одновременно не заступать дорогу важным шишкам.

Но даже если Ксаббу неподалеку, без аудиосвязи найти его почти невозможно, а Стримбелло появится через несколько секунд. Надо бежать, скрыться – но куда? Как бы она ни пряталась, схорониться внутри «Мистера Джи» от одного из владельцев клуба невозможно. Ведь толстяк заявил, что знает ее, знает, кто она на самом деле. Может, уже сейчас они выходят на ее индекс, связываются с политехом и требуют, чтобы ее уволили… кто может сказать?

Только сейчас она не может позволить себе волноваться. Ей надо найти Ксаббу.

Может, он и правда сошел с линии, охваченный отвращением к гротескному шоу Желтой залы? Может, уже расстегивает постромки упряжи и ждет, когда вернется Рени? А если нет?

По лицам окружавших Рени пробежала рябь удивления. Большая часть зевак обернулась к входу в Желтую залу. Рени последовала их примеру.

За ее спиной воздвиглось нечто огромное, гигантский шар размером больше четырех или пяти обычных симов, который все рос. Бритая башка вертелась, как танковая башня, черные глазки, как стволы пулеметов, оглядели толпу и остановились на Рени.

То, что назвалось Стримбелло, улыбнулось.

– А вот и ты.

Рени обернулась, сделала шаг, другой – и кинулась через перила. Набрав максимальную скорость, она скользила между неспешно падающими посетителями, как щука среди ленивых рыбешек. Колодец был просмотровым устройством, а не аттракционом, падение все равно оставалось медленным, но она и не собиралась обгонять толстяка: тот все равно лучше нее ориентировался в «Мистере Джи». Ей достаточно было выйти из его поля зрения, выиграть время для более эффективного маневра.

– Случайно, – приказала она.

Колодец и тысячи симов, плывущих в нем, как пузырьки шампанского, смазались и исчезли, сменившись свалкой тел, на сей раз обнаженных, хотя атрибуты некоторых симов Рени не приходилось видеть на живом теле. Бархатистые складки стен из темно-красной плоти испускали тусклый, рассеянный свет. От пульсирующей музыки у Рени задрожали наушники. Из ближайшей груды тел вынырнуло пугающе расплывчатое лицо сима, выпросталась рука, поманила и исчезла.

– О нет, – пробормотала она.

Сколько из этих тел принадлежали на самом деле несовершеннолетним, детям вроде Стивена, которым небрежность администрации позволила проникнуть сюда и погрузиться в здешнюю грязь и мерзость? А в Желтой зале – сколько детей было там? Тошнота скрутила желудок.

– Случайно.

Перед Рени простиралась огромная арена, чей противоположный конец терялся вдали. Перед глазами поплыли голубые, как газовое пламя, буквы незнакомой письменности; слова, которые наговаривал в наушники бестелесный голос, тоже были ей непонятны. Мгновением позже программа-переводчик считала ее индекс и переключилась на английский. Картинка вздрогнула.

– … Выберите, в какой игре вы желаете участвовать: в командной или одиночной.

Рени молча смотрела, как за завесой огненных букв появляются человекоподобные фигуры в шипастых шлемах и сверкающей броне; в щелях забрал горели глаза.

– Вы выбрали индивидуальные соревнования, – с легкой ноткой одобрения произнес голос. – Игра начинает генерацию противников…

– Случайно.

Рени двигалась по залам все быстрее и быстрее, надеясь оставить свой след в таком количестве извращений, что Стримбелло придется потрудиться, чтобы засечь ее напрямую. Она прыгнула и…

Озеро, окруженное лениво покачивающимися пальмами. Повсюду на камнях загорали гологрудые русалки, причесывались и качались в такт томному пению электрогитарных струн.

Прыжок.

Длинный стол, пустое кресло во главе. За столом сидит дюжина мужчин в хитонах, большинство бородаты. Один вскакивает, улыбаясь, и восклицает: «Садитесь, повелитель!»

Прыжок и снова прыжок.

Комната, заполненная тьмой, только звезды мерцают вместо крыши, и светятся в полу багровые разломы. Кто-то или что-то стонет.

Тысяча бритоголовых существ, похожих на манекены, в одинаковых комбинезонах, сидят в два ряда на длинных скамьях и бьют друг друга по щекам.

Джунгли, полные теней, и глаз, и ярких птиц. К дереву привязана женщина в порванной рубашке. У ног ее свалена груда маслянисто-алых соцветий.

Дикий Запад, салун. Злодеи не носят ничего, кроме шпор.

Корабельная каюта, качка, болтаются керосиновые лампы, фляги ждут в ведерке.

Сияющий бальный зал, лица женщин скрыты под масками животных.

Средневековый трактир. Полыхает камин, что-то воет за окошкам.

Пустая скамейка под уличным фонарем.

Слепящие вспышки и грохот музыки – возможно, танцклуб.

Пещера, сырость на стенах, с потолка свисают нити, вроде светящейся паутины.

Старомодная телефонная будка. Трубка болтается на шнуре.

Пустыня, обнесенная стеной.

Казино, точно из голливудского гангстерского боевика.

Пустыня без стен.

Комната с раскаленным полом и железной мебелью.

Японский садик. По кустам прячутся обнаженные постанывающие парочки.

Кафе на открытом воздухе на развалинах древнего шоссе.

Сад-терраса, выступающий наподобие балкона из стены высокого утеса. Рядом обрушивается в пропасть водопад…

На террасе Рени остановилась: от быстрой смены ландшафтов закружилась голова. Она зажмурилась, подождала, пока зрение не прояснится, потом открыла глаза. Десятка два гостей, сидевших за столиками по краю террасы, без особого любопытства глянули на нее и вернулись к своим разговорам и созерцанию водопада.

– Чем могу служить? – Рядом с Рени материализовался улыбающийся пожилой китаец.

– У меня что-то с датапультом, – пожаловалась она. – Вы меня не соедините с главной диспетчерской?

– Сию секунду. Не желаете ли столик, пока будете заниматься делами, мистер Отепи?

Черт. Она опять влезла в очень дорогую зону клуба. Разумеется, ее индекс проверили сразу же при входе. Однако не схватили – возможно, Стримбелло еще не объявил общую тревогу. И все же не стоит дразнить судьбу.

– Пока нет, спасибо. Возможно, мне придется уйти. Только щит, пожалуйста.

Китаец кивнул и исчез. Вокруг сима Рени на уровне талии вспыхнуло синее кольцо – символ защиты. Она по-прежнему могла слышать грохот титанического водопада и видеть, как на дне каньона вода разбивается о камни в облаках белой пены, могла даже видеть других клиентов и слышать обрывки их бесед, заглушаемые шумом воды, – но для них она исчезла.

«А время уходит». Рени заставила себя думать последовательно. Выйти из системы она не могла, если только Ксаббу не сделал это раньше, а узнать об этом у нее нет способа. Если она останется, Стримбелло найдет ее рано или поздно. Может, всеобщая тревога пока и не объявлена – то, что она проникла в клуб незаконно, в конечном итоге не столь важно, – но толстяк, будь он человек или до ужаса реалистичная марионетка, так легко не сдастся. Ей надо найти способ остаться в системе, пока она или не найдет Ксаббу, или не отчается вконец.

– Телефон.

Перед ней возник серый квадрат, словно вырезанный ножом из реальности – поддельной реальности. Рени назвала номер, с которым хочет связаться, потом набрала идентификационный код своего пульта. Квадрат остался серым, но в нижнем углу загорелась крохотная точка, подтверждающая, что Рени соединилась с одноразовым банком доступа, который приготовила специально для такого случая.

– Карнавал, – почему-то прошептала она: если щит работал, она могла выкрикивать кодовое слово, пока уши не заболят, – никто не услышит. А если щит не работает, все ее действия станут известны преследователям и так.

Но, кажется, слежки не было. Банк мгновенно перекачал ее новую личину. Рени даже разочаровалась немного – в конце концов, оборотничество, эта древняя и почтенная волшба, должно хоть как-то ощущаться? Но внешний облик ее, конечно, остался прежним: безликим симом, в котором она вошла, и управляла им все та же Ирен Сулавейо, преподавательница и хакер на полставки. Сменился только индекс. Мистер Отепи из Нигерии сгинул, уступив место мистеру Бабуту из Уганды.

Рени убрала щит и еще раз оглядела водопад и изящный садик на террасе. От столика к столику, как водомерки, скользили официанты. Не может она вечно торчать здесь. В зоне такого навязчивого сервиса она очень скоро привлечет внимание прислуги, а ей вовсе не хотелось, чтобы ее новая личина была как-то связана со старой. Конечно, когда-нибудь связь вскроется: вошла она под именем Отепи, и в конце бухгалтерского отчетного периода (который еще неизвестно когда кончится) экспертная система обнаружит, что мистер Отепи не покидал клуба. Но до этого еще часы, а то и дни. В узле с таким большим и постоянным наплывом клиентов, как «Мистер Джи», трудно будет обнаружить вторую половину ошибки, а Рени, если повезет, к этому времени уже давно покинет клуб. Если повезет.

Она подала команду переместиться в фойе, где в шуме и многолюдье ей легче будет затеряться. Она устала и хотела хоть пару минут спокойно посидеть на месте. Но что с Ксаббу? У него почти нет опыта. Что случится с психикой новичка, затерявшегося в этом обширном лабиринте, одинокого и испуганного?

Зал по-прежнему заполняли лучи прожекторов и пляшущие тени, голоса и громкая музыка. Рени выбрала скамейку в тени одной из циклопический стен и уменьшила выход на наушники. Трудно было решить, с чего начать. Столько залов, столько зон. Она уже побывала в нескольких десятках и была совершенно уверена, что это лишь верхушка айсберга. А сколько людей находится в клубе, она не могла даже представить – наверное, сотни тысяч. «Мистер Джи» располагался не в физическом пространстве. Единственными ограничениями в сети были скорость и мощность процессоров. Ее друг мог оказаться, в буквальном смысле слова, где угодно.

Она глянула на вращающуюся сцену. Бледная певица и оркестранты-гоблины исчезли. На их месте наяривала какой-то медленный танец группа слонов, вполне обычных, если не считать соломенных шляп, солнечных очков и, конечно, нежно-розового цвета. Басовые ноты били по ушам даже через наушники.

– Простите. – Над Рени повис металлически блестящий официант.

– Мне только пространство, – отрезала Рени. – Я отдыхаю.

– Заверяю вас, сэр, я не против. Для вас сообщение.

– Для меня? – Рени подалась вперед. По коже забегали мурашки. – Не может быть!

Официант поднял бровь, нетерпеливо ковыряя башмаком воздух. Рени сглотнула.

– То есть… вы уверены?

Если официант играл с ней, выполняя приказ ее преследователей, то получалось это у него отлично. Он почти шипел от нетерпения.

– О Господи. Вы ведь мистер Бабуту, да? Так вот, если вы мистер Бабуту, ваши товарищи ждут вас в Зале размышлений.

Рени, немного придя в себя, поблагодарила официанта, и тот исчез во вспышке серебряного блеска.

Конечно, это может быть Ксаббу. Она ведь назвала ему оба псевдонима, основной и аварийный. Но с тем же успехом это может оказаться Стримбелло, или администратор клуба, не желающий устраивать сцену. Нет, Ксаббу или Стримбелло, третьего не дано – мистера Бабуту нет, и никто другой искать его не может.

А есть ли у нее выбор? Она должна попытаться найти друга.

Рени выбрала из главного меню «Зал размышлений» и перелучилась. Ей показалось, что перенос прошел с едва заметной задержкой, словно система притормаживала от перегрузки. Трудно было отделаться от мысли, что промедление вызвано тем, что она спускается в глубокие слои системы, в самое ее метафорическое сердце. Во чрево зверя.

Зал оказался воплощением довольно своеобразной идеи – классический портик в увеличении. Увитые цветущим виноградом колонны поддерживали грандиозный купол, частью потрескавшийся и обрушившийся. Осколки размером с хороший дом белели у подножия колонн, как голые кости, прикрытые лоскутным одеялом мха. Сквозь дыру в куполе и арки между колоннами сияло ярко-голубое небо, по которому бежали легкие облачка, – точно зал стоял на самой вершине Олимпа. По обширному лугу в центре каменного кольца бродили редкие симы, большинство в мнимом отдалении.

Рени не хотелось выходить из тени колонн на открытое место, но если это администрация клуба вызвала ее сюда, то не имеет значения, станет она прятаться или нет. Она переместилась к середине луга и огляделась, изумленная проработанностью дизайна. Камни титанической беседки казались подобающе древними, поверхность их потрескалась, основания колонн скрывались в зеленой поросли. Кролики и прочая мелкая живность сновали между кочками, на одном из осколков купола свили гнездо птицы.

– Мистер Бабуту?

Рени подскочила и обернулась.

– Кто вы?

Перед ней стоял высокий тип с лошадиной челюстью, одетый в мешковатый черный костюм, в котором казался еще выше, и мятый цилиндр; вокруг шеи он обмотал клетчатый шерстяной шарф.

– Я Шлагбаум. – Он широко улыбнулся, приподняв шляпу. Быстрые, энергичные движения странно сочетались с общей помятостью. – Меня послал ваш друг мистер Вонде. Вы получили сообщение?

Рени оглядела его с ног до головы.

– Где он?

– С моими приятелями. Пойдемте, я вас отведу.

Шлагбаум вытащил что-то из-под сюртука. Если он и заметил, как вздрогнула Рени, то виду не подал. Извлеченный им предмет оказался старенькой флейтой, на которой он тут же и проиграл несколько нот старой колыбельной – Рени помнила ее, хотя не смогла бы напеть дальше. В траве у их ног открылось отверстие. Вниз уходили ступеньки.

– Почему он не пришел сам?

Шлагбаум уже скрылся в дыре по пояс – верхушка его цилиндра приходилась Рени на уровне глаз.

– Кажется, ему нехорошо. Он просто просил меня вас привести. Сказал, что вы будете задавать вопросы, и просил напомнить об игре с веревочкой.

Игра с веревочкой. Песня Ксаббу. С плеч Рени свалился тяжкий груз. Никто, кроме самого бушмена, не мог знать об этом. Цилиндр Шлагбаума уже исчезал под землей. Рени последовала за своим провожатым.

Туннель был взят, кажется, из какой-то детской сказки: то ли зверюшка здесь жила говорящая, то ли другая волшебная тварь. Хотя они с Шлагбаумом шли, казалось бы, глубоко под землей, в стенах туннеля имелись окошки, и в каждом виднелись пейзажи немыслимой красоты – луга, реки, дубравы и березняки. То здесь, то там на лестничных пролетах попадались двери не выше колена, каждая с молоточком и крохотной замочной скважинкой. Желание открыть одну было совершенно неудержимым. Рени словно попала в удивительный кукольный домик.

Но останавливаться времени не было. Ей приходилось придерживаться рукой за перила, в то время как Шлагбаум, несмотря на длинные ноги и широкие плечи, катился по лестнице мячиком, наигрывая на своей флейте. Через несколько минут он вовсе скрылся из виду за поворотами лестницы, и только снизу доносились слабые звуки музыки.

А лестница уходила все глубже. Порой Рени мерещилось, что она слышит тоненькие голоса из-за дверей или замечает блеск глаз в замочных скважинках. Один раз ей пришлось пригнуться, чтобы не намотать себе на шею бельевую веревку, натянутую поперек лестницы. Платьица в горошек, не больше бутерброда каждое, отхлестали ее по щекам.

И вниз, все вниз. Еще лестницы, еще двери и постоянное попискивание флейты Шлагбаума… Сказочный блеск этого места стремительно мерк. Рени мечтала о сигарете и кружке пива.

Ей пришлось снова пригнуться, чтобы не стукнуться о нависший потолок, а когда она подняла голову, освещение изменилось. Прежде чем она успела среагировать, нога ее наткнулась на что-то. Толчок был бы болезненным, если бы ее тело не висело на постромках в политехе. Она достигла нижнего уровня.

Словно в продолжение сказочной темы, перед ней раскинулась Таинственная пещера – из тех, что обнаруживают веселые детишки в веселых книжках. Пещера была просторной, с низким потолком, с которого свисали корни, как будто вверху рос лес. Между корнями перемигивались огоньки. На мягком земляном полу кучками валялись самые странные предметы. Некоторые – перья, бусины, гладкие голыши – могли бы приволочь сюда лесные звери и птицы. Другие – такие, как бак, наполненный конечностями и головами кукол, – казались слишком чужеродными: этакая докторская диссертация на тему о совращенной невинности. Третьи были просто непонятными: разбросанные по пещере гладкие шары, кубы, какие-то еще геометрические фигуры. Некоторые слабо мерцали собственным светом.

Шлагбаум, ухмыляясь, поджидал свою спутницу. Даже ссутулившись, он достигал верхушкой цилиндра мерцающих огоньков. Снова подняв флейту к губам, он заиграл и завел вокруг Рени медленный танец. Было в нем что-то неуместное, какая-то странность, которую Рени никак не могла уловить. Если он был марионеткой, то запрограммировал ее гений.

Остановившись, Шлагбаум убрал флейту в карман и насмешливо заметил:

– А вы копуша. Пошли – ваш друг ждет.

Он повел рукой, склоняясь в шутовском поклоне, и отступил. За ним, у дальней стены пещеры, горел не замеченный ею раньше костер, окруженный смутными фигурами. Рени шагнула вперед. Осторожность вновь проснулась в ней. Сердце колотилось как бешеное.

Ксаббу, или очень похожий на него сим, сидел посреди группки куда лучше прорисованных фигур в таких же, как у Шлагбаума, потрепанных костюмах. Смазанное лицо и рудиментарность деталей делали бушмена похожим на пряничного человечка.

«Опять сказки». Рени начинала нервничать.

– Ты в порядке? – спросила она, перейдя на выделенку. – Ксаббу, это ты?

Ответа не было, и на мгновение она уверилась, что ее провели. Потом сим повернулся к ней, и голос, принадлежавший, несмотря на искажение, несомненно бушмену, произнес:

– Я рад, что мои новые друзья нашли вас. Я тут так долго. Я боялся, что вы обо мне забыли.

– Поговори со мной! Если слышишь, подними руку.

Сим не шевельнулся, взирая на нее пустыми глазами.

– Я не брошу тебя, – выдавила Рени наконец. – Как ты тут оказался?

– Мы нашли его блуждающим вокруг. Он потерял дорогу. – Шлагбаум сел у огня, подбирая под себя длинные ноги. – Мы – это мы с друзьями. – Он по очереди указал на троих сидящих у огня. – Крошка, Свистун и Асфальт.

Товарищами его были соответственно толстый, худой и совсем тощий. Роста Шлагбаума не достигал ни один, но в остальном они были необычайно схожи. И во всех кипела та же энергия.

– Спасибо. – Рени снова обратилась к Ксаббу: – Мы должны идти. Мы и так задержались.

– Вы уверены, что не хотите побыть с нами немного? – Шлагбаум повел руками над огнем. – У нас много гостей не бывает.

– Я бы с радостью… я очень вам благодарна за помощь… но у нас время коннекта тикает.

Шлагбаум поднял бровь, как будто она ляпнула что-то неуместное, но промолчал. Склонившись вперед, Рени коснулась плеча Ксаббу, отчетливо ощущая, что в политехе ее рука касается его настоящего тела. Несмотря на низкое качество ее тактильного выхода, под пальцами прощупывалось хрупкое, птичье тело ее друга.

– Пойдем. Пора возвращаться.

– Я не знаю как. – В голосе бушмена почти не слышалось грусти, только полная расслабленность, будто он засыпал на ходу. – Я забыл.

Рени выругалась про себя и вызвала последовательность выхода для них обоих. Контуры пещеры вокруг начали смазываться и таять, но Ксаббу начал исчезать вместе с пещерой, и Рени поспешно отменила выход.

«Что-то не в порядке, – прошептала она. – Что-то держит его здесь».

– Может, вам придется задержаться здесь, – улыбнулся Шлагбаум. – Было бы здорово.

– Мистер Вонде нам еще сказок расскажет, – добавил Крошка; его круглая физиономия расплылась в улыбке. – Я бы послушал о Рыси и об Утренней Звезде.

– Мистер Вонде больше не может рассказывать сказки, – отрезала Рени. Они что, слабоумные? Или просто марионетки, разыгрывающие странное представление, в которое они с Ксаббу вломились? – Мистеру Вонде пора идти. Наше время истекло. Мы не можем больше тут оставаться.

Тощий, как борзая, Асфальт серьезно кивнул.

– Тогда вы должны позвать Хозяев. Хозяева все видят, все знают. Они все исправят.

Рени прекрасно знала, кто тут хозяева, и не имела никакого желания объяснять свои проблемы администрации клуба.

– Мы не можем. У нас… есть причины. – Сидящие вокруг огня нахмурились. Если они марионетки, то в любой момент могут послать в аварийную службу автоматическое сообщение о неисправности. А ей нужно время, чтобы выяснить, почему Ксаббу не может выйти из сети. – Что-то… очень дурное притворилось Хозяином. Если позвать Хозяев, это зло найдет нас. Мы не можем звать их.

Теперь все четверо закивали, как суеверные дикари в сетефильме низшего пошиба.

– Тогда мы поможем, – с энтузиазмом заявил Шлагбаум. – Мы поможем справиться со Злым. – Он повернулся к своим товарищам: – Колин. Колин знает, как помочь этим людям.

– Плавда. – Свистун не выговаривал буквы – отсюда, видимо, и кличка. Говорил он медленно и улыбался криво. – Она помозет. Но она поплосит цену.

– Что за Колин? – Рени боролась со страхом и нетерпением. С ее другом случилось что-то очень страшное, администрация клуба ее ищет, Стримбелло заявил, что знает ее настоящее имя, а она, вместо того чтобы хватать Ксаббу под мышку и уносить ноги, вынуждена разыгрывать какой-то сказочный сценарий. Она покосилась на бушмена. Его сим сидел у огня, недвижный, как кокон бабочки.

– Она знает, – сообщил Крошка. – Иногда она говорит.

– Она волшебная. – Шлагбаум развел ручищами, словно хотел показать. – Она помогает. Но берет цену.

Рени уже не могла сдерживаться:

– Кто вы? Что тут делаете? Как вы сюда попали?

– Это хорошие, очень хорошие вопросы, – медленно проговорил Асфальт. Казалось, он был самым задумчивым из всей компании. – Нам бы пришлось много подарков отнести Колин, чтобы она на все ответила.

– Вы хотите сказать, что не знаете, кто вы такие и как сюда попали?

– У нас есть… идеи, – многозначительно ответил Асфальт. – Но мы не уверены. Иногда вечерами мы спорим об этом.

– Асфальт у нас лучший спорщик, – объяснил Шлагбаум. – В основном потому, что все остальные устают спорить.

Они – точно марионетки. Только… потерянные какие-то, заблудились вдали от ярких огней и смутных искушений. У Рени мурашки побежали по спине от мысли, что конструкты, обрывки программного кода, могут сидеть вокруг виртуального костра и спорить о метафизике. Им так… одиноко. Она подняла глаза на запутавшиеся в паутине корней огоньки. Как звезды. Крохотные огоньки, рассеивающие тьму наверху, как костер стоит на страже перед тьмою земли.

– Ладно, – проговорила Рени. – Ведите нас к своей Колин.

Шлагбаум потянулся и выдернул из костра пламенеющую ветку. Трое его товарищей, разом посерьезнев, сделали то же самое. Рени почему-то показалось, что для них это всего лишь игра. Она протянула руку за последней веткой, но Асфальт остановил ее.

– Нет, – сказал он, – мы должны оставлять костер горящим. Чтобы найти дорогу назад.

Рени подняла Ксаббу на ноги. Его чуть качало, словно он вот-вот рухнет от усталости, но когда Рени отняла руку, он удержался на ногах.

– Вы сказали, – напомнила Рени странной компании, – что мы должны принести ей подарок. Но у меня ничего нет.

– Тогда подарите ей сказку. Ваш друг мистер Вонде их много знает – он нам рассказывал. – Крошка улыбнулся, припомнив. – Хорошие сказки.

Вел Шлагбаум, пригибаясь, чтобы не цепляться макушкой за корни. Последним шел Свистун, держа факел высоко над головой, так, чтобы круг света целиком накрывал Рени и Ксаббу. По окраинам поля зрения что-то неуловимо мерцало, и, по мере того как они шли, пещера менялась. Тоненькие корешки на потолке утолщались, огоньки меркли, мягкая земля под ногами твердела. Вскоре Рени обнаружила, что бредет по подземелью, освещенному только факелами. Стены пещеры покрывали странные узоры, нарисованные словно углем и кровью примитивные фигурки людей и животных.

Пещера уводила вниз. Рени взяла бушмена за руку, черпая силу в его присутствии. Она уже начинала ощущать себя такой же частью этих мест, как Шлагбаум и прочие. Что это за сектор клуба? В чем его цель?

– Ксаббу, ты меня слышишь? – По выделенке ответа не было. – Как ты там? Ты в порядке?

Ответа не было долго.

– Я… я почти вас не слышу. Есть другие, совсем рядом.

– Что значит «другие»?

– Трудно объяснить. – Голос Ксаббу был тих и безжизнен. – Кажется, Древний народ близко. А быть может, и Голодный, тот, кто обожжен огнем.

– Что это значит? – Она встряхнула его за плечо, пытаясь вывести из странной летаргии, но Ксаббу только покачнулся и едва не упал. – Что с тобой?!

Ксаббу не ответил. В первый раз с той минуты, когда она нашла его, Рени ощутила настоящий испуг.

Шлагбаум остановился перед широкой естественной аркой. По краю ее шел ряд грубо нарисованных глаз, темных, как синяки.

– Мы должны идти тихо, – прошептал он, прижимая длинный палец к губам. – Колин не любит шума.

Он провел спутников под аркой.

В пещере было светлее, чем в туннеле. В дальнем конце подземного зала из трещины в полу поднимался пар, подсвеченный снизу багровым огнем. В кровавом тумане смутно виднелась фигура на каменном троне, недвижная, как статуя. Пещеру наполнил голос, пульсирующий, гулкий, похожий скорее на церковный орган, чем на человеческий голос, хотя слова были вполне разборчивы:

– Подойдите.

Рени шарахнулась было, но Шлагбаум взял ее под руку и подвел к трещине. Остальные помогли Ксаббу. «Это… как бишь его… Дельфийский оракул в натуре, – подумала Рени. – Кто-то здорово покопался в греческой мифологии».

Тень встала, раскинув руки под плащом, похожим на перепончатые крылья. Трудно было разобрать – мешали туман и плотная ткань, – но казалось, что рук под плащом слишком много.

– Чего вы ищете? – Набатный глас шел отовсюду. Рени не могла не признать, что сцена выглядит в достаточной мере жутко. Вот только много ли будет толку от этого спектакля?

– Они хотят уйти, – ответил Шлагбаум. – Но не могут.

Наступило долгое молчание.

– Вы четверо должны уйти. Я останусь с ними наедине.

Рени повернулась, чтобы поблагодарить Шлагбаума и его друзей, но те уже торопились к выходу, толкаясь в спешке, как стайка мальчишек, только что подпаливших фитиль хлопушки. И тут Рени поняла, что с первой минуты казалось ей таким неуместным в Шлагбауме и его приятелях. Они двигались и говорили не как взрослые, а как дети.

– И что вы предложите в обмен на мою помощь? – спросила Колин.

Рени повернулась к ней. Ксаббу осел на землю у края трещины. Рени расправила плечи и постаралась вложить в голос побольше твердости.

– Нам сказали, что мы можем заплатить историей.

Колин наклонилась вперед. Лицо ее оставалось скрытым вуалью, но формы, несмотря на лишние руки, принадлежали, несомненно, женщине. Лучик света отразился от ожерелья – крупные жемчужины вспыхнули на темной груди.

– Не просто историей. Вашей историей. Расскажите мне о себе, и я освобожу вас.

Выбор слов сбил Рени с толку.

– Мы просто хотим выйти. А нам что-то мешает. Я Веллингтон Бабуту, из Кампалы, Уганда…

– Лжешь! – Слово грохнуло, как чугунная опускная решетка. – Скажи мне правду. – Колин сжала кулаки – все восемь. – Меня не обмануть. Я знаю, кто ты. Я точно знаю, кто ты.

Рени в панике отшатнулась. Стримбелло сказал то же самое – неужели это его игра? Она попыталась сделать еще шаг назад, но не смогла, как не могла отвернуться от разлома в земле. Огонь вспыхнул ярко; его багровое сияние и черная тень Колин на его фоне – вот и все, что она могла видеть.

– Ты не уйдешь, пока не поведаешь мне своего истинного имени. – Каждое слово обладало почти физической силой, как удар молота. – Вы пришли туда, где вам не место. Ты знаешь, что вас поймали. Вам будет намного легче, если вы не станете сопротивляться.

Мощь тяжелого голоса и змеиное струение черных рук на фоне огня завораживали. Рени ощутила почти подавляющее желание сдаться, выболтать всю историю своего обмана. Почему бы не сказать, кто она? В конце концов, это они преступники. Они причинили вред ее брату, и один Бог знает, скольким еще детям. Зачем ей скрывать свое имя? Почему не выкрикнуть все, что она о них узнала?..

Стены обволакивали ее. Алый свет полыхал на дне глубокого колодца.

«Нет. Это гипноз. Они пытаются сломить меня. Я должна бороться. Ради Стивена. Ради Ксаббу».

– Скажи мне, – требовала Колин.

Сим Рени все еще отказывался повиноваться. Руки-змеи извивались все торопливей, превращая подземный огонь в стробоскопическое мерцание.

«Я должна закрыть глаза». Но и в этом ей было отказано. Рени пыталась не думать о тени перед собой, о требовательном голосе. Почему она не может даже моргнуть? Это ведь только симуляция. Она не может физически повлиять на Рени. Должно быть, гипноз высокой интенсивности. Но к чему все это? Почему «Колин»? Дева [17]? Девственница, как Дельфийская пифия? К чему столько усилия, чтобы пугать прохожих? Так можно разве что на ребенка страху нагнать…

Восемь рук. Ожерелье из черепов. Рени выросла в Дурбане, городе с многочисленной индуистской диаспорой; теперь она поняла, что изображала тень перед ней. Но жители других мест могли и не понять имени этого оракула, особенно дети. Шлагбаум и его друзья вряд ли слыхали о Кали, индуистской богине смерти, и переиначили имя на свой лад.

Шлагбаум, Асфальт… да они не взрослые, внезапно осознала Рени, они дети или изображающие детей марионетки. Потому они и казались ей такими странными. В этом жутком логове дети ловили детей.

«Тогда эта тварь думает, что я тоже ребенок! Как и Стримбелло!» Ложную личину они распознали, но решили, что Рени – девчонка, пробравшаяся в клуб в облике взрослого. Но если это так, то Шлагбаум и его дружки привели ее в место, искалечившее Стивена и еще сотни детей.

Ксаббу стоял на коленях, беспомощно глядя в огонь. Он тоже был пойман – быть может, еще раньше, до того, как она нашла его, и зашел так же далеко, как Стивен. Он не мог выйти.

Но Рени могла. Во всяком случае, пару минут назад.

На секунду она прекратила сопротивляться невидимым цепям. Почуяв легкую добычу, черная тень Кали выросла, заполнив собой все поле зрения. Лицо за вуалью склонилось к Рени. Плащ развевался, как капюшон кобры. Полыхали огни. Предупреждения, приказы, угрозы обрушивались на Рени, сливаясь в рваный гул, такой громкий, что дрожали наушники.

– Выход.

Не произошло ничего. Сим Рени по-прежнему невольным паломником склонялся у ног Кали. Но это же бессмыслица – ее система получила кодовое слово и настроена на ее голос. Почему она не сработала?

Рени глядела в водоворот алого огня, пытаясь сосредоточиться, несмотря на нескончаемый гром, подавить панику и подумать. Любая голосовая команда должна восприниматься ее терминалом в политехе… если только в этом клубе не нашли способа заглушить ее голос так же, как заморозили сим. Но если они способны на такое, зачем было тащить ее в эту пещеру, когда Стримбелло мог с тем же успехом обездвижить ее в Желтой зале? К чему этот цирк с конями? Значит, им необходимо было привести ее именно сюда, подставить под этот барраж света и звука. Гипноз, без сомнения. Высокоскоростная стробоскопия и звуковые обертоны воздействуют прямо на нервную систему, прерывая связь между мыслительными процессами и мышечными реакциями.

Возможно, она вообще не сказала ничего – ей только показалось.

– Выход! – взвизгнула она.

Снова никакого эффекта. Трудно было сосредоточиться, ощутить реальное тело, когда в глаза бьет ослепительный, неровно мерцающий свет, а в уши – болезненный гул миллиона ос. Нападающий целил в скорлупу ее концентрации, только и защищавшую Рени от падения в пустоту. Но долго ей не продержаться.

«Кнопка мертвеца», – всплыло в памяти, взбаламученной Мальстремом. У любой системы есть «кнопка мертвеца». Которая выбрасывает тебя с линии, если начнутся проблемы со здоровьем – инфаркт там или инсульт. В политехе должна быть такая же. Господи, какой грохот. Мысли скользкие, как золотые рыбки. Сердцебиение? Может, «кнопка» – это ЭКГ-монитор в упряжи?

Придется поставить на это – другого случая у нее не будет. Ей придется довести свой пульс до опасного предела.

Рени отпустила долго сдерживаемый страх. Это было несложно – даже если ее догадка верна, шанс на то, что план сработает, невелик. Скорее всего, она сорвется и будет бесконечно скользить по туннелю во тьме, как до нее Стивен, во тьме, неотличимой от смертной.

Она не ощущала своего физического тела, безвольно висевшего, без сомнения, рядом с телом Ксаббу в упряжной. От нее остались только глаза и уши, безмерно измученные ревущим смерчем огня – Кали.

Без выхода, без сдерживающих факторов отчаяние бежало в ее жилах, как неслышный высоковольтный разряд. Но этого было мало. Рени представила себе, как колотится ее сердце. Позволив страху заполнить себя, она рисовала мысленную картину, как все быстрее сокращаются мышцы, пытаясь справиться с нагрузкой, которой не могла предусмотреть эволюция.

«Безнадежно, – говорила она себе, представляя, как трепыхается, торопится сердце. – Я умру здесь или навечно останусь в этом безумии». Ком темного миокарда – как скрытная тварь, устрица, вырванная из раковины, отчаянно пытается выжить, качает кровь, напрягается, сбивается с ритма и мешает само себе.

Волны холода и жара прокатывались по ее телу, отравляющий страх, иглы животного ужаса.

Бег, сражение, поражение.

«Я потеряюсь, как Стивен, как Ксаббу. Скоро меня отволокут в госпиталь и запакуют в кислородный саван, как дохлую тушку».

Перед глазами начали мелькать картины, затмевая крутящийся калейдоскоп, – Стивен, серый, лишенный разума, потерянный, блуждающий где-то в безбрежной пустоте.

«Я умираю».

Мать, кричащая в агонии, застрявшая на верхнем этаже магазина, когда пожар жадно глодал лестницы, знающая, что никогда больше не увидит детей.

«Я умираю, умираю».

Смерть, разрушитель, великое Ничто, морозный кулак, что хватает тебя, и давит, и растирает в пыль, плывущую в межзвездной пустоте.

Сердце стучало, работая на износ, как перегруженный мотор.

«Умираю умираю умираю уми…»


Мир дрогнул и посерел. Тьма и свет слились. Рени ощутила, как по руке огнем прошла боль. Она в каком-то чистилище, живая, нет, она умирала, она…

«Я вырвалась», – подумала она, и мысль гулко задребезжала в опустевшем черепе. Звенящий гул стих. Ее мысли принадлежали только ей, но даже несмотря на боль ею овладевала тягучая клейкая усталость. «Кажется, я схлопотала инфаркт…»

Но она уже наметила свой путь. Она не могла позволить себе отвлекаться на боль, на ненужные раздумья – пока.

– Возврат к последнему узлу. – Ее громкий голос казался сухим шепотком в окружающей тишине.

Мгла рассеялась, не успев сформироваться. Снова вокруг Рени сомкнулась пещера, залитая кровавым светом. Но теперь она стояла сбоку, в стороне от Кали, склонившейся над скорченной фигуркой Ксаббу, как любопытный стервятник. Руки богини смерти были неподвижны, лишающий разума голос смолк. Лицо под вуалью обратилось к возвратившейся Рени.

Метнувшись вперед, Рени схватила бушмена за руку. Плечо прошила новая игла боли; Рени стиснула зубы, подавляя тошноту. «Выход!» – крикнула она, запуская последовательность схода с линии, и тут же прервалась, когда принадлежащая Ксаббу часть программы не отозвалась. Под ложечкой снова засосало. Ее маленького друга все еще держала ловушка, невидимый крючок. Придется найти другой способ выручить его.

Тень скользнула по ней, как луч негативного прожектора. Подняв глаза, она увидала громоздящуюся над ней, распростершую руки фигуру Кали в алом сиянии.

– О черт .

Рени еще крепче вцепилась в Ксаббу, удивляясь жизнеподобности этой симуляции. Приготовившись к вспышке боли, она выпрямилась и заехала богине в живот локтем. Ощущения удара не было, но тварь отлетела на несколько шагов и повисла в багровом сиянии над дымящимся разломом, попирая ногами пустоту.

Одна из восьми рук Кали метнулась к лицу и сорвала вуаль, обнажив синюю кожу, зияющую пасть, обвисший красный язык… и пустые глазницы.

Зрелище призвано было ошеломить чужаков, задержать, пока гипнотический свет не включится снова. Раньше оно, быть может, и сработало бы, но сейчас у Рени не осталось сил на удивление.

– Как мне надоели ваши долбаные игры, – прохрипела она.

Перед глазами плавали темные пятна, но Рени сомневалась, что они имели какое-то отношение к программистам веселого карманного ада «Мистера Джи». Она отвернулась от слепой твари. Вновь послышался вой.

Рени еле дышала.

– Ужрись, сука, – прошептала она. – Случайно.

Переход был неожиданно быстрым. Пещера истаяла, на мгновение повис перед глазами сумрачный коридор. Краем глаза Рени заметила бесконечный ряд канделябров в бесплотных руках по стенам, и тут ее перенесло куда-то снова – без приказа и против ее воли.

Этот переход был не таким гладким, как предыдущие. Несколько томительных секунд все плыло перед глазами, словно мир не желал входить в фокус. Рени споткнулась и упала всем ноющим телом на мягкую землю – или ее симуляцию. Не открывая глаз, она протянула руку и нащупала неподвижное тело Ксаббу. Казалось невозможным проползти еще хоть дюйм, но Рени знала, что должна встать и искать выхода.

– У нас всего несколько секунд, – произнес кто-то. Несмотря на торопливый тон, голос успокаивал; тембр его равно отличался от мужского и женского. – В этот раз им будет намного легче найти вас.

Пораженная Рени открыла глаза. Ее окружала толпа народу, точно жертву аварии на людной улице. Секундой позже она осознала, что все стоящие вокруг серые фигуры неподвижны. Все, кроме одной.

Незнакомец был белым. Не в том смысле, в каком Рени была черной, не белой расы, но действительно белым, как чистый лист бумаги. Сим незнакомца – а это мог быть только сим, ведь из системы она не выходила – представлял собой лишенную окраски пустоту, словно кто-то взял ножницы и вырезал в ткани ВР силуэт, смахивающий на человеческий. Контур его подрагивал и мерцал, ни секунды не оставаясь в покое.

– Оставь… нас.

Говорить было трудно – не хватало воздуха и кулак боли сжимался в груди.

– Не могу, хотя иду на глупый риск. Сядь и помоги мне поднять своего друга.

– Не трожь его!

– Не дури. Ваши преследователи в любую секунду могут вас засечь.

Рени заставила себя встать на колени и замерла, переводя дыхание.

– Кто… кто ты? Где мы?

Пустота присела на корточки рядом с недвижным телом Ксаббу. Лица, да и фиксированного облика, у незнакомца не было, и Рени не могла разобрать, куда он смотрит.

– Я и так рискую. Я тебе ничего не могу сказать – вас могут еще поймать, и тогда вы погубите других. А теперь помоги мне поднять его! У меня почти нет физических сил, а взывать к чужим я опасаюсь.

Рени подползла к безликой паре и тут впервые обратила внимание на то место, в котором оказалась. Это была лужайка в парке, окруженная деревьями и увитыми плющом каменными стенами и накрытая сверху свинцовым небом. По сторонам ряд за рядом стояли неподвижные фигуры, отчего лужайка одновременно походила и на кладбище, и на сад скульптур. Фигуры были человеческие, некоторые – искусно сработанные, некоторые – столь же бесформенные, как симы Рени и Ксаббу. И каждая словно застыла в момент потрясения. Некоторые простояли уже довольно долго и, как заброшенные дома Карнавала, потеряли цветность и плоть, но большинство выглядели свежими.

Незнакомец при приближении Рени поднял голову.

– Когда с посетителями что-то случается в сети, их симы остаются здесь. Те, кто владеет этим местом… хранят таким образом свои трофеи.

Рени подхватила Ксаббу под мышки и усадила. От усилия у нее потемнело в глазах. Она пошатнулась, пытаясь не потерять сознания.

– Кажется… у меня сердечный приступ, – прошептала она.

– Тем более стоит торопиться, – ответила пустота. – Подержи его. Он ушел далеко, и, если не вернется, ты не сможешь снять его с линии. Я пошлю за ним.

– Пошлешь…

Рени едва могла выговаривать слова. Ее начало клонить в сон, и это даже не вызвало в ней страха. Человекообразная пустота, странный сад – всего лишь несколько новых сложностей в и без того запутанной ситуации. Так трудно думать… проще было бы позволить себе заснуть…

– Птица-Медовед вернет его. – Незнакомец сложил белые руки-культяпки, точно для молитвы, но не свел вплотную.

Ничего вроде бы не случилось, и Рени принялась копить силы для нового вопроса, но безликая фигура застыла, как статуя в трофейном саду. Рени ощутила, как ее обволакивает холодный саван одиночества. Все потеряно. Все ушло. Зачем сопротивляться, когда можно расслабиться, уснуть…

Между ладонями незнакомца что-то дрогнуло, потом распахнулось отверстие – пустота еще более глубокая, словно тень, упавшая на воздух. Темнота дважды моргнула, и из отверстия выпорхнула другая белая фигурка, поменьше, похожая на птицу в той же мере, в какой незнакомец – на человека. Она спорхнула на плечо сима Ксаббу, посидела секунду, чуть подрагивая, как новорожденная бабочка с не обсохшими еще крылышками. Рени в ленивом недоумении смотрела, как фигурка птицы просеменила к уху Ксаббу – к той рудиментарной складке, что заменяла симуляции ухо, – и проверещала что-то, словно нашептала секрет. Потом птица вспорхнула и улетела.

Больший клок пустоты внезапно ожил. Вскочив, он хлопнул в ладоши:

– Уходите. Быстро.

– Но… – Рени опустила глаза. Ксаббу двигался. Рука его судорожно сжималась, точно пыталась поймать нечто улетевшее.

– Теперь ты сможешь взять его с собой. И прихвати это. – Незнакомец запустил руку в собственное тело и вытащил нечто, сияющее мягким янтарным светом.

Рени тупо глядела на него. Незнакомец нетерпеливо наклонился, взял ее за руку, разжал стиснутые пальцы и сунул в ладонь свой подарок. На мгновение Рени поразилась обыденности его призрачного прикосновения, потом глянула на то, что получила. Это был желтый кристалл о множестве граней.

– Что… что это? – Становилось трудно запоминать. Кто этот белый тип? И что она тут делает?

– Не спрашивай больше, – отрезала тень. – Иди!

Мгновение Рени смотрела в бездну, скрывавшую лицо. Что-то промелькнуло в памяти, но она не могла вспомнить, что именно.

– Бегите!

Она прижала к себе Ксаббу. Он был хрупок, как дитя.

– Да. Конечно. Выход.

Сад лопнул, как мыльный пузырь.


Вокруг была тьма. На мгновение Рени показалось, что она застряла при переходе, потом она вспомнила, что на ней шлем. Всхлипывая от боли, она подняла руку и откинула забрало.

Стало ненамного светлее – сплошная серость и черные вертикальные полосы. Потом до нее дошло, что полосы – это постромки упряжи. Она висела в воздухе, чуть покачиваясь. Обернувшись, она увидала, что Ксаббу висит рядом – настоящий Ксаббу, в реальном теле. Под ее взглядом он конвульсивно вздрогнул и поднял голову, пытаясь сосредоточить взгляд.

– Ксаббу. – Голос ее звучал приглушенно – она не вытащила наушники, но сил поднять руку еще раз уже не оставалось. Что-то надо было сказать ему, что-то очень важное. Рени мучилась, пытаясь припомнить, и чуть не сдалась, но тут до нее наконец дошло.

– Зови «скорую», – пробормотала она и рассмеялась тому, как странно это звучит. – Кажется, я умираю.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Калифорнийские «мультибраки» стали законными.

(Изображение: две женщины и мужчина, все во фраках, входят в церковь.)

ГОЛОС: Собравшаяся возле церкви в Сан-Франциско толпа громко выражала свой протест, когда заключался первый только что узаконенный брак между несколькими партнерами. Вступающие в брак мужчина и две женщины заявили, что «сегодня великий день для людей, не довольствующихся традиционными отношениями между двумя личностями».

(Изображение: преподобный Пилкер на церковной кафедре.)

ГОЛОС: С этим согласились не все. Преподобный Дэниел Пилкер, глава фундаменталистской группы «Царствие сегодня», назвал новый закон «бесспорным доказательством того, что в Калифорнии уже можно попасть в ад с черного хода…»

Глава 12

Глядя сквозь зеркало

Пол сделал шаг вперед. Золотое сияние померкло, и он вновь оказался в пустоте.

Все вокруг было затянуто туманом, столь же густым, как и прежде, но он ничего не таил внутри. Не было здесь, по счастью, и Финча с Маллитом, но Пол надеялся, что по эту сторону сияющих врат он обнаружит нечто большее. Он не был точно уверен, что означает слово «дом», но подсознательно надеялся найти здесь именно его.

Он опустился на колени, потом вытянулся на жесткой и ничем не примечательной земле. Вокруг клубился туман. Пол закрыл глаза – смертельно уставший, утративший надежды и мысли – и на некоторое время отдался во власть темноты.

Какое-то время спустя он расслышал тихий шепот – словно в тишине зашуршала тонкая бумага. Волосы шевельнул теплый ветерок. Пол открыл глаза и изумленно сел. Его окружал лес.

Долгое время он просто сидел и смотрел. Он так давно не видел ничего, кроме развороченной снарядами грязи, что зрелище целых деревьев с густыми, все еще сохранившими листья ветками успокоило его душу, как вода, выпитая страдавшим от жажды человеком. И разве важно, что почти все листья пожелтели и побурели, а многие опали и толстым слоем покрывают землю? Уже сама возможность увидеть хоть какой-нибудь цвет показалась ему бесценным даром.

Он встал. Ноги у него так одеревенели, что казались хламом, выброшенным кем-то за ненадобностью, но которым он вынужден по необходимости воспользоваться. Он набрал полную грудь воздуха и с наслаждением ощутил знакомые запахи влажной земли, увядающей травы и даже едва заметный запах дыма. Ароматы живого мира нахлынули на него столь мощно и неотразимо, что разбудили голод; внезапно ему захотелось вспомнить, когда же он ел в последний раз. Говяжья тушенка и сухари… такие знакомые слова, но он не мог припомнить, какие предметы они обозначают. В любом случае ел он очень давно и далеко отсюда.

Несмотря на теплый воздух, Пол на мгновение почувствовал внутренний холодок. Куда он попал? Ему припоминалось какое-то темное и жуткое место, но из сознания совершенно ускользнуло, что он там делал и как оттуда выбрался.

Сама нехватка воспоминаний означала, что их отсутствие не станет его долго тревожить. Солнечные лучи просачивались сквозь листья, и светлые пятнышки золотыми рыбками плавали по земле, когда ветер раскачивал деревья. По крайней мере, он сейчас в живом месте, где есть свет и чистый воздух, ковер сухих листьев и даже – Пол наклонил голову, прислушиваясь, – отдаленное птичье пение. И если он не может вспомнить, когда в последний раз ел, что ж, это дополнительный повод поискать еду.

Он опустил взгляд. И увидел на ногах тяжелые кожаные ботинки, что показалось ему знакомым и правильным, зато все остальное его весьма удивило. Он оказался одет в толстые шерстяные чулки и облегающие штаны, кончавшиеся чуть ниже колен, а также в плотную рубашку и куртку, также шерстяные. На ощупь ткань казалась странно грубоватой.

Лес простирался во все стороны, тут не было ни дороги, ни даже тропинки. Пол задумался, пытаясь вспомнить, в каком направлении шел, пока не остановился, но и это знание рассеялось столь же бесследно, как и унылый туман – единственное, что он мог с уверенностью вспомнить о том, что предшествовало его появлению в лесу. Оказавшись перед открытым выбором, он заметил удлинившиеся тени и повернулся спиной к солнцу. Так, по крайней мере, он будет ясно видеть дорогу.


Птичье пение он слышал уже давно, но увидеть исполнителя ему удалось далеко не сразу. Пол стоял на коленях, высвобождая чулок из колючего куста ежевики, и тут прямо перед ним в колонне солнечных лучей мелькнуло что-то яркое – вспышка зелени, более яркой и сочной, чем покрывающий стволы и валуны мох. Пол выпрямился, отыскивая птицу взглядом, но та уже исчезла в тени между деревьями, оставив после себя лишь высокую музыкальную трель – такую громкую, что даже послышалось эхо.

Выдернув ногу из куста, Пол торопливо зашагал в ту сторону, куда улетела птица. Уж лучше следовать за такой красавицей, чем брести через лес наугад. Он уже шел, как ему показалось, несколько часов, а бесконечный лес вокруг нисколько не изменился.

Птица не подпускала Пола настолько близко, чтобы он мог ясно ее разглядеть, но в то же время и не исчезала из виду окончательно. Она перелетала с дерева на дерево, всякий раз на два-три десятка шагов. Изредка, когда она усаживалась на освещенную солнцем ветку, Полу удавалось полюбоваться сиянием изумрудных перьев – невероятно ярким, словно оперение подсвечивала изнутри какая-то лампочка. Кроме зеленого, виднелись и пятнышки темно-малиновых перьев оттенка предзакатного неба и еще более темные перья на голове. Песня ее тоже показалась Полу несколько необычной, хотя он и не смог вспомнить для сравнения похожую песню другой птицы. Вообще-то он мало что мог вспомнить о других птицах, но знал, что эта одна из них, что ее песня одновременно успокаивает и бодрит, и этого ему было достаточно.

День клонился к вечеру, и солнце больше не выглядывало из просветов между деревьями, скользя к невидимому горизонту. Пола уже давно перестало заботить, в каком направлении оно светит, настолько его увлекло преследование зеленой птицы. И лишь когда стало темнеть, он сообразил, что заблудился в лесу без единой тропинки и скоро наступит ночь.

Пол остановился, а птица уселась на ветке всего в трех шагах от него. Она склонила голову – у нее действительно был темный хохолок – и испустила мелодичную трель, быструю и четкую. Было в ней нечто вопросительное и нечто еще менее поддающееся определению, но это нечто неожиданно заставило Пола пожалеть об утраченных воспоминаниях и об одиночестве в дремучем лесу. И тут, приподняв хвост и обнажив темно-малиновые перышки под ним, птица расправила крылья, взлетела и скрылась в вечерних сумерках. Пол в последний раз услышал ее быстро растаявшую и нежно-печальную песенку.

Он уселся на упавший ствол, подперев голову руками и согнувшись под тяжестью чего-то, что он не мог назвать. Так он и сидел, когда раздался голос, заставивший его вздрогнуть:

– Ну, довольно. Это добрый крепкий дуб, а не плакучая ива.

Незнакомец был одет примерно как и Пол, весь в коричневом и зеленом, но его рукав охватывала широкая полоска белой ткани. Глаза у него были странного желтоватого кошачьего оттенка. В одной руке он держал лук, а в другой кожаный мешок; из-за плеча выглядывал колчан.

Поскольку незнакомец не делал враждебных движений, Пол решил спросить, кто он. Услышав вопрос, незнакомец рассмеялся:

– Такие вопросы здесь не задают. А кто ты, коли такой умный?

Пол открыл было рот, но обнаружил, что не может этого вспомнить.

– Не знаю…

– Разумеется. Тут этого никто не знает. Я пришел сюда… правда, я не уверен, сам понимаешь, но, кажется, за оленем. А теперь не вспомню даже свое имя, пока отсюда не выйду. Странная штука этот лес. – Он протянул кожаный мешок. – Пить хочешь?

Жидкость внутри оказалась кислой, но освежающей. Вернув мешок незнакомцу, Пол почувствовал себя лучше. А разговор… хоть он и смущает, зато это хоть какой-то, но разговор.

– Куда ты идешь? Ты хоть это знаешь? Я заблудился.

– Ничего удивительного. А о том, чтобы куда-то идти, сейчас и речи быть не может. В этом лесу по ночам не ходят. Но мне помнится, что где-то за лесом есть место, куда стоит прийти. Может, то самое, что ты ищешь. – Незнакомец поманил Пола. – В любом случае иди со мной. Посмотрим, может, я и смогу тебе чем-нибудь помочь.

Пол быстро встал, опасаясь, что, если замешкается, то повторного приглашения не дождется. Незнакомец уже продирался через густой подлесок из молодых деревьев, оградой окружавший останки рухнувших от старости стволов.

Некоторое время они шагали молча. Вечерние сумерки все больше сгущались. К счастью, незнакомец шел не очень быстро – похоже, он был из тех, кто может при желании двигаться гораздо быстрее, – и даже в тусклом умирающем свете маячил темным силуэтом всего в нескольких шагах впереди.

Сперва Полу показалось, что дело в ночном воздухе и что его холодная резкость донесла до ушей какой-то другой звук, а до ноздрей – какой-то запах. И тут он осознал, что странное ощущение есть не что иное, как новая мысль, всплывшая в сознании.

– Я был… в каком-то другом месте. – После долгого молчания даже собственный голос показался ему странным. – Кажется, на войне. Я сбежал.

– На войне… – буркнул его спутник.

– Да. И я начинаю вспоминать… по крайней мере, хоть что-то.

– Потому что мы приближаемся к опушке леса. Значит, ты сбежал?

– Но… не из-за обычных причин. Так мне, во всяком случае, кажется. – Пол замолчал. Из глубин сознания всплывало нечто важное, и он внезапно испугался, что ухватится за это нечто слишком неуклюже и оно снова затеряется в темноте. – Я был на войне и сбежал. Я прошел через… дверь. Или нечто вроде двери. Через зеркало. Через пустоту.

– Зеркала. – Незнакомец чуть прибавил шагу. – Опасные штуковины.

– И… и… – Пол сжал кулаки, словно память можно напрячь, подобно мускулам. – И… мое имя Пол. – Он облегченно рассмеялся. – Пол.

Незнакомец взглянул на него через плечо.

– Странное имя. Что оно означает?

– Означает? Да ничего не означает. Так меня зовут.

– Значит, ты к нам заявился из очень странного места. – Незнакомец смолк на несколько секунд, продолжая двигаться вперед широкими размеренными шагами. Пол с трудом за ним поспевал. – А я Лесовик, – проговорил он наконец. – Иногда Джек-из-Леса, иногда Джек Лесовик. Так меня зовут, потому что я исходил все леса вдоль и поперек. Даже этот, хоть он мне и не очень-то по душе. Страшное это дело, когда человек свое имя забывает. Хотя, может, и не такое уж страшное, коли оно ничего не значит.

– И все равно страшное. – Пол пытался справиться с новыми идеями, которые внезапно жуками закопошились у него в голове. – А где я нахожусь?

– В Безымянном лесу, разумеется. Как же его еще назвать?

– Но где это? В какой стране?

Джек Лесовик рассмеялся:

– В королевских владениях, полагаю. Точнее, в старых королевских владениях. Надеюсь, у тебя хватит ума не произносить такое среди незнакомцев. Но если встретишь ее светлость, то можешь сослаться на меня: мол, это я тебе так сказал. – На мгновение в полумраке блеснула его улыбка. – Ты, должно быть, и в самом деле издалека, коли озабочен такой ерундой, как названия мест. – Он остановился и вытянул руку. – Вот она. Как надеялся, так и вышло.

Они стояли на возвышенности у края узкой долины. Деревья спускались по пологому склону холма, и Пол впервые увидел перед собой хоть какое-то открытое пространство. На дне долины поблескивала кучка огоньков.

– Что это?

– Гостиница, и неплохая. – Джек хлопнул его по плечу. – Теперь ты без труда и сам отыщешь дорогу.

– А ты разве не пойдешь?

– Не сегодня. У меня есть дела и другое место для ночлега. А ты, я думаю, найдешь там все, что тебе нужно.

Пол уставился на лицо Джека, пытаясь разглядеть в полумраке его выражение. Уж не значат ли его слова нечто большее?

– Раз нам придется расстаться, то хочу тебя поблагодарить. Ты, наверное, спас мне жизнь.

Джек Лесовик снова рассмеялся:

– Не вали на меня такую ношу, добрый господин. Туда, куда я иду, надо путешествовать налегке. Удачи тебе.

Он повернулся и зашагал вверх по склону. И через несколько секунд Пол уже не слышал ничего, кроме шороха листьев на ветерке.


Перед входом в гостиницу ветер раскачивал вывеску «Мечта короля» – грубо намалеванную, словно ее нарисовали второпях поверх прежнего названия. Небольшой рисунок под названием изображал некую личность со свисающим на грудь подбородком и в нахлобученной на глаза короне. Фонарь над дверью заливал пятачок у входа круглой лужицей света. Пол постоял на границе светлого пятна, ощущая спиной тяжелое дыхание леса – словно сзади в темноте притаился огромный зверь, – и шагнул к двери.

В помещении с низким потолком находилось около десятка человек. Трое были солдатами в кроваво-красных мундирах, такого же оттенка, как и цвет туши, насаженной на вертел в очаге. Крутивший вертел мальчик, настолько измазанный сажей, что на его лице сверкали лишь белки глаз, бросил на вошедшего настороженный взгляд и быстро отвернулся – как показалось Полу, с облегчением. Солдаты тоже посмотрели на Пола, и один из них чуть переместился вдоль скамьи, на которой они сидели рядком, – поближе к пикам, прислоненным к побеленной глинобитной стене. Остальные посетители, облаченные в грубую крестьянскую одежду, уделили пришельцу такое же внимание, какое получил бы любой незнакомец, и не сводили с него глаз, пока он шел к стойке.

За стойкой стояла пожилая женщина, чьи седые волосы, слипшиеся от жары и пота, напоминали свалявшуюся овечью шерсть, однако руки ниже закатанных рукавов выглядели сильными. Кисти ее были розовыми, пальцы мозолистыми и ловкими. Явно усталая, хозяйка стояла, облокотившись о стойку, но взгляд ее не утратил остроты.

– Свободных кроватей больше нет, – заявила она, и на ее лице появилось какое-то странное выражение, которое Пол не сумел с ходу расшифровать. – Господа солдаты все заняли.

Один из солдат громко рыгнул. Его товарищи расхохотались.

– Я бы хотел поужинать и чего-нибудь выпить. – Тут Полу припомнилось еще кое-что, и он внезапно осознал, что в карманах у него пусто – ни кошелька, ни бумажника. – Но у меня нет денег. Может, вам нужно сделать какую-нибудь работу?

Женщина подалась вперед, внимательно его разглядывая.

– Ты откуда?

– Я пришел издалека. С другого края… Безымянного леса.

Она хотела спросить еще о чем-то, но тут кто-то из солдат потребовал пива. Хозяйка раздраженно поджала губы. Полу показалось, что кроме раздражения тут было еще что-то.

– Стой здесь, – бросила женщина и пошла обслуживать солдат.

Пол огляделся. Мальчишка возле очага снова разглядывал его с такой сосредоточенностью, что она больше смахивала на расчетливость, чем на любопытство, но Пол устал, проголодался и не очень-то доверял своему перенапряженному восприятию.

– Давай-ка поговорим о работе для тебя, – сказала хозяйка, вернувшись. – Иди за мной, а то здесь слишком шумно.

Она провела его по узкому коридору в подвальную комнату, где явно жила сама. Вдоль стен тянулись полки, которые, как и все свободное пространство, были забиты катушками и мотками пряжи, кувшинами, ящиками и корзинами. Если не считать небольшой кровати в углу и трехногого стула, помещение больше напоминало лавку, чем спальню. Подобрав грубую шерстяную юбку, хозяйка уселась на стул и стряхнула с ног башмаки.

– Так устала, что ноги не держат, – пояснила она. – Надеюсь, ты не откажешься постоять – стул у меня только один.

Пол покачал головой. Его внимание привлекло маленькое окошко. Сквозь неровное искажающее стекло виднелась поблескивающая в лунном свете водная гладь. Очевидно, гостиница стояла возле реки.

– А теперь, – с неожиданной резкостью произнесла хозяйка, – рассказывай, кто тебя сюда прислал. Ты не из наших.

Пол изумленно обернулся. Хозяйка сжимала в руке вязальную спицу, и хотя, судя по всему, она не собиралась немедленно встать и наброситься на незнакомца, вид у нее стал не особенно приветливый.

– Его зовут Лесовик. Джек Лесовик. Я его встретил в лесу.

– Как он выглядел?

Пол, как сумел, описал не очень-то приметливого человека, которого видел по большей части в сумерках, а затем и вовсе в темноте. И лишь когда он упомянул белую повязку на рукаве своего спасителя, женщина расслабилась.

– Ты его видел, уж это точно. Он мне ничего не передавал?

Сперва Полу ничего не вспоминалось, но потом он спросил:

– А вы не знаете, кто может быть «ее светлостью»?

Женщина печально улыбнулась.

– Кто же, как не я?

– Он говорил, что мы с ним идем по старому королевскому лесу и что мне не следует никому про это говорить, кроме как ее светлости.

Хозяйка усмехнулась и бросила вязальную спицу в корзину к остальным.

– Да, это мой Джек. Мой паладин. Но почему он прислал тебя ко мне? Откуда ты пришел, из каких краев за Безымянным лесом?

Пол уставился на хозяйку. На ее лице читалось нечто большее, чем обычная усталость. Казалось, когда-то оно было нежным, но после очень морозной зимы застыло резкими морщинами.

– Не знаю… со мной что-то произошло. Помню только, что я воевал. И сбежал.

Она кивнула, словно услышала знакомую мелодию.

– Наверняка Джек тоже это разглядел. Потому и позаботился о тебе. – Она вздохнула. – Но я сказала тебе правду. У меня нет свободных мест. Проклятые красногрудники заняли последние кровати, не заплатив мне за хлопоты даже медяка.

– Им такое дозволено? – нахмурился Пол.

– Им дозволено куда большее, – горько усмехнулась хозяйка. – Ныне эта земля больше не моя. Но даже сюда, в мое жалкую берлогу, она присылает своих нахалов, лишь бы унизить меня. Вреда она мне не причинит – какой смысл в победе, если ее некому оценить? – но станет унижать, как только может.

– Кто такая «она»? Я ничего не понял из ваших слов.

Хозяйка резко встала и шумно выдохнула:

– А коли не понимаешь, так лучше тебе уйти. А еще лучше не задерживаться в этих краях. Нынче здесь не очень-то привечают путников. – Она стала пробираться сквозь хлам, выводя Пола к двери. – Я бы оставила тебя переночевать здесь, в подвале, да только эти круглоголовые наверху начнут гадать: что это я заинтересовалась незнакомцем? Можешь переночевать в конюшне. Чтобы не привлекать к тебе внимания, скажу, что ты утром выгребешь оттуда навоз. Ради Джека я дам тебе поесть и напиться, но ты никому не говори, что встречал его, и уж точно не повторяй его слов.

– Спасибо. Вы очень добры.

Хозяйка фыркнула, медленно поднимаясь по лестнице.

– Скажи спасибо не мне, а положению, в котором я теперь оказалась, – сразу начинаешь смотреть на мир иначе. И понимать, на каком тонком волоске висит твоя жизнь и как мало в мире безопасности.

Она привела Пола обратно в шумную общую комнату, где их встретили грубые вопросы солдат и внимательный взгляд мальчика.


Птица в клетке, высокое дерево, дом со множеством комнат, громкий голос – гремящий, ревущий, громыхающий громом…

Пол вынырнул из сна, словно утопающий из воды. Пахло влажным сеном, фыркали потревоженные лошади. Он сел и потряс головой, приходя в себя после внезапного пробуждения. Дверь конюшни была приоткрыта, на фоне лоскута звездного неба виднелся темный силуэт.

– Кто здесь? – Он пошарил вокруг, отыскивая оружие – его побудило к этому какое-то полузабытое воспоминание, – но пальцы стиснули лишь пучок соломы.

– Тише. – Шепот был нервным, как и лошади, делившие с Полом конюшню. – Это я, Гэлли. – Тень приблизилась. – Парень из гостиницы.

– Что ты хочешь?

– Не бойся, я тебя не грабить пришел, губернатор, – раздраженно ответил Гэлли. – Будь это так, ты бы меня и не услышал. Я пришел тебя предупредить.

Теперь Пол мог видеть и глаза мальчика, поблескивающие, как перламутр.

– Предупредить?

– Насчет солдат. Они там слишком много выпили и теперь говорят, что тебя надо арестовать. Почему – не знаю.

– Сволочи. – Пол встал. – Тебя хозяйка прислала?

– Нет. Она заперлась у себя в комнате и дрыхнет. Я подслушал их разговор. – Пол шагнул к двери, мальчишка встрепенулся. – Куда ты пойдешь?

– Не знаю. Наверное, обратно в лес. – Пол тихо выругался. Хорошо хоть, у него нет никаких вещей, можно убегать налегке.

– Тогда пошли со мной. Я тебя отведу кой-куда. Там тебя люди короля не отыщут… в темноте.

Пол замер, уже взявшись рукой за дверь. Действительно ли ему послышались тихие шаги перед дверью гостиницы… шум, какой могли бы издавать пьяные люди, пытающиеся двигаться беззвучно?

– Почему? – прошептал он.

– Почему я тебе помогаю? А почему бы и нет? – Мальчик схватил его за руку. – Никто из нас не любит красногрудых. Да и их хозяйку тоже. Иди за мной.

Не дожидаясь ответа Пола, мальчик выскользнул за дверь и быстро, но тихо двинулся вдоль стены. Пол закрыл дверь конюшни и заторопился следом.

Гэлли провел его вокруг конюшни, потом остановился и предупреждающе коснулся руки Пола перед ведущей вниз каменной лестницей. Путь освещала лишь половинка луны. Если бы Гэлли вновь не схватил его за руку, Пол свалился бы со ступенек в реку.

– Лодка, – прошептал Гэлли и подвел Пола к медленно покачивающейся тени.

Когда он уселся на мокрое дно лодки, его спаситель осторожно поднял шест, лежавший на маленьком причале, и столкнул суденышко в темную воду.

Наверху внезапно вспыхнул фонарь, дверь конюшни с грохотом распахнулась. Пол затаил дыхание. Наконец шум пьяного солдатского разочарования за спиной стих.

Мимо медленно проплывали деревья, стоящие на недалеком берегу.

– А тебе за это ничего не будет? – спросил Пол. – Тебя не обвинят, когда увидят, что ты пропал?

– Госпожа за меня заступится. – Мальчик подался вперед, словно отыскивая на берегу ориентир в непроглядном, по мнению Пола, мраке. – К тому же они так надрались, что все равно не поймут, куда я подевался. Я просто могу сказать, что ушел спать в посудомоечную, потому что они слишком шумели.

– Что ж, еще раз спасибо. Куда ты меня везешь?

– К себе домой. Ну, не совсем к себе. Мы все там живем.

Пол расслабился. Теперь, когда внезапное пробуждение и удачный побег остались в прошлом, он почти наслаждался тишиной ночи и ощущением скольжения под другой, еще большей звездной рекой. Здесь были мир и какое ни на есть, но общество.

– А кто такие «мы»? – спросил он наконец.

– О, это я и мои товарищи, – с гордостью ответил Гэлли. – Парни из Устричного домика. Мы за Белого короля, все до единого.


Они привязали лодку к широкому причалу, выдающемуся далеко в реку. Место, где причал касался берега, и ведущая наверх узкая лесенка освещались единственным фонарем, медленно покачивавшимся на ветру.

Пол поднял голову и увидел контуры мыса.

– Ты там живешь?

– Сейчас да. Там некоторое время никто не жил. – Проворный как белка, Гэлли вскочил из лодки на причал. Потом наклонился и вытащил из лодки мешок, которого Пол не заметил. Опустив его на причал, он протянул руку Полу. – Когда-то здесь останавливались все лодки… люди пели, заносили сети…

Пол стал взбираться следом за Гэлли на холм. Лестница была вырублена в сплошной скале; ступеньки оказались узкими и скользкими от ночной росы. Пол обнаружил, что безопасно подниматься он может, лишь повернувшись боком и ставя ступню вдоль ступеньки. Он посмотрел вниз. Фонарь горел уже где-то далеко. Течение занесло лодку под причал.

– Иди быстрее, – прошептал Гэлли. – Тебя надо скорее спрятать. Люди здесь ходят редко, но если за тобой охотятся солдаты, то незачем, чтобы тебя кто-нибудь видел.

Пол наклонился в сторону холма, нашарил ступеньки выше себя и стал подниматься быстро, как мог. Мальчик, хотя и тащил мешок, время от времени спускался и поторапливал его. Наконец они поднялись на самый верх. Тут не было фонаря, и Пол разглядел лишь темный силуэт дома на фоне звездного неба. Гэлли взял его за рукав и повел вперед. Вскоре под ногами заскрипели доски. Гэлли остановился и постучал в дверь. Через несколько секунд на уровне колен Пола появился освещенный прямоугольник, а в нем – чье-то лицо.

– Кто там? – послышался писклявый голосок.

– Гэлли. И я привел кое-кого.

– Без пароля пустить не могу.

– Пароля? – раздраженно прошипел Гэлли. – Когда я утром уходил, никакого пароля не было. Открывай.

– Но откуда мне знать, что это ты? – Лицо, которое, как теперь разглядел Пол, виднелось в прорезанной в двери щели, нахмурилось в забавной попытке изобразить официальность.

– Ты что, свихнулся? Впускай нас, Указчик, а то как получишь по сусалам, так сразу узнаешь, кто я такой.

Щель закрылась, секунду спустя распахнулась дверь; пахнуло слабым запахом рыбы. Гэлли подхватил мешок и шмыгнул внутрь. Пол последовал за ним.

Указчик, маленький бледный мальчик, отступил на несколько шагов, разглядывая Пола.

– Кто это?

– Он со мной. Переночует у нас. Что это за ерунда с паролем?

– Это Мияги придумал. Сегодня вокруг шныряли какие-то странные люди.

– Так откуда мне было знать пароль, если меня тут не было?

Гэлли яростно взлохматил и без того растрепанные волосы Указчика и подтолкнул его, направляя в темный коридор. Они вошли вслед за мальчишкой в просторное помещение размером с церковный зал с высоким потолком. Его освещало всего несколько свечей, поэтому тут было скорее темно, чем светло, но, насколько смог заметить Пол, пусто, если не считать навязчивого запаха сырости и речной тины.

– Все в порядке, – нараспев произнес Указчик. – Это Гэлли. Он с собой кого-то привел.

Из сумрака вынырнули темные фигурки – сперва две-три, затем много, словно сказочные существа, появляющиеся из лесных убежищ. Через несколько секунд Пола и его проводника окружили три десятка детей. Многие протирали глаза, еще припухшие от сна. Никто из них не был старше Гэлли, большинство намного младше. Девочек оказалось всего несколько; все дети были грязными и худыми от голода.

– Мияги! Откуда взялся пароль, и почему ты мне ничего не сказал?

Кругленький коротышка шагнул вперед.

– Пароль я придумал совсем не для того, чтобы тебя не пускать, Гэлли. Сегодня вокруг шастали какие-то незнакомые люди. Я велел малышам сидеть тихо и не впускать никого, кто не скажет «заварной крем».

Несколько малышей повторили пароль – с восхищением и трепетом, потому что им доверили секрет, а может, смутно припомнив и сам крем.

– Ясно, – подвел итог Гэлли. – Так вот, я вернулся, а это мой друг… – Он нахмурился и потер лоб. – Тебя как зовут, губернатор?

Пол представился.

– Правильно, это мой друг Пол, и он тоже за Белого короля, так что бояться нечего. Вы трое – подбросьте дров в огонь, а то тут холодно, как на улице. Миледи прислала немного хлеба с сыром. – Он бросил мешок на пол. – Всех имен тебе не запомнить, но все же… Мияги и Указчика ты уже знаешь. Вон там Чесапик… уже успел заснуть, сурок ленивый. Это Голубка, сестра Указчика, а это мой братец Бэй. – Услышав свое имя, тощий курносый мальчишка с вьющимися рыжими патлами скорчил жуткую рожу. Гэлли сделал вид, будто собирается дать ему пинка.

Мальчики и девочки разбежались выполнять приказы. Оставшись вдвоем с Гэлли, Пол повернулся к парнишке и тихо спросил:

– Что значит, я за Белого короля? Я ничего про это не знаю… я в здешних краях впервые.

– Может, и так, – ухмыльнулся Гэлли. – Но раз ты убежал от солдат Красной королевы [18], то вряд ли носишь ее эмблему, верно?

Пол покачал головой.

– Все это для меня темный лес. Я даже не знаю, как попал в вашу страну. В лесу на меня наткнулся один человек и послал в гостиницу – тип со странными глазами по имени Джек. Но про королей или королев я ничего не знаю.

– Тебя прислал Джек? Тогда ты знаешь гораздо больше, чем говоришь. Разве ты не воевал вместе с ним?

Пол снова покачал головой, на сей раз беспомощно.

– Да, я воевал… на войне. Но не здесь. И больше я ничего не могу вспомнить.

Он тяжело опустился на деревянный пол и прислонился спиной к стене. Возбуждение уже улетучилось, навалилась усталость. В лодке ему удалось поспать всего пару часов.

– Ничего, губернатор, не унывай. Разберемся.


Гэлли раздал хлеб и сыр, но Пол не так давно поел и, хотя успел снова проголодаться, не захотел еще больше уменьшать и без того скудные порции детей. Они выглядели настолько маленькими и истощенными, что даже смотреть, как они едят, и то было больно. Но, несмотря на свой вид, они оказались на удивление послушными сорванцами, и каждый терпеливо дожидался своей порции еды.

Потом, когда огонь разгорелся и комната наконец согрелась, Пол собрался было спать, но последние события настолько возбудили детей, что сонливость у них пропала окончательно.

– Песню! – крикнул кто-то, и остальные подхватили: – Да, песню! Пусть он споет!

Пол покачал головой.

– Боюсь, я не помню ни одной песни. Жаль, но это так.

– Ничего, – сказал Гэлли. – Голубка, спой. У нее хороший голос, хоть и не самый громкий, – пояснил он.

Девочка встала. Ее темные спутанные волосы рассыпались по плечам, удерживаемые лишь грязной белой ленточкой на лбу. Она нахмурилась и сунула в рот палец.

– Какую песню?

– О том, откуда мы пришли. – Гэлли, скрестив ноги, уселся рядом с Полом, словно шейх из пустыни, развлекающий знатного иностранца.

Голубка задумчиво кивнула, вынула изо рта палец и запела высоким, нежным и слегка дрожащим голоском:


Широк был темный океан.

Куда деваться было нам?

Он был глубок, он был суров

Меж нами и Страною Снов.


Скорей, скорей, скорее прочь!

Пусть нас зовут – плывем мы в ночь.

Скорей, скорей, скорее прочь!

Там нам никто не смог помочь…


Окруженный этим маленьким племенем, прислушиваясь к голосу Голубки, взлетающему ввысь, словно искорки от костра, Пол внезапно ощутил собственное одиночество, незримым облаком окутывающее его. Возможно, он сможет остаться с ними, стать для детей кем-то вроде отца, позаботиться, чтобы они не голодали и не боялись мира за стенами старого дома.


Как ночь длинна, как холодна.

Лишь песня светит нам одна.

Широк и темен мглы покров

Меж нами и Страною Снов…


В голосе девочки Пол уловил печаль, некую нотку скорби, таящуюся в незатейливой мелодии. Ему показалось, будто он слышит жалобный писк выпавшего из гнезда птенца, безнадежно оповещающего мир об утраченных навсегда тепле и безопасности.


Вот ночь и море позади.

Мы ищем свет – он впереди.

Тот свет – наш дом, тот свет – любовь

И наша связь с Страною Снов.


Скорей, скорей, скорее прочь!

Пусть нас зовут – плывем мы в ночь.

Скорей, скорей, скорее прочь!

Там нам никто не смог помочь…


Песенка продолжалась, глаза Пола стали закрываться. И он заснул под разгоняющее ночь пение Голубки.


Птица билась в окно, с отчаянной ритмичностью ударяясь о стекло кончиками крыльев. Ловушка! Это ловушка! Крошечное зеленовато-малиновое тельце беспомощно пыталось вырваться на волю, трепеща, как замирающее сердце. Пол знал – кто-то должен ее освободить, или она погибнет. И краски, эти чудесные краски ее оперения станут пепельно-серыми, а затем и вовсе исчезнут, навсегда лишив мир кусочка солнца…

Пол резко проснулся. Рядом с ним на коленях стоял Гэлли.

– Тихо, – прошептал мальчик. – Возле дома кто-то есть. Может, солдаты.

Пол сел и снова услышал стук, сухо прозвучавший в пустоте дома.

«Может, никакие это и не солдаты, – подумал Пол, все еще не избавившись от отрывков сна. – Может, это просто погибающая птица».

– Поднимись туда, – показал Гэлли на хлипкую лесенку, ведущую на одну из галерей. – Мы не скажем, что ты здесь, кем бы они ни оказались.

Пол поднялся по скрипучим и угрожающе прогибающимся ступенькам. По ним, несомненно, давно уже не поднимался никто настолько тяжелый. Упорный стук раздался вновь.

Гэлли дождался, когда Пол скрылся в темноте наверху, потом вытащил из очага тлеющую головню и подкрался к двери. Сквозь широкое веерообразное окно над ней сочился бледно-голубой свет – заря была уже близка.

– Кто там?

Наступила пауза, словно стучавший не ожидал услышать ответ. Раздавшийся голос оказался плавным и почти по-детски нежным, однако Пол, услышав его, ощутил, как у него поднимаются волосы на затылке.

– Честные люди. Мы ищем нашего друга.

– Мы вас не знаем. – Гэлли с трудом заставлял себя говорить спокойно. – Поэтому здесь никто не может назваться вашим другом.

– А-а… Но может, вы его видели, нашего друга?

– Кто вы такие и почему стучите к нам в дверь в такой час?

– Просто путники. Вы не видели нашего друга? Когда-то он был солдатом, и его ранили. Теперь у него не все в порядке с головой. Если вы его от нас прячете, то это очень жестоко… мы его друзья и сможем ему помочь.

Голос звучал с доброжелательной убедительностью, но в нем угадывалась и едва различимая жадность. Пола стиснул слепой страх. Ему хотелось заорать на того, кто стоял за дверью, велеть ему убираться и оставить его в покое. Но вместо этого он сунул в рот костяшки сжатых в кулак пальцев и сильно прикусил их.

– Мы никого не видели и никого не прячем. – Гэлли попытался придать голосу убедительность и раздраженность, но ему это плохо удалось. – Теперь это наш дом. Мы люди работные и должны выспаться, так что уходите, пока мы не спустили на вас собак.

Из-за двери послышалось негромкое бормотание. Дверь скрипнула, словно на нее кто-то на секунду сильно надавил. Вновь превозмогая страх, Пол стал пробираться по галерее в сторону двери, чтобы оказаться рядом с Гэлли и помочь ему, если начнутся неприятности.

– Очень хорошо, – произнес наконец голос. – Нам очень жаль, что мы вас потревожили. Мы сейчас уйдем. Жаль, но придется поискать нашего друга в другом городе, раз его здесь нет. – Опять послышался скрип, брякнула задвижка на двери. Невидимый незнакомец заговорил снова, словно не он только что испытывал на прочность засов. – Если вам доведется встретить такого человека – бывшего солдата, возможно, немного смущенного или странного, то передайте ему, чтобы он поискал нас в «Мечте короля» или в других гостиницах вдоль реки. Нас зовут Джойнер и Таск. Нам очень хочется помочь другу.

На крыльце заскрипели тяжелые сапоги, потом наступила долгая тишина. Гэлли протянул было руку, собираясь открыть дверь, но Пол, перегнувшись через перила галереи, знаком велел ему не делать этого, а сам подобрался к окошку над дверью и осторожно выглянул.

Возле крыльца стояли две фигуры, укутанные в темные плащи. Одна была чуть повыше другой, но, если не считать этой разницы, Пол видел лишь два сгустка мрака на фоне предрассветной серости. Сердце его застучало еще быстрее, и он отчаянно зажестикулировал, приказывая Гэлли не шевелиться. При свете, пробивавшемся сквозь окошко, Пол разглядел, что кое-кто из детей проснулся и выглядывает из разных уголков Устричного домика, широко раскрыв испуганные глаза.

Фигура пониже склонила голову, словно прислушиваясь. Сам не зная почему, Пол отчаянно не хотел, чтобы эти люди, кем бы они ни оказались, нашли его. Сердце колотилось громко, как барабан. В смятенное сознание Пола откуда-то пробилась картина пустого пространства – огромной бескрайней пустоты, где существует только он… и два существа, что охотятся за ним.

Низенький приблизил голову к своему компаньону, словно шепча ему на ухо, потом оба повернулись, зашагали по тропе и скрылись в поднимающемся от реки тумане.


– Двое, говоришь? Так ты этих двух странных незнакомцев и видел?

Мияги энергично закивал. Гэлли сосредоточенно нахмурился.

– Прежде я о них не слышал, – сказал он наконец. – Но нынче в наших краях бродит немало незнакомцев. – Он улыбнулся Полу. – Не обижайся. Но если они не солдаты, то шпионы или что-то вроде того. И они еще вернутся.

Пол решил, что мальчик, вероятно, прав.

– Тогда остается только одно. Я уйду, и они уйдут вслед за мной. – Он сказал это небрежно, хотя мысль о столь скором уходе причинила ему почти физическую боль. Но глупо было надеяться настолько быстро обрести покой. Пол мало что помнил, но знал, что очень давно не был в том месте, которое мог бы назвать домом. – Как лучше всего покинуть город? И вообще, что находится вокруг него? Я понятия об этом не имею.

– Перемещаться по Квадратам не так-то просто, – заметил Гэлли. – С тех пор как мы сюда пришли, многое изменилось. И если ты просто пойдешь куда глаза глядят, то угодишь к солдатам Красной королевы, а это означает темницу или нечто похуже. – Он мрачно покачал головой и прикусил нижнюю губу. – Нет, придется посоветоваться со знающим человеком. Отведу-ка я тебя к епископу Хамфри.

– А кто это?

– Ты поведешь его к Старому Коротышке? – изумился малыш Мияги. – К этому болтуну?

– Он многое знает. И скажет, куда ему идти. – Гэлли обернулся к Полу, словно приглашая его разрешить спор. – Епископ – человек умный. И знает названия всех вещей, даже таких, у которых вроде бы и названия нет. Ну, что скажешь?

– А ему можно доверять?

– Он любит трепаться, это верно, но он персона важная, поэтому красногрудые его не трогают. – Гэлли хлопнул в ладоши, призывая к вниманию. Его обступили дети. – Я поведу моего друга к епископу. Пока меня не будет, никому из дома не выходить и уж тем более никого не впускать. Эта идея насчет пароля хороша, поэтому не открывайте дверь никому, даже мне, если я не скажу слово «крем». Все поняли? «Крем». Мияги, остаешься за старшего. А ты, Бэй, кончай ухмыляться. Попробуй хоть разок вести себя серьезно, договорились?


Гэлли вывел Пола через заднюю дверь, за которой оказался пологий холм, поросший сосновым лесом, доходящим почти до стен Устричного домика. Мальчик внимательно осмотрелся, потом махнул Полу, веля идти следом под прикрытие деревьев. Через минуту они продирались через столь густой лес, что большой дом всего в нескольких десятках шагов позади был уже неразличим.

Густой утренний туман прижимался к земле. В лесу было неестественно тихо; если не считать хруста собственных шагов по ковру из сосновых иголок – мальчик двигался практически бесшумно, – Пол не слышал ничего. Не шелестел ветвями ветер, не приветствовали восходящее солнце птицы. Когда они шли между деревьями по колено в тумане, Полу представилось, будто он шагает по облакам. Эта мысль пробудила смутное воспоминание, но недостаточно четкое, чтобы уловить его и исследовать подробнее.

Так они шли не меньше часа, все чаще и чаще спускаясь вниз по склону холма, и тут Гэлли, опережавший Пола на несколько шагов, махнул, приказывая остановиться. Мальчик поднял руку, предупреждая любые вопросы, потом неслышно подошел к Полу.

– Перекресток совсем рядом, – прошептал он. – Но я, кажется, что-то услышал.

Они спустились дальше по склону и вышли на ровное место, где между деревьями виднелась красноватая полоска грунтовой дороги. Гэлли повел Пола вдоль дороги с величайшей осторожностью, словно они крались мимо спящей змеи. Внезапно он опустился на колени и, дернув Пола за одежду, заставил его присесть.

Неподалеку лесную дорогу пересекала вторая, узкая и пыльная. На перекрестке торчали два указателя, смотревших в одну сторону; надписи на них Пол разобрать не смог. Гэлли пополз вперед и спрятался за кустом, откуда мог наблюдать за перекрестком, до которого оставалось шагов пятьдесят.

Они молча ждали, причем так долго, что Пол уже решил было встать и потянуться, но вдруг услышал слабый шум – ритмичный, как биение сердца, и медленно становящийся громче. Шаги.

Из-за деревьев в тумане показались две фигуры, идущие в их сторону оттуда, куда были направлены указатели. Парочка шла неторопливо, волоча плащи по влажной от росы дороге. Один был очень высок и двигался какой-то странной походкой. Обоих Пол уже видел утром возле крыльца. У него перехватило дыхание, и он на мгновение испугался, что не сможет дышать.

На перекрестке фигуры остановились, тихо посовещались несколько секунд, и двинулись в том направлении, откуда пришли Пол и Гэлли.

Вокруг ног идущих завивался туман. Кроме мешковатых плащей на незнакомцах были бесформенные шляпы, но Пол заметил, как на лице у низенького блеснули стеклышки очков. Кожа высокого имела странный сероватый оттенок, и он что-то держал во рту, поскольку нечто, подпиравшее изнутри верхнюю губу, было слишком велико, чтобы сойти за зубы.

Пол стиснул кулаки, процарапав в земле, усыпанной сосновыми иголками, длинные бороздки. Он ощущал во всем теле какую-то почти лихорадочную легкость, но знал, что на этой дороге за ним охотится смерть… нет, нечто хуже смерти, нечто еще более пустое, мрачное и беспредельное, чем смерть.

И, словно ощутив его мысли, фигуры внезапно остановились на дороге, как раз напротив их укрытия. Пульс Пола, и без того неровный, бешено зачастил, отдаваясь в висках. Низенький наклонился и вытянул шею, отчего стал похожим на существо, которому привычнее передвигаться на четырех конечностях. Он медленно повел головой, и Пол увидел, как поблескивают стеклышки очков. Мгновение растянулось на бесконечность.

Высокий опустил ладонь на плечо компаньона, что-то пророкотал – перепуганный Пол сумел разобрать лишь слово, прозвучавшее как «сургуч», – и двинулся дальше, переставляя ноги так, будто они были связаны в лодыжках. Секунду спустя низенький выпрямился и пошел следом, подняв плечи и вытянув шею вперед.

Пол выдохнул обжигавший легкие воздух, лишь когда фигуры исчезли в тумане, и после этого некоторое время лежал неподвижно. Гэлли тоже не торопился подниматься.

– Возвращаются в город, – тихо проговорил мальчик. – Это хорошо. Там им дел хватит. Но нам, думаю, все равно лучше не идти по дороге. – Он встал. Пол тоже поднялся и побрел следом, чувствуя себя так, словно свалился с большой высоты.

Вскоре Гэлли пересек дорогу и двинулся по боковой тропке, вившейся среди деревьев и поднимавшейся по пологому склону. На вершине холма, окруженный березовой рощицей, стоял очень небольшой замок, чья главная башня была увенчана чем-то вроде остроконечной шапочки. Подъемный мост был опущен, а ворота – не крупнее двери обычного дома – стояли распахнутыми.

Епископа они обнаружили в передней комнате в окружении полок с книгами и свитками, где он читал какую-то брошюрку при свете, проникающем в комнату через дверь. Он так плотно сидел в деревянном кресле, что с трудом представлялось, как он сможет встать. Епископ оказался человеком крупного сложения и лысым; нижняя губа у него выдавалась вперед, а рот был настолько широк, что Пол почти уверил себя в том, что его челюсть состоит из большего числа костей, чем положено. Услышав шаги по полированному каменному полу, епископ поднял голову.

– Хмм-м. Посреди моего часа поэзии, моего столь краткого момента мыслительного отдыха. Покоя и прочего. – Он захлопнул книгу и опустил ее туда, где полушарие живота соприкасалось с миниатюрными ножками – там не оказалось места достаточно плоского, чтобы удостоиться названия коленей. – А-а, парнишка из гостиницы. Гэлли, верно? Хранитель огня в очаге. И что тебя ко мне привело? Неужели одна из насаженных на вертел туш молит об отпущении грехов? Пламя в очаге порой пробуждает подобные мысли. Харрам, харрам. – Пол не сразу понял, что эти раскатистые звуки означают смех.

– Верно, епископ Хамфри, я пришел просить тебя о помощи. – Гэлли ухватил Пола за рукав и подтолкнул вперед. – Этому джентльмену нужен совет, и я сказал ему: «Обратись к епископу Хамфри. Он в наших краях самый умный». И вот мы здесь.

– Воистину так. – Епископ уставился на Пола глазами-изюминками и после мгновенного, но пристального осмотра отвел взгляд. Глаза его ни на чем не задерживались подолгу, и это придало его словам оттенок раздражения. – Что, незнакомец? Недавний иммигрант в наши убогие края? Или же кратковременный гость? Путешествуете по нашим землям?

Пол помедлил, не решаясь ответить. Несмотря на заверения Гэлли, он не ощущал симпатии к Хамфри. Было в епископе что-то отстраненное, словно между ним и остальным миром располагалось нечто стеклянистое и колючее.

– Да, я здесь незнакомец, – признал он наконец. – Я пытался покинуть город, но, похоже, не могу это сделать из-за каких-то трений между сторонниками красных и белых – некоторые из красных солдат хотели причинить мне вред, хотя я им ничего не сделал. К тому же меня разыскивают и другие люди, с которыми мне не хотелось бы встречаться…

–… Поэтому мы должны подсказать ему, как лучше всего покинуть Квадраты, – закончил за него Гэлли.

– Квадраты? – удивился Пол, но епископ, похоже, понял.

– Ах да. Что ж, тогда каким образом вы ходите? – Он на мгновение прищурился, затем поднес к глазу монокль, висевший на ленточке над округлым животом. В пухлых пальцах епископа он казался осколочком стекла. – Мне трудно это сказать, поскольку вы тоже не местный, как Гэлли и его сорванцы. Хмм-м. В вас есть что-то от пехотинца, но в то же время и что-то от всадника. Разумеется, вы можете оказаться и совершенно иной фигурой, но предположения по поводу способа передвижения могут для меня оказаться бессмысленными – с тем же успехом можно спрашивать рыбу, как ей больше нравится путешествовать, в коляске или на велосипеде… надеюсь, вы меня поняли. Харрам, харрам.

Слова епископа совсем сбили Пола с толку, но ведь Гэлли предупреждал, что тот любит поболтать. Пол изобразил внимание.

– Принеси-ка мне книгу, мальчик – вон ту, большую, – показал Хамфри.

Гэлли проворно бросился выполнять поручение и вернулся, с трудом удерживая огромную, переплетенную в кожу книгу размером чуть ли не с него самого. Пол помог ему раскрыть фолиант и уложить на подлокотники епископского кресла. Он ожидал увидеть карту, но, к своему удивлению, обнаружил на страницах лишь сетку из разноцветных квадратов со вписанными пометками и маленькими диаграммами.

– Ну-ка, посмотрим… – Епископ провел вдоль сетки широким указательным пальцем. – Наиболее вероятный для тебя путь – здесь, в противоположном от нас углу. Но я всегда любил отважно перемещаться по диагонали, по крайней мере, со дня принятия сана. Харрам. Однако поступили сообщения, что в тех краях завелся чрезмерно хищный зверь, так что я не назвал бы такой путь основным вариантом. Но ты и так сейчас ограничен в выборе пути. У королевы неподалеку отсюда замок, а ты, насколько я понял, предпочитаешь не встречаться с ее подданными, верно? – Он пристально взглянул на Пола, тот покачал головой. – Думаю, да. К тому же, сама госпожа частенько навещает эти края. А перемещается она очень быстро, поэтому тебе не следует планировать долгие переходы через ее любимые территории, даже если она на них временно отсутствует.

Епископ откинулся на спинку кресла, заставив его скрипнуть, и жестом велел Гэлли поставить книгу на место, что тот, кряхтя, и выполнил.

– Мне надо поразмыслить, – заявил толстяк и опустил пухлые веки. Он молчал так долго, что Полу показалось, будто епископ заснул, и он воспользовался возможностью осмотреться.

Кроме епископской коллекции любовно переплетенных книг, на полках имелось и множество любопытных предметов: бутыли с засушенными растениями, костями, поблескивающими кусочками минералов и даже целыми скелетами незнакомых Полу существ. На одной из полок одиноко стоял огромный сосуд с живыми насекомыми, некоторые из них напоминали корочки хлеба, а другие – миниатюрные пудинги. Разглядывая этих странных существ, ползающих друг по другу в закупоренном сосуде, Пол ощутил голод, секунду спустя сменившийся тошнотой. Да, он голоден, но все же не настолько.

– Хотя можно многое высказать в пользу порядка, который ее Красное величество принесло нам во время этого продолжительного периода шаха, – внезапно произнес епископ, и Пол подскочил от неожиданности, – можно немало сказать и в пользу более либерального правления ее предшественницы. Следовательно, хотя у меня самого прекрасные отношения с нашей правительницей – и такие же были с предыдущей администрацией, – я способен понять, что вам в этом смысле повезло меньше. – Хамфри смолк и набрал полную грудь воздуха, словно собственная восхитительная риторика лишила его дыхания. – Если вы желаете избежать внимания нашего монарха, то советую избрать первый из предложенных мною вариантов. Таким образом вы пересечете весь наш квадрат и очутитесь на его границе. Ужасный же зверь наверняка есть порождение фантазии крестьян, которые подобными сказками скрашивают свою монотонную и унылую жизнь. Я нарисую вам карту. До нужного места вы сможете добраться еще до заката. Счастливого пути, молодой человек. – Хамфри решительно опустил ладони на подлокотники своего широкого кресла. – Храбрость решает все.

Пока Гэлли отыскивал для епископа бумагу и перо, Пол ухватился за шанс задать вопрос. В последнее время он путешествовал в тумане – как буквально, так и фигурально.

– А как называется ваша страна?

– Иногда ее называли Восемь в Квадрате – по крайней мере, в древнейших и наиболее мудрых книгах. Но тем из нас, кто живет здесь всегда, редко приходится ее как-то называть, поскольку мы тут живем! Видите ли, это все равно что попросить птицу дать название небу…

Пол торопливо задал еще один вопрос:

– И вы когда-то были в хороших отношениях с Белым королем?

– С королевой. Никто из нас никогда не встречался со спящими сеньорами наших жалких территорий – вернее, уклоняющимися от хлопот владыками. Нет, именно госпожи, будь они обе благословенны, традиционно поддерживают порядок в нашей стране, пока их супруги остаются дома.

– А-а… Но если вы были в хороших отношениях с Белой королевой, а сейчас на этих землях правит Красная, то как вы сумели остаться и ее другом?

– Уважение, молодой человек, – несколько раздраженно ответил епископ. – Если коротко, то все дело в нем. Ее Красное величество полагается на мои суждения – а я, следует добавить, даю ей советы как по вопросам светским, так и духовным, – и таким образом я приобрел весьма уникальный статус.

Ответ Пола не удовлетворил.

– Но если Красная королева узнает, что вы мне помогли, несмотря на то что ее солдаты меня ищут, разве она не разгневается? И если Белая королева когда-либо вернет себе власть, разве не разгневается и она за то, что вы были столь близки с ее врагом?

Теперь Хамфри откровенно вышел из себя. Его кустистые брови сошлись и соединились под острым углом над переносицей.

– Молодой человек, разговоры на темы, в которых вы несведущи, не делают вам чести, пусть даже это нынче модно. Однако в интересах образования, в котором вы явно нуждаетесь, я вам кое-что объясню. – Он прочистил горло как раз в тот момент, когда вернулся Гэлли с пером и большим листом бумаги.

– Я все нашел, епископ.

– Да, мальчик, хорошо. А теперь помолчи. – Епископ ненадолго задержал на Поле взгляд, потом вновь предоставил своим глазкам смотреть куда заблагорассудится. – Я уважаемый человек и не смею, ради блага всей страны, поддерживать своим немалым весом и репутацией ту или иную фракцию. Потому что фракции эти непостоянны, даже эфемерны, в то время как скала, на которую опирается мое епископство, сделана из вечного материала. Так что, если прибегнуть к аналогии, моя позиция напоминает положение человека, сидящего на стене. Это может показаться опасным тому, кто, не обладая моим опытом и природным чувством равновесия, смотрит на меня снизу. Фактически такому человеку кажется, будто я нахожусь в постоянной опасности… и в любой момент могу свалиться. Но вид сверху, изнутри, – он постучал по своей лысой голове, – совершенно иной, смею вас заверить. Я обладаю безупречной для сидения на стене формой. И мой Хозяин создал меня как раз для постоянного балансирования между двумя неприемлемыми крайностями.

– Понятно, – пробормотал Пол, не зная, что сказать в ответ.

После объяснения настроение епископа заметно улучшилось. Он быстро начертил карту и царственным жестом протянул ее Полу. Тот поблагодарил, вышел вместе с Гэлли из крошечного замка и зашагал по подъемному мосту.

– Оставьте дверь открытой! – крикнул им вслед епископ. – Не хочется сидеть взаперти в такой чудесный день, к тому же мне некого бояться!

Проходя по подъемному мосту, Пол взглянул вниз и увидел, что ров вокруг замка совсем мелкий. Его можно было перейти вброд, едва замочив лодыжки.

– Я ведь говорил, что у него найдется для тебя ответ, – весело сказал Гэлли.

– Да, – согласился Пол. – Я уже понял, что он из тех, у кого есть ответ на любой вопрос.


На возвращение ушел почти весь день. Когда путешественники подошли к Устричному домику, солнце уже опустилось за лес. Полу давно хотелось присесть и дать отдых ногам.

После первого же толчка Гэлли дверь распахнулась.

– Проклятые обалдуи! – взбеленился Гэлли. – Совсем распустились, даже не могут запомнить, что я им велел. Мияги! Чесапик!

Ответило ему только эхо. Когда Пол шагал вслед за мальчиком по коридору, а шаги звучали глухо, как удары по барабану, он ощутил, как у него сжалось сердце. В воздухе витал странный запах – морской, солоноватый и неприятно сладковато-кислый. В доме было очень и очень тихо.

В большой комнате тоже царила тишина, только на этот раз никто не прятался. Повсюду на полу лежали дети. Некоторые после удара упали и остались лежать в странной позе застывшего танцора, тела других были небрежно свалены в кучи по углам, словно использованные и выброшенные вещи. Они были не просто убиты, а лишены жизни каким-то непонятным для Пола способом: вскрыты, вышелушены и опустошены. Опилки на полу слиплись в красные комки, но еще не успели впитать всю кровь, тошнотворно поблескивающую в слабеющем вечернем свете.

Застонав, Гэлли рухнул на колени, и его глаза распахнулись от ужаса настолько широко, что Пол даже испугался, как бы они не выскочили из орбит. Ему захотелось увести мальчика отсюда, но он обнаружил, что и сам не в силах шевельнуться.

А на стене, над самой большой кучей тел, полукругом над бледными переплетенными руками и ногами, над лицами с широко раскрытыми ртами, было расплывшимися ярко-красными буквами написано единственное слово: «КРЕМ».


СЕТЕПЕРЕДАЧА/ИНТЕРАКТИВ: IEN, час 4 (Евр, СевАм) – «Удар в спину».

(Изображение: Кеннеди бежит по поместью, спасаясь от смерча.)

ГОЛОС: Стаббак (Каролюс Кеннеди) и Ши На (Венди ‚хира) вновь пытаются бежать из поместья-крепости таинственного доктора Мафусаила (Мойше Рейнер). Роли Джеффриса и еще шести эпизодических персонажей вакантны. Заявки подавать по адресу: IEN.BKSTB.CAST.

Глава 13

Сын дочери эланда

– Кто-то ждет внизу. – Длинный Джозеф нервно переминался с ноги на ногу на пороге комнаты, не желая приближаться к больной, даже если болезнь ее была столь незаразной, как «нервный срыв». – Говорит, что его Габбу зовут или что-то такое.

– Ксаббу. Это мой друг из политеха. Пусти его.

Отец нахмурился, потом развернулся и вышел. Ему явно не хотелось ни открывать дверь, ни передавать приятелю дочери что бы то ни было, но он старался. Рени вздохнула. У нее не было сил даже на злость – подозрительность и мрачность были неотъемлемыми чертами отцовского характера. К его чести, он не требовал, чтобы она готовила ему обед, с тех пор, как ее привезли из больницы. Правда, собственный его вклад в ведение домашнего хозяйства не изменился. Питались они преимущественно пшеничными хлопьями и разогретыми консервированными обедами.

Щелкнула входная дверь. Рени села в постели, глотнула воды, попыталась пригладить волосы – даже если ты чуть не сдохла, не годится встречать гостей с нечесаной копной на голове.

В отличие от отца, бушмен вступил в комнату без колебаний. Он остановился в нескольких шагах от кровати – скорее от непонятного ей уважения, чем от страха. Рени протянула руку и подтащила его поближе. Прикосновение теплых пальцев Ксаббу вселяло уверенность.

– Я очень рад видеть вас, Рени. Я беспокоился.

– Я вообще-то в порядке. – Она крепко пожала его руку и отпустила, подыскивая взглядом место, куда он мог сесть. Единственный стул в комнате был завален одеждой, но Ксаббу, казалось, был согласен и постоять. – Мне пришлось драться как кошке, чтобы меня из приемного покоя отослали домой: если бы я попала в больницу, то застряла бы в карантине на недели.

Лежала бы рядом со Стивеном… но это слабое утешение.

– Думаю, дома вам лучше. – Он улыбнулся. – Я знаю, в современных больницах творят чудеса, но я еще принадлежу своему народу. Мне бы в подобном месте стало лишь хуже.

Рени подняла глаза. В дверях стоял отец, глядя на Ксаббу со странным выражением на лице, но когда он заметил, что Рени на него смотрит, то смущенно отвел взгляд.

– Я пойду навещу Уолтера. – В доказательство отец продемонстрировал шляпу, отошел было, потом обернулся: – С тобой все будет в порядке?

– Без тебя не умру, если ты об этом, – брякнула Рени и тут же пожалела, увидев, как мрачнеет его лицо. – Со мной все будет в порядке, папа. Только не пей слишком много.

Отец снова разглядывал Ксаббу, но уделил Рени кривую гримасу – не особенно злую, скорее привычно-раздраженную.

– Не тебе о моих делах волноваться, девочка.

Ксаббу терпеливо ждал, пока за Длинным Джозефом не закроется дверь. Личико его было серьезно, глаза горели. Рени похлопала по краю кровати.

– Садись. А то я нервничать начинаю. Извини, что не пригласила тебя раньше, но от лекарств я почти все время сплю.

– Но вам уже лучше? – Он внимательно вглядывался в ее лицо. – Теперь, мне кажется, ваш дух здоров. Когда мы только вернулись из… из того места, я очень за вас боялся.

– Это была аритмия – даже не инфаркт. Я себя чувствую настолько лучше, что уже могу злиться. Я видела их, Ксаббу, я видела ублюдков, которые владеют этим клубом. Я видела, что они там вытворяют. Я до сих пор понятия не имею, зачем им это, но если мы с тобой не были вот на столько, – она показала сжатые пальцы, – от того, чтобы последовать за Стивеном и еще Бог знает сколькими детьми, я съем свою шляпу. – Ксаббу недоуменно глянул на нее. Рени рассмеялась. – Прости. Это идиома такая. Она означает «я совершенно в этом уверена». Ты никогда ее раньше не слышал?

Бушмен покачал головой.

– Нет. Но я с каждым днем узнаю все больше, учусь думать на этом языке. Иногда я размышляю о том, что теряю. – Он наконец сел. Бушмен был так легок, что Рени не ощутила, как прогнулся матрас. – Что нам делать теперь, Рени? Если то, что вы сказали, – правда, эти злодеи творят много зла. Куда нам сообщить об этом: в полицию или в правительство?

– Я тебя отчасти за этим и позвала – хочу показать кое-что. – Рени пошарила за подушкой в поисках пульта и с трудом вытащила его из щели между стеной и матрасом. Собственная слабость раздражала ее – даже такое ничтожное усилие вызвало одышку. – Очки принес? Плоский экран работает слишком медленно.

Ксаббу достал две коробочки с логотипом политеха на крышках. Рени вытащила обе пары – каждая размером с обычные очки от солнца, – из клубка кабелей у кровати выдернула тройник и подключила к пульту очки и пару сенсоров.

Когда она подала одни очки Ксаббу, тот взял их не сразу.

– Что-то случилось?

Бушмен медленно покачал головой.

– Рени, я потерялся. Я подвел вас, когда мы были там.

– Больше мы туда не пойдем. Кроме того, это лишь изображение и звук, без эффекта присутствия. Мы просто заглянем в банки данных политеха и пару подсетей. Бояться нечего.

– Меня удерживает не боязнь, хотя я солгал бы, сказав, что не испытываю страха. Дело в другом. Я должен рассказать вам, Рени, – рассказать о том, что случилось со мной там.

Рени промолчала, не желая подгонять друга. Несмотря на все его способности, напомнила она себе, он был еще новичком, и все то, к чему она давно привыкла, было для него непривычным.

– Я тоже должна показать тебе кое-что. Обещаю, это будет не сложнее, чем лабораторная в политехе. А потом я очень хочу услышать твой рассказ.

Она снова протянула очки. На сей раз Ксаббу взял их.

Серая пустота быстро сформировалась в правильные многоугольники ее личной системы – простенькая схемка, напоминающая набросок кабинета, куда проще, чем та, которую предоставлял ей политех. Рени повесила на стены несколько картинок и поставила аквариум с тропическими рыбками, но в остальном кабинет был строго функционален – рабочее место постоянно спешащего человека, – и перемен в обстановке в ближайшее время не предвиделось.

– Мы проторчали в клубе – сколько? Три часа? Четыре?

Рени сдавила сенсоры, и один из прямоугольников превратился в окно. В окне показался логотип политеха и стандартное предупреждение. Рени набрала код доступа, и перед ней проявилась библиотека.

– Потерпи немного, – предупредила она. – Здесь я привыкла работать свободно, а сейчас меня ограничивает скорость ввода с этих допотопных штуковин.

Странно было двигаться в такой знакомой, реалистичной среде и не иметь возможности напрямую контактировать с ней. Чтобы манипулировать каким-либо из символических объектов, ей приходилось не тянуться к нему рукой, а выполнять сложную последовательность команд.

– Вот что я хотела тебе показать, – произнесла Рени, открыв, наконец, нужное окошко. – Записи политеха за тот день. – По экрану быстро катились строки чисел. – Вот префикс упряжной, все коннекты. Вот мы заходим. Вот мой код доступа.

– Вижу, – спокойно, но отрешенно проговорил Ксаббу.

– Смотри сюда. Вот запись наших коннектов. Только внутриуниверситетская связь.

– Не понимаю.

– Это значит, что, судя по этим записям, мы вообще не входили в сеть и не подключались к коммерческому узлу под названием «Мистер Джи». Все, что мы пережили, – бассейн, тварь эта морская, центральный зал – не было ничего этого. Во всяком случае так утверждает архив политеха.

– Рени, я запутался. Быть может, знания мои менее обширны, чем мне казалось. Как может не остаться записи?

– Не знаю! – Рени поработала с сенсорами. В глубине очков архив политеха сменился другим окном. – Смотри здесь: это мои личные счета, даже те, что я создала специально ради этого случая. Они не тронуты. За коннект не платил ни политех, ни я – никто! После нас не осталось никаких следов. Совсем. – Рени перевела дыхание, стараясь сохранять спокойствие. Головокружения порой еще беспокоили ее, но силы возвращались с каждым днем, отчего беспомощность казалась еще неприятнее. – Если мы не сможем найти записей, мы и пожаловаться не сможем. Представь себе, что скажут власти: «Это очень серьезное обвинение, миз Сулавейо. Особенно если учесть, что вы этим узлом никогда не пользовались…» Бесполезно.

– Хотел бы я предложить что-нибудь, Рени. Хотел бы я чем-нибудь помочь. Но моих младенческих знаний для этого, увы, недостает.

– Ты можешь мне помочь. Помочь выяснить, что случилось. Мне не хватает выносливости – я от пристального взгляда устаю. Но если ты будешь моими глазами, мы сумеем кое-что сделать. Я не сдамся так легко. Эти ублюдки погубили моего брата и едва не прикончили нас с тобой.


Рени откинулась на подушки. После таблеток ее, как всегда, клонило в сон. Ксаббу сидел по-турецки на полу. Глаза его были скрыты очками, пальцы с поразительной быстротой бегали по клавишам сенсора.

– Ничего похожего на ваше описание, – произнес он, нарушив долгое молчание. – Ни петель, ни повторов. Все свободные концы, как вы бы сказали, спрятаны.

– Черт.

Рени снова закрыла глаза, пытаясь найти другой способ решения проблемы. Кто-то дочиста стер все записи об их с Ксаббу визите в клуб, потом сфабриковал новые и вставил на то место, да так, что и шва не осталось. Сведения о часах, проведенных у «Мистера Джи», были теперь недоступны и непроверяемы, как сон.

– Меня пугает не то, что они сотворили это, а то, что отследили все мои псевдонимы и стерли напрочь. Черт, да способа сделать такое вообще не существует!

Ксаббу все еще бродил по оцифрованному миру. Очки на его узком лице походили на стрекозиные глаза.

– Но если они отследили созданные вами фальшивые личины, то не могут ли они найти вас?

– Вчера я сказала бы: «Да никогда в жизни!», но сегодня я уже не так уверена. Если они знают, что сигнал шел из политеха, им даже не надо залезать во внутренний архив, чтобы найти меня методом исключения. – Рени в раздумье прикусила губу. Мысль была очень неприятная. Ей с трудом верилось, чтобы люди, создавшие «Мистера Джи», посылали ей укоризненные письма через адвоката. – Создавая псевдонимы, я как могла старалась от них отстраниться, шла через общественные узлы, и всякое такое. Я никогда не подумала бы, что меня сумеют выследить до политеха.

Ксаббу удивленно прищелкнул языком. Рени выпрямилась.

– Что?

– Тут что-то… – Он примолк, пальцы его забегали по сенсору. – Тут что-то есть. Что значит, когда на стене вашего кабинета мигает оранжевая лампочка? Поблескивает, как светляк! Только что начала.

– Это врубились антивирусы. – Рени наклонилась вперед, не обращая внимания на головокружение, и подобрала с пола вторую пару очков. Кабель туго натянулся. – Может, кто-то ломится ко мне в систему.

По спине у нее побежали мурашки. Неужели они уже нашли ее? И кто это – они?

Вновь она попала в базисную ВР-симуляцию – трехмерный кабинет. Огненная точка вспыхивала и гасла, как уголек в жаровне. Нагнувшись, Рени пошарила по полу, потыкалась в колени Ксаббу, нашла сенсор и набрала команду. Искра в виртуальном пространстве взорвалась символами и строками, заполнившими большую часть кабинета.

– Что бы это ни было, оно уже в системе, но еще латентно. Вирус, наверное.

Рени злилась, конечно, что ее система взломана и скорее всего безнадежно испорчена, но для владельцев «Мистера Джи» такая реакция была до странного благожелательной. Она запустила свой «Фаг» на поиски чужих кодов. Искать пришлось недолго.

– Что за черт?..

Ксаббу ощутил ее изумление.

– Что случилось, Рени?

– Этой штуки тут не должно быть!

В виртуальном пространстве перед ними висел прорисованный куда более реалистично, чем простенькая офисная мебель, прозрачно-золотой кристалл.

– Похоже на желтый алмаз. – В памяти всплыл образ, ускользающий, как сон, – ясно-белый силуэт, человек, слепленный из пустоты, – и пропал.

– Это компьютерная болезнь? Или что-то посланное теми людьми?

– Не знаю. Вспоминается что-то, но смутно – вроде бы перед тем, как мы сошли с линии… Я почти не помню, что случилось после того, как я вернулась за тобой в пещеру.

Золотой кристалл висел перед ней, как невыразительный желтый глаз.

– Я должен поговорить с вами, Рени, – грустно признался Ксаббу. – Рассказать, что там случилось со мной.

– Не сейчас. – Рени торопливо направила на кристалл – или то, что он представлял собой, – свои анализаторы. Когда несколько секунд спустя пришел результат – вокруг инородного тела, как хрустального солнца, закружились текстовые планетки, – она присвистнула сквозь зубы.

– Это код, но утрамбованный так, словно его сапогами топтали. Сюда втиснута чертова уйма информации. Если это деструктивный вирус, он может полностью переписать систему намного крупнее моей.

– Что вы будете делать?

Рени помедлила с ответом несколько секунд, торопливо проверяя предыдущие коннекты.

– Откуда бы оно ни явилось, теперь оно приклеилось к моей системе. Но в моей области внутренней сети политеха его нет и следа. И то хорошо. Господи, мой пульт аж распирает – памяти почти не осталось. – Она прервала связь с университетом. – Не думаю, чтобы я смогла даже активировать эту штуку на своей машине, так что, может быть, она нейтрализована. Хотя представить не могу, кому придет в голову создавать вирус, который сгружается на систему, не способную его поддержать. Да если на то пошло, зачем вообще нужен такой большой вирус? Это все равно что поставить слона подслушивать в телефонной будке.

Она выключила систему и, сняв очки, откинулась на кровати. Перед глазами, как младшие родственники загадочного кристалла, мелькали желтые точки. Ксаббу тоже снял очки, с подозрением взирая на пульт, как будто оттуда могло выползти нечто пакостное. Потом он перевел взгляд на Рени.

– Вы побледнели. Я налью вам воды.

– Мне надо найти систему, достаточно мощную, чтобы активировать эту штуку, – рассуждала вслух Рени, – но ни к чему не подключенную. Что-то большое и стерильное. Наверное, можно одолжить лабораторию в политехе, но тогда пойдут вопросы…

Ксаббу осторожно подал ей стакан.

– Может быть, уничтожить это? Если это работа хозяев того ужасного места, оно не может не быть опасным.

– Но если оно из клуба, это наше единственное доказательство! Более того, это ведь код, а разработчики кодов имеют собственный стиль – ну, как режиссеры фляков или художники. Если выясним, кто пишет программы для грязных делишек «Мистера Джи»… это станет отправной точкой. – Рени двумя глотками осушила стакан. Как же ей, оказывается, хотелось пить! – Я не собираюсь сдаваться из-за того, что испугана. – Она осела на подушки. – Я не сдаюсь.

Ксаббу все еще сидел на полу, скрестив ноги.

– И как это сделать, если вас нет в университете?

Голос его звучал почти скорбно, несообразно словам, точно у человека, занимающегося болтовней последние минуты перед расставанием, за которым не наступит встречи.

– Я соображу. Есть у меня пара идей, но до конца не продуманных.

Бушмен сидел тихо, глядя в пол. Потом поднял голову и тревожно взглянул на Рени. Лоб его избороздили морщины. Рени внезапно осознала, что друг ее с первых минут был необычно печален.

– Ты говорил, что хочешь рассказать о чем-то.

Ксаббу кивнул.

– Я запутался, Рени. Я должен выговориться. Вы мой друг. Думаю, вы спасли мне жизнь…

– А ты – мне, это уж точно. Если бы ты замешкался с помощью…

– Трудно было не заметить, что ваш дух очень слаб. Вы были очень больны. – Бушмен смущенно пожал плечами.

– Так поговори со мной. Расскажи, почему слаб твой дух, если дело в этом.

Ксаббу серьезно кивнул.

– С тех пор как мы вернулись оттуда, я не слышу, как звенит солнце. Так говорят в моем народе. Если ты не слышишь, как поет солнце, твой дух в смертельной опасности. Это длится уже много дней.

Но вначале я должен рассказать вам то, о чем вы не знаете, – часть истории моей жизни. Я говорил, что отец мой умер, а мать и сестры живут с моим народом. Вы знаете, что я учился в школах горожан. Я принадлежу своему народу, но во мне язык горожан и их мысли. Порой они похожи на проглоченный яд, на холод в душе, готовый заморозить сердце.

Он сбился и тяжело, неровно вздохнул. Рассказ причинял ему видимую боль. Рени обнаружила, что сжимает кулаки, точно любимый человек на ее глазах идет в высоте по канату.

– Из моего народа почти никого не осталось, – начал Ксаббу. – Древняя кровь ушла. Мы женились на высокорослых, и порой наших женщин брали против их воли, а таких, как я, все меньше и меньше.

А еще меньше тех, кто живет жизнью предков. Даже те, в ком кровь бушменов течет верно, почти все растят овец или гоняют скот по окраинам пустыни Калахари или в дельте Окаванго. Семья моей матери тоже жила в дельте. У них были овцы, пара коз, они удили рыбу в дельте и обменивали в ближайшем городке на вещи, которые, как им казалось, были нужны – вещи, над которыми наши предки посмеялись бы. И как бы они хохотали! Радио, у кого-то был даже старый телевизор на батарейках – что толку в этих голосах белого человека или черного человека, который живет как белый? Наши предки не поняли бы их. Голоса города глушат звуки жизни, которой жил когда-то мой народ, как глушат они солнечный звон.

А семья моей матери жила, как живут многие нищие чернокожие в Африке, по окраинам земель, которые когда-то принадлежали им. Белые больше не правят Африкой – по крайней мере, они не сидят больше в правительстве, но за них Африкой теперь правят принесенные ими вещи. Вы знаете это, хоть и живете в городе.

Рени кивнула.

– Я знаю.

– Но есть еще среди нашего народа те, кто живет по-старому, кто идет путем Древнего народа, путем Богомола и Дикобраза и Квамманги-Радуги. Так жили мой отец и его народ. Они были охотниками, блуждающими в пустыне там, куда не заходят ни белый, ни черный человек, следом за молнией и дождем и стадами антилоп. Они жили так, как жил мой народ с первых дней Творения, но потому лишь, что горожанам ничего не нужно от пустыни. В школе я узнал, что есть еще в мире такие места, где не звучит радио, где не оставляют следов колеса, но места эти исчезают, как вода на горячем камне под солнцем.

Единственным способом, каким народ моего отца мог держаться древних путей, было оставаться вдали от всех, даже от тех наших собратьев, кто покинул пустыню и священные холмы. Когда-то вся Африка была нашей, и мы бродили по ней вместе с другими Перворожденными: эландом и львом, спрингбоком и бабуином [19] – бабуинов мы зовем «люди, сидящие на пятках» – и другими. Но последние из нашего рода могут выжить, лишь прячась. Для них городской мир – настоящая отрава. Они не переносят даже его прикосновения.

Много лет назад, до моего или вашего рождения, началась страшная засуха. Она поразила всю землю, но пустыню – сильнее всего. Три года продолжалась она. Стада спрингбоков покинули землю, хартебисты и куду тоже ушли или погибли. Семья моего отца страдала – пересохли даже ямы, откуда только бушмены могут высасывать воду через соломинку. Старики уже отдали себя пустыне, чтобы могли выжить молодые, но даже юные и сильные умирали. Дети рождались слабыми и больными, а потом перестали рождаться вовсе, ибо наши женщины бесплодны в засуху.

Мой отец был тогда охотником в самом расцвете молодости. Далеко уходил он в пустыню, целыми днями выискивая еду для своей семьи: братьев и сестер, племянников и племянниц.

Но с каждым разом ему приходилось уходить все дальше, и все меньше еды оставалось, чтобы поддержать его силы во время охоты. Яйца страусов, в которых мой народ хранит воду, почти опустели. Другим охотникам везло не больше, и женщины работали целыми днями, выкапывая последние корни, уцелевшие в засуху, собирая последних насекомых в пищу детям. По ночам все молились о дожде. Не было им счастья, никто не пел, а потом и не рассказывал сказок. Так велико было горе, что некоторые в семье моего отца решили, что дождь навсегда покинул землю, что близится конец мира.

Однажды, когда отец ушел на охоту и семь дней не видал своего народа, ему явилось невероятное видение: великий эланд, прекраснейший из зверей, стоял на краю солончака и грыз кору колючего дерева. Отец знал, что эланд мог бы кормить его семью много дней и даже вода, собранная травой в его желудке, помогла бы детям остаться в живых. Но он знал также, что видеть одинокого зверя – необычно. Эланд не бродит в огромных стадах, как другие антилопы, но вместе с ним путешествует и его семья, как и у нашего народа. И кроме того, этот эланд не был истощен, ребра его не торчали, несмотря на ужасную засуху. Отцу подумалось даже, что этот зверь – особый дар Деда Богомола, сотворившего первого эланда из обрывков сандалии Квамманги.

Пока он раздумывал, эланд заметил его и бросился прочь. Отец мой пустился в погоню.

Целый день преследовал он эланда, и когда тот остановился передохнуть, отец подкрался к нему, намазал наконечник самым сильным ядом и выпустил стрелу. Стрела попала в эланда, но тот умчался. Когда отец подошел к тому месту, где стоял зверь, стрелы там не оказалось, и он возрадовался – значит, стрела попала в цель. И снова он пошел по следу.

Но эланд не слабел и не замедлял бега. И еще день отец преследовал его, но уже не мог подойти достаточно близко, чтобы выстрелить еще раз. Быстро бежал эланд. Опустели яйца страуса, и кончилось сушеное мясо в мешке, но не было времени ни искать воду, ни добывать пищу.

И еще два дня гнался отец за зверем, под горячим солнцем и холодной луной. А эланд все бежал на юго-восток, туда, где кончается пустыня, к великому болоту вокруг речной дельты. Никогда в жизни отец не подходил так близко к Окаванго – его народ, когда-то проходивший тысячи миль в год, теперь не покидал пределов пустыни. Но от голода и жажды он немного помешался, а может, им овладели духи. Уверившись, что эланд – это дар Богомола, он твердо решил поймать его и отдать своему народу, чтобы вернулись дожди.

И наконец, на четвертый день после того, как он подстрелил эланда, отец пересек границу пустыни и, перевалив через холмы, достиг окраин болот Окаванго. Болото, конечно, высохло в те годы, и он не увидал ничего, кроме растрескавшейся грязи и засохших деревьев. Но бегущий эланд еще маячил перед ним, как мираж, и следы его оставались в пыли. Отец же следовал за ним.

Всю ночь шел он по незнакомым местам, по костям крокодилов и рыб, белеющим под луной. Народ моего отца жил по-старому – каждый камушек и холмик пустыни знали они, каждое деревце и куст, как горожане знают привычки своих детей и мебель в собственных домах. Но теперь он был в незнакомых местах, преследуя огромного эланда, которого считал духом. И пусть он был слаб и испуган, но он был охотником, и народ его пребывал в нужде. И взмолился он звездам-бабкам, прося у них мудрости. И когда Утренняя звезда – величайший из воинов – показалась на небе, отец обратился к ней с молитвой. «Пусть сердце мое станет, как твое», – просил он у звезды смелости жить, ибо силы покинули его.

Когда вновь взошло солнце и опалило землю, отец увидал впереди эланда у бегущего ручья. От вида воды и близости зверя-духа голова отца заболела, и он упал. Пробовал он ползти, но руки и ноги отказали ему. Но, уже теряя сознание, увидал он, как эланд обратился в прекрасную девушку – не знакомую ему девушку нашего народа.

То была моя мать, вставшая рано поутру, чтобы набрать воды. От засухи пересохла даже великая дельта, и ей приходилось далеко ходить за водой от своей придорожной деревушки. Она увидала, как из пустыни вышел охотник и рухнул у ее ног, умирая. Она дала ему напиться. Отец опустошил ее кувшин, потом едва не выпил ручей досуха. Когда он смог встать, она повела его к своей семье.

Старшие еще говорили на нашем языке. Покуда родители моей матери кормили отца, деды и бабки задавали ему вопросы и бормотали восхищенно, видя человека из воспоминаний своей молодости. Отец же ел, но больше молчал. Хотя люди эти были похожи на него, пути их были странны. Однако и на них не обращал отец внимания. Смотрел он только на мою мать, а она – на него.

Остаться он не мог. Он потерял эланда, но мог отнести воду своим родным. Да и чужаки пугали его своей говорящей коробкой, необычной одеждой и странной речью. Моя мать, не любившая собственного отца, который бил ее, сбежала с моим отцом, предпочтя его народ своему.

Хотя отец не просил ее покинуть семью, он был очень счастлив, когда она пошла с ним, ибо полюбил ее с первого взгляда. Он назвал ее Дочерью эланда, и они смеялись вместе, хотя поначалу не понимали друг друга. И когда наконец, после многих дней, они нашли народ отца, вся семья поразилась его рассказу и приветствовала его подругу. Той ночью гром прокатился над пустыней, и вспыхнула молния. Дожди вернулись. Засуха кончилась.

Ксаббу умолк. Рени ждала, сколько могла терпеть, и наконец не выдержала:

– А что случилось потом?

Бушмен поднял голову. На губах его играла слабая грустная улыбка.

– Я не утомил вас своим долгим рассказом, Рени? Это лишь мой рассказ, рассказ о том, как я появился на свет и откуда пришел.

– Утомил? Это… Это прекрасно. Как волшебная сказка.

Улыбка дрогнула.

– Я остановился, потому что это был прекраснейший миг в их жизни. Когда пришли дожди. Семья моего отца думала, что он и впрямь привел дочь эланда, привел им удачу. Но дальше мой рассказ будет печален.

– Если ты хочешь рассказать его мне, я с радостью послушаю, Ксаббу. Пожалуйста.

– Что ж. – Он развел руками. – Долгое время все было хорошо. С дождем вернулись и звери, и вскоре трава росла снова, и на деревьях распускались листья, и пустыня расцветала. Даже пчелы вернулись, чтобы делать прекрасный мед и таить его в скалах. Это был верный знак того, что жизнь сильна в тех местах – бушмены больше всего на свете любят мед, потому мы и почитаем маленькую птичку-медоведа. И все было хорошо. Вскоре моя мать понесла. Тем ребенком был я, и назвали меня Ксаббу, что значит «сон». Бушмены верят, что жизнь есть сон, в котором снимся мы все, и родители мои хотели отметить удачу, которую принес им сон. Другие женщины в семье тоже зачали детей, и детство мое прошло среди сверстников.

А потом случилось ужасное. Мой отец и его племянник вышли на охоту. День выдался удачный – они убили большого сильного хартебиста. Она были счастливы, потому что по возвращении их ждал праздник и мяса хватит их семьям на несколько дней.

На обратном пути они встретили джип. Они слыхали о подобных штуках, но никогда не видали их прежде, и подошли к нему с неохотой. Но люди в джипе – трое черных и один белый, все высокорослые и одетые по-городскому – явно находились в опасности. У них не было воды, и они могли вскоре умереть. И мой отец и его племянник помогли этим людям.

То были ученые из какого-то университета – полагаю, геологи, искавшие нефть или еще что-то, нужное горожанам. В джип их ударила молния и вывела из строя мотор и радио. Без помощи они умерли бы. Отец и его племянник вывели их на окраину пустыни, к маленькой торговой деревушке. Они не осмелились бы сделать это, если бы отец не припомнил, что покидал уже однажды пустыню и вернулся невредимым. Отец хотел вывести их к деревне и там оставить, но пока они шли – медленно, как ходят горожане, – появился другой джип. Принадлежал он правительственным рейнджерам, и хотя они вызвали по радио помощь ученым, они арестовали отца и его племянника за убийство хартебиста. Антилоп, видите ли, охраняет правительство. А бушменов охранять некому.

В голосе Ксаббу слышалась такая горечь, что Рени отпрянула.

– Они арестовали их? После того, как те только что спасли четверых человек? Это ужасно!

Ксаббу кивнул.

– Ученые спорили, но рейнджеры оказались из тех, которые боятся оставить безнаказанным любой проступок из опасения, как бы чего не вышло. Так что они арестовали отца и его родича и увезли. Вот так. Даже хартебиста забрали с собой, как улику. К тому времени, когда они доехали до города, мясо протухло, и они его выкинули.

Ученым стало так стыдно, что они одолжили другой джип и поехали искать народ моего отца, чтобы рассказать о происшедшем. Они натолкнулись на другое племя бушменов, но вскоре моя мать и вся семья знали, что случилось.

Моя мать, хоть и не жила в самом городе, знала кое-что о городской жизни. Она решила, что пойдет и будет спорить с правительством – она представляла себе правительство как седобородого старика в большой деревне, – и попросит его отпустить отца. И хотя вся семья отговаривала ее, она взяла меня и пошла в город.

Но конечно, отца уже отослали в большой город, далеко, и к тому времени, когда мать пришла туда, его осудили и посадили в тюрьму за браконьерство вместе с моим двоюродным братом, посадили к людям, совершившим страшные преступления, убивавшим собственную родню, мучившим детей и стариков.

Каждый день мать ходила просить, чтобы отца выпустили на свободу, и брала меня с собой, и каждый день ее гнали из суда и от стен тюрьмы руганью и пинками. Она нашла шалаш на окраине – две фанерные стены и кусок жести вместо крыши – и искала в мусорниках еду и одежду вместе с другими нищими, но не могла уйти, пока мой отец в тюрьме.

Я представить себе не могу, чего ей это стоило. Я был тогда слишком мал, чтобы понимать. Даже теперь я помню очень мало из событий тех дней: яркие фары грузовиков светят сквозь щели шалаша, люди в соседних будках шумят и громко поют. Матери, наверное, было невыносимо одной, вдали от своего народа. Но она не сдавалась. Она была уверена, что если найдет нужного человека – «настоящее правительство», как она говорила, – то ошибку исправят, и отца выпустят.

А отец, который знал о путях горожан еще меньше, чем мать, заболел. После нескольких свиданий ему не позволяли больше видеться с матерью, хотя она приходила в тюрьму каждый день. Отец не знал даже, что она еще в городе, всего в нескольких сотнях ярдов. Он и племянник его потеряли свою радость и сказки. Дух их ослаб, они прекратили есть. Всего через несколько месяцев отец умер. Племянник его прожил дольше. Как мне сказали, он погиб в драке несколько месяцев спустя.

– Господи, Ксаббу, какой ужас!..

Бушмен поднял руку, будто всхлип Рени был даром, который он не в силах принять.

– Мать даже не смогла отнести тело отца в пустыню. Его похоронили на кладбище у бомжатника, и мать повесила на колышек у могилы бусы из скорлупы страусовых яиц. Я был там, но могилы уже не нашел.

Мать взяла меня и отправилась в обратный путь. Она не могла заставить себя вернуться в пустыню, туда, где прошла жизнь отца, и возвратилась к своей семье. Там я и вырос. Прошло немного лет, и она нашла себе другого мужа, доброго мужа. Он был бушмен, но его племя давно покинуло пустыню. Он не говорил на нашем языке и не знал путей пустыни. От него моя мать родила двух дочерей, моих сестер. Всех нас послали в школу. Мать не уставала твердить, что мы должны знать пути горожан, чтобы уметь защитить себя, как не сумел мой отец.

Но она не оставила и племя отца. Когда бушмены пустыни приходили в деревню торговать, мать передавала с ними весточки. И однажды, когда мне было лет десять, из пустыни пришел мой дядя и с благословения матери повел меня встретиться с родней.

Не стану рассказывать о годах, проведенных с ним. Я многое узнал и о своем отце, и о мире, в котором он жил. Я полюбил свой народ и научился бояться за него. Даже в те годы я понимал, что наш образ жизни уходит. Они понимали это и сами. Я часто думаю, что они надеялись – хоть и не говорили мне об этом, это не в привычках нашего народа, – что через меня спасут хоть толику мудрости Деда Богомола, часть старых обычаев. Они хотели послать меня в городской мир, запечатав во мне каплю нашего народа, как потерпевший крушение на необитаемом острове бросает в море письма в бутылках.

Ксаббу опустил голову.

– В этом первый мой великий стыд. Много лет после возвращения в деревню матери я не думал об этом. Нет, я часто вспоминал о времени, проведенном с народом отца, и никогда не забуду о нем, но я почти не думал о том, что когда-нибудь этот народ исчезнет и от древнего мира не останется ничего. Я был молод, и жизнь казалась мне бесконечной. Я стремился все узнать и ничего не боялся – перспективы городской жизни и ее чудеса казались мне куда притягательнее жизни в буше. Я старательно учился в нашей маленькой школе, и мной заинтересовался важный человек в деревне. Он сообщил обо мне в группу, называемую «Круг». Это люди со всего света, интересующиеся тем, что вы, горожане, зовете «первобытными культурами». С их помощью я сумел попасть в школу в том самом городе, где умер мой отец, – в хорошую школу. Мать боялась за меня, но, будучи мудрой, позволила мне уйти. По крайней мере мне кажется, что это мудрость.

Я учился и познавал иные образы жизни, отличные от жизни моего народа. Я знакомился с вещами, которые привычны для вас, как воздух и вода, но мне они казались странными, почти волшебными: электрический свет, стенные экраны, водопровод. Я изучал историю народа, создавшего эти вещи, историю людей черных и белых, но ни в одной книге, ни в одной сетепередаче не было почти ничего о моем народе.

Когда кончался учебный год, я всегда возвращался к матери, чтобы помогать ей пасти овец и расставлять сети. А тех, кто жил по-старому, приходило в деревню все меньше. Шли годы, и я начал задумываться, что случилось с племенем моего отца. Живы ли они еще в пустыне? Танцуют ли мой дядя и его братья танец эланда, убив одну из величественных антилоп? Поют ли моя тетя и ее сестры о том, как жаждет земля дождя? И я решил пойти и увидеть их снова.

И в этом второй мой великий стыд. Хотя год был хорош и дожди обильны, а пустыня – добра и полна жизни, я едва не умер, отыскивая их. Я забыл многое из того, чему они учили меня, – я был как старик, потерявший с возрастом зрение и слух. Пустыня и сухие холмы скрывали от меня свои тайны.

Я выжил, хотя страдал от голода и жажды. Много времени прошло, прежде чем я вновь ощутил ритм жизни, как учила меня семья отца; прежде чем холодок в груди стал подсказывать мне о приближении добычи; прежде чем я по запаху мог находить под песком воду. Я возвращался к старым путям, но не нашел ни семьи своего отца, ни других свободных бушменов. Наконец я отправился к священным местам, холмам, где племена рисовали на скалах, но и там не нашел признаков человека. Тогда я испугался за свою родню. Раньше каждый год приходили они выказать уважение духам Перворожденных, но с некоторых пор почему-то перестали это делать. Племя моего отца исчезло. Быть может, они умерли все.

Я ушел из пустыни, но что-то во мне изменилось бесповоротно. Я поклялся, что образ жизни моего народа не исчезнет без следа, что сказания о Мангусте и Дикобразе и Утренней звезде не забудутся и старые пути не заметет песком, как ветер заносит следы мертвеца. Я сделаю все, что можно, чтобы спасти их. А для этого мне надо выучиться науке горожан, которая, как я верил тогда, всемогуща.

И снова люди «Круга» оказались щедры, и с их помощью я попал в Дурбан, чтобы узнать, как горожане творят собственные миры. Потому что именно это я хочу сделать, Рени: я должен воссоздать мир моего племени, мир Древнего народа. Пусть ему не место на нашей земле, в нашем времени, но он не сгинет навеки!

Ксаббу умолк, покачиваясь взад и вперед от душевной боли.

– Но это прекрасно, – выдавила Рени. Она плакала, не стесняясь. – Это лучший аргумент в пользу ВР, который я только слышала. Так почему ты несчастлив сейчас, когда узнал так много и так близко подошел к цели?

– Потому что когда мы были с вами в этом ужасном месте, где вы боролись за мою жизнь, мысли мои перенеслись в иной мир. Постыдно, что я оставил вас, но в том нет моей вины, и не в этом мое горе. – Он посмотрел на нее, и в глазах его снова стоял страх. – Я побывал в обители Перворожденных. Не знаю, как или почему, но пока вы испытывали все то, о чем рассказывали мне в приемном покое больницы, я находился в другом месте. Я видел доброго Деда Богомола, восседающего на рогах своего хартебиста. Были там и жена его Кауру, и сыновья, Квамманга и Мангуст. Но со мной говорила его возлюбленная дочь Дикобраз. И она сказала мне, что даже там, за краем мира, Перворожденные в опасности. Прежде чем медовед отвел меня обратно, она поведала мне, что вскоре на этом месте раскинется бесконечная пустота, что как наш с вами городской мир поглощает мой народ в его пустыне, так будут поглощены и Перворожденные.

А если так, то какая разница, построю ли я свой мир, Рени? Если Перворожденные будут изгнаны из своего пристанища за краем мира, то все, что я смогу сотворить, окажется пустой скорлупой, панцирем мертвого жука. Я не хочу при помощи вашей науки создать всего лишь музей, Рени, где выставлены трупы. Вы понимаете? Я хочу создать дом, где мой народ сможет жить вечно. Если исчезнет дом Перворожденных, то сон, которому мы снимся, проснется. И вся жизнь моего народа от самой зари времен станет как следы, заносимые прахом.

И поэтому не звенит для меня солнце.

Они посидели молча. Рени налила себе еще воды, предложила Ксаббу, но тот покачал головой. Она не поняла, о чем он говорил, и чувствовала себя так же неловко, как если бы кто-то из ее коллег-христиан говорил о рае или мусульманин – о чудесах пророка. Но глубокое горе бушмена было неподдельным.

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, но постараюсь понять. – Она наклонилась, взяла его вялую руку и крепко сжала сухие пальцы. – Как ты помог мне искать Стивена, так я помогу тебе – только скажи, как. Ты мой друг, Ксаббу.

Он улыбнулся – в первый раз с тех пор, как пришел.

– И вы мой добрый друг, Рени. Я не знаю, что мне делать. Я думаю и думаю. – Он мягко высвободил руку и потер усталые глаза. – Но у нас остались еще ваши вопросы – так много вопросов для двух человек! Что нам делать с этим желтым алмазом, этой ловушкой?

Рени неожиданно зевнула и смущенно прикрыла рот.

– Кажется, я знаю человека, который может нам помочь, но я слишком устала, чтобы говорить с ней сейчас. Подремлю немного и позвоню.

– Тогда спите. Я посижу, пока ваш отец не придет.

Рени попыталась сказать, что это необязательно, но проще было бы спорить с кошкой.

– Я не стану вам мешать. – Ксаббу встал одним мягким движением. – Я посижу в соседней комнате, подумаю.

Он снова улыбнулся, вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

Рени долго лежала и думала о странных местах, где они оба побывали, местах, объединенных лишь тем, что все они – лишь продукт человеческого воображения. Ей хотелось в это верить. Но трудно цепляться за такую веру, глядя на затаенную страсть и чувство глубокой потери на серьезном, мудром лице Ксаббу.


Она проснулась оттого, что над ней склонилась высокая, долговязая фигура. Отец поспешно отступил, точно его застали за чем-то нехорошим.

– Это только я, девочка. Просто проверял, все ли с тобой хорошо.

– Все хорошо. Просто таблеток наглоталась. Ксаббу здесь?

Отец покачал головой. От него несло пивом, но на ногах он держался сравнительно твердо.

– Домой пошел. Что они теперь, в очередь к тебе строятся?

Рени недоуменно воззрилась на него.

– Перед парадным еще один мужик в машине сидел. Здоровый, бородатый. Отъехал, когда я подошел.

Рени ощутила укол страха.

– Белый?

Отец расхохотался.

– Здесь-то? Не, черный как я. Наверное, в другую какую квартиру. Или грабитель. Ты, когда меня нет, на цепочку закрывайся.

Она улыбнулась.

– Хорошо, папа.

Отец редко бывал так заботлив.

– Посмотрю, осталось ли чего пожрать. – Он поколебался, стоя в дверях. – Этот твой приятель – он из маленького народа?

– Да. Он бушмен. Из дельты Окаванго.

В глазах отца мелькнуло странное выражение, как искра воспоминаний.

– Их народ – самый старый. Они жили здесь еще до черного человека – до коса и зулусов и всех прочих.

Рени кивнула, заинтригованная отрешенностью в его голосе.

– Никогда не думал, что снова их увижу. Маленький народ… Не думал, что увижу их снова.

Отец вышел с отстраненным выражением на лице и осторожно прикрыл за собой дверь.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Мерове ждет суда за военные преступления.

(Изображение: Мерове сдается генералу ООН Раму Шагре.)

ГОЛОС: Хасан Мерове, свергнутый президент Нубийской республики, предстанет перед трибуналом ООН за военные преступления.

(Изображение: солдаты ООН раскапывают братские могилы под Хартумом.)

ГОЛОС: Полагают, что за десять лет правления Мерове, одного из самых кровавых в истории Северо-Восточной Африки, погиб почти миллион человек.

(Изображение: Мохаммед аль-Рашад, адвокат Мерове.)

РАШАД: Президент Мерове не боится предстать перед другими мировыми лидерами. Мой клиент собственноручно построил нашу нацию на дымящихся руинах Судана. Всем этим людям известно, что в периоды хаоса лидеру иногда приходится вести себя жестко, и если они утверждают, что поступили бы иначе, то они лицемеры…

Глава 14

Голос его хозяина

По краю зрения ползла неоново-красная линия, словно один из его глазных капилляров неожиданно стал видимым. Линия извивалась, замыкалась на себя, ветвилась и выпускала еще более мелкие отростки – работала экспертная система, которую линия символизировала. Дред усмехнулся. «Бейнха и Бейнха» не доверяли его обещаниям насчет безопасности – они желали изучить виртуальный офис Дреда не хуже собственного. Но ничего иного Дред и не ожидал. Более того, несмотря на их успешное сотрудничество в прошлом он всерьез усомнится, стоит ли нанимать сестер снова, если они поверят ему на слово.

«Уверенный, беспечный, ленивый, мертвый». Так звучала мантра Старика, и мантра неплохая, хотя Дред иногда подводил черту не в тех местах, где это сделал бы Старик. Тем не менее Дред был все еще жив, а в его бизнесе это служило единственным мерилом успеха – тут не было неудачников, так и оставшихся бедняками. Разумеется, Старику следует воздать должное за осторожность – он прожил на свете дольше своего наемного убийцы. Гораздо дольше.

Дред бросил взгляд на поле абстрактного цвета за единственным окном офиса, потом снова посмотрел на виртуальную белую стену. Аппаратура сестер Бейнха заканчивала проверку безопасности его сетевого узла. Удовлетворившись результатом, она отключилась, красная линия исчезла из программы-монитора Дреда, и близнецы Бейнха немедленно подключились.

Они появились в образе двух одинаковых и почти безликих фигур, сидящих рядом у противоположного края стола. Сестры Бейнха не признавали использование высококачественных симов при личных встречах, и, несомненно, считали дорогой сим Дреда примером бессмысленной и помпезной расточительности. Дред наслаждался их раздражением: подмечать проколы и слабости других профессионалов и даже жертв, как он считал, это почти то же самое, что проявлять снисходительность к привычкам друзей, оживляющую существование простых смертных.

– Добро пожаловать, дамы. – Он указал на симуляцию черного мраморного стола с дорогим китайским чайным сервизом, настолько необходимым, когда имеешь даже виртуальные дела с клиентами, живущими на Тихоокеанском побережье, что Дред сделал его постоянной принадлежностью своего офиса. – Могу я вам что-нибудь предложить?

Он почти ощутил раздражение близнецов.

– Мы не тратим свое сетевое время на любительские театральные эффекты, – заявила одна из сестер. Удовлетворение Дреда возросло – сестры были настолько раздражены, что даже не пытались это скрыть. Первый ход в его пользу.

– Мы здесь по делу, – подхватила вторая.

Он никак не мог запомнить их имена. Ксикса и Накса, имена из индейского фольклора и совершенно им не подходящие. Так их называли, когда они, еще девочками, были звездами борделя в Сан-Паулу. Впрочем, никакой роли это не играло: сестры настолько напоминали единое существо, что любая могла ответить на вопрос, адресованный другой. Сестры Бейнха считали имена такой же сентиментальной ерундой, как и реалистичные симы.

– Тогда займемся делом, – приветливо отозвался Дред. – Вы, разумеется, ознакомились с заданием?

Снова раздражение, проявившееся в секундной паузе перед ответом.

– Да. Задача выполнима.

– Но это будет нелегко.

Дред решил, что это сказала вторая, но обе использовали один и тот же оцифрованный голос, поэтому определить наверняка было трудно. Сестры действовали очень эффектно – казалось, это один разум, обитающий в двух телах одновременно.

«А что, если это и в самом деле один человек? – внезапно подумал он. – Ведь в РЖ я всегда видел только одну из них. И что, если „смертоносные близнецы“ – не более чем рекламный трюк?» Дред отложил эту интересную мысль на потом.

– Мы готовы заплатить триста пятьдесят тысяч швейцарских кредитов. Плюс оплата оправданных расходов.

– Это неприемлемо.

Дред приподнял брови, зная, что сим в точности воспроизведет это движение.

– В таком случае нам придется поискать другое агентство.

Сестры секунду разглядывали его, невозмутимые, как два камня.

– Работа, которую нужно выполнить, лишь технически относится к гражданскому сектору. Из-за важности… удаляемого объекта последуют многочисленные ответные действия национального правительства. Фактически потеря объекта скажется на событиях во всем мире. А это означает, что исполнителю придется подготовить защиту неизмеримо более высокого уровня, чем обычно.

Дред задумался: до какой степени их безупречный и лишенный акцента английский является заслугой голосовых фильтров? Он с легкостью представил себе, как две молодые женщины двадцати двух лет – если его информации о них можно доверять – целенаправленно избавляются от акцента наряду со многим другим, безжалостно отброшенным ради желанной цели: стать такими, какими они стали. Он решил слегка прощупать почву.

– По вашим словам, это, по сути, не гражданская работа, а политическое убийство.

Последовал долгий момент молчания. Дред, издеваясь, заполнил его негромкой музыкой. Когда одна из сестер заговорила, ее голос остался по-прежнему ровным и лишенным эмоций.

– Это так. И ты это знаешь.

– Значит, по-вашему, такая работа стоит больше трехсот пятидесяти тысяч?

– Мы не станем зря тратить твое время. Нам не нужно больше денег. Более того, если ты немного подсластишь нам работу кое-чем другим, мы попросим лишь сто тысяч, а из них большая часть уйдет на защиту после акции и на выжидание, пока все не стихнет.

Он вновь приподнял брови:

– А в чем заключается «кое-что другое»?

Вторая сестра положила на стол плоские ладони.

– Мы прослышали, что твой шеф имеет доступ к неким биологическим продуктам… к их крупному источнику в нашем полушарии.

Дред подался вперед, ощущая, как тревога стискивает череп.

– Мой шеф? Я единственный, кто стоит за этим контрактом. Вы вступили на очень опасную территорию.

– Тем не менее всем известно, что ты много работаешь на определенную группу. И неважно, они ли стоят за этим контрактом, – главное в том, что у них есть нечто такое, что нам нужно.

– Мы хотим начать запасной бизнес, – добавила вторая сестра. – Нечто менее хлопотное на старости лет, чем наше нынешнее занятие. И считаем, что идеальным решением станет продажа этих биологических продуктов. Мы хотим войти в этот бизнес. А твой шеф может нам разрешить. Мы желаем просто торговать, а не соперничать с ним.

Дред задумался. Несмотря на свое почти безграничное влияние, Старик и его друзья наверняка были объектами многочисленных слухов. А сестры вращались в кругах, где даже за самыми жуткими и недоказуемыми предположениями умели распознавать немалую часть правды. Так что их просьба совсем не обязательно предполагала брешь в завесе секретности. Но даже в этом случае ему совершенно не нравилась мысль отправиться к Старику со столь неожиданным предложением. Кроме того, он может потерять часть контроля над собственным субподрядчиком – а подобное и вовсе никак не вписывалось в его планы.

– Наверное, мне все же придется предложить эту работу «Клеккеру и партнерам». – Он сказал это как можно более небрежно, сердясь, что позволил застать себя врасплох. Второй ход – в пользу сестер.

Первая из них рассмеялась – словно кто-то провел хлебным ножом по стеклу.

– И потратить месяцы и кучу кредитов на подготовку?

– Не говоря уже о том, что работу придется доверить его команде мужланов, – добавила вторая, – которые ворвутся туда, как стадо буйволов, и оставят повсюду отпечатки копыт и царапины от рогов. Это наша территория. У нас повсюду в том городе есть связи и даже в некоторых весьма полезных его районах.

– Да, но Клеккер не станет пытаться давить на меня.

Первая положила ладони на стол рядом со второй, и теперь казалось, будто они проводят спиритический сеанс.

– Ты уже работал с нами. И знаешь, что мы выполним все в точности. И еще, сеньор… если ты не очень изменился, то руководить операцией наверняка захочешь сам. Так чьей подготовке ты доверишь собственную безопасность – Клеккера, которому предстоит работать в незнакомом месте, или нам, действующим у себя дома?

Дред поднял руку.

– Пришлите мне ваше предложение. Я его рассмотрю.

– Оно только что передано.

Дред сложил пальцы колечком. Офис и безликие сестры исчезли.


Он уронил на пол стакан с пивом и теперь смотрел, как несколько недопитых глотков пенятся, впитываясь в белый ковер. Ярость опаляла его изнутри, как раскаленные угли. Сестры подходили для работы почти идеально, и они были правы насчет Клеккера и его наемников. А это означало, что придется как минимум поговорить со Стариком и передать ему просьбу сестер.

Следовательно, снова придется ползти к старой сумасшедшей сволочи на коленях, пусть даже символически. Снова. Как на той древней рекламе-логотипе, где собака прислушивается к радио или какой-то другой хреновине. Голос его хозяина. Ползком на четвереньках, как множество раз в детстве, пока он не научился отвечать ударом на удар. А сколько темных ночей ему пришлось вопить, когда его избивали другие мальчишки! Голос его хозяина.

Он встал и принялся расхаживать по тесной комнате, с такой силой сжав кулаки, что ногти вонзились в ладони. Внутри набухала ярость, стало трудно дышать. Сегодня вечером ему предстояли еще три беседы – пусть не столь важных, но сейчас он не доверял себе настолько, чтобы провести их как следует. Сестры ухватили его там, где хотели, и знали это. Бывшие шлюхи всегда знают, когда держат тебя за яйца.

Ответить ударом на удар.

Он подошел к раковине, набрал пригоршню холодной ржавой воды и плеснул в лицо. Вода вымочила волосы и закапала с подбородка на грудь, пятная рубашку. Кожа его пылала, словно внутренний гнев раскалил ее, как железная плита; он взглянул на себя в зеркало, почти ожидая увидеть, как вода на лице превращается в пар. Он заметил, что глаза у него широко раскрыты и хорошо видны белки.

Облегчение – вот что ему требуется. Успокоить мысли, снять напряжение. Ответ. Ответ на голос его хозяина.

Через окно он видел динозаврообразную горбатую тушу моста и бесконечную россыпь мерцающих огоньков Большого Сиднея. Совсем нетрудно было взглянуть на это сверкание и вообразить, будто каждый огонек есть душа, а он – подобно Богу – может запросто протянуть руку и погасить любой из них. Или все разом.

И он решил сперва немного размяться, а уж потом продолжить работу. Тогда он ощутит себя сильным, именно таким, как ему нравится.

Дред включил внутреннюю музыку и пошел за своими острыми штучками.

* * *

– Я не сомневаюсь в том, что это правда, – сказал бог. – Я спрашиваю: это приемлемо?

Остальные члены Эннеады ответили ему взглядами звериных глаз. Сквозь широкие окна Западного дворца лился вечный сумеречный свет, заполняя все помещение голубоватым сиянием, которое масляные лампы не могли полностью рассеять. Осирис приподнял цеп.

– Это приемлемо? – повторил он.

Пта-искусник слегка поклонился, хотя Осирис сомневался, что реальный человек, принимающий здесь облик Пта, это сделал. Потому-то все встречи Братства происходили в виртуальных покоях Осириса – его управляющие системы придавали поведению собеседников хотя бы видимость вежливости. И Пта, словно желая доказать, что кланялся не он, рявкнул в ответ:

– Нет, черт побери! Разумеется, неприемлемо. Но эта аппаратура совсем новая – и тебе придется ожидать неожидаемого.

Осирис помедлил с ответом, чтобы гнев поулегся. Почти все члены верховного совета Братства упрямы не меньше него; если они уйдут в глухую оборону, пользы это не принесет.

– Я просто хочу знать, как мы могли потерять того, кого сами поместили в систему? – произнес он наконец. – Как он мог «исчезнуть»? Ради всего святого, у нас ведь осталось его тело! – Он нахмурился, осознав случайную насмешку над собой, и сложил руки на забинтованной груди.

Желтое лицо Пта расколола улыбка: он обладал типично американским неуважением к властям и, несомненно, считал виртуальное обиталище Осириса грандиозным.

– Да, разумеется, у нас осталось его тело, и, если бы нас заботило лишь это, мы могли бы уничтожить его в любой момент. Но именно ты пожелал добавить его к системе, хотя я никогда не понимал зачем. Тут мы работаем на незнакомой территории, к тому же дело усложняют переменные, вносимые нашими собственными экспериментами. Словно мы ждем от предмета, помещенного в космос, такого же поведения, как на Земле. И совершенно несправедливо обвинять моих людей, когда ситуация становится несколько неординарной.

– Жизнь этому человеку была сохранена не по чьей-то прихоти. У меня на то имелись веские причины, хотя и личные. – Осирис старался говорить как можно тверже и спокойнее. Ему не хотелось показаться капризным, особенно во время спора с Пта. Если кто и осмелится оспорить в будущем его лидерство, то это будет американец. – В любом случае ситуация прискорбна. Мы приближаемся к кризисной точке, и Ра нельзя заставлять ждать так долго.

– Ра? – Сокологоловый Гор ударил кулаком по базальтовому столу. – Что за ерунду ты несешь на сей раз?

Осирис впился в него взглядом. Черные, лишенные эмоций птичьи глаза уставились на него в ответ. Еще один американец, разумеется. Иметь с ними дело все равно что связываться с детьми – хотя и очень могущественными.

– Ты в моем доме, – проговорил Осирис как можно спокойнее. – И тебе не повредит, если ты проявишь определенное уважение или хотя бы вежливость. – Он сделал многозначительную паузу, дав прочим членам Братства возможность подумать о том, что может повредить Гору, и о том, на что способен разгневанный Осирис. – Если бы ты ознакомился со всей представленной информацией, то знал бы, что «Ра» – это мое имя в финальной фазе проекта «Грааль». А если ты очень занят, то моя система без труда сделает для тебя перевод, чтобы ты в дальнейшем не прерывал разговор во время наших встреч.

– Я сюда явился не в игрушки играть. – Спесивость птицеголового бога несколько увяла. Гор энергично почесал грудь, Осирис с отвращением поморщился. – Ты председатель, поэтому мы играем твоими игрушками – носим твои симы и все такое прочее. Что ж, достаточно честно. Но я деловой человек, и у меня нет времени перед каждым подключением перечитывать очередной набор новейших правил твоей игры.

– Хватит выяснять отношения. – В отличие от остальных, Сехмет чувствовала себя в облике богини вполне уютно. Осирис подумал, что она и в реальной жизни с удовольствием ходила бы с головой львицы. Она была прирожденным божеством: в ее взгляде никогда даже не проскальзывали развращающие идеи демократии. – Итак, должны ли мы устранять этот оборванный конец, этого «потерявшегося человека»? Чего желает наш председатель?

– Спасибо за вопрос. – Осирис откинулся на высокую спинку кресла. – Я желаю, чтобы его нашли, и на то у меня есть личные причины. Если за определенное время это сделать не удастся, я позволю его убить, но это неудачное решение.

– Не только неудачное, – радостно вставил Пта. – Это будет вообще не решение. В тот момент мы, возможно, вовсе не сможем его убить – по крайней мере, ту его часть, что постоянно находится в системе.

Поднялась изящная рука. Все повернули головы, потому что Тот говорил что-либо очень редко.

– Дело наверняка еще не зашло настолько далеко, верно? – спросил он. Его узкая голова ибиса печально кивнула, клюв почти коснулся груди. – Неужели мы утратили контроль над собственным окружением? Если да, то это весьма тревожное событие. И мне придется тщательно все обдумать, прежде чем продолжить выполнение своих обязательств. Мы должны усилить контроль над процессом.

Осирис собрался ответить, но его опередил Пта:

– Перед сменой любой парадигмы всегда возникают пертурбации. Это как грозы на краю атмосферного фронта – мы их ожидаем, но не в силах предвидеть точное место и время. Меня эта проблема не волнует, и вряд ли тебе тоже следует волноваться.

За столом снова вспыхнул спор, но на сей раз Осирис возражать не стал. Тот был осторожным азиатом, не терпящим резких изменений или смелых суждений, и почти наверняка не любил американских неучтивости и внезапности: Пта не делал для него никаких поблажек. Тот и его китайский консорциум были в Братстве крупным и важным силовым блоком; Осирис культивировал их десятилетиями. Он напомнил себе, что необходимо связаться потом с Тотом лично и осторожно обсудить его тревоги. А тем временем часть раздражения китайского магната несомненно сосредоточится на Пта и его западном контингенте.

– Хватит, хватит, – произнес наконец Осирис. – Я охотно поговорю лично с каждым из вас, кого это тревожит. Проблема, хотя и незначительная, возникла по моей личной инициативе. И я несу за нее полную ответственность.

После его слов за столом наступило молчание. Он знал, что по ту сторону этих лишенных эмоций симов, за этими жучьими мандибулами и масками гиппопотама, барана и крокодила сейчас делаются расчеты и заново оцениваются шансы. Но знал он и то, что его престиж настолько высок, что даже самовлюбленный Пта не станет с ним больше спорить, чтобы не выделяться на фоне остальных.

«Если бы в конце этого долгого и утомительного пути меня не ждал Грааль, – подумал он, – я с радостью похоронил бы эту жадную толпу в одной могиле. Как жаль, что мне так нужно это Братство. А мое неблагодарное председательство примерно то же самое, что попытка научить пиранью правильно вести себя за столом». Он быстро улыбнулся под посмертной маской, хотя поблескивающий над столом набор разнообразных зубов и клыков придал этому сравнению некоторую неприятную правдивость.

– А теперь, когда мы покончили с другими делами, а проблема нашего беглеца на некоторое время отложена, остался только один вопрос – о нашем бывшем коллеге Шу. – Осирис с притворной участливостью повернулся к Гору: – Известно ли вам, что Шу есть лишь кодовое имя, очередной кусочек египтианы? По сути, нечто вроде шутки, поскольку Шу был богом небес, отрекшимся от небесного трона в пользу Ра. Вы поняли это, генерал? У нас осталось так мало еще живых бывших коллег. И я уверен, что перевод вам не потребуется.

Глаза сокола сверкнули:

– Я знаю, о ком ты говоришь.

– Хорошо. В любом случае, после нашего последнего полного собрания я пришел к выводу, что этот… Шу… после отставки стал помехой для старой фирмы. – Он сухо усмехнулся. – Я уже начал некий процесс, предназначенный для сведения этой помехи к минимуму.

– Да скажи прямо, – предложила Сехмет, свесив из широкой пасти язык. – Того, кого ты назвал Шу, следует убить?

Осирис откинулся на спинку кресла.

– Вы ухватываете суть наших потребностей восхитительно быстро, мадам, но упрощенно. А сделать предстоит гораздо больше.

– Я мог бы наслать на него спецкоманду в течение двенадцати часов. Вычистить все строения, сжечь их дотла, а аппаратуру привезти домой для изучения. – Гор поднес руку к крючковатому носу, и Осирис лишь через несколько секунд догадался о смысле этого движения. Генерал в РЖ закурил сигару.

– Спасибо, но это сорняк с длинными корнями. Шу был членом-основателем нашей Эннеады… простите, генерал, нашего Братства. Эти корни следует обнажить, а сорняк вырвать одним махом. Я уже начал такой процесс и представлю все планы на нашей следующей встрече. – «Оставив несколько очевидных упущений, чтобы даже для дебила вроде вас, генерал, было из-за чего поднять шум». Теперь Осирису не терпелось поскорее закончить собрание. «Потом я поблагодарю вас за умные предложения, и вы позволите мне заняться реальным делом защиты наших интересов». – Что-нибудь еще? Тогда спасибо всем за то, что присоединились ко мне. Желаю удачи вашим различным проектам.

Боги один за другим стали отключаться, и вскоре Осирис вновь остался один.


Строгие линии Западного дворца трансмутировались в залитый светом ламп уют Абидоса-Который-Был. Запах мирры и бормотание воскрешенных жрецов омыли Осириса, как вода теплой бани. На собраниях Братства он не осмеливался появляться в полном блеске своей божественности – к нему и без того относились как к легкому, хотя и безвредному, эксцентрику, – но теперь ему было гораздо уютнее в облике Осириса, чем в личине скрывающегося под этим обликом смертного человека, и когда ему приходилось покидать собственный храм, ему недоставало его комфортности.

Он скрестил на груди руки и подозвал одного из верховных жрецов:

– Вызови Владыку Погребальных Бинтов. Теперь я готов удостоить его аудиенции.

Жрец – то ли программа, то ли сим, бог их не различал, но ему было все равно – торопливо направился в заднюю, темную часть храма. Секунду спустя фанфары объявили о прибытии Анубиса. Жрецы расступились, прижавшись к стенам храма. Анубис стоял, настороженно приподняв темную шакалью голову, словно принюхиваясь. Осирис так и не смог решить, нравится ли ему такое после обычной угрюмости Посланника.

– Я здесь.

Несколько секунд бог разглядывал его. Да, своей любимой игрушке он придал подходящий внешний вид. Он очень рано заметил потенциал этого юноши и потратил много лет на его воспитание, но не как сына – небеса упаси! – а в роли натасканной гончей, подгоняя его таланты под задачи, для которых он был пригоден более всего. Но Анубис, подобно любому одушевленному животному, иногда становился слишком самоуверен и даже дерзок; иногда ему на пользу шел кнут. Но, к сожалению, в последнее время Анубиса приходилось наказывать чаще обычного, а избыточное наказание сводит на нет весь эффект. Возможно, сейчас имел место тот самый случай, когда следует испробовать нечто иное.

– Я недоволен твоими южноафриканскими субподрядчиками, – начал Осирис. Шакалья голова слегка опустилась, предвидя выговор. – Они дерзки, и это еще мягко сказано.

– Это так, дед. – Анубис слишком поздно вспомнил, как его хозяин не любит это слово. Узкая морда опустилась еще ниже.

Бог сделал вид, будто ничего не случилось.

– Но я знаю, как такое возникает. Лучшие зачастую амбициозны. Они думают, будто знают больше тех, кто их нанимает, – даже если наниматели затратили деньги и время на их обучение.

Остроухая голова по-собачьи удивленно склонилась набок. Анубис гадал, какой подтекст кроется в этих словах.

– В любом случае, если они могут выполнить работу лучше всех, ты должен их использовать. Я рассмотрел их просьбу и уже послал тебе условия, в рамках которых ты можешь с ними торговаться.

– Ты согласен заключить с ними сделку?

– Мы наймем их. Если их действия нас не удовлетворят, то они, разумеется, не получат награды, которой ищут. А если удовлетворят… тогда я и подумаю, выполнить ли их просьбу.

Наступила пауза, во время которой он ощутил неодобрение посланника. Бог был изумлен – даже у убийц есть чувство справедливости.

– Если ты их обманешь, то известие распространится очень быстро.

– Если я их обману, то постараюсь сделать это таким способом, что никто не узнает. И если с ними, к примеру, произойдет несчастный случай, то он настолько явно не будет иметь к нам отношения, что можешь не волноваться – другие твои контактеры не испугаются. – Бог рассмеялся. – Видишь, верный мой? Получается, что ты еще не всему у меня научился. Так что, пожалуй, тебе следует еще немного подождать, а уже потом подумывать о самостоятельности.

– А откуда мне знать, что ты когда-нибудь не поступишь так же и со мной? – медленно произнес Анубис.

Бог подался вперед и почти любовно коснулся своим цепом скошенного лба шакала.

– Будь спокоен, посланник мой. Если увижу подобную необходимость, то так и поступлю. И если ты считаешь, что находишься в безопасности, полагаясь лишь на мою честь, то ты не тот слуга, которому я могу доверять. – Осирис улыбнулся под маской, наблюдая, как Анубис не таясь припоминает, какую защиту он активировал, защищаясь от своего хозяина. – Но предательство есть инструмент, которым следует пользоваться весьма выборочно, – продолжил бог. – Я известен тем, что выполняю все договоренности, и лишь благодаря такой репутации смогу при желании избавиться от назойливых сестричек. Запомни, только честь служит по-настоящему надежной маскировкой для периодического предательства. Всем известному лжецу не поверит никто.

– Я наблюдаю и учусь, о повелитель.

– Хорошо. Я рад, что сегодня ты восприимчив к моим словам. Возможно, ты столь же внимательно изучишь и это…

Бог махнул жезлом, и в воздухе перед троном зависла коробочка. Внутри нее виднелось зернистое голографическое изображение двух мужчин в помятых костюмах, стоящих по разные стороны стола. Их можно было бы принять за продавцов, если бы не разложенные на грязноватой столешнице фотографии.

– Видишь картинки? – спросил Осирис. – Нам еще повезло, что из-за финансовых ограничений констебли до сих пор пользуются двухмерными изображениями. Иначе эти картинки произвели бы ошеломляющий эффект – не хуже зеркал в парикмахерской. – Он увеличил куб: фигуры приобрели натуральную величину, а фотографии стали легко различимы.

– Зачем ты мне все это показываешь?

– Сейчас узнаешь. – Бог кивнул, фигуры в кубе ожили.

«… Номер четыре. Никакой разницы, – произнес первый. – Только на этот раз надпись сделана на теле жертвы, а не на предмете, который имелся у нее с собой». – Он указал на фотографию. На животе женщины было большими буквами вырезано слово «САНГ». Очертания букв искажались кровавыми потеками.

«И до сих пор никаких зацепок? Имя? Место? Кажется, мы уже отбросили версию о том, что это месть за информацию?»

«Никто из них не был информатором. Все они обычные люди. – Первый коп в отчаянии покачал головой. – И с камерами наблюдения опять что-то случилось – словно кто-то поднес к ним электромагнит. Но из лаборатории сообщили, что магнитами не пользовались».

«Дерьмо. – Второй коп разглядывал фото. – Дерьмо, дерьмо и еще раз дерьмо».

«Что-нибудь да всплывет, – почти убежденно произнес первый. – Эти психи всегда на чем-нибудь прокалываются. Сам знаешь, становятся самоуверенными или окончательно сходят с ума».

Бог шевельнул пальцами, куб сжался и превратился в искорку. Долгое молчание нарушалось лишь стонами коленопреклоненных жрецов.

– Я с тобой уже говорил на эту тему, – проговорил он наконец.

Анубис промолчал.

– Меня возмущают не результаты твоих порывов, – продолжил бог, впервые за все время не сдерживая гнева в голосе. – У всех художников есть свои причуды, а тебя я считаю художником. Но мне не нравится твоя методология. Ты упорно рекламируешь свои особые таланты способом, который может тебя выдать. Сам знаешь, тебя ведь неоднократно исследовали в тех институтах. И вскоре может настать день, когда даже скудоумная австралийская полиция догадается с ними связаться. Но хуже всего то, что теми подписями ты, пусть даже косвенно, рекламируешь то, что для меня гораздо важнее, чем для тебя. Не знаю, много ли ты, как тебе кажется, знаешь о моей работе, но Сангрил – не шутка и не повод для хихиканья. – Бог встал, и на мгновение его окутала расплывчатая, искрящая молниями тень. Его голос загремел. – И запомни накрепко: если ты скомпрометируешь мой проект, я расправлюсь с тобой быстро и окончательно. А если подобная ситуация повторится, то вся твоя защита разлетится, как солома под порывом ветра!

Осирис уселся на трон.

– В остальном же я тобой доволен, и мне больно тебя укорять. Смотри, чтобы такое не повторилось. Найди другой способ сбрасывать напряжение. А если угодишь мне, то узнаешь, что есть награды, которые ты даже не в силах вообразить. И я не преувеличиваю. Ты меня понял?

Шакалья голова поникла, словно ее владелец безмерно устал. Бог присмотрелся, отыскивая признаки несогласия, но увидел лишь страх и подчинение.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда наша встреча завершена. И жду от тебя очередного отчета по проекту «Небесный Бог». На следующей неделе?

Анубис кивнул, но глаз не поднял. Бог скрестил руки, и Посланник Смерти исчез.

Осирис вздохнул. Очень и очень старый человек внутри бога устал. Разговор с подчиненным прошел неплохо, но настало время поговорить с темным, с Другим – единственным существом в мире, которого он боялся.

Работа, работа и еще раз работа, которая уже не доставляет удовольствия. Лишь Грааль сможет оправдать сердечные боли и столько страданий.

Смерть негромко выругалась и принялась за дело.


СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Шесть держав подписывают Антарктический пакт.

(Изображение: ошметки металла, разбросанные по льду.)

ГОЛОС: Обломки реактивных истребителей останутся немыми свидетелями краткого, но имевшего катастрофические последствия Антарктического конфликта. Представители шести держав, чьи разногласия относительно прав на рудные разработки привели к столкновению, встретились в Цюрихе, чтобы подписать договор, восстанавливающий статус Антарктики как международной территории…

Глава 15

Друзья на высотах

Рени встретилась с Ксаббу на автовокзале Пайнтауна. Завидев ее, бушмен вскочил, точно она готова была исчахнуть на месте, а не просто переводила дыхание после подъема по ступенькам.

– С вами все в порядке?

Рени отмахнулась – садись, мол – и шлепнулась на сиденье сама.

– Нормально. Только одышка небольшая. Я давно на улицу не выходила.

Он нахмурился.

– Я мог бы вас встретить.

– Знаю. Поэтому и не позволила тебе этого. Ты уже три раза тащился до моей многоквартирки, пока я… болела. А мне всего и дел что влезть в местный автобус. Десять минут. – А Ксаббу ехать из Честервилля больше часа.

– Я за вас волнуюсь. Вам было очень плохо.

Его озабоченный взгляд был почти суров, точно Рени была непослушной девочкой, играющей на стройке. Она рассмеялась.

– Я же говорила, у меня был не инфаркт, а приступ аритмии. Я уже в порядке.

На самом деле Рени не хотела, чтобы за нее волновались, не хотела признавать свою слабость – слабости она не доверяла. Кроме того, ей неловко было взваливать на своего друга груз ответственности. Курсовую он закончил, так что учебного времени он не терял, но деньги его утекали, пока она бессовестно пользовалась его добротой. Только то, что его жизнь тоже находилась под угрозой, заставило Рени потащить его сегодня с собой.

«А ведь это я со своими проблемами его подставила», – подумала она тоскливо.

– И что ты будешь делать теперь, когда закончил курс? – спросила она. – Пойдешь в аспирантуру?

Тонкие черты его лица тронула меланхолия.

– Не знаю, Рени. Я думаю… я еще многого не знаю. Я рассказал вам о своих планах, но теперь вижу, что мне еще далеко до их осуществления. И еще… – Он перешел на заговорщический шепот, окинув взглядом проход, точно выискивал шпионов. – И еще я думаю о том… что мы видели. Когда были в том месте.

С оглушительным лязгом коробки передач автобус завернул за угол. Рени улыбнулась. Шпику в таком шуме пришлось бы по губам читать.

– Если я могу помочь чем-то, – сказала она, – только скажи. Я тебе обязана. Может, я смогу пробить для тебя грант [20]

Бушмен решительно покачал головой.

– Дело не в деньгах. Все немного сложнее. Хотел бы я, чтобы это была городская проблема, – тогда я мог бы обратиться к друзьям и найти городской ответ. Но там, где я обитаю сейчас, я должен найти решение сам.

Пришла очередь Рени покачать головой.

– Не понимаю.

– Я тоже. – Ксаббу улыбнулся, прогоняя печаль, но Рени заметила его усилие, и ей самой взгрустнулось. Чему же он научился в Дурбане и других местах, где жили, как он называл их, горожане? Обманывать, скрывать свои чувства под маской?

«Спасибо еще, что в этом он плохой ученик. Пока».

Автобус вскарабкался на перевал. Ксаббу глядел в окно. Внизу простиралась извилистая река национального шоссе номер 3, даже в такой ранний час забитая автомобилями, как гнилое бревно – термитами.

Испытывая неожиданное отвращение к этим признакам современной цивилизации, которые обычно принимала как должное, Рени отвернулась от окна и принялась разглядывать других пассажиров. Большинство составляли чернокожие женщины средних лет, направлявшиеся в Клооф и другие богатые северо-восточные пригороды, где работали прислугой, как десятилетиями работали их предки, и до освобождения, и после. Ближе всех сидела пухленькая женщина, намотавшая на голову традиционный, вышедший уже из моды платок. Выражение ее лица человек, менее знакомый с ним, чем Рени, мог бы счесть безразличным. Легко было понять, как южноафриканцы прежних времен апартеида, сталкиваясь с этим бесстрастным взглядом, вкладывали в него любой смысл, какой считали подходящим, – апатия, глупость, даже потенциал разрушительного насилия. Но Рени выросла среди таких женщин. Это выражение они носили на лицах, как стандартную маску. Дома, или в лавке, или в чайной они легко смеялись и шутили. Но когда работаешь со вспыльчивыми белыми, куда легче не выказывать никаких чувств – чего белый босс не видит, на то и не обидится, или не почувствует жалости, или – что еще хуже – не станет изображать дружелюбия там, где неравенство делает его невозможным.

В политехе у Рени были белые коллеги, и с некоторыми она даже общалась в свободное время. Но с тех пор как Пайнтаун стал смешанным районом, те белые, которые могли себе это позволить, разъехались по таким местам, как Клооф и гряда Береа, всегда на высоты, точно их чернокожие соседи и коллеги были не личностями, а каплями могучей черной волны, затоплявшей низины.

Если узаконенный расизм отошел в прошлое, денежная стена тоньше не стала. Негры работали теперь везде, на всех уровнях; именно они занимали большую часть правительственных постов после освобождения, но Южная Африка так и не выбралась до конца из дыры «третьего мира», а двадцать первый век оказался к ней не добрее, чем двадцатый. Большей частью чернокожие оставались бедны, а белые, для кого переход под власть черных оказался куда менее болезненным, чем они боялись, – нет.

Скользя по салону, взгляд Рени наткнулся на юношу, сидевшего через ряд от нее. Хотя день стоял пасмурный, на нем были солнечные очки. Он смотрел на Рени, но, когда взгляды их встретились, поспешно отвернулся к окну. На мгновение Рени испугалась, потом заметила у основания черепа выглядывающий из-под шапочки шунт и поняла. Она отвернулась, нервно сжимая сумочку.

Секундой позже она опасливо подняла глаза. Зарядник все еще пялился в окно, барабаня пальцами по спинке сиденья. Одежда его была измята, под мышками виднелись пятна пота. Нейроканюлю вставляли на дому, дешево и сердито – на стыке кожи с пластиком поблескивал гной.

Легкое прикосновение к ноге заставило ее подскочить. Ксаббу удивленно уставился на нее.

– Ничего, – выдохнула она. – Потом расскажу.

Рени встряхнула головой. В доме, где они с отцом и Стивеном жили поначалу, одну из квартир занимал зарядный притон, и его обитатели-зомби не раз встречались ей на лестнице. В основном они были безобидны – длительное использование заряда, с его высокоскоростной стробоскопией и инфразвуком вызывало потерю координации и апатию, – но какими бы отстраненными и придурковатыми они ни казались, Рени в их присутствии расслабиться не могла. В студенческие годы ее страшно лапал в автобусе человек, который не видел ее вовсе, приняв за некое невообразимое видение, вколоченное в его превращенный в желе мозг. После она уже не могла посмеиваться над зарядниками, как ее подруги.

Строго говоря, не так они были и безобидны, но полиция, как оказалось, была практически бессильна, так что после того, как нескольких старичков ограбили на лестнице, а в пару квартир вломились, группа добровольцев – отец в том числе, – прихватив крикетные биты и монтировки, отправилась бить морды. Тощие создания в притоне и сопротивлялись-то вяло, но без расколотых голов и сломанных ребер не обошлось. Еще много месяцев Рени в ночных кошмарах мерещились, как летели по лестнице, будто в замедленной съемке, зарядники, болтая руками, точно утопающие, и по-звериному ухая. Защищаться они почти не пытались, точно внезапное вторжение гнева и боли было лишь неприятным продолжением заряда.

Рени, еще не избавившаяся от иллюзий студенческого идеализма, была шокирована, узнав, что ее отец и прочие мстители забрали все найденное в притоне оборудование – по большей части нигерийскую дешевку, – продали, а деньги пропили за неделю победных кутежей. Сколько ей было известно, никто из жертв ограблений не получил от их прибылей ни гроша. Длинный Джозеф Сулавейо и прочие обрели в бою право победителей на мародерство.

В общем-то, эффект, испытанный ею в «Мистере Джи», мало отличался от сильно усложненного заряда. Может, это они и сделали? Нашли способ многократно усилить зарядный кайф – этакий суперзаряд – и наложить на жертву гипнотические кандалы, чтобы не сумела вырваться из петли?

– Рени! – Ксаббу снова подергал ее за колено.

Она встряхнулась, сообразив, что пялится в пространство столь же бессмысленно, как парень с шунтом в башке.

– Извини. Просто задумалась.

– Я хотел бы спросить, к кому мы едем.

Рени кивнула.

– Я собиралась рассказать и… отвлеклась. Она была моей учительницей в университете Наталя.

– И она учила вас… как называется эта специальность? «Виртуальным конструкциям»?

Рени рассмеялась.

– Именно так это и называется. Звучит дико, правда? Как «доктор электрических наук». Но она гений. Я никогда не встречала человека с такими способностями. И она была настоящая южноафриканка, в лучшем смысле слова. Когда ранд [21] упал настолько, что все прочие белые профессора – и даже многие чернокожие и азиаты – принялись рассылать свои анкеты по Европе и Америке, она только смеялась. «Ван Блики живут здесь с шестнадцатого века, – говорила она. – Мы сюда корнями намертво вросли. Мы вам не африканеры клятые – мы африканцы!» Так ее, кстати, зовут: Сьюзен Ван Блик.

– Если она ваш друг, – серьезно сказал Ксаббу, – то она и мне друг.

– Она тебе понравится, уверена. Господи, я ее очень давно не видела – года два, наверное. А когда я позвонила, она бросила так спокойно: «Заезжай, пообедаем вместе». Точно я к ней каждую неделю захаживаю.

Автобус с трудом карабкался по склону холма, поднимаясь в Клооф. Дома, теснившиеся в низинах, наверху обретали некий снобизм и держались от соседей в отдалении, осторожно выглядывая из-за деревьев.

– Она самая умная женщина из всех, кого я знаю, – вздохнула Рени.


На автовокзале их ждала машина, шикарная электрическая «ихлоси». Рядом стоял высокий чернокожий мужчина средних лет в безупречном костюме, представившийся как Джереми Дако. Усадив Рени и Ксаббу на заднее сиденье, он старался помалкивать. Когда Рени сказала, что кто-то может сесть и вперед, ответом ей послужила лишь холодная улыбка. Уяснив, что все попытки заговорить пресекаются Дако с минимальным усилием, Рени сдалась и уставилась в окно.

Ксаббу, в отличие от болтовни, Джереми очень интересовал – так решила Рени, заметив, что тот постоянно поглядывает на бушмена в зеркало заднего вида. Кажется, присутствия ее низкорослого спутника он не одобрял. Впрочем, мистер Дако, судя по всему, не одобрял почти ничего. Но его тайное внимание напомнило ей реакцию отца. Быть может, этот человек тоже считал бушменов вымершим народом?

Когда они проехали через кодовые ворота (уверенность, с которой Дако настучал код и шлепнул пальцем по сенсору, выдавала большой опыт), впереди показался дом в конце длинной аллеи, совершенно сказочный – высокий, светлый, уютный, такой же громадный, каким Рени его запомнила. Она была у доктора Ван Блик всего пару раз и довольно давно, и ей приятно было увидеть знакомое место. Дако провел машину по подъездной дорожке и остановил у колонного портика, монументальность которого несколько смягчали расставленные по бокам от входной двери кушетка и несколько садовых стульев. В одном из кресел сидела Сьюзен Ван Блик и читала книгу. Ее седые волосы выделялись на темном фоне, как пламя. Когда машина подъехала, она подняла голову и помахала рукой.

Рени распахнула дверцу, заслужив кислый взгляд шофера, только собравшегося помочь ей выйти.

– Не вставайте! – крикнула она, взбегая по ступенькам, и обняла старушку, потрясенная тем, какой маленькой и хрупкой та ей показалась.

– Встать? – Сьюзен рассмеялась. – Неужели у тебя столько времени?

Она указала на колесики инвалидной коляски, прикрытые наброшенным на колени клетчатым пледом.

– Господи, что случилось? – Рени была ошеломлена. Сьюзен Ван Блик выглядела дряхлой. Когда Рени училась у нее, той уже было под семьдесят, так что ничего удивительного в этом не было, но жутко было видеть, что сделали с человеком каких-то два года.

– Ничего страшного… хотя в моем возрасте не стоит говорить такие вещи. Бедро сломала. Тут никакие препараты кальция не помогут, когда на лестнице считаешь ступеньки задницей. – Она глянула мимо Рени. – А это твой приятель, которого ты хотела привезти, да?

– Ох, конечно. Это Ксаббу. Ксаббу, познакомься с доктором Ван Блик.

Бушмен склонил голову и вежливо улыбнулся, подавая руку. Дако за это время загнал машину в гараж и прошел в дом, бормоча что-то себе под нос.

– Я надеялась, что мы посидим здесь, – заметила хозяйка, покосившись на небо, – но погода, естественно, свинячит. – Она обвела хрупкой ручкой пещерообразный портик. – Вы же знаете нас, африканеров – все на stoep [22]. Но слишком прохладно. Кстати, юноша, надеюсь, вы не собираетесь весь день называть меня доктором. Хватит и «Сьюзен».

Она стянула плед и сунула Ксаббу, который принял его, точно мантию, без каких-либо приборов управления развернула кресло и вкатила по пандусу через порог.

Рени и Ксаббу проследовали за ней в просторный холл. Колеса попискивали на зеркальном паркете. Доктор Ван Блик обогнала гостей и вкатилась в гостиную.

– Как этим креслом управлять? – поинтересовалась Рени.

Сьюзен улыбнулась.

– Хитро, да? На самом деле хитро. Есть модели, которые управляются напрямую через шунт, но по мне, это уж слишком – я же собираюсь когда-нибудь встать с этой ерундовины. Моя через контактные сенсоры считывает напряжение ножных мышц. Я сгибаю ногу – коляска едет. Поначалу приходилось по старинке на ручном управлении ездить, чтобы кость срасталась, а сейчас это для меня вместо физиотерапии, чтобы мышцы не теряли формы. – Она махнула рукой в сторону дивана. – Садитесь. Джереми сейчас принесет кофе.

– Должна признаться, я удивлена, что вы еще преподаете, – заметила Рени.

Сьюзен скорчила гримаску, точно ребенок, впервые в жизни попробовавший шпинат.

– Господи, а что мне еще делать? Не то чтобы я там часто бываю – так, раз в месяц, это у них называется «рабочие часы». Большей частью я провожу консультации прямо отсюда. Но я не могу все время торчать в четырех стенах. Одиночество на зубах вязнет, а Джереми, как вы могли заметить, не лучший в мире собеседник.

Призванный, точно демон, звуком собственного имени, Дако внес подносик с чашками и кофейником. Поставив его на стол, он нажал на плунжер – очевидно, увлечение доктора современной технологией на приготовление кофе не распространялось – и вышел, бросив еще один косой взгляд на Ксаббу. Бушмен, изучавший многочисленные картины и скульптуры, казалось, не обратил на это внимания.

– Все глазеет, – прокомментировала Рени. – Он всю дорогу смотрел на Ксаббу в зеркало.

– Может, гость пришелся ему по душе, – усмехнулась Сьюзен, – но подозреваю, дело тут в нечистой совести.

Рени встряхнула головой.

– О чем вы?

– Джереми – гриква, из тех, кого в недобрые старые дни называли полукровками, хотя он не белее любого другого. Пару сот лет назад они изгнали бушменов из этой части Южной Африки. Кровью и железом. Это было ужасное время. Полагаю, белые могли бы как-то сдержать бойню, но горькая правда в том, что гриква казались им более полезными, чем бушмены. В те времена иметь хоть каплю белой крови значило быть лучше того, в ком этой крови нет, – хотя и хуже белого. – Она снова улыбнулась, на сей раз печально. – Ксаббу, вспоминает ли ваш народ гриква с ненавистью? Или вы из других краев?

Бушмен обернулся.

– Простите, я не слышал, о чем вы говорили.

Сьюзен хитро глянула на него.

– А, вы залюбовались моей картиной.

Ксаббу кивнул. Рени повернулась, чтобы посмотреть, о чем идет речь. То, что она приняла за надкаминный стенной экран, оказалось фотографией почти трехметровой ширины – такие она только в музеях видела. Она изображала рисунок на скале, примитивный, простой и изящный. Несколько линий обрисовывали газель и группы танцующих людей по сторонам. Освещало скалу закатное солнце. Краски казались свежими, но Рени поняла, что им уже много лет.

Ксаббу не отводил от картины глаз. Плечи его опустились, точно под чьим-то враждебным взглядом, но лицо выражало скорее удивление, чем страх.

– Вам известно, откуда это? – спросила его Сьюзен.

– Нет, но я знаю, что она старая, тех дней, когда мы, бушмены, были единственными людьми на этой земле. – Он протянул руку, точно хотел коснуться картины, хотя от дивана до стены было добрых десять футов. – Это могучая сила. – Он поколебался. – Но я не уверен, чт