Book: Мой милый враг



Мой милый враг

Конни Брокуэй

Мой милый враг

Глава 1

Известие о кончине Горацио Элджернона Торна пришло одновременно с письмом от него:


Эйвери Джеймсу Торну, Блумсбери, Лондон 1 марта 1887 года


Эйвери, врачи дали понять, что долго я не проживу и мне лучше привести в порядок свои дела. Именно так я и намерен поступить. Распорядившись передать это письмо в твои руки до оглашения завещания, я тем самым оказываю тебе услугу, заранее сообщая тебе свою последнюю волю. Этим одолжением ты обязан исключительно моему чувству родственного долга, о котором так мало знаешь ты сам.

Ты, очевидно, уже решил, что так как единственным моим наследником мужского пола является твой кузен Бернард, то после моей смерти ты становишься его опекуном. Однако ты ошибся, и сейчас я объясню тебе почему.

Прежде всего ты слишком похож на своего отца. Несмотря на все мои усилия тебя перевоспитать, чтобы устранить это сходство характеров, ты так и остался человеком безответственным, а кроме того, упрямым и своенравным. Последние два качества могли бы сослужить тебе хорошую службу, будь ты здоровым и крепким от рождения, как я сам в молодые годы, и обеспечить тебе первенство среди ровесников. Однако ты слишком немощен в физическом отношении, и ни один уважающий себя мужчина не подчинится по доброй воле слабаку.

Я пришел к выводу, что ты можешь служить пагубным примером для Бернарда, в особенности на данном этапе его жизни, когда он проявляет ту же прискорбную склонность к телесной слабости. Не думай, что я забыл о том, сколько раз ты использовал свою болезнь как предлог, чтобы вместо занятий отлеживаться в школьном лазарете, или о тех письмах, в которых наставники просили забрать тебя домой до окончания семестра — все из-за того же злосчастного недуга. Такой человек, как ты, способен только изнежить Бернарда, а поскольку мальчику со временем предстоит унаследовать огромное состояние, ему лучше побороть эту слабость раз и навсегда. Поэтому я поручил опеку над Бернардом членам правления банка, которых знаю лично уже многие годы.

Что касается тебя, Эйвери, то, как уже сказал, я полностью сознаю свой родственный долг перед тобой. В течение следующих пяти лет ты будешь получать приличное ежемесячное содержание — либо от упомянутых лиц из правления банка, либо от некоей мисс Лилиан Бид, к которой после моей смерти перейдет управление Мим-Хаусом. Если по прошествии этих пяти лет имение добьется заметного процветания, она станет его полноправной владелицей. В противном случае наследство будет твоим. Что именно заставило меня внести подобное условие в завещание, тебя не касается. Мим-Хаус принадлежит мне, и я волен распорядиться им так, как мне угодно.

Однако если ты помнишь, я однажды намекнул на то, что со временем имение может стать твоим, и, будучи джентльменом, должен поставить тебя в известность: я не забыл слов, которые ты мог принять за обещание. Я по-прежнему считаю такой исход более чем вероятным. В конце концов, мисс Бид — всего лишь женщина, к тому же девятнадцати лет от роду, и

Если мое решение задело твою мужскую гордость, тем лучше для тебя.

Считай, что вопрос о твоем наследстве отложен до тех пор, пока ты не покажешь на деле — ты заслуживаешь его. Я искренне на это надеюсь. Впрочем, не думаю, будто ты станешь переживать из-за того, что избежал ответственности. Скорее эта временная передышка принесет тебе облегчение. Похоже, ты так же равнодушен к своим наследственным правам, как и к своему кузену.

По истечении пяти лет ты будешь назначен законным опекуном Бернарда. А до тех пор я из могилы советую тебе помнить о скромности, бережливости и долге перед семьей.

Горацио Элджернон Торн.

— А я советую тебе сгореть в аду!

Эйвери отодвинулся от огромного, видавшего виды письменного стола, стоявшего у стены, и смял в руке письмо. Взгляд его скользнул по нескольким плохо сочетавшимся между собой предметам мебели — жалкому старью, брошенному за ненадобностью прежними жильцами. Если до сих пор он мирился с этой убогой обстановкой, то лишь потому, что знал: рано или поздно у него будет собственный дом. Когда-нибудь он станет владельцем Милл-Хауса.

Пятнадцать лет назад, через неделю после того, как эпидемия гриппа унесла жизни его родителей, Эйвери прибыл в Девон, чтобы познакомиться со своим опекуном и дядей Горацио. Ему тогда только что исполнилось семь лет.

Он вспомнил, как их экипаж выехал из кипарисовой аллеи на мощеную дорогу, ведущую к дому. Ему достаточно было высунуть голову в окно и бросить один взгляд на роскошный каменный особняк, сверкавший в лучах солнца подобно янтарю в оправе из летней зелени, чтобы влюбиться в него раз и навсегда.

Горацио, с улыбкой наблюдавший за племянником, который широко раскрытыми от восторга глазами смотрел на

Дом, в порыве великодушия пообещал оставить усадьбу ему. Впрочем, Горацио вполне мог позволить себе такой широкий жест. Для него Милл-Хаус не значил ничего — просто еще один дом, доставшийся ему от отца вместе с участком земли, отданным под ферму.

Не так уж часто Эйвери приходилось бывать здесь — пару раз во время рождественских каникул и еще две недели в одну особенно памятную осень, — и тем не менее образ Милл-Хауса глубоко запечатлелся в его сознании. И в течение долгого времени, пока, будучи школьником, Эйвери оправлялся от очередного приступа болезни, он мысленно блуждал по коридорам и залам огромного особняка.

Он ждал своего наследства всю сознательную жизнь. Он обожал это место и рвался к нему всей душой, словно влюбленный к предмету своей страсти, даже не сознавая всей ее глубины, до тех пор пока ее, эту страсть, не обратили против него. И вот теперь вдруг оказалось, что он зря так старательно прикидывался равнодушным. Его дом должен был достаться какой-то девятнадцатилетней суфражистке![1].

Эйвери крепче сжал конверт, губы его скривились в горькой усмешке. Он с давних пор стремился закалить дух, чтобы хоть отчасти компенсировать телесную немощь, которая в детстве причиняла ему столько неудобств. Для него это было вопросом жизни и смерти. Какие бы удары, физические или нравственные, ни наносила ему судьба, или его опекун, или товарищи по колледжу, он неизменно принимал их с достоинством, что помогло ему заслужить уважение и восхищение — по крайней мере со стороны сверстников. Более того, Эйвери не раз умолял своих преподавателей не упоминать в письмах к дяде о его болезнях, зная, что это только вызовет у опекуна досаду. Однако судя по письму Горацио, наставники часто оставляли его просьбы без внимания.

Все достояние Эйвери заключалось в его остром уме, статусе джентльмена и надежде со временем стать хозяином Милл-Хауса. И вот теперь вопрос о его наследстве был отложен до лучших времен. А пока домом будет распоряжаться эта… Лилиан Вид.

Имя показалось ему знакомым. Помнится, однажды он видел ее карандашный портретов одной из газет. Высокая, чернобровая, похожая на цыганку девушка, кумир местных суфражисток.

Каким образом этой маленькой нахалке удалось втереться в доверие к Горацио? Да и отважится ли она принять на себя столь большую ответственность? Он был уверен: ни одна девушка, только что покинувшая школьную скамью, не способна управлять таким имением, как Милл-Хаус, да к тому же еще добиться успеха.

Пять лет. Эйвери откинулся на спинку вращающегося кресла, пытаясь спокойно обдумать положение. Но несмотря на все усилия, в душе его по-прежнему кипел гнев. Проклятие! Целых пять лет!

Сама мысль об этом вызывала у него дурноту. Эйвери разорвал письмо на мелкие кусочки. Гордость была для него слишком дорогим удовольствием, однако в данном случае это было единственное удовольствие, которое он мог себе позволить. Он разжал пальцы, наблюдая за тем, как обрывки письма, кружась, падают на пол. Теперь он знал, как ему следовало поступить.

Черная дверь орехового дерева, ведущая во внутренние помещения адвокатской конторы «Гилкрайст и Гуд», внезапно распахнулась, и Лили Бид пулей вылетела из кабинета. В руках она сжимала конверт.

Она оглянулась. Никто не последовал за ней в приемную — ни прелестная молодая вдова, ни долговязый подросток (ее сын), ни дочь покойного, миловидная дама средних лет. Без сомнения, они все еще сидели за столом в кабинете

Юристов, приоткрыв от изумления рты. Лишь один человек из числа упомянутых в завещании Горацио Элджернона Торна не присутствовал при его оглашении, а именно Эйвери Торн, предполагаемый наследник Милл-Хауса и — если она согласится принять условия этого странного завещания — ее будущий подопечный и… нахлебник.

Лили заметила у открытого окна конторы маленькую скамейку и с облегчением опустилась на жесткое сиденье. Еще сегодня утром она тщетно пыталась придумать способ достать деньги, чтобы внести плату за свою убогую комнатушку под самым чердаком. И вот, не прошло и нескольких часов, как жизнь ее круто изменилась — ей предложили поместье, а заодно и место опекуна при взрослом мужчине.

У нее кружилась голова. Кто бы мог ожидать? Она видела Горацио Торна лишь однажды, три года назад, вскоре после безвременной смерти ее родителей. Этот суровый на вид старик с плотно сжатыми губами явился, по его словам, только из уважения к памяти своей дорогой покойной жены — тетки Лили, — чтобы предложить девушке финансовую помощь. Оставшись без всяких средств к существованию, она решила на сей раз забыть о гордости и приняла его деньги, чтобы оплатить обучение в одном из женских колледжей. Однако по окончании курса ей пришлось убедиться в том, что отличное образование не всегда предоставляет столь же хорошие возможности для получения работы. По сути, у нее вообще не было никакой работы, и когда она неожиданно получила приглашение присутствовать при оглашении завещания Горацио, то, к своему стыду, испытала нечто вроде облегчения. Она надеялась получить хотя бы небольшую сумму в качестве посмертного дара, но вместо этого ей досталась львиная доля наследства. Почему?

Опустив глаза на конверт, который до сих пор держала в руках, Лили вскрыла его и вынула несколько сложенных листов бумаги.

1 марта 1887 года


Мисс Бид!

Как вам должно быть известно, я никогда не одобрял поведения брата моей жены, вашего отца. Ему следовало официально скрепить свои отношения с вашей матерью, вступив с ней в брак и тем самым узаконив ваше появление на свет. Только из уважения к жене я постарался загладить последствия его ошибки, предложив вам денежную помощь.

Вообразите мое удивление и разочарование, когда мне на глаза попалось ваше имя, напечатанное в одной из газет! В статье, где шла речь о так называемой Коалиции за права женщин, приводилась цитата из вашей речи, в которой вы клеймили «узаконенное рабство, именуемое браком».

Принимая во внимание ваше положение, я вправе был предположить, что вы должны всячески поддерживать священное установление, созданное для защиты самих же женщин. Что касается ваших уверений, будто женщины способны делать то же, что и мужчины, только с большим успехом, — вздор! Увы, мне слишком хорошо известно, насколько бесполезно читать проповеди молодым и самонадеянным особам вроде вас. Именно поэтому я и собираюсь преподать вам урок.

Я даю вам возможность доказать вашу правоту на деле, превратив Милл-Хаус в процветающее поместье. Если по истечении пяти лет вы справитесь с этой задачей, то унаследуете его вместе со всем движимым и недвижимым имуществом. , Вы достигнете всего, к чему так стремились, и обеспечите себе независимость от мужского влияния на всю оставшуюся жизнь. И уж конечно, вам доставит ни с чем не сравнимое удовольствие показать всему свету, на что способна женщина. Но если вам это не удастся, дом перейдет к моему племяннику, Эйвери Торну.

Эйвери Торн так же мало способен управлять поместьем, как и вы, хотя он — по крайней мере предположительно — обладает необходимыми для этого качествами, поскольку он мужчина. К сожалению, до сих пор эти качества никак не проявлялись.

Отсюда видно, что мое предложение преследует двоякую цель. Эйвери не хватает смирения и самодисциплины. Возложив на вас ответственность за его материальное благополучие, я надеюсь создать прочную основу для вас обоих.

Разумеется, если вы уже сейчас поняли всю нелепость ваших притязаний, то смело можете отказаться от сделки. Милл-Хаус перейдет к Эйвери, а вы, при условии вашего публичного признания, что место женщины дома, под опекой мужчины, получите в качестве компенсации приличное содержание. Однако если ваше имя еще хоть раз будет упомянуто в связи с этими суфражистками — вы лишитесь всего!

С уважением, Горацио Элджернон Торн.

С чувством какого-то непонятного удовлетворения Лили смяла письмо. Этот противный, самонадеянный… болван! Ее губы сжались, превратившись в тонкую линию, на щеках выступил яркий румянец. Как он посмел неуважительно отзываться о ее семье? Пусть появление Лили на свет было не совсем законным, однако ее родители по крайней мере сумели оградить ее от насмешек благочестивых ханжей вроде Горацио Торна. Что касается брака, то он в ее глазах ни в коей мере не мог служить порукой безопасности, благополучия и счастья. Вступая в брак, женщина становится собственностью мужчины и обязана мириться с его капризами и грубыми выходками. Даже ее дети по закону принадлежат только ему. Достаточно вспомнить ее собственных сводных брата и сестру…

Усилием воли Лили отбросила мучительные воспоминания и вернулась к завещанию. Едва ли она могла принять предложение Горацио. Ее вообще удивляло, как этому старому лису удалось написать подобное распоряжение. Разумеется, кто-нибудь обязательно оспорит его в суде. Но кто?

Дочь Горацио? Вдова его сына? И уж наверняка этот самый Эйвери Торн.

Вместе с тем, подумала Лили, и у нее снова засосало под ложечкой от тревожного предчувствия, смешанного с надеждой, если никто не станет его оспаривать и она, приняв вызов Горацио, сделает поместье процветающим… Мысль показалась ей заманчивой. Тогда ей не придется беспокоиться ни о хлебе насущном, ни о плате за жилье. И кто знает, быть может, она со временем познакомится с людьми, разделяющими ее убеждения. Возможно, ей даже удастся встретить родственную душу — человека, который не станет требовать от нее безоговорочной преданности, поставив ее тем самым в рабскую зависимость от него.

Улыбка исчезла с ее губ. Слишком уж она размечталась! Разумеется, кто-нибудь непременно оспорит завещание.

Чья-то тень упала на лист бумаги, который Лили сжимала в руках. Она почувствовала запах сирени и подняла глаза.

Невестка Горацио, Эвелин Торн, стояла перед ней в ярких лучах солнечного света, проникавшего через окно. Ее сжатые в кулачки руки чуть заметно подрагивали. Солнце обесцветило румянец на ее щеках, и без того светлые волосы теперь казались совсем белыми, что делало Эвелин похожей на полуденный призрак, слишком робкий, чтобы являться по ночам.

— Вы, наверное, захотите собрать ваши вещи, — нерешительно обратилась к ней Эвелин. — Может, послать за возницей? То есть… если вы сами так решите.

Лили с недоумением уставилась на нее.

Эвелин робко улыбнулась:

— Вы ведь переедете жить в Милл-Хаус? Я хочу сказать, что мне кажется пустой тратой средств содержать две резиденции сразу.

Ее дружелюбие, в то время как Лили не ожидала ничего, кроме открытой враждебности, было поистине неотразимым. Девушка печально улыбнулась:

— Вряд ли ту комнатушку, которую я снимаю, можно назвать резиденцией, миссис Торн. Щеки Эвелин порозовели..

— Извините меня, — пробормотала Лили, поднявшись с места.

Она была на целую голову выше собеседницы и теперь, с близкого расстояния, ей стали виднее морщинки, проступавшие на лице Эвелин и покрывавшие тонкой сеткой ее шею. Она была старше, чем показалось Лили при их первой встрече, — скорее тридцати пяти, чем двадцати пяти лет от роду.

Лили засунула письмо в карман блузы.

— Я обречена на поражение, миссис Торн. Едва ли я в состоянии выполнить условие завещания вашего свекра. Понятия не имею, с чего следует начинать, если собираешься управлять усадьбой.

— Понимаю, — кивнула Эвелин. — Разумеется, мне и в голову не придет вмешиваться в чужие дела, но если мне позволено будет дать вам совет, то я думаю, в Милл-Хаусе существует определенный порядок вещей, который следует поддерживать, чтобы поместье приносило прибыль.

Лили бросила на нее задумчивый взгляд. Без сомнения, Эвелин права. Вряд ли смерть Горацио прервала обычную повседневную работу в усадьбе. Если бы только у нее хватило времени, чтобы разобраться во всем самой…

— А как же дочь мистера Горацио? Она производит впечатление женщины с сильным характером. Не будет ли она возмущена, если в ее доме поселится посторонняя дама и возьмет бразды правления в свои руки?

— Франциска? — Глаза Эвелин округлились. — Для нее этот дом всегда был не более чем временным пристанищем. Уверяю вас, ее нисколько не заботит, кто живет в доме или заправляет делами в поместье. К тому же покойный Горацио хорошо обеспечил ее, так же как моего сына и меня.



— Есть еще мистер Эйвери Торн, — заметила Лили. — Милл-Хаус должен принадлежать ему. Без сомнения, он не преминет оспорить завещание. — Она снова оседлала любимого конька. — Ему достаточно просто появиться перед судом, чтобы наша юридическая система встала на его сторону независимо от сути дела — исключительно из-за его принадлежности к мужскому полу. Он…

— Он отбыл в Африку, мисс Бид, — мягким тоном вставила Эвелин. — Еще в прошлую пятницу.

— Что?!

— Мы получили от него письмо. Он сообщил, что намерен провести следующие пять лет, путешествуя по свету.

— По свету… — шепотом повторила Лили.

— Да. Он разочарован условиями завещания и выразил надежду, что, вернувшись через пять лет, станет владельцем Милл-Хауса.

Эвелин протянула ей руку.

— Во всяком случае, Эйвери не сможет оспорить завещание в суде, если его в это время не будет в Англии. Так что пока его дальнейшие планы не прояснятся, вы сможете спокойно управлять этим домом.

— Этим домом? — задумчиво промолвила Лили. Она и представить себе не могла, что Эйвери Торн добровольно откажется от Милл-Хауса. Возможно, поместье вообще ничего для него не значило. И, безусловно, он не нуждался в крыше над головой так отчаянно, как она сама.

Эвелин покраснела, ресницы ее чуть дрогнули.

— Я… то есть мы, само собой, освободим помещение, когда вам будет угодно.

— О нет! — воскликнула Лили. — Умоляю вас! Даже если бы я была согласна с условиями завещания, я бы никогда их не приняла, зная, что моя неожиданная удача оставит вас без крыши над головой.

— О, мы можем поселиться в нашем городском особняке. Он… вполне приличный. И достаточно большой.

— Но ведь это ваш дом, — настаивала Лили.

— Я бы все равно не стала жить в Милл-Хаусе, зная, что тем самым препятствую вам вступить в права владения. — На чистом, гладком лбу Эвелин появилась упрямая складка. — Пожалуй… — Молодая женщина бросила на нее беспокойный взгляд. — То есть я хотела сказать, если мы возьмем на себя часть расходов, не могли бы мы…

— Да?.. — подхватила Лили.

— Не могли бы мы все вместе поселиться там? Лили изумленно уставилась на нее.

— В доме, — внесла ясность Эвелин.

Дом. Лили вдруг ощутила неизъяснимую тоску. У нее никогда не было собственного дома — только комнатушки под чердаком и мансарды в городе, да еще снятые на время коттеджи где-нибудь в сельской глуши.

Она еще раз обдумала стоявший перед ней выбор. Она могла получить княжеское содержание и жить безбедно до конца своих дней, дав слово не высказываться вслух по вопросу, относительно которого придерживалась самых твердых убеждений, или же попробовать рискнуть.

— Да, — тихо отозвалась она. — Думаю, это возможно. Но сначала мне нужно будет уладить кое-какие дела. Я приеду в Милл-Хаус к концу недели.

Еще никогда и никому не удавалось заставить ее держать язык за зубами.

Глава 2

Девон, Англия Сентябрь 1887 года

— Мы почти на месте, мисс Бид, — произнес возница,

Подмигнув ей, и снова обратил все внимание на лошадь.

Лили дала себе слово не раскрывать рта. В конце концов, ей не раз случалось бывать в домах аристократов. Некоторые друзья ее отца владели баснословно богатыми поместьями. Впрочем, подумала она с усмешкой, до сих пор ей еще ни разу не приходилось видеть усадьбу, которая в один прекрасный день может стать ее собственной.

Жалкая кляча свернула с кипарисовой аллеи на дорогу, ведущую к дому, и тут Лили забыла обо всем и широко раскрыла рот.

Милл-Хаус поражал своей красотой. Здание, построенное около ста назад, было облицовано бутовым камнем, добывавшимся в местных карьерах, и тщательно обтесанные блоки поблескивали в теплом утреннем свете. Главный фасад выходил на юг, и по обе стороны от парадного крыльца строго симметрично располагались высокие окна. В их начищенных стеклах отражалось безупречно голубое небо.

Как и подобает сельскому дому, никакие деревья или сады не заслоняли вид, и лишь один старый кипарис возвышался за углом. Чуть поодаль маленькая быстрая речушка вилась лентой через зеленое поле, усеянное манжеткой и первоцветом, неся свои воды среди крутых, поросших мхом берегов. Еще дальше Лили могла различить фигуру пахаря, боронившего поле. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух был наполнен терпким запахом свежевывороченной глины.

Возница осадил лошадь, спрыгнул с сиденья и, обогнув карету, протянул руку Лили. Тут дверь распахнулась, и на верхней ступеньке лестницы появился мужчина средних лет в строгом костюме. У него было по-деревенски простоватое лицо, брови почти срослись на переносице, а густые седеющие волосы торчали в разные стороны. В тускло освещенном коридоре за его спиной Лили увидела множество людей — молодых и старых, по большей части женщин, хотя было и несколько юношей. На некоторых были фартуки, на остальных — рабочая одежда. Слуги.

А ее родители могли позволить себе только одну приходящую горничную!

Лили поднялась по ступенькам, и старик тут же поспешил ей навстречу:

— Позвольте представиться, мисс Бид. Мое имя Джейкоб Флауэрс.

— И какую должность вы здесь занимаете, мистер Флауэрс?

— Я дворецкий, мисс. Моя обязанность — наблюдать за слугами, работающими в доме. — Он взмахом руки указал на собравшихся людей:

— Вот они. Разрешите представить их вам?

Чувствуя, что все взоры прикованы к ней, Лили молча кивнула. Мистер Флауэрс повел ее вдоль шеренги слуг, на ходу произнося имена, а те в ответ тут же отвешивали поклоны или приседали в реверансе, словно крошечные кролики, пораженные дробинками в тире на деревенской ярмарке.

К тому моменту, когда они добрались до последней из служанок с кухни — розовощекой девушки с подозрительно туго обтягивавшим живот фартуком, — у Лили уже голова шла кругом.

— И сколько же их всего? — спросила она.

— Двадцать девять человек, мисс Бид, — гордо объявил мистер Флауэрс. — И это не считая тех, кто трудится вне дома. Разумеется, — тут его взгляд упал на беременную служанку, — скоро нас станет двадцать восемь.

— Столько людей, чтобы содержать одно-единственное здание? — изумилась Лили. О роде занятий женщин можно было без труда догадаться по загрубевшим рукам, пятнам от древесного угля и сильному запаху щелока, однако вопрос Лили относился не к ним, а к шестерым рослым, безупречно одетым молодым людям в белых перчатках. — А что они тут делают?

— Подают на стол, доставляют посылки из города. — Заметив озадаченное выражение на лице Лили, мистер Флауэрс продолжал:

— Прислуживают за обедом, ухаживают за лошадьми, опускают люстру в вестибюле. Ну, и поднимают ее, разумеется.

— Разумеется, — пробормотала она и снова окинула взглядом собравшихся.

Все лица были обращены к ней — иные казались замкнутыми, другие любопытными, а некоторые слуги смотрели на нее с тем обескураживающим презрением, которое ясно говорило: «Ты ничем не лучше меня, цыганское отродье. Ты даже недостойна стоять со мной рядом».

Сердце Лили испуганно забилось. Она лихорадочно пыталась найти нужные слова.

— В ближайшие недели, — начала она, и голос ее предательски дрогнул, — жизнь в Милл-Хаусе переменится. Те, чьи услуги я сочту ненужными, будут уволены — разумеется, с рекомендательными письмами.

— А что вы имеете в виду под словом «ненужными»? — раздался чей-то голос.

— Я говорю о тех, чей труд не является необходимым для поддержания порядка в имении.

— Не беспокойся, Пег. Для таких, как ты, крошка, тут всегда найдется занятие, — раздался чей-то мужской голос, за которым последовал взрыв хохота.

Взгляд Лили остановился на дерзком юнце.

— Уходите.

— Что? Вы не можете…

— Могу. Больше вы у меня не служите.

В течение одной долгой, томительной минуты они смотрели друг на друга ненавидящим взором. Слава Богу, длинные юбки помогли ей скрыть дрожь в коленях. Наконец, чуть слышно выругавшись, парень, тяжело ступая, удалился через все еще открытую парадную дверь. Остальные смотрели ему вслед широко раскрытыми от изумления глазами.

— Отныне в этом доме — моем доме — любой женский труд будет цениться по достоинству, и к самой последней из служанок вы должны относиться с тем же уважением, что и к шеф-повару.

— Ну-ну, не стоит слишком заноситься, — пробормотала седовласая коренастая кухарка, носившая малопочтенное имя миссис Кеттл[2].

— Я хочу, чтобы Милл-Хаус стал преуспевающим поместьем — и я, не имея знатных предков и высокого положения в обществе, смогу стать настоящей хозяйкой Милл-Хауса, не сомневайтесь. Однако признаюсь откровенно: мне очень нужна ваша помощь. Я не в состоянии справиться с этой задачей в одиночку. Если вам она покажется непосильной, если вы не пообещаете мне свою полную и безусловную поддержку, для вас здесь места нет.

— Я с вами, мисс! — дрожащим голосом отозвалась беременная горничная.

— Вот и хорошо, — ответила Лили. — Остальных я прошу как следует все обдумать и самим решить вопрос о своем будущем, а к концу недели станет ясно, чем мы располагаем. Все свободны.

Слуги разбрелись в разные стороны — кто скрылся в коридоре, кто исчез за дверью, кто поднялся вверх по лестнице. Лили осталась наедине с мистером Флауэрсом.

— Я не могу одобрить этого, мисс, — сурово сдвинул брови дворецкий. — Считаю своим долгом заметить, что решительно не одобряю ваших методов у себя в доме.

Лили, глубоко вздохнув, смело встретила гневный взгляд старика.

— Это не ваш дом, мистер Флауэрс, а мой. Однако поскольку я и мои… э-э… методы пришлись вам не по вкусу, не сомневаюсь, что вы будете рады узнать из первых рук, что мне больше не понадобятся услуги дворецкого.

— Что-о?!

— Вы свободны, мистер Флауэрс.

На какой-то миг ей показалось, что старик собирается возразить, однако он только фыркнул, отвернулся и зашагал прочь.

Лили настолько обомлела от собственной дерзости, что зажмурила глаза.

— Признаюсь, я бы охотно поддержала вас на выборах, — вдруг раздался совсем близко от нее хриплый женский голос. — То есть если бы у меня было такое право.

Лили обдало жаром. Открыв глаза, она увидела Франциску, незамужнюю дочь Горацио. Будучи уже не первой молодости, Франциска должна была считаться старой девой, однако по ее виду этого никто бы не сказал. Ее пепельно-белокурые локоны свисали над светлыми томными глазами и слегка задевали уголки губ, розовый оттенок которых казался слишком ровным, чтобы сойти за естественный. Она и одевалась не как старая дева. Ее платье из тафты переливчатого синего цвета соблазнительно зашуршало, едва она сделала шаг в сторону Лили.

— Я Франциска Торн, — сказала она. — Должна извиниться перед вами за то, что со мной нет Эви и мы не можем встретить вас как подобает. Накануне ее вызвали письмом в Итон[3]. Бернард опять нездоров — о нет, ничего серьезного, просто у мальчика слабые легкие и время от времени у него случаются приступы. Ему просто нужно немного покоя, и он быстро поправится. А Эви, если вы не успели этого заметить, действует на всех чрезвычайно успокаивающе.

Лили кивнула.

— Она просила меня поприветствовать вас от ее имени, — продолжала Франциска. — Добро пожаловать, мисс Бид. — Ее губки приоткрылись в иронической улыбке.

— Прошу прощения, мисс Торн, если мои действия показались вам слишком поспешными…

— Зовите меня просто Франциска, — отозвалась та. — Откровенно говоря, я уже собиралась перебраться в Париж, но после спектакля, который вы тут устроили… — Снова та же загадочная улыбка. — Полагаю, есть смысл задержаться на некоторое время. Вы ведь не станете возражать, правда?

— О нет, нисколько, — ответила Лили, бросив встревоженный взгляд на изысканную прическу и дорогое платье Франциски.

— Вам незачем беспокоиться из-за меня и моих слуг, мисс Бид, — ответила

Франциска, поймав ее взгляд. — Отцу всегда нравилось думать, будто в том, что касается денежных средств, я всецело завишу от него. Должна сказать, он ошибался. — Она пожала плечами. — Эвелин — совсем другое дело. После смерти мужа она вместе с Бернардом переехала сюда. С тех пор Эви никогда не покидала этот дом.

Разумеется, вы в любую минуту можете приказать ей собрать вещи.

Лили, потрясенная до глубины души, отшатнулась от собеседницы:

— О нет, что вы! Как можно!

— Почему бы и нет? — осведомилась Франциска. — Мужчины поступают так сплошь и рядом.

— Еще одна из бесчисленного множества причин, почему женщинам проще обходиться без них.

— Умоляю вас, не забудьте о том, что она первой завела об этом разговор, а не я! — Франциска поднесла руку к груди, театрально закатив глаза. — Надеюсь, небо меня за это не осудит. Пойдемте, мисс Бид, я приказала подать чай в мою комнату наверху. Сюда, пожалуйста.

Лили последовала за Франциской, на ходу окидывая взглядом роскошную обстановку дома: ковровую дорожку восточной работы, инкрустированный малахитом столик, бесценную севрскую вазу с махровыми желтовато-коричневыми хризантемами. Невзирая на явные провокации Франциски, все складывалось лучше, чем она предполагала. Она уже успела встретиться почти со всеми лицами, упомянутыми в завещании Горацио Торна, и никто из них, судя по всему, не сулил ей особых хлопот, кроме…

— Кроме Эйвери Торна, — пробормотала она. В последнее время Лили много думала о предполагаемом наследнике Милл-Хауса, и вряд ли эти мысли можно было назвать приятными, поскольку само его имя вызывало у нее острый приступ вины. А чувство вины, как ей уже пришлось в том убедиться, часто влекло за собой подозрения. — Он что-то замышляет. Я это знаю.

— Я не расслышала вас, мисс Бид, — проронила Франциска.

— Я уверена, что Эйвери Торн попытается хитростью помешать мне стать хозяйкой Милл-Хауса.

Будь проклята ее привычка высказывать мысли вслух! Франциску, однако, ее слова как будто не задели.

— А что навело вас на подобное предположение?

— Его стремление не просто попутешествовать по свету, но забраться в самую труднодоступную часть планеты, — ответила Лили. — Я считаю, Эйвери Торн намеренно старается держаться подальше от Милл-Хауса, чтобы в конце концов отнять его у меня.

— Но каким образом? — изумилась Франциска.

— Представив дело так, будто я небрежно отношусь к своим обязанностям и не обеспечиваю ему достойного содержания. А для этого ему достаточно лишить меня возможности передать ему в руки деньги, которые я обязана ему выплачивать согласно условиям завещания вашего отца. — Лили мрачно усмехнулась. — Однако у него ничего не выйдет. У моих родителей было немало друзей по всему свету, и если только он окажется в пределах суток пути от кого-либо из них, ручаюсь вам, он получит свое содержание.

— Думаю, вы заблуждаетесь на его счет, — ответила Франциска задумчиво. — Эйвери не способен на заговоры. — Она вздохнула, на лице ее отразились нежность и сочувствие. —

Он бы никогда не позволил себе заниматься интригами. По каким-то непонятным причинам он всегда считал себя прирожденным аристократом, хотя ему редко приходилось вращаться в высшем обществе. Это порой дает о себе знать самым плачевным образом. В действительности аристократические манеры для него скорее дело чести, чем этикета, хотя он первый станет это отрицать.

— Он мужчина, мисс Торн, — наставительным тоном заметила Лили, — и способен на все, когда ему нужно добиться своего.

Франциска воздела вверх руки — как показалось Лили, признавая свое поражение под тяжестью столь неопровержимых доводов.

— Прошу прощения, мисс Торн, за то, что позволила себе такие обидные слова о вашем доме, — поспешно добавила Лили. — Я понимаю, вам трудно видеть, как его отдают на растерзание первому встречному, и должна признать, что вы проявили в данном случае редкое благородство.

— О нет, что вы! Это не мой дом и никогда не был моим — как, впрочем, и для Эви тоже. Я уже говорила вам, что она переехала сюда только после гибели своего мужа Джеральда.

— Мне очень жаль.

— В таком случае вы единственная, кто об этом сожалеет. — Франциска подхватила Лили под руку и повела вверх по винтовой лестнице. — Мой дорогой братец не один год пытался сделать бедной Эви ребенка — мальчика. Едва узнав о том, что ему это удалось, старина Джерри тут же напился до бесчувствия, приказал оседлать норовистого жеребца — потому что разве может мужчина, который только что произвел на свет сына, разъезжать на мерине? — и ускакал со двора, чтобы поскорее известить об этом соседей. Первые крики новорожденного не успели заглохнуть, а он уже лежал со сломанной шеей.

— Как это печально! — воскликнула Лили.

— Джеральд был настоящим чудовищем. Эви до сих пор еще не оправилась после своего брака. Вам лучше будет услышать это от меня, чем от кого-нибудь из слуг… О моя дорогая! Надеюсь, я не слишком вас шокировала?

— Нисколько, — ответила Лили.

Ей бессчетное число раз приходилось слышать подобные истории. Женщины крайне редко подавали на развод по причине дурного обращения с ними, поскольку это почти невозможно было доказать, за исключением тех случаев, когда им наносили телесные повреждения. И лишь немногие из них решались оставить мужей, так как зачастую это означало, что им приходилось оставить и детей. Как это было с матерью Лили и ее детьми…



Усилием воли она заставила себя отвлечься от печальных мыслей. Прошло уже много времени с тех пор, как она в последний раз вспоминала о своих сводных брате и сестре.

Франциска посмотрела на нее с любопытством, однако Лили предпочла воздержаться от комментариев. Они уже достигли верхней ступеньки лестницы и оказались на площадке, от которой в обе стороны расходились коридоры.

— Отсюда мы и начнем нашу экскурсию, — произнесла Франциска. — В Милл-Хаусе двадцать две комнаты — может, чуть больше или чуть меньше. Я лично никогда не проверяла. Зато мне точно известно, что тут есть восемь спален. Могу признаться, в разное время мне доводилось ночевать в каждой из них. — В ее взгляде явно присутствовал некий двусмысленный намек.

В ответ Лили посмотрела на нее с самым невинным видом. Несмотря на строгий материнский надзор, она росла среди людей, не обременявших себя высокими нравственными принципами. Если Франциска хотела ее смутить, то ей это не удалось.

— Тогда не могли бы вы мне сказать, в какой из этих спален матрас помягче?

Франциска, изумленно посмотрев на нее, расхохоталась:

— Да, пожалуй, мне стоит остаться.

Она провела Лили через дверной проем в форме арки в маленькую галерею. На стене напротив окон висело несколько портретов. Фамильное сходство проявлялось в выразительных глазах необыкновенного сине-зеленого оттенка и пухлых, чувственных губах.

Они остановились перед недавно написанным маслом портретом, изображавшим худого, похожего на пугало подростка. У него были губы и глаза Торнов, а на крупном носу был виден след перелома. Художник предпочел — и совершенно напрасно, на взгляд Лили, — изобразить мальчика в традиционной позе аристократа. Его рука лежала на поясе, а нога была выставлена вперед. К несчастью, это только привлекало внимание к его тонким икрам и узловатым запястьям.

— Кто это? — спросила Лили.

— Это единственный из Торнов, который питает настоящую привязанность к Милл-Хаусу. Это Эйвери Торн.

Стало быть, этот костлявый длинноносый подросток и есть Эйвери Торн? Главный претендент на Милл-Хаус?

— Портрет был написан несколько лет назад, когда Эйвери только исполнилось семнадцать, — продолжала Франциска. — Я давно его не видела, но мне говорили, что с тех пор он заметно пополнел.

— Тем лучше. Скажите, а у него очень… веселый нрав? Я имею в виду, что на картине он выглядит озлобленным субъектом… — Она вдруг осеклась, густо покраснев.

— Ну-ну, — ответила Франциска, усмехнувшись, — не забывайте, речь идет о моем дорогом кузене. Однако, отвечая на ваш вопрос, должна сказать, что если те редкие письма, которые он писал моему отцу, могут служить подтверждением, то да, нрав у него действительно веселый. Даже слишком.

Лили бросила осторожный взгляд на портрет. Вполне возможно, мальчик сломал себе нос потому, что имел привычку совать его куда не следует. Глаза у него были слишком глубоко посажены… словно скрыты набежавшей тенью. Губы кривила презрительная усмешка.

Ей вдруг пришло в голову, что она так сурова к Эйвери Торну только потому, что тот собирается отнять у нее Милл-Хаус. Однако она тут же отбросила эту мысль. Будучи мужчиной, Эйвери обладал уймой возможностей обеспечить свое будущее. У нее же имелась в запасе лишь одна. Ею-то она и собиралась воспользоваться.

Глава 3

Французская колония Конго, Центральная Африка Март 1888 года

Эйвери пробирался сквозь заросли, отмахиваясь от назойливых москитов, присосавшихся к его затылку. Здесь, в самой чаще джунглей, мерзкие твари достигали размеров колибри. Он вынул изо рта обглоданный окурок сигары и выпустил клубы густого синеватого дыма, надеясь тем самым отогнать бойких кровопийц.

Эйвери подошел к лагерю, и его бывший соученик по колледжу Карл Дерман поднял глаза от отвратительно пахнувшего варева, которое он помешивал в котелке над костром. Рядом с ним, прислонившись к стволу красного дерева, сидел Джон Нейл, американец, глава их экспедиции. Несмотря на удушающий зной, он был укутан в одеяла. Глаза его были наполовину закрыты, дрожь, сотрясающая тело, свидетельствовала о болезни.

Джон подхватил малярию шесть недель назад и теперь, похудевший, изнуренный болезнью, являл собой бледный призрак того крепкого, здорового молодого человека, который прежде уверенно вел их вперед через африканские джунгли. К счастью, они находились всего в десяти милях от Стенливилля, где Эйвери провел весь день, готовя отправку Джона в Европу.

— Как дела, старина? — участливо спросил его Эйвери.

— Лучше некуда, — процедил в ответ Джон, хотя у него от озноба зуб на зуб не попадал. — Ну как, тебе удалось все уладить? Я возвращаюсь домой?

— Да, — отозвался Эйвери. — Скоро ты будешь дома.

Заметив, как напряжение схлынуло с осунувшегося лица Джона, Эйвери на миг задумался о том, куда бы поехал он сам, если бы вдруг заболел малярией. Ведь у него не было дома, где бы его ждали, надежного пристанища, где бы он мог по праву находиться и где его всегда встретили бы с распростертыми объятиями. Во всяком случае, пока не было.

— Это еще не все. — Эйвери вынул из кармана сверток. — Я получил посылку из Англии.

— От кого? — спросил Джон, и Эйвери с облегчением заметил, как в потухших глазах его друга вспыхнула искорка интереса.

Вместо ответа Эйвери надорвал бумажную обертку. Оттуда выпал конверт, на верхней стороне которого твердым почерком было нацарапано его имя. С обратной стороны можно было прочесть: «Лилиан Бид, Милл-Хаус, Девон, Англия».

— Это от той женщины, — произнес он.

— Какой еще женщины? — осведомился Карл, не скрывая любопытства. — У тебя нет знакомых женщин. Ты никогда не был дамским угодником. Если только, конечно, ты не вел втайне от всех двойную жизнь, пока учился в колледже, — одну в качестве хилого занудливого школяра, а другую — блестящего и остроумного покорителя женских сердец.

— Меня бы это не удивило, — пробормотал Джон. — Старина Эйвери всегда казался мне настоящим хамелеоном в человеческом обличье. — Лицо американца поблескивало в свете бивачного костра от выступивших на нем капель пота. — Это проклятое путешествие, похоже, не принесло ему ни малейшего вреда. Мне бы не хотелось напоминать об этом вам обоим, но именно я призван быть энергичным толстокожим руководителем этой экспедиции. Эйвери отведена в ней роль чахоточного, хотя и не лишенного остроумия хроникера.

Эйвери в ответ смущенно пожал плечами. Без сомнения, в словах его друга содержался сладковато-горький привкус правды. Прежде он даже представить себе не мог, что ему придется вести жизнь, полную опасностей. И уж вовсе он не предполагал, что будет чувствовать себя в такой обстановке как рыба в воде.

— Я уверен, что все наладится, как только ты встанешь на ноги, Джон. — Смущенный оборотом, который принял их разговор, Эйвери решил сменить тему. — И как только, черт побери, ей удалось переправить его сюда?

— У женщин есть свои способы, — загадочно произнес Карл.

С помощью ножа он соскреб остатки мяса из консервной банки в почерневший котелок, после чего облизал лезвие языком.

— Неужели там, откуда ты приехал, тебя не учили самым простым правилам поведения за столом? — спросил Джон, не скрывая недовольства.

Единственным ответом Карла было щелканье крышкой карманных часов, которую он то открывал, то закрывал. Как он сам однажды признался Эйвери, этот звук напоминал ему о том, что ни один человек на свете не может утверждать с уверенностью, что принесет ему следующий час, не говоря уже о завтрашнем дне. И еще о том, что его имя, семья, дом, имущество — словом, все, чем он дорожил, может кануть в небытие за считанные мгновения. Так случилось и с Карлом: Гражданская война привела к разорению его родного графства и гибели всего его аристократического рода.

Пока Эйвери размышлял об этом, Карл сказал не поднимая глаз:

— Почему бы тебе не прочесть нам это проклятое письмо?

Эйвери вскрыл сверток, сунул руку в образовавшееся отверстие и, перевернув его, вытряхнул оттуда какие-то бумаги. Восемнадцать десятифунтовых банкнот упали на раскисшую от дождей почву.

— Это еще что такое, черт побери?

— Может быть, письмо все объяснит, — предположил Джон.

— Ты прав, — отозвался Эйвери и принялся читать вслух:

— «Мистер Торн, меня заверили в том, что все путешественники, следующие через Конго, рано или поздно останавливаются в месте под названием Стенливилль, так что это письмо непременно застанет вас там. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности и сообщите, куда именно я должна буду отправлять свою корреспонденцию в будущем? Вы, конечно, едва ли отдаете себе отчет в том, что если я не смогу обеспечить вам достойное содержание, то тем самым нарушу условия завещания вашего дяди и, следовательно, поставлю под угрозу собственные виды на наследство».

И как только эта девчонка посмела усомниться в моей порядочности?! — подумал Эйвери, не веря собственным глазам. Да она просто смеется над ним! Неужели она и впрямь думала, что сможет взять верх в этом абсурдном состязании, в которое вовлек ее — вернее, их обоих — покойный Горацио?

— «В действительности, — продолжал читать он, — мне хочется думать, что ваше продолжительное отсутствие является следствием простого совпадения, а не намеренного стремления оказаться вне пределов досягаемости для меня».

— Что за вульгарная, подозрительная… особа! — не сдержавшись, выпалил Эйвери. — Нет, вы только послушайте, что она пишет: «Тем не менее, когда имеешь дело с мужчинами, никакие предосторожности не покажутся излишними»! Мужчинами? — Его брови поползли вверх. — Прежде всего я аристократ! Впрочем, осмелюсь заметить, что, судя по всему, мисс Вид так редко приходилось сталкиваться с настоящими аристократами, что вряд ли она способна узнать кого-либо из них при встрече. Карл изумленно уставился на него.

— Какое богатое воображение, — пробормотал он.

— Я даже не стану допытываться, на что ты намекаешь.

— Тем лучше, — отозвался Карл. — Так что там с этим письмом? — Он замер в выжидательной позе.

— «Я непременно найду способ передать вам в руки ваше содержание, — продолжал читать Эйвери. — Теперь к делу. Я просмотрела счета, которые вы оставили неоплаченными после вашего внезапного бегства из Лондона…» Бегства из Лондона! Эта маленькая нахалка пытается представить дело так, будто я предпочел скрыться самым недостойным образом!

Из горла Джона вырвался хриплый смешок.

— Клянусь, еще никогда в жизни мне не было так весело. Наконец-то ты встретил женщину, которая не уступит тебе в убийственном сарказме.

Эйвери предпочел оставить его слова без ответа. Кроме того, этот человек еще не оправился после болезни. Он перевернул листок.

"Я просмотрела те счета, которые вы оставили неоплаченными после вашего внезапного бегства из Лондона, и оплатила их. Без сомнения, только из-за моего плебейского происхождения я едва не лишилась чувств, когда мне на глаза попался один счет на сумму в пятьдесят фунтов за камзол для охоты! Умоляю вас, сэр, удовлетворите мое любопытство! Неужели нельзя охотиться в обычном камзоле? Или вы полагаете, что лиса станет возражать?

Думаю, нет нужды говорить о том, что впредь я не намерена оплачивать подобные счета. Я решила выделять на ваше содержание по сто восемьдесят фунтов каждые три месяца.

Если вы сочтете, что их недостаточно, советую вам умерить ваши запросы.

Искренне ваша, Лилиан Бид.

P.S. Вас ждут в Милл-Хаусе на Рождество. Ваше путешествие по Африке поразило воображение вашего кузена Бернарда".

— Что за чудесная женщина! — воскликнул Карл. — Клянусь, сразу по возвращении в Англию сделаю ей предложение.

Эйвери, приподняв бровь, посмотрел на друга.

— Чепуха. Она не в твоем вкусе.

— Почему ты так решил? — осведомился Карл насмешливо.

— Да потому, что ты, Карл, как и любой мужчина, знающий в этом толк, прежде всего ищешь в спутнице жизни мягкость и женственность, а в ней нет ни того ни другого. Я видел ее изображение в одном из дешевых листков, которые печатают радикалы. В лучшем случае она тощий как жердь, со впалыми щеками ведьменыш.

— Ведьменыш? — Джон с недоумением приподнял голову.

— Ведьменыш. Имя существительное. Ведьма, которая еще не успела достичь зрелости. Переходная ступень к настоящей британской старой ведьме, — произнес Эйвери лекторским тоном.

— Но ведь газеты могли умышленно представить ее в неприглядном свете, — возразил Джон.

Эйвери окинул взглядом улыбающиеся лица друзей и мысленно поблагодарил Лили Бид.

— Джон, старина, любая мало-мальски красивая женщина может добиться всего, чего хочет, обладая достаточно приятным лицом, случайным оттенком радужной оболочки глаз и густыми мягкими волосами. А если она к тому же еще и умна, то ей достаточно в придачу к тому, чем уже наградила ее природа, заставить свои губки чаще улыбаться, и тогда она может быть уверена, что всю жизнь ее будут холить, нежить и всячески ублажать.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Карл.

— Только то, — ответил Эйвери, — что если мисс Бид, как о том можно судить из ее писем действительно умная женщина, хотя и несколько докучливая, то, обладай она хотя бы малой долей миловидности, давно бы уже вышла замуж.

Джона его слова не убедили.

— А тебе не приходило в голову, что автор иллюстрации намеренно изобразил ее уродливой, поскольку не разделял ее политических убеждений?

— Вот именно. Ее политических убеждений. Что только лишний раз подтверждает правоту моей теории насчет ее внешности. Посудите сами, джентльмены. — Эйвери снисходительно улыбнулся в ответ на непонятливость своих друзей. — Вам когда-нибудь приходилось встречать хоть одну миловидную суфражистку?

Девон, Англия Август 1888 года

— Алле гоп! — Лили подпрыгнула, обхватила руками колени и с сильным плеском, который почему-то принес ей столь же сильное удовлетворение, вошла в воду в самой середине пруда у мельницы. Затем она вынырнула и, смеясь, энергично встряхнула головой, разбрасывая вокруг себя мелкие брызги, окружившие сверкающим ореолом ее мокрые кудри, прежде чем упасть в покрытую рябью воду. Бернард, стоя на берегу, смотрел на нее как зачарованный.

— Ну а теперь твоя очередь, приятель! — крикнула мальчику Лили, жестом приглашая его следовать за ней.

— Может, мне лучше подождать, пока я не научусь хорошо плавать? — нерешительно отозвался Бернард. Лили зажала пальцами ноздри.

— Ты уже отлично плаваешь.

Желтоватое, болезненное лицо мальчика покрылось румянцем удовольствия, и Лили мысленно возблагодарила судьбу за озарение, заставившее ее ускользнуть на время от чересчур бдительного ока Эвелин, чтобы дать Бернарду несколько уроков плавания. Судя по всему, то обстоятельство, что она была единственным ребенком в семье двух вольнодумцев, имело свои преимущества, подумала девушка, перевернувшись на спину, в то время как Бернард осторожно спускался вниз по откосу. Спустя мгновение она услышала, как он вошел в воду. Бульканье, тихий возглас… Она с замиранием сердца ждала, пока наконец не услышала его дыхание — ровное, без малейших следов одышки, которая так часто его мучила.

— Вы действительно думаете, что я неплохо плаваю? — робко осведомился мальчик, изо всех сил шлепая руками по воде.

— Превосходно, — заверила его Лили, снова перевернувшись в воде и отталкиваясь ногами от дна, так что ее подбородок то появлялся над поверхностью, то снова скрывался под водой. — Я сомневаюсь в том, что кто-нибудь из твоих одноклассников умеет плавать хотя бы наполовину так же хорошо. Если только умеет вообще, — добавила она не без ехидной усмешки. — Считается, что это не самое подходящее занятие для аристократов.

— Ну, положим, мне оно нравится, — заявил Бернард. — А ведь я аристократ. Разве не так?

— Вне всякого сомнения. Ее ответ успокоил мальчика.

— А для тебя очень важно быть аристократом, Бернард? — спросила она его.

На худом, осунувшемся личике мальчика отразилось крайнее изумление.

— Конечно. Ведь я же Торн. Я должен быть настоящим англичанином… достойным своих предков. Без аристократов наш мир перестанет быть цивилизованным.

— Кто тебе это сказал? — насмешливо спросила Лили.

Однако Бернард не склонен был шутить, когда дело касалось таких серьезных вещей.

— Эйвери Торн.

— Гм…

Ей бы следовало сразу догадаться. Эйвери Торн. Признанный кумир подростков и любителей бульварного чтива.

— Что-нибудь не так?

Бернард, который всегда отличался редкой восприимчивостью к чувствам других людей, снова казался обеспокоенным.

До чего же больно ей было видеть это выражение на лице десятилетнего мальчика! Лили готова была сделать все, что в ее власти, чтобы оно больше не появлялось. Сегодня они оба решили немного отдохнуть — она от всех обязанностей и хлопот, связанных с управлением усадьбой, а он от своих стараний стать аристократом.

— О нет, нисколько.

Солнце согрело лицо Лили, и она снова перевернулась на спину, чтобы поплавать в прохладной воде. Ее волосы разметались по глади пруда подобно черному шелку. Она улыбнулась, и наслаждение, которое доставляли ей эти простые движения, передалось Бернарду. Мальчик улыбнулся ей в ответ.

— Хочешь, я научу тебя нырять?

Лили стояла рядом с Франциской на верхней ступеньке парадного крыльца и постукивала пальцами по конверту, прижатому к подбородку. Внизу возница и старший садовник Хоб пытались извлечь тяжелый деревянный ящик со дна телеги.

— Это что, еще одно послание от одной из твоих бывших горничных? — поинтересовалась Франциска, озадаченно глядя на телегу. — И как только тебе удалось выдать всех этих девушек за вдов с маленькими детьми, а потом найти им новых хозяев? Неужели никому не показалось странным, что за последние два года у тебя в доме появилось по крайней мере двадцать недавно овдовевших служанок?

Лили ничего не ответила. Они не раз касались в разговорах этой темы. Штат Милл-Хауса состоял преимущественно из молодых незамужних женщин, оказавшихся в «интересном» положении. После появления младенцев на свет Лили снабжала своих подопечных письмами с самыми безупречными рекомендациями, приличным выходным пособием, а в случае нужды — даже поддельными копиями брачных свидетельств, после чего переправляла их в отдаленные поместья, владельцы которых остро нуждались в прислуге. Такое положение дел как нельзя лучше устраивало всех, и Лили не понимала, почему это так забавляло Франциску.

— Как по-твоему, что там может быть? — шепотом осведомилась Эвелин, показав рукой на деревянную упаковочную клеть.

Лили с законной гордостью хозяйки окинула взглядом Милл-Хаус. Ступеньки розового гранита были отполированы до блеска, медная табличка на дверях сияла в ярких лучах солнца, обитая бронзой деревянная дверь сверкала и искрилась.

— Наверное, это бомба, которую решили подложить нам твои суфражистки, Лили, — сказала Франциска. — Клянусь, что Полли Мейкпис это так просто с рук не сойдет. Лили бросила на нее взгляд, полный мягкого укора. Возможно, Полли Мейкпис была и не самой приятной личностью на свете, однако ее вклад в некоторые важные вопросы, касающиеся защиты прав женщин, никто не мог бы оспорить.

— Это письмо пришло вместе с ящиком? — спросила Эвелин.

Лили утвердительно кивнула.

— Тогда почему бы тебе не прочесть его нам? — предложила Франциска.

— Оно адресовано не мне, а Бернарду, — ответила Лили, не скрывая разочарования.

— Бернард еще на прошлой неделе вернулся в школу, — заметила Франциска. — Я уверена, что он не станет возражать, если мы ознакомимся с указаниями, касающимися содержимого ящика, — ведь что бы там ни было, мы должны как следует о нем позаботиться.

— Да, — подхватила Эвелин. — Полагаю, Бернард с тобой бы согласился.

— Вы так думаете? — спросила Лили. Обе женщины энергично закивали.

— Что ж, если вы считаете, что меня никто не упрекнет в излишнем любопытстве…

— О нет, что ты! — нетерпеливо воскликнула Эвелин.

— Тебя, Лили? — подхватила Франциска, глаза которой округлились в притворном ужасе. — Никогда!

Лили решила сделать вид, что сдалась. Открыв конверт, она вынула оттуда листок бумаги.

— Это от него, — объявила она с нескрываемым ликованием в голосе.

В дальнейших объяснениях не было нужды. Эвелин поджала губы, изображая из себя благожелательного цензора, а на лице Франциски появилась усмешка.

Лили откашлялась.

— Вот что он пишет: «Дорогой кузен, а также все прочие, к кому в руки попадет это послание. — Она невольно фыркнула. — Надеюсь, тебе придется по душе Билли как самый совершенный образчик злобного мужененавистника, созданный насмешницей природой, какой только сохранился до сих пор в наиболее отдаленных уголках земного шара. В действительности Билли, которого ты видишь перед собой, — самка. Пожалуйста, будь так любезен передать твоему дорогому стражу, что любое сходство между стариной Билли и, скажем так, кое-кем еще является чисто случайным. Даже имя Билли, столь близкое по звучанию к ее собственному, не более чем любопытное совпадение».

— Почему ты смеешься, Лили? — обиженно спросила Эвелин. — Этот негодник еще осмеливается язвить на твой счет!

— Я знаю, — расхохотавшись, ответила Лили. — Он самый несносный человек из всех, кого я знала, и даже не скрывает этого!

— Продолжай, — попросила Франциска.

— «Итак, я решил, что из рыцарских соображений нам, мужчинам, лучше изменить пол Билли, поскольку это создание совершенно не поддается дрессировке. Вышеупомянутый Билли держал в страхе целую деревню до тех пор, пока он (или она, или оно) не пал жертвой меткого выстрела из моего „руджера“ сорок четвертого калибра. Позволю себе скромно добавить, что этот выстрел привел к тому, что люди из местного племени объявили меня богом». Ха! — не удержалась Лили.

— Лили, прошу тебя! — взмолилась Франциска.

— Ох, ну ладно. — Она снова вернулась к письму:

— «Быть богом довольно приятно, дорогой кузен. Я непременно советую тебе когда-нибудь испробовать это на себе, хотя должен заметить, что при нынешних обстоятельствах твое возведение в сан божества весьма маловероятно. Но не отчаивайся, Бернард. Могу тебя заверить, что в Америке, Африке и даже в Британии еще осталось немало таких мест, где мужчина волен сам решать свою судьбу». Этот самодовольный, высокомерный…

— Дай-ка мне закончить, — раздраженно прервала Франциска и, выхватив письмо, быстро пробежала текст глазами, чтобы найти место, на котором остановилась Лили. — «Вместе с тем божественность тоже имеет свои теневые стороны, одна из которых состоит в том, что я дал слово задержаться на некоторое время у своих новых друзей. Они хотят, чтобы я отправился вместе с ними в ежегодное паломничество на поиски их тотема. Это означает, что мое возвращение в Англию, к сожалению, откладывается еще на год. Возможно, мы увидимся на следующее Рождество. А до тех пор ты всегда в моих мыслях и планах. Передай мой сердечный привет твоей матери, твоей тетушке Франциске и, разумеется, Той, Кого Следует Слушаться». И внизу подпись: «Твой кузен Эйвери Торн».

Франциска сложила письмо и убрала его в конверт.

— Как вы думаете, кто этот Билли? — Взгляд Эвелин был обращен на деревянную клеть, которую двое мужчин безуспешно пытались открыть,

— Кто знает! Лично я была бы очень признательна мистеру Торну, если бы он перестал заваливать Бернарда сувенирами на память о своих «Необыкновенных путешествиях»[4], — отозвалась Лили, зная, что голос выдал ее досаду. — Дом и так уже переполнен всевозможным хламом: головными уборами маори, статуэтками божеств плодородия, чучелами животных…

— Осторожнее, Лили, — перебила ее Франциска. — Со стороны может показаться, что ты завидуешь.

— Так и есть, — невозмутимо призналась Лили. — Кто бы не стал завидовать человеку, который слоняется по всему миру, пишет рассказы, посылает их в газеты и обеспечивает себе приличный доход, потакая своим детским капризам?

Франциска смущенно пожала плечами. Она только что вернулась из Парижа, где провела целых три месяца, потакая собственным капризам.

— А я ему совсем не завидую, — вставила Эвелин. — Я вполне довольна своей нынешней жизнью и думаю, что то же самое относится и к тебе, Лил.

— Это верно, — согласились она. — Однако мне казалось, что целью завещания Горацио Торна было заставить своего племянника остепениться и вынудить его в течение пяти лет вести скромное, неприметное существование. Что ж, нам осталось ждать еще три года, однако я не вижу никаких признаков того, что мистер Торн всерьез намерен исправиться. Напротив, он с каждым месяцем становится все более безответственным. Да что там говорить, за один только минувший год он не раз рисковал своей жизнью — если только те отчеты, которые он мне присылал, могут служить доказательством, в чем я сильно сомневаюсь. Кто поверит, будто этот… этот костлявый переросток, которому под силу только ворон пугать, способен на такие подвиги? Печатался ли хоть раз в газетах его портрет? Ну конечно же, нет. Иначе хвастливые заявления мистера Торна лишились бы всякого правдоподобия. Не так ли, Эви? Молодая вдова покорно кивнула.

— Вот видишь, Франциска, Эвелин со мной согласна.

— Эвелин всегда с тобой согласна, — устало отозвалась Франциска. Ее внимание было привлечено к вознице, который как раз в эту минуту засучил рукава, обнажив мускулистые руки. — Мне его рассказы кажутся весьма занимательными.

— Ничего не могу поделать, мисс Лили, — произнес Хоб, утирая лоб ладонью. — Уж слишком крепко его запечатали. Придется обратиться к Драммонду, чтобы он дал нам еще людей на подмогу.

— Проклятие! — пробормотала Лили.

Она не желала просить управляющего фермой о чем бы то ни было. Драммонд был убежденным женоненавистником. К несчастью, он, кроме того, был лучшим управляющим фермой во всем графстве.

— Большего стыда невозможно себе представить, — заметила Франциска.

Услышав разочарованный вздох, возница посмотрел на нее, вскочил на ящик и принялся что было силы бить по нему ломом, словно неандерталец, пронзающий копьем мамонта, так что щепки полетели в разные стороны. Франциска рассмеялась, возница поднапрягся, и передняя часть ящика отскочила, рухнув с громким треском на землю.

Да, подумала Лили с восхищением, что ни говори, а Франциска умеет найти подход к мужчинам!

Размахивая рукой перед лицом, чтобы разогнать пыль, она спустилась по ступенькам и, прищурившись, заглянула внутрь ящика.

— Что там? — спросила Эвелин. Лили окинула оценивающим взором чудовищное создание, смотревшее на нее из темноты остекленевшими глазами.

— Похоже на крокодила. — Она глубоко вздохнула. — По меньшей мере двенадцати футов длиной. Поместите его рядом с чучелом кафрского буйвола, Хоб.

Глава 4

Александрия, Египет — Апрель 1890 года

— «Дорогой Торн». Действительно ли мне почудилась прохладная нотка в этом обращении или я стал не в меру придирчив? — спросил Эйвери, вынув изо рта сигару и окинув взглядом своих слушателей: Карла, Джона, вернувшегося в экспедицию после восьми месяцев лечения, и нового спутника, которого они подобрали в Турции, Омара Сулеймана.

Карл и Джон нетерпеливо замахали руками, требуя, чтобы он продолжал чтение. На их лицах играли отблески света от фонарей, висевших над парадным входом отеля. Далеко внизу в призрачном лунном свете виднелось целое скопление судов разных видов и размеров, заполнивших гавань Александрии.

— «Дорогой Торн. Вот ваши деньги». Да, такое приветствие никак не назовешь теплым. Ну ладно, слушайте дальше. Колкости этой особы вызывают у вас неизменный интерес, и это выше моего понимания.

Откровенная ложь, признался себе Эйвери, стряхнув пепел с сигары. Он-то прекрасно знал почему. Лили Бид не только умудрялась найти его везде, в какой бы уголок света ни забрасывала его судьба, но и превратила их переписку в своего рода литературный поединок, в котором она зачастую оказывалась победительницей.

Сам Эйвери не мог отрицать, что их обмен посланиями становился интересным и даже по-своему важным для него — разумеется, до известных пределов. Конечно, если мужчине приходится проводить долгие месяцы без женского общества, то любой знак внимания со стороны прекрасного пола доставлял ему удовольствие.

— Перестань смотреть с таким видом на письмо, Торн, — если, конечно, мисс Бид не выдала на этот раз какую-нибудь особенно блестящую остроту.

— Нет, — ответил Эйвери, — и тебе не стоит слишком себя обнадеживать, Джон. — Он поднес письмо поближе к свету и продолжил:

— «Бернард снова настоял на том, чтобы я прочла ваше письмо — и вскрыла последний присланный вами ящик с грузом, — прежде чем передать его (я имею в виду письмо, Торн, а не ящик) ему в руки. Умоляю вас, Торн, перестаньте забивать Милл-Хаус всяким хламом, оставшимся на память о ваших якобы смертельно опасных приключениях! Ваш последний подарок теперь хранится рядом с чучелом кафрского буйвола и — что за прелестное прозвище вы дали той жалкой облезлой кошке! — ах да, Призраком Смерти из Непала. Постарайтесь впредь сдерживать ваш писательский энтузиазм, Торн. Бедняга Бернард отнесся к вашему рассказу о том, как этот зверь чуть не разорвал вас на части, совершенно серьезно». Забавно, — произнес Эйвери, — мое плечо — тоже.

— Так, значит, она не верит в то, что тигр действительно тебя помял? — наконец произнес молчавший до сих пор Омар. — Как может простая женщина подвергать сомнению слова великого Эйвери Торна?

Эйвери удостоил Омара добродушной улыбкой. Молодой турок присоединился к их группе с вполне определенным намерением — путешествовать вместе с «одним из величайших исследователей в мире».

— В самом деле, как? — спросил Эйвери и продолжил чтение, прежде чем Карл успел вставить хотя бы слово:

— «На тот маловероятный случай, если во всей этой истории с тигром есть доля правды, считаю своим долгом ради Бернарда предупредить вас, чтобы вы не рисковали так глупо своей жизнью». Как будто есть более разумные способы ею рисковать. Только мужчина способен выслушивать подобные заявления, сохраняя при этом серьезное выражение лица!

— Ого! — произнес Джон. — Пожалуй, это сильно сказано.

— Ха! — отозвался Эйвери. — Это лишь разминка. Послушайте дальше: «А на тот случай, если вы совершенно потеряли счет времени из-за вашей неукротимой страсти к перемене мест, более подобающей мальчишке, чем взрослому мужчине…» Потише, Карл. Твое фырканье меня отвлекает, «…полагаю, вам сейчас самая пора вспомнить о том, что у вас есть еще и обязанности. Я не имею в виду Милл-Хаус, который, по всей видимости, скоро перестанет быть предметом ваших забот-..»

— Она, должно быть, шутит, — заметил Карл.

Однако эта женщина и не собиралась с ним шутить, будь она неладна! Эйвери покрепче зажал в зубах сигару. Ее желание во что бы то ни стало заполучить Милл-Хаус превратилось в навязчивую идею и не могло принести ей ничего, кроме горького разочарования. Он даже и в мыслях не допускал, что Лили Бид окажется выброшенной на улицу, так как считал себя перед ней в долгу за те годы вольной, беззаботной жизни, которые она ему подарила. У него возникло подозрение, что ей так же не терпелось стать хозяйкой Милл-Хауса, как и ему самому, и это было хуже всего. Милл-Хаус был его домом, обещанным ему еще в детстве. Его.

— Знаешь, — произнес Карл, — мне кажется, большой беды не будет, если хозяйкой Милл-Хауса останется мисс Бид. Мне с трудом верится в то, что ты по доброй воле возьмешь на себя ответственность за эту — как ты там ее назвал? — «особу с ядовитым язычком и непомерными претензиями».

— Я пока еще об этом не думал, но ты, конечно, прав. Ну да ладно, черт с ней!

— Не понимаю, — вмешался Омар. — Если мисс Бид потеряет Милл-Хаус, то с какой стати Эйвери должна заботить ее судьба? Судя по тому, о чем вы мне рассказывали, Горацио Торн в своем завещании выделил ей приличное содержание.

— Только в том случае, если она публично откажется от своих взглядов на эмансипацию и впредь будет вести тихое, незаметное существование, порвав все связи со своими единомышленницами. — Эйвери кивнул в сторону Карла, который то и дело с ленивым видом щелкал крышкой карманных часов. — Объясни ему, Карл. Ты был верным слушателем ее писем в течение трех лет. Как по-твоему, способна эта женщина держать язык за зубами?

— Ни в коем случае, — ответил тот.

— Даже если так, при чем тут Эйвери? — допытывался Омар.

Эйвери помахал в воздухе рукой, в которой держал сигару. Ее кончик слабо мерцал в полутьме.

— Омар, дружище, не забывай, что я — английский аристократ!

Джон выразительно застонал, Карл ухмыльнулся, однако Эйвери не обращал на них ни малейшего внимания.

— По каким-то никому не ведомым причинам английского аристократа воспитали так, что он не может позволить ни одной упрямой особе женского пола страдать от последствий собственных поступков. Не спрашивай меня почему. Это загадка, на которую нет ответа.

— Прошу тебя, — произнес Омар, не скрывая нетерпения. — Мне все же не совсем ясно.

Эйвери предпринял еще одну попытку:

— Как только весь этот фарс подойдет к концу, мисс Бид останется без средств к существованию. А поскольку я джентльмен, значит, я не смогу вышвырнуть ее из Милл-Хауса. Следовательно, мне придется взять на себя заботу о ее пропитании — задача, которая по понятным причинам не особенно меня вдохновляет. Только представьте себе перспективу каждый день завтракать в обществе женщины, которая отзывается о твоей жизни не иначе как об «одном непрерывном потворстве мужскому тщеславию»!

— Кажется, теперь я понял, — неуверенно промолвил Омар.

Эйвери с наслаждением затянулся сигарой, выпуская клубы ароматного дыма. Как ни странно, такая идея, как выяснилось, совсем его не пугала.

— Может быть, теперь ты дочитаешь письмо до конца? — взмолился Джон.

— На чем бишь я остановился? Ах да. Мисс Бид в своей обычной деликатной манере дала понять, что не собирается уступать мне Милл-Хаус. Далее она пишет: «Я говорю о Бернарде. Несмотря на то что мальчик время от времени страдает от болезней, которые так беспокоят его мать, — тут Эйвери сдвинул брови, — он продолжает учиться, и весьма успешно. Эвелин хотела забрать его домой, однако опекуны Бернарда из правления банка заявили, что они обязаны следовать указаниям Горацио и не отпустят ее сына из школы до тех пор, пока мы не докажем, что состояние здоровья мальчика ухудшилось. Я нахожу возмутительным то, что в этой стране слово мертвого мужчины значит больше, чем желание живой женщины. Вы, конечно, со мной не согласитесь».

Однако на сей раз он с ней согласился. Это и впрямь было возмутительно. Он хорошо помнил, как Горацио давал такие же указания относительно его самого: «Мальчик должен стойко переносить болезнь, пока не лишится чувств»; «В моих владениях никто не станет нянчиться со слабаком, поэтому пусть лучше он остается в школьном лазарете»; «Ни при каких обстоятельствах дирекция школы не должна вмешиваться…» и тому подобное.

— Почему ты нахмурился, Эйвери? — спросил Джон, знаком попросив одного из слуг подлить ему вина.

Эйвери погасил окурок сигары о хрустальную пепельницу.

— Так, ничего особенного. «Вероятно, вам стоит послать Бернарду хотя бы слово ободрения. Он считает вас настоящим героем».

По-видимому, Лили Бид была не на шутку встревожена, раз упустила удобную возможность выдать очередную колкость.

— «Ему особенно понравилась история о том, как вас возвели в сан божества. По правде говоря, мне тоже, так как это служит лишним подтверждением того, что мы, европейцы, склонны недооценивать чувство юмора у других народов. Искренне ваша, Лилиан Бид». — Эйвери, не сдержавшись, разразился громким смехом.

— Я восхищаюсь ею, — заявил Карл, поднимая свой высокий стакан, как будто хотел предложить тост за прекрасных дам.

— Ты говоришь это после каждого ее письма, — проворчал Эйвери, сунув послание Лили в карман пиджака.

— Потому что это правда. Мне еще никогда не приходилось слышать, чтобы мужчину ставили на место с таким искусством. Для этого нужно обладать настоящим талантом.

— Да, — согласился Эйвери, — и в этом-то вся загвоздка. Она хочет все делать сама, а ведь ей больше подошла бы роль музы, вдохновляющей других.

Милл-Хаус, Девон Декабрь 1891 года

— Доброе утро. — Франциска села за стол рядом с Эвелин.

Новая горничная, молоденькая кудрявая девушка, на которой лишь недавно начали сказываться последствия «ночной прогулки на сеновал», налила ей чая.

— Доброе утро, Франциска, — рассеянно отозвалась Лили, роясь в груде почты.

В комнате воцарилось молчание, нарушаемое тихим по-звякиванием вилок о китайский фарфор и потрескиванием горящих поленьев в камине. Лили окинула свою приемную семью взглядом, полным симпатии. Обе женщины стали ей не менее дороги, чем собственные брат и сестра, которых она никогда не видела.

— Есть что-нибудь интересное? — спросила Франциска.

— Так, ничего особенного, — ответила Лили. — Мистер Камфилд просит у меня совета касательно овец, которых он только что приобрел.

— Мне кажется, наш новый сосед без ума от Лил, — заметила Франциска.

— Что за глупости! — отозвалась Лили. Мартин Камфилд, новый владелец соседней фермы, был не только весьма видным мужчиной, но также одним из очень немногих представителей своего пола, у которых хватало ума относиться к женщинам как к равным. — Он просто хочет знать мое мнение, только и всего.

— Мистер Камфилд производит впечатление человека просвещенного и с передовыми взглядами, — как бы невзначай обронила Франциска. — Мы вправе ожидать, что такой мужчина, как он, не станет связывать себя условностями.

— Да, пожалуй, — отозвалась Лили, подозрительно глядя на Франциску.

— Он из тех людей, с кем можно строить отношения на современный лад и получать от этого удовольствие.

Лили почувствовала, как на ее щеках выступил румянец. Франциска высказала вслух те мысли, которые она сама втайне лелеяла, и это обстоятельство только усиливало ее смущение. Пусть Мартин Камфилд обращался к ней за советом, когда речь шла о купании овец, однако он еще ни разу не приглашал ее к себе на чай. Да и какой мужчина на его месте поступил бы иначе? Она была незаконнорожденной, без имени и без средств к существованию. С каждым новым сезоном ее робкие, тщательно скрываемые в глубине души надежды на счастье становились все более призрачными.

— Что-нибудь еще? — спросила Эвелин.

— Прошу прощения?

— Я хотела спросить, есть ли у тебя еще какие-нибудь новости для нас?

— Дай-ка взглянуть… Мистер Драммонд пишет, что этой зимой нам нужно будет углубить дно пруда и построить новые береговые террасы, чего я, конечно, позволить себе не могу. Полли Мейкпис просит разрешения провести очередную ежегодную встречу Коалиции за права женщин у нас дома в следующем апреле.

— Опять эти ужасные женщины в мужских нарядах! — воскликнула Эвелин, не скрывая отвращения, но, едва взглянув на штаны Лили, поспешно добавила:

— Не то чтобы ты выглядела менее привлекательной в этих своих… в этой одежде. Очень немногие женщины умеют подать себя так, как ты, моя дорогая.

— Благодарю, — отозвалась Лили.

Она-то прекрасно знала, что думала Эвелин о ее костюме.

— Впрочем, мне претит в них не только одежда, — продолжала Эвелин. — Мне кажется, они не из тех людей, с которыми тебе стоит общаться, Лил.

Лили изумленно уставилась на нее. Иногда у Эвелин проскальзывало чисто материнское стремление взять ее под свое крылышко.

— Я согласна с Эвелин, — заявила Франциска, удивив Лили еще больше. — Эта Мейкпис использует тебя самым бессовестным образом. По-моему, она просто завидует тебе, Лил. У тебя есть все качества лидера, а у нее — нет.

Как бы ни льстили Лили слова Франциски, она сочла их абсолютно неуместными. Пусть Полли Мейкпис и в самом деле ее использовала, однако, на взгляд Лили, это было слишком малой ценой за то, чтобы ее собственная совесть оставалась чистой. Вот уже четыре года управление имением отнимало все ее силы — годы, которые она могла бы посвятить борьбе за свои идеалы. Поэтому Лили тщательно обдумала свои слова. Она бы ни за что не позволила себе обидеть ни одну женщину на свете.

— Вот еще! Вряд ли я представляю угрозу для Полли Мейкпис, если та действительно хочет стать председателем коалиции. Более того, как ни стыдно мне в этом признаться, я теперь почти не поддерживаю связи с этой организацией. Почти все мое время отдано Милл-Хаусу.

— Но принимать ее в нашем доме, Лили! Что мы, собственно, о ней знаем? Да и об остальных тоже, раз уж на то пошло? Среди них не всегда попадаются приличные люди, дорогая. Кто знает, откуда они родом…

Лили вздохнула:

— Милые мои, если вы не хотите видеть их здесь, то, ради всего святого, так прямо и скажите. Но если ваше единственное возражение касается их происхождения, то, боюсь, в глазах света скорее они могут запятнать себя общением со мной, чем наоборот.

— О, не говори так! — в ужасе воскликнула Эвелин. — Мы любим тебя, Лили. Я даже не представляю себе, что бы мы делали без тебя. С тобой дом стал таким уютным, таким спокойным…

— Ты хочешь сказать — похожим на сонное царство, — отозвалась Лили. У нее сложилось впечатление, что те четыре года, в течение которых она вела дела в поместье, показались Эвелин одним сплошным отдыхом после обеда. — И если Милл-Хаус стал для всех нас настоящим домом, то лишь благодаря тебе, дорогая, а никак не мне. Как только пять лет останутся позади, — продолжала девушка, усилием воли сохраняя спокойствие, — мне придется отсюда уехать.

— Но почему? — вскричала Эвелин. Франциска в это время не спеша потягивала чай, выражение ее лица было непривычно серьезным.

— Если я окажусь в проигрыше, то сомнительно, чтобы мистер Торн предложил мне остаться здесь. — Эта мысль заставила ее насмешливо скривить губы. — А если я одержу победу, то не смогу содержать ферму. Она требует постоянного вложения наличных средств, которых у меня нет, так что мне придется ее продать.

Лили всячески пыталась скрыть свое огорчение. Она уже успела всей душой привязаться к Эвелин и Франциске — и к Милл-Хаусу тоже. Она любила его теплую светлую кухню и тихие спальни с мебелью, покрытой толстым слоем пыли, неимоверных размеров бальный зал и цветные витражи, которыми совершенно не к месту было украшено окно на третьем этаже под выступом крыши. Она любила вечные перебранки уток, резвившихся в пруду, толстых, туповатых на вид овец, которые смотрели ей вслед каждый раз, когда она утром проходила по аллее, и даже своих несчастных, списанных за негодностью скаковых лошадей.

Эвелин в ответ только фыркнула.

— Но ведь должен быть какой-то выход!

— Мы подумаем об этом, когда придет время, — заверила ее Лили. — Смотрите-ка, письмо от Бернарда! Вот, возьми, Эви.

Двенадцатилетний Бернард достиг того возраста, когда подросток начинает превращаться во взрослого мужчину. Однако в случае с Бернардом это определение было не вполне точным. Хотя и на удивление высокий для своего возраста, он ничуть не прибавил в весе за последний год. На коже у него появились прыщики, а голос ломался.

— И что он пишет? — поинтересовалась Франциска. Эвелин быстро просмотрела текст.

— Он пишет, что этим летом приедет в Милл-Хаус на каникулы раньше обычного.

— Надеюсь, он хорошо себя чувствует? — спросила Лили, стараясь не выдать тревоги.

Ей с трудом верилось, что бессердечные старые ослы позволят мальчику покинуть школу раньше срока без уважительной причины.

— По его словам, с ним ничего серьезного. Просто мальчику удалось убедить директора школы, что несколько лишних недель отдыха пойдут ему только на пользу. — Напускное спокойствие исчезло с лица Эвелин. — Ох, Лили! Если он нездоров, мы можем оставить его здесь, правда?

— Разумеется, — успокоила ее Лили, ощущая свою беспомощность.

Бесчисленные записки Горацио, а также указания, оставленные им у доверенных лиц в банке, определяли судьбу бедного мальчика на несколько лет вперед.

— Вот было бы славно, если бы он провел с нами все лето, как ты думаешь? — спросила Эвелин с видом трогательной признательности Лили за ее поддержку.

— Просто чудесно, — ответила вместо нее Франциска. — Чем больше вокруг мужчин, тем лучше.

— Франциска! — укорила ее Эвелин. — Ты не должна выражаться так в присутствии Бернарда.

— Конечно, ты права. Держи себя в руках, Фран, — пробормотала Лили рассеянно.

Ее взгляд упал на последнее письмо в стопке. Оно было от Эйвери Торна и адресовано мисс Лилиан Бид. Не Той, Кого Следует Слушаться, не Эмансипированной Мисс Бид и даже не Ей Собственной Персоной. По ее телу пробежала дрожь от мрачного предчувствия. Тут что-то было не так, поэтому она засунула письмо в самый низ стопки, намереваясь прочесть его позже.

Вернувшись в свой кабинет, Лили походила по комнате, потом постояла у окна, любуясь распустившимися розами, и наконец, решительно шагнув к столу, вскрыла конверт с письмом Эйвери.

Спустя четверть часа Лили стояла у окна в своем кабинете, любуясь видом снаружи. За окном пышным цветом распустились розы, и их кремового цвета лепестки казались ослепительными, как хлопья белого снега, на фоне ярко-зеленой листвы. Она вскрыла конверт.

Моя далекая соперница!

Карл Дерман вчера погиб. Мы ехали на собачьих упряжках через ледяную пустыню Гренландии. Он был не так уж далеко впереди нас — ярдах в двадцати или около того. Сначала мы видели его, а через минуту он вдруг исчез. Он упал в расщелину, скрытую снежными заносами. Нам понадобились целые сутки, чтобы извлечь его оттуда.

Я подумал, мне следует известить вас о случившемся. Карл часто выражал вслух намерение жениться на вас. Ваши письма заставляли его смеяться, а ведь он делал это чрезвычайно редко. Он лишился всего и погиб, не имея ни родины, ни дома, ни семьи. И тем не менее вы заставляли его смеяться.

Мне казалось, он хотел бы, чтобы вы узнали о его гибели и, быть может, удостоили его улыбкой — то ли за его нелепое желание взять вас в жены, то ли за высокое мнение о ваших письмах, а может, за что-то еще — как вам будет угодно, Сам я человек неверующий и потому думаю, что ваша улыбка станет лучшей данью его памяти, чем любая молитва.

Эйвери Торн.

Лили медленно сложила письмо и потом долго сидела за столом, задумчиво глядя в пространство. Наконец взяла перо, положила перед собой лист бумаги и начала писать ответ.

Глава 5

Доминиканские острова Апрель 1892 года

По-детски аккуратный почерк вызвал у Эйвери невольную улыбку.

Дорогой кузен!

Надеюсь, мое письмо застанет вас в добром здравии. Я же в последнее время чувствовал себя неважно и потому собираюсь этим летом приехать в Милл-Хаус раньше обычного.

Мама говорит, нам всем стоит воспользоваться случаем и насладиться жизнью в усадьбе, пока ее еще можно назвать Счастливым Домом. По ее словам, мисс Бид собирается продать Милл-Хаус, как только станет его полноправной владелицей. Впрочем, мне такой исход кажется маловероятным, поскольку поля оказались затопленными и весь урожай озимых погиб на корню.

Бедную мисс Бид это глубоко огорчило. Мама даже писала мне, что однажды застала ее плачущей, а ведь мисс Бид не из тех женщин, которые любят давать волю слезам. Мне бы очень хотелось чем-нибудь ей помочь, однако должно пройти еще десять лет, прежде чем я смогу предложить ей свое покровительство. Если верить маме, мисс Бид твердо намерена сама позаботиться о себе в случае необходимости. Как вы думаете, откуда у нее могло взяться подобное намерение? Мама так и не сумела просветить меня на этот счет. По-моему, мисс Бид просто хочет показать свою отвагу.

В этой связи считаю своим долгом заметить, что если вы джентльмен, то просто обязаны предложить ей поддержку. Я убежден, что вы так и поступите после вашего возвращения, которого, как я надеюсь, осталось ждать уже недолго.

Я только что прочел серию ваших статей о путешествии по Амазонке. Бесподобно! Судя по всему, на мисс Бид они тоже произвели впечатление, и вы ошибаетесь, если думаете, будто она считает ваши странствия простым потаканием собственным капризам. Когда я спросил ее об этом напрямик, она написала мне ответное письмо, в котором совершенно недвусмысленно заявила, что не может представить себе другого человека, который так же хорошо чувствовал бы себя в джунглях, как вы.

Ваш кузен Бернард Торн.

— Так, значит, она собирается продать мой дом? — Улыбка тут же исчезла с губ Эйвери. — И что, черт побери, парень хочет сказать этим своим «Если вы джентльмен…»?!

Он рассеянно вынул из кармана позолоченные часы Карла. Пять лет данной ему «отсрочки» почти истекли, и, как он и предполагал, Лили Бид оказалась в отчаянном положении. Выходит, весь урожай озимых погиб. Что ж, будет удивительно, если от его имения останется хоть что-нибудь, чтобы он мог снова привести ее в божеский вид, когда отпущенный Лили срок аренды подойдет к концу.

Вероятно, ему стоит вернуться в Англию пораньше, чтобы выяснить, какие еще неприятные сюрпризы подстерегают его там, прежде чем вступить в права наследования. По правде говоря, он уже устал от путешествий. Еще никогда его тоска по дому не была такой острой и неотступной. Вернуться за месяц до срока или около того — что в этом плохого? Кроме того, ему еще предстоит решить, что он должен — или в данном случае может — сделать для Лили Бид.

Да, подумал Эйвери, спрятав часы в карман, у него имелось множество веских доводов, почему ему следовало вернуться в Англию как можно скорее. Он быстро направился к пристани.

Милл-Хаус, Девон Май 1892 года

Лили быстро шла по коридору, в сердцах ругая Эвелин, которой как раз в это самое утро вздумалось уехать на неделю в Бат.

Почему эта проклятая школа решила именно сейчас уступить ее настойчивым просьбам и отпустить Бернарда домой? И каким образом мальчик сумел проделать такой долгий путь один? Лили была ошеломлена, когда Тереза, которой оставалось еще два месяца до родов, но которая тем не менее выглядела раздавшейся, как тыква в октябре, сообщила ей с широкой ухмылкой на лице, что мистер Торн готов принять ее в гостиной.

Надо же! Мистер Торн готов ее принять! Мальчику явно захотелось выглядеть в ее глазах взрослым мужчиной.

Будь она неладна, эта Тереза! Уж она-то отлично знала, как стесняло ее присутствие Бернарда. Когда он в последний раз приезжал домой, то буквально ходил за Лили по пятам с раннего утра и до позднего вечера. Ей нетрудно было угадать в этом первые признаки зарождающегося юношеского увлечения, однако она еще не решила, как ей поступить в данном случае. Ей не хотелось подрывать у бедного подростка уверенность в себе — тем более что Бернард, с его долговязым неуклюжим телом, узкой грудью и темными кругами под глазами, нуждался в особенно бережном к себе отношении. Она не должна была обращаться с ним как с ребенком. Но и как с мужчиной — тоже. Быть может, как с ребенком, который еще не стал мужчиной, или с мужчиной, оставшимся в душе ребенком…

Проклятие! Да полно тебе, Лили, подумала она, остановившись на пороге и оправляя прическу. Ему же всего двенадцать лет! Уж конечно, тебе ничего не стоит поставить на место этого зазнавшегося мальчишку. Веди себя как любящая тетушка. Можешь даже добродушно подтрунивать над ним. Но в первую очередь старайся не поощрять чересчур преданных взглядов, да и вообще любых проявлений душевного волнения, коли на то пошло.

Девушка сделала глубокий вдох, вошла в библиотеку и осмотрелась по сторонам. Вот он, в большом кресле с подголовником, повернутом к окну. Темные взъерошенные кудри выдавались над спинкой кресла. Бедняга, должно быть, прибавил еще несколько дюймов к своему и без того слишком длинному телу.

— А, вот и ты, дорогой! — приветствовала она его. — Я вижу, ты уже удобно тут устроился. Превосходно.

Ответа не последовало. Впрочем, Бернард всегда был робок и, судя по всему, собирался с духом, прежде чем с ней поздороваться. Ей вдруг стало его жаль. Мальчик вернула домой лишь для того, чтобы узнать, что его мать уехала, тетка пропадает неизвестно где, и единственной, кто пришел его встретить, оказалась та самая женщина, которой он был увлечен. Лили хорошо помнила свои юношеские увлечения. Порой они ранили, и очень больно.

— Подойди сюда, дружок. — Ее тон источал дружелюбие. — Что скажешь, если мы вместе с тобой совершим небольшой набег на кладовую? Ты, должно быть, проголодался с дороги, а я знаю, где Франциска прячет свои лучшие конфеты с Бон-стрит.

Она терпеливо ждала, однако так и не услышала даже тихого смешка в ответ на свою вымученную шутку.

— Мы как раз обсуждали, что тебе подарить на день рождения. В последнее время этот вопрос занимает все наши вечера. — Лили подошла к нему ближе. — Оловянных солдатиков? Слишком по-детски. Как насчет новой фотокамеры? Или складной удочки? Милл-Хаус может похвастаться ручьем, в котором полно рыбы. — Тут она выложила свой главный козырь:

— Я слышала, что твой кузен Эйвери заядлый рыболов.

Против такого соблазна он не сможет устоять. Всем вокруг было известно, что Бернард почти боготворил Эйвери Торна. И действительно, ей показалось, будто она уловила слабое шевеление со стороны кресла.

— Я знаю, в последнее время мы слишком мало времени проводили вместе, и очень об этом сожалею, — продолжала она мягко. — Но мы быстро сумеем наверстать упущенное. Можно ли найти лучшее место, чтобы оживить старую дружбу, чем живописный берег ручья? Ну, что вы на это скажете, сэр? Идите сюда и дайте вашей тетушке Лил обнять вас покрепче.

Теперь уже движение со стороны кресла нельзя было не заметить. Сильные загорелые руки, на мизинце одной из которых, левой, поблескивал крупный перстень с печаткой, обхватили подлокотники. Высокий человек, мускулистый и широкоплечий, рывком поднялся с кресла и, обернувшись, оказался с ней лицом к лицу.

— Как бы ни была мне приятна мысль об объятиях, — произнес незнакомый мужчина спокойным, чуть язвительным тоном, — боюсь, мне придется довольствоваться кон-конфетами… тетушка Лили.


Лилиан Бид была великолепна.

Потрясение, испытанное им от ее внешности, не только не оставило камня на камне от его былых предубеждений, но буквально лишило его дара речи. Слава Богу, что он заранее придал своему лицу вежливое выражение, прежде чем обернуться и посмотреть на нее. Стоило ему ее увидеть, как он уже не был уверен, сможет ли выдавить хоть одну мало-мальски связную фразу. И вот не прошло и пары минут с момента их первой встречи, а Лили Бид уже удалось взять над ним верх. Но сколь бы прекрасной она ему ни показалась, единственное, что Эйвери усвоил твердо за пять лет их переписки, так это то, что Лили Бид никогда, ни в коем случае не следовало позволять брать над собой верх.


Широкий лоб, небольшой аккуратный подбородок. Темные, с экзотическим разрезом глаза, устремленные на него, были обрамлены такими густыми и длинными ресницами, что они бросали тень на ее нежные щеки. Ее губы были полными, как у египтянок, и такими красными, словно она все время смачивала их крепким хересом. Иссиня-черные волосы, похожие на облачко из тугих завитков, были стянуты на макушке в пучок, что подчеркивало ее длинную стройную шею и делало и без того внушительную фигуру еще выше.

Она великолепна, снова подумал Эйвери. Лили Бид. До чего же несправедлива порой судьба!

Девушка поднесла руку к горлу жестом одновременно обольстительным и обороняющимся, тем самым привлекая его внимание к своей одежде. Она носила то, что со стороны напоминало обычную мужскую льняную рубашку, а также темно-бордовую шерстяную… Боже правый, да ведь она носила штаны! Но несмотря на строгий мужской наряд, а быть может, именно благодаря ему она выглядела так же причудливо и эксцентрично, как одалиска, переодетая во власяницу.

Внезапно Эйвери осознал, что уже целую минуту пялится на нее с самым глупым видом. Разумеется, Лили тоже не теряла времени, присматриваясь к непрошеному гостю, однако выражение ее лица едва ли можно было назвать доброжелательным.

— Вы должны меня извинить, — сказала она наконец. — Я приняла вас за другого.

Безупречно правильный выговор, присущий представителям аристократии, придавал дополнительное очарование ее необычной внешности. Должно быть, он и впрямь сошел с ума. Сначала Лили Бид ошеломила его, теперь — очаровала.

— Я очень рад с вами поз…

— У вас большой багаж? — осведомилась она.

— Нет, не очень.


Он пересек комнату и приблизился к ней. Ее кожа цветом напоминала песок на таитянском побережье, а когда Лили подняла голову, чтобы взглянуть на него, ему в глаза бросился небольшой шрам под одной из ее прямых темных бровей.

— Я хотел сказать, что безмерно счастлив наконец встретиться с вами, мисс Бид. Я очень ценю ваше…

— Полагаю, ни вам, ни мне нет нужды тратить время на светские любезности. Где Бернард?

Стало быть, она еще пытается разыгрывать из себя хозяйку поместья?

— Понятия не имею, — ответил он. — А вы что, его потеряли?

— Я? — Глаза ее округлились от изумления. Они были чрезвычайно выразительными, а их густой темный оттенок наводил на мысль о кофе по-турецки. Внезапно они превратились в щелочки. — Послушайте, сэр. Я не потерплю никакой фамильярности от лица, которому поручено сопровождать Бернарда, и думаю, его наставники в Харроу[5] — тоже. Кто вы, собственно, такой? Тренер футбольной команды?

О Боже! Эта девчонка даже не знает, кто перед ней! У Эйвери возникло ощущение, будто он получил пощечину. Правда, он сам никогда бы не выделил ее из толпы в качестве предполагаемого автора тех хлестких посланий, которые неотступно следовали за ним через четыре континента, однако у него не было другой подсказки, кроме плохо запомнившейся ему карикатуры в газете. А вот Лили не с чем было его сравнить. Его портрет, будь он неладен, висит в галерее на третьем этаже… По крайней мере когда-то там висел.

Забыв о своей решимости сохранять спокойствие и вести себя с ней как можно вежливее, Эйвери широким шагом проследовал мимо нее в коридор. Из-за спины до него доносилось шуршание ее злосчастных штанов.

— Послушайте, вы не можете так…

Эйвери не обращал на нее внимания, твердо решив выяснить, где сейчас находится его портрет. Это было единственное его изображение, написанное по настоянию дяди. Правда, раньше оно для него ровным счетом ничего не значило, однако с недавнего — совсем недавнего — времени приобрело в его глазах особую важность. И как только она посмела его убрать?

— Что вы себе позволяете?! — гневно воскликнула Лили, стараясь от него не отставать. — Клянусь, это будет стоить вам места!

Эйвери, гордо подняв голову, направился через главную анфиладу, уголком глаза подмечая скромное изящество обстановки в комнатах, через которые ему пришлось проходить, — пустой, хотя и начищенный до блеска столик с инкрустацией из слоновой кости, потертую ковровую дорожку восточной работы с обтрепавшейся кромкой, запах воска и лимонного масла. Он поднялся вверх по винтовой лестнице и свернул в то крыло, где обычно висели некоторые из бесчисленных фамильных портретов. Вот здесь, рядом с изображением его прапрабабки, Кэтрин Монтроуз, должен быть…

Он вдруг остановился. Его портрет висел там же, где и всегда, — на самом видном месте. Его никто не снял.

Нахмурившись, Эйвери обернулся. Лили Бид стояла всего в футе от него, уперев кулаки в бока, ее пылающие гневом глаза напоминали два ярких сердолика.

— Если вы через две минуты не покинете мой дом, я прикажу выставить вас отсюда силой!

В ее голосе по-прежнему звенело раздражение, однако от прежнего высокомерия не осталось и следа.

Ах вот как? Выставить его из ее дома? Он сделал шаг в ее сторону, однако она не собиралась сдаваться. Ее взгляд был прикован к нему, и Эйвери понял, что она скорее предпочтет столкнуться с ним нос к носу, чем отступит хотя бы на шаг. Да, эту женщину невозможно было не узнать. Воинственная, с крутым нравом, независимая в словах и поступках…

— Прежде всего скажите, как вам вообще удалось проникнуть в дом через парадную дверь?

Ее голос вдруг замер, едва ее взгляд, скользнув мимо него, метнулся к портрету, потом опять к нему. Черты ее лица отличались такой выразительностью, что по ним до смешного легко можно было прочесть все, как в открытой книге. Сейчас на нем отражался безотчетный ужас. Так. Это уже лучше.

Эйвери принял ту самую позу, которая стала для него привычной за долгие месяцы работы над картиной.

— Есть некоторое сходство, вы не находите?

— Торн, — потрясение произнесла она.

— Да.

— Что вы здесь делаете?

— Разве так подобает приветствовать человека, который в течение долгих лет был вашим верным корреспондентом?

— Верным? — отозвалась она язвительно. — Мне кажется, это определение скорее относится ко мне, поскольку именно мне приходилось целых пять лет заниматься выяснением вашего местонахождения. Все эти намеки и недомолвки относительно цели вашего следующего путешествия были какой-то нелепой игрой в кошки-мышки. Если бы у моих родителей не было друзей во всех уголках земного шара, я сомневаюсь, что мне вообще удалось бы вас разыскать. Порой удача мне изменяла. Вы ни разу не сочли нужным предупредить меня, куда… Да что там, прошлой зимой я была уверена в том, что вас уже нет в живых! — Лили вдруг осеклась и покачала головой, будто гнев отвлек ее внимание от главного. — Итак, что вы тут делаете? Я не расслышала ваших слов.

— Я ничего не говорил. — Он поднял вверх руку. — Мне казалось, что мое присутствие здесь не нуждается в объяснениях. Отведенный вам срок владения усадьбой уже почти истек. Я не испытываю настоятельной потребности в дальнейших путешествиях и вместо этого счел нужным приехать сюда, чтобы собственными глазами увидеть, в каком состоянии находится поместье. Всегда следует провести предварительную разведку, прежде чем вступить на незнакомую территорию.

— По-моему, вы несколько опережаете события, — натянутым тоном отозвалась Лили. — А если Милл-Хаус действительно приносит хороший доход?

Он улыбнулся. Со стороны это могло сойти за любезность, однако его подлинные чувства были совсем иными.

— Что ж, если я ошибся, тогда эти несколько недель станут для меня желанной передышкой после столь долгих странствий. И вам незачем смотреть на меня так подозрительно.

— Мои подозрения вполне естественны, и, Бог свидетель, я не собираюсь так просто от них отказываться. — Лили то и дело переводила взгляд с Эйвери на портрет и обратно, словно надеясь обнаружить в них какое-нибудь несоответствие, которое дало бы ей предлог выставить его из дома как самозванца. Однако с каждым разом лицо ее все больше мрачнело. — Где вы намерены остановиться?

— А… — Он оглянулся и развел руками. — Разумеется, здесь. В Милл-Хаусе. Надеюсь, его двери еще не закрыты для гостей? Я имею в виду, что окончательное решение о праве собственности на имение будет принято не раньше августа, не так ли?

— Совершенно верно, — процедила она,

— Что ж, отлично, — произнес он. — Я просто хотел удостовериться в том, что верно оценил создавшееся положение. Кроме того, меня пригласил Бернард. Как нынешняя владелица Милл-Хауса, вы, конечно, имеете полное право отказать мне в гостеприимстве. — Он насмешливо склонил голову, как бы признавая ее главенство в доме.

— Мне такое даже в голову не могло прийти. Само собой, вам ничто не мешает здесь остаться… в качестве гостя Бернарда.

— Благодарю вас.

Лили нахмурилась. О ее испуге нетрудно было догадаться по вытянувшемуся лицу и румянцу, покрывшему шею. Это зрелище невольно притягивало его взор.

У Эйвери имелось не так уж много опыта в том, что касалось женщин. Его родители умерли, когда ему было семь лет, еще несколько лет после этого он провел в закрытой мужской школе, и за все это время его жизнь почти не изменилась — просто один вечно отсутствующий опекун занял место другого, его родителей сменил Горацио Торн, что, конечно, никак не способствовало его более близкому знакомству с прекрасным полом.

Он обнаружил в себе глубоко таившееся пристрастие к юным прелестницам почти в то же время, когда ему стали ясны причины этого пристрастия. Тогда же он понял, каким нелепым выглядит со стороны урод, тоскующий по красавице. К счастью, сам он не был склонен к самобичеванию, но все же предпочитал любоваться женщинами издалека, довольствуясь короткими разговорами на тех редких приемах, которые ему случалось посещать. Еще никогда он не позволял желанию взять над собой верх. Никогда.

Однако по пути в Англию он встретил одну обворожительную блондинку, наследницу огромного состояния, которая искала с ним знакомства. По ее словам, она только начинала кругосветное путешествие, и, как ему стало ясно уже через час после знакомства с ней, решила задержаться ради него.

Девица оказалась столь же пылкой, сколь нежной и уступчивой, заявив ему с мечтательным вздохом, что до сих пор ей еще ни разу не случалось пускаться в столь рискованные похождения. Ей, как выяснилось, не столько нужен был он сам, сколько то, что он олицетворял собой в ее глазах, — хотя одному лишь Богу известно, что именно, а Эйвери не имел ни малейшего желания расспрашивать ее об этом. Когда же они расстались, он сохранил о ней самые теплые, но вместе с тем отстраненные воспоминания — так же как, без сомнения, и она о нем, ибо белокурая чаровница никогда не представляла собой серьезной угрозы для его сердца, и наоборот.

С ней, с Лили Бид, все обстояло совершенно иначе. Эта женщина в течение почти пяти лет читала его послания, и Эйвери успел проникнуться к ней глубоким уважением, вроде того, которое обычно испытываешь к достойному противнику, и даже по-своему преклонялся перед ее несомненным умом. Это уже таило в себе опасность, и, кроме всего прочего, она казалась ему живым воплощением всех его плотских желаний. Но самым опасным — и к тому же безрассудным — было давать такую власть над собой женщине, которая открыто заявляла, что собирается лишить его законного наследства. Ей ни в коем случае не следовало знать, какого рода оружие она держала в руках.

Эйвери долго задумчиво смотрел на свою высокую темноволосую соперницу. Вот уже пять лет она безраздельно царила в его мыслях, то веселя его, то доводя до исступления своими колкостями. И почему только, черт побери, она оказалась такой до боли прекрасной?

— Как долго вы намерены тут оставаться? . Он снова ощутил прилив раздражения.

— Прошу прощения?

— Я спрашиваю: как-долго-вы-намерены-тут-оставаться?

Эйвери так и застыл на месте. Лили улыбнулась — улыбка эта выражала торжество. Пусть в ней было не больше страсти, чем в хмуром осеннем утре, однако язычок у нее по-прежнему оставался острым как бритва, и Эйвери знал, что она не упустит ни малейшей возможности пустить его в ход, чтобы отточить на нем свое искусство.

За последние годы ему приходилось не раз попадать в опасные переделки и принимать решения, от которых зависела его жизнь, опираясь исключительно на собственную интуицию. Сейчас этот внутренний голос, который еще никогда его не подводил, вовсю бил тревогу. Помоги ему Бог, он был без ума от Лили Бид!

Эйвери откашлялся и произнес:

— До тех пор, пока я не получу то, за чем сюда приехал, — Милл-Хаус.

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты.

Глава 6

Онемев от изумления, Лили молча смотрела ему вслед. Несмотря на то что он, по сути дела, бросил ей перчатку, поставив в известность о своих намерениях, она оказалась способной сформулировать лишь одну связную мысль: Франциска оказалась права. Эйвери Торн и в самом деле заметно пополнел.

Швы на его узком, плотно облегавшем фигуру пиджаке с трудом выдерживали напор могучих плеч. Верхнюю пуговицу на рубашке ему пришлось расстегнуть, чтобы не стеснять мощной шеи, а запястья, выступавшие из-под белых манжет, были сильными и гибкими.

Лили молча смотрела, как Эйвери крупными шагами удалялся по коридору, и невольно обратила внимание на его давно не стриженные волосы, вившиеся кудрями над воротом рубашки, слишком широкие плечи и слишком длинные, мускулистые ноги. Вскоре он исчез за углом.

Только теперь Лили поняла, что все это время стояла затаив дыхание. Она прислонилась к оконной раме, с глухим стуком ударившись о дерево плечами, и бросила гневный взгляд на портрет, висевший напротив нее. Нескладный, худой подросток, позировавший с таким застенчивым видом, смотрел на нее с холста. Теперь уже крупные руки, которые изобразил художник, не казались несоразмерно большими. Это были сильные руки: с широкими ладонями и длинными гибкими пальцами.

Затем она перевела взгляд на лицо изображенного на портрете юноши. Дерзко торчащий нос, блестящие сине-зеленые глаза, полные губы… Да, пожалуй, черты его можно было назвать правильными, однако он мало походил на автора тех самых писем, каким она рисовала его себе в своем воображении. До сих пор он представлялся ей излишне возбудимым, неуверенным в себе, с резкими, порывистыми движениями без каких-либо признаков изящества или внутреннего достоинства.

Да и голос его оказался совсем не таким, какой она ожидала услышать. От звука этого голоса ее бросало в дрожь. Тембр его был низким, как поклон придворного, густым, как заварной крем, и обладал такой проникновенной силой, что затрагивал самые заветные струны в ее душе. Когда она слышала его, она почти теряла сознание.

Раздраженно пробурчав что-то себе под нос, Лили отошла от окна. Все это казалось ей крайне несправедливым. Эйвери Торн не должен был обладать атлетическим телосложением, глазами древнего языческого идола сверкающими, будто драгоценные камни, и голосом, похожим на урчание огромного дикого кота после ночи удачной охоты. Эйвери Торн был самым… самым мужественным из всех людей, которых ей когда-либо приходилось встречать. И самым привлекательным. Да, именно так.

Девушка вздернула подбородок, мысленно похвалив себя за такую беспримерную честность. Вдруг по спине ее пробежал холодок. Она тряхнула головой, пытаясь избавиться от мыслей об Эйвери Торне. Ей в первую очередь следовало подумать о собственном будущем. Она не могла позволить себе потерять хотя бы пенни из-за минутной слабости. Ей едва удавалось сводить концы с концами с тех пор, как разлив реки затопил урожай озимых.

Эйвери Торн явно прибыл сюда, рассчитывая посмеяться над ее поражением. Пожалуй, стервятник слишком рано прилетел в поисках трупа, но, черт побери, она пока еще не была трупом и не собиралась им быть! Лили пыталась убедить себя, что это просто временное затмение, которое скоро пройдет. В конце концов, ей уже случалось раньше проходить через нечто подобнее.

В возрасте пятнадцати лет она была без ума от одного из юных протеже своего отца, который прожил у них на квартире целое лето. Она считала его самым замечательным, самым прекрасным человеком на свете, однако ей хватило одной недели, проведенной в его обществе, чтобы понять, что он придерживался точно такого же мнения о себе самом.

Вот и ответ, который она искала! Лили остановилась и ударила кулачком по раскрытой ладони. Ей стоит провести побольше времени рядом с Эйвери, тогда от ее внезапного увлечения не останется и следа.

Довольная принятым решением, она направилась к себе в комнату. Это настроение не покидало ее, пока она мыла руки и подправляла прическу. Затем Лили сменила блузу на другую, кружевным воротником, и спустя полчаса спустилась вниз к ленчу.

В столовой она не застала никого, кроме Кэти, одной из трех горничных, служивших в настоящее время в Милл-Хаусе. Кэти была низенькой брюнеткой, питавшей склонность к слишком узким юбкам. Даже сейчас, будучи на шестом месяце беременности, она, к ужасу Лили, каким-то образом Ухитрялась влезать в ту одежду, в которой прибыла сюда.

— Что ты делаешь? — изумленно спросила Лили.

Кэти, лицо которой выражало глубокую сосредоточенность, аккуратно положила серебряную вилку рядом с тарелкой из китайского фарфора, после чего слегка подправила кофейную ложку, чтобы та оказалась вровень с остальным прибором.

— Разве вы его не видели? — спросила она наконец.

— Кого?

— Мистера Эйвери Торна. Он только что вернулся из Африки или откуда-то там еще и теперь, в эту самую минуту, находится у нас в доме.

— Да, я его видела, — отозвалась Лили холодно.

— Да ну? Не правда ли, он настоящий храбрец? Я уже прочла все его рассказы — все до единого. Он совершал такие подвиги, что сердце прямо уходит в пятки. Да и на вид он как раз такой, каким и должен быть герой. Высокий, сильный…

— Довольно об этом, Кэти.

Лили всячески старалась внедрить у себя в доме демократические порядки, поэтому слуги нередко выражали свое мнение вслух — даже тогда, когда их об этом не просили.

— А теперь, будь так добра, объясни мне, зачем ты поставила на стол дорогой фарфор. Неужели мисс Франциска ждет к ленчу гостей?

Кэти положила на скатерть последний ножик для масла.

— Насколько мне известно, нет.. Это миссис Кеттл просила меня накрыть стол по-праздничному ради мистера Торна. Она сказала, что теперь, когда мистер Торн здесь, наш дом станет больше похож на прилич… то есть бла-го-прис-той-ное имение.

Теперь, когда мистер Торн здесь? Похож на благопристойное имение! Лили почувствовала, как уголки ее губ нервно дернулись. Кэти отступила на шаг.

— Я уверена, в этом нет ничего дурного, мисс. По словам миссис Кеттл, если в течение пяти лет рядом нет никого, кто бы мог оценить ее ку-ли-нар-ные способности, у любого повара в ее положении начнут опускаться руки. По крайней мере, — добавила девушка смущенно, — она всегда так говорит, когда прикладывается к бутылке портвейна.

— Ах вот как? — осведомилась Лили, довольная тем, что смогла задать этот вопрос спокойным и невозмутимым тоном. — Так или иначе, невзирая на все порожденные спиртным фантазии миссис Кеттл касательно того, что Милл-Хаус еще вернет себе былую славу, — тут она слегка повысила голос, — я отвечаю за порядок в доме, и так будет еще в течение по крайней мере двух месяцев.

Кэти уставилась на нее приоткрыв рот.

— Вот что, — продолжала Лили, поправляя юбки. — Сейчас уже нет времени накрывать стол заново, но впредь мы будем пользоваться за обедом обычной посудой. А поскольку мистер Торн, судя по всему, собирается задержаться здесь надолго, я прошу вас привести для него в порядок угловую спальню. Я уверена, что он будет признателен за возможность умыться перед тем, как…

— Он попросил для себя Голубую спальню на верхнем этаже, ту самую, на которую падает тень от кедра.

— Нет, — заявила Лили решительно. — Мебель на этом этаже укрыта чехлами. Я не позволю вам брать на себя лишний труд из-за прихоти одного мужчины.

— Он уже вселился туда, — пробормотала смущенная Кэти. — Когда он приехал, вас не было, и миссис Кеттл спросила у него, какую комнату он предпочитает. Мистер Эйвери ответил, что он еще ребенком всегда останавливался в этой спальне и теперь, став взрослым, не хочет изменять привычкам, поэтому мы с Мери быстро навели там порядок.

Итак, не проведя здесь и двух часов, Эйвери Торн уже успел присвоить себе ее права, подорвать ее авторитет и задать лишнюю работу горничным.

— Это не заняло много времени, мисс.

— Да, верно, — согласилась Лили, и только тут до нее дошло, что Кэти говорила об уборке, которую они устроили в Голубой спальне.

Кэти неуклюже склонилась в реверансе и поспешно удалилась. Лили молча смотрела на выстроившиеся в боевом порядке на столе ряды серебра, фарфора и хрусталя, прежде чем сообразила, что Кэти сделала ей реверанс.

В Милл-Хаусе реверансы не были приняты. Горничные выполняли свою работу, которую привыкли уважать, и к ним, в свою очередь, относились столь же уважительно. До сих пор ей казалось, что ее внезапное увлечение Эйвери Торном является главным предметом ее беспокойства, однако она ошибалась. Своим появлением он поставил под угрозу все те привилегии для женщин, которых ей с таким трудом удалось добиться здесь, в Милл-Хаусе. Достаточно ему было приехать, как ее горничные, из которых она так старалась сделать независимых, свободомыслящих женщин, вдруг превратились в кучку приседающих в реверансах, с вечным «да, сэр!» домашних вассалов Что было по меньшей мере смешно, поскольку ни одна из них не прожила в этом доме достаточно долго, чтобы чувствовать себя его частью.

Спустя несколько минут часы в коридоре пробили полдень и в столовую вошла Франциска, держа в руках полупустую рюмку хереса и весело мурлыча себе под нос песенку из новой оперы Гилберта и Салливана[6].

— Мне кажется, — произнесла Франциска, подходя к Лили, — что ни один эстет не может пройти мимо мужчины с такими широкими плечами и бронзовой кожей.

— А, ты уже видела мистера Торна!

— Да, только что. Кстати, не забыть бы предупредить Драммонда, чтобы он заколол для нас барашка.

— А ты уверена, что не предпочла бы откормленного тельца? — отозвалась Лили сухо.

Франциска осторожно поставила рюмку рядом с фарфоровой тарелкой перед своим креслом.

— Судя по внешности Эйвери, его приезд заметно увеличит наш ежемесячный счет у бакалейщика.

— Вряд ли он пробудет здесь так долго.

— В самом деле? — бросил в ответ Эйвери, едва показавшись в дверях. — Добрый день, Франциска. Я рад, что снова вижу тебя.

Лили обернулась в сторону Эйвери Торна, маячившего смутной тенью на фоне дверного проема. Он уже успел переодеться к ленчу, и его рослая широкоплечая фигура каким-то чудом уместилась в безупречно скроенный, хотя и несколько старомодный сюртук, который был мал ему по меньшей мере на два размера. Он воспользовался представившейся возможностью помыться с дороги, и голова его до сих пор еще не высохла. Темные от влаги волосы завивались в тугие колечки, увлажняя воротник белой рубашки, что еще больше привлекало внимание к резким выразительным чертам его лица. В самой этой спешке чувствовалось нечто мальчишеское, и Лили с трудом поборола невольное восхищение.

Эйвери поцеловал Франциску в щеку, после чего обратил свой взор на Лили, словцо пресытившийся лев, неспособный устоять против легкой добычи. Его светлые глаза задержались на ней — явно не без задней мысли, крупный, красиво очерченный рот изогнулся в чарующей улыбке. Тонкая сеточка морщин проступила вокруг его глаз, а зубы казались ослепительно белыми на фоне смуглой кожи.

— Вот мы и встретились с вами еще раз, мисс Бид.

— Добрый день, мистер Торн.


Фамильярность есть признак неуважения, фамильярность есть признак неуважения, твердила она мысленно, но тут ей в голову пришла злорадная мысль: а что, если она является признаком совсем другого чувства?

— Полагаю, вашу комнату уже успели привести в порядок? — спросила она. — Обычно мы не пользуемся этой частью дома, так как, не говоря уже обо всем прочем, она находится слишком далеко от остальных жилых помещений Однако мы не хотим, чтобы вы остались разочарованы вашим выбором.

Эйвери, который во время этого разговора незаметно подбирался все ближе к Лили, остановился в нескольких футах от нее. Девушке пришлось собрать всю свою волю, чтобы не отпрянуть в сторону — таким чудовищно огромным он ей показался. Его тело, казалось, словно излучало вокруг себя некое подобие энергетического поля, которое она улавливала с несвойственной ей прежде чуткостью.

— Я вовсе не хотел доставлять вам лишние хлопоты, — произнес он, и улыбка исчезла с его лица. — Эту комнату я занимал, когда останавливался здесь будучи ребенком, поэтому она единственная, которую я помню.

— О нет, что вы! — поспешно ответила Лили. — Никаких хлопот.

Эйвери окинул взглядом неподвижно застывшую фигуру Лили. Улыбка словно приклеилась к ее лицу, во всем облике присутствовал некий налет… страха? Он нахмурился. Чего, собственно, она могла опасаться? Кроме, разумеется, неминуемой потери прав на наследство.

Последняя мысль не принесла ему желаемого удовлетворения. Он смотрел сверху вниз в ее темные, настороженные глаза и вдруг увидел, как ее смуглое лицо вспыхнуло ярким румянцем — зрелище, полное несказанного очарования.

— Не хочешь ли присесть, Франциска? — спросил он, отвернувшись от Лили.

На лице Франциски появилась улыбка, полная радости и изумления.

— О, Эйвери, как ты внимателен! И где только ты успел научиться светским любезностям?

— Уверяю тебя, я понятия не имею, что ты имеешь в виду, — отозвался Эйвери, рассматривая тяжелое кресло красного дерева, прежде чем приподнять его и отодвинуть от стола. — Я джентльмен, и предложить кресло даме — моя прямая обязанность.

Он подхватил Франциску под руку, подвел ее к тому месту, где только что стояло кресло, и затем подставил его ей — может быть, с излишней поспешностью. Она опустилась на сиденье и удивленно посмотрела на него.

— Возможно, я сказала не подумав… — начала было Франциска.

— Мисс Вид? — Эйвери обогнул стол, выдвинул кресло Лили и встал рядом, ожидая ее.

Лили тоже изумленно моргнула, словно его поступок был чем-то из ряда вон выходящим. Неужели она была так мало знакома с правилами приличия, что даже простой знак внимания смущал ее? Впрочем, чего еще можно было ожидать в доме, где живут одни женщины?

— Мисс Вид? — повторил он.

Она сглотнула и робко приблизилась к своему месту за столом. Он подставил ей кресло, слегка подтолкнув его вперед, так что передний край сиденья ударил ее сзади по коленям. Лили пошатнулась, он подхватил ее под руку, чтобы не дать упасть, и вдруг оцепенел словно громом пораженный.

Никогда еще простое прикосновение не вызывало такого сильного отклика в его душе.

Внезапно он всем своим существом ощутил присутствие Лили Бид — не только крепкие, упругие мускулы ее руки, но и тепло ее кожи, такой гладкой и бархатистой на ощупь, словно излучавшей жизненную силу. Ему хотелось провести ладонью сверху вниз и снизу вверх по ее руке. Ему хотелось прикасаться к ней снова и снова. Лили Бид. Его богиня-мстительница. Он резко отдернул руку.

Лили вскинула голову, глаза ее ярко блестели. Стало быть, она тоже что-то почувствовала. Должна была почувствовать. Он наклонился к ней, и она негромко сказала:

— Прошу прощения за то, что миссис Торн нет с нами. Знай Эвелин о вашем прибытии заранее, я уверена, она смогла бы отложить свою поездку в Бат. Надеюсь, вы любите баранину?

Ее слова вызвали у Эйвери нескрываемое разочарование, чуть ли не досаду. Он терпеть не мог баранину! По-видимому, отвращение отразилось на его лице, поскольку Лили тут же съязвила:

— Разумеется, это не то, что пиршество у маори, однако мы старались.

— Пиршество у маори? — переспросила Франциска.

— Мистер Торн в одном из своих писем к Бернарду привел довольно красочное описание празднества новозеландских дикарей, на котором ему пришлось присутствовать, — без сомнения, в качестве почетного гостя.

— Нет, вовсе нет, — смущенно пробормотал в ответ Эйвери. Проклятие, он совсем забыл о тех ярких посланиях, которыми засыпал юного кузена! — Я просто случайно оказался поблизости.

— И что же они ели на этом празднестве? — полюбопытствовала Франциска. Лили улыбнулась:

— Жуков, не так ли?

Франциска изумленно уставилась на нее:

— Ты ел жуков?

— И змей, — добавила Лили, не в силах удержаться от озорной выходки. В первый раз с момента их встречи она увидела, как он покраснел от смущения. — Кухня для гурманов, достойная богов, надо полагать. И что, они были вкусными?

— Никак не мог наесться досыта этих маленьких паразитов, — ответил Эйвери, поймав на себе взгляд Лили и постепенно успокаиваясь. Она просто по своему обыкновению подшучивала над ним, а он не мог припомнить другой женщины, которая осмелилась бы над ним подшучивать. Для него это ощущение было совершенно новым и отнюдь не неприятным. Он уселся на свое место. — У меня есть сильное подозрение, что если бы англичане узнали, как вкусны эти обладатели аметистовых крылышек, овцеводство в нашей стране очень скоро пришло бы в упадок.

Лили рассмеялась. Чудесный звук — такой открытый, естественный и заразительный. И затем, как будто он застал ее врасплох и обманом завлек на вражескую территорию, ее смех вдруг прервался, а выражение лица снова стало замкнутым. Она обернулась к Франциске, которая с видимым удовольствием следила за их беседой:

— Ты собираешься в этом году присутствовать на дерби, Франциска?

По-прежнему улыбаясь, Франциска отпила хереса.

— Я пока еще не знаю. Я собиралась отправиться туда в ближайший вторник, однако мне совершенно ни к чему торопиться с отъездом. Скачки начнутся не раньше чем через три недели. Но ты не беспокойся, Лили. Даю тебе слово, что я не забуду узнать для тебя клички всех сошедших с дистанции.

— Сошедших с дистанции? — Эйвери удивленно поднял голову.

— Лили коллекционирует списанных за негодностью скаковых лошадей.

— Лошадей?

Эйвери перевел озадаченный взгляд на Лили, которая молча уставилась в свою тарелку. О да, конечно, лошадей. Что еще могла коллекционировать Лили Бид, как не главный предмет его неприязни, единственную причину, вызывающую у него астму, ставшую роком и проклятием его Детских лет? Лошадей, к которым он испытывал странную, необъяснимую, мучительную аллергию. Само собой, он не позволит ей узнать об этой его слабости.

Да, у меня их несколько, — пробормотала Лили.

Тут дверь, выходившая в коридор, внезапно распахнулась и в столовую въехала какая-то женщина на инвалидной коляске. Одна ее нога, заключенная в кокон из бинтов, была вытянута вперед, карие глаза под широким, влажным от пота лбом в обрамлении рыжеватых кудрей светились торжеством.

Что-то тихо проворчав, женщина крепко ухватилась за колеса и, перебирая их руками, подъехала к столу. Эйвери

Тотчас вскочил.

— Не будете ли вы так любезны освободить для меня место? — спросила вновь прибывшая. У нее был низкий, прекрасно поставленный голос с характерным мелодичным акцентом северной провинции.

— Позвольте мне, — вмешался Эйвери.

А вы кто такой? — спросила женщина, едва он приблизился, чтобы ей помочь, и запрокинула голову, чтобы осмотреть его получше с ног до головы.

— Эйвери Торн, кузен миссис Торн.

— Эйвери Торн?

Лили, вспомнив о своих обязанностях хозяйки дома, вышла из-за стола и поспешила к гостье. Бережно, с видом человека, спускающего с поводка заведомо опасную собаку, она помогла установить ее коляску на место.

Мисс Мейкпис, я и понятия не имела о том, что вы намерены присоединиться к нам за обедом, — сказала она. Как вам удалось спуститься вниз? И стоило ли вообще спускаться?

— Женщина только оказывает дурную услугу себе и своему полу, притворяясь, будто она слабее, чем есть на самом деле и не в состоянии справиться с тем, что в действительности ей вполне по силам, — заявила Полли Мейкпис, развернув салфетку и разложив ее на коленях.

Ее взгляд, устремленный на Франциску, ясно говорил, что она считает ту виновной по крайней мере в одном из двух названных ею грехов, если не в обоих сразу.

Франциска зевнула.

— Извините меня. Я… э-э… слишком поздно легла спать вчера вечером.

— Но все-таки как вам удалось преодолеть ступеньки? — осведомилась Лили.

— Я попросила ваших девушек отнести меня вниз, а на ровных участках я в состоянии передвигаться и сама.

— Позвольте мне предложить вам на будущее свои услуги, — вставил Эйвери.

— Ни в коем случае! — отрезала Полли. — Женщина становится слишком изнеженной, когда знает, что мужчины освободят ее от всех забот, а если есть на свете люди, которых я не выношу, то это…

— В любом случае я рада, что вы с нами, — перебила ее Лили, отодвинув свое кресло в сторону, между тем как еще одна беременная горничная — Мери, если Эйвери верно запомнил ее имя, — поспешно принесла чистый прибор и поставила его на стол. — Мистер Торн, разрешите представить вам нашу гостью, мисс Полли Мейкпис. Мисс Мейкпис — одна из основательниц Коалиции за права женщин, которая не так давно проводила тут у нас свое ежегодное собрание. К несчастью, мисс Мейкпис в самой середине своей речи упала с подиума и сломала ногу. Теперь она уже поправляется.

— Понимаю, — ответил Эйвери.

Стало быть, Лили Бид использовала Милл-Хаус как место встречи суфражисток? Эту мысль ему претила. Чрезвычайно. Одно дело — лошади, и совсем другое — женщины, которые лезут в политику. По крайней мере лошадей можно было держать вне дома.

— Она как раз приводила свои доводы против выдвижения Лили на пост секретаря их маленькой организации, — добавила Франциска, подлив себе в рюмку вина из графина, стоявшего на столе. — Надо сказать, она слишком бурно выражала протест.

Полли побагровела, а щеки Лили вспыхнули густым румянцем.

— Я думала лишь о благе организации. Тут нет ничего личного, и мисс Бид прекрасно это понимает, — отрезала Полли и обернулась к Эйвери:

— Что ж, здравствуйте. Я много о вас слышала. Бесстрашный искатель приключений. Не один раз бывал в когтях смерти, ну и всякое такое. Должна, однако, заметить, сэр, что в наше время бедных женщин Лондона ожидают куда более опасные приключения…

Как раз в эту минуту, к немалому облегчению Франциски, дверь, соединявшая столовую с кухней, открылась и на пороге показалась миссис Кеттл в сопровождении Кэти, которая несла огромное фарфоровое блюдо, распространявшее восхитительный аромат. Кухарка остановилась рядом с Эйвери и быстро сняла крышку с супницы.

— Луковый суп, мистер Эйвери, сэр, — выпалила она на ходу.

— Превосходно, — отозвался Эйвери, кивнув.

— Потом вас ждет семга, фаршированная морскими гребешками, а затем — седло барашка. Вместо салата на этот раз вам подадут шпинат с гусиной печенкой и на десерт лимонный торт, — объявила кухарка.

— Благодарю вас, миссис Кеттл, — ответил Эйвери.

Он уже заметил, что пожилая женщина старательно избегала встречаться взглядом с Лили. Если Лили Бид тратит столько денег на еду, привечает у себя безденежных суфражисток и кормит одряхлевших от старости скаковых лошадей, то она очень скоро доведет имение до полного разорения. А это означало, что он может спокойно отбросить последние сомнения касательно того, кому в будущем предстоит стать хозяином Милл-Хауса.

Эйвери не спеша принялся поигрывать серебряной чайной ложкой. Как ни странно, последняя мысль не принесла ему радости.

Глава 7

Вечером следующего дня Эйвери покинул свою комнату и направился в библиотеку, намереваясь просмотреть домовую книгу — если только ему удастся ее найти. Две горничные присели в реверансе, когда он проходил мимо. Их лица показались ему знакомыми. Со времени своего приезда он успел заметить в доме всего трех служанок, и все они находились на разных сроках беременности. Он кивнул им, и руки женщин тут же взметнулись вверх, чтобы скрыть смешки. Очаровательное зрелище.

До сих пор он мало общался с женской прислугой, однако у него возникло подозрение, что в большинстве домов горничные не разражались смехом при виде проходящего мимо мужчины. Проведя всю свою сознательную жизнь среди мужчин, он находил сугубо женский мир Милл-Хауса столь же таинственным и полным экзотики, как и любую из тех стран, в которых ему довелось побывать. Этот мир властно манил его к себе.

Женские голоса разносились по коридорам от рассвета до заката, заполняя их громкой музыкой, звонкими трелями, недовольным брюзжанием, смехом, столь же легким и непринужденным, как камешек, отскакивающий от зеркальной глади пруда, шумом перебранки, столь же резким, как звук испорченного тормоза, а иногда чуть слышным шепотом, похожим на щебет ночной птицы. Совсем как у Лили Бид… О черт!

Эта женщина незаметно проникала в его мысли в самые неподходящие моменты, заставая его врасплох. Однажды ему пришлось наблюдать, как колдун слепил из воска грубое изображение человеческой фигуры, чтобы навлечь проклятие на своего врага и подослать к нему злых духов, которых не мог видеть никто, кроме его жертвы. Нет нужды добавлять, что бедняга был перепуган до смерти. Эйвери чуть было не дался искушению обшарить комнату Лили Бид в поисках ее собственного воскового изображения, поскольку он никак не мог выбросить злополучную женщину из головы.

О дьявольщина! Ведь он же был аристократом, классическим образцом самообладания. Он два десятилетия своей жизни посвятил выработке в себе этого качества, и, Бог свидетель, он не должен был желать ее.

Он завернул за угол, снова мысленно сравнивая Милл-Хаус его детских грез с тем, каким он оказался в действительности. Он вспоминал нескончаемые коридоры, обшитые деревянными панелями, похожие на гигантские пещеры залы с величественными, как в кафедральном соборе, сводами, тысячи таинственных томов, заполнявших полки в библиотеке, и целые армии лакеев, начищавших до блеска сотни оконных стекол.

На самом деле в каждой комнате было всего по два окна, потолки оказались самыми обыкновенными, высотой в девять футов, а библиотека была забита отжившими свой век сенсациями сорокалетней давности, а вовсе не фолиантами эпохи Шекспира, как ему когда-то представлялось. Милл-Хаус оказался просто крупной сельской усадьбой без особых претензий, да и те немногие, что имелись, вызывали у него улыбку — окно эркера, забранное цветным витражным стеклом, дорогая севрская ваза и, если память ему не изменяет, бальный зал на втором этаже. Тем не менее теперешний Милл-Хаус с его непринужденной, располагающей к отдыху атмосферой нравился ему даже больше, чем тот образ, который он лелеял все эти годы в своем сердце.

— Мистер Торн, сэр?

К нему вперевалку подошла рыжеволосая служанка. Она покраснела от усилий удержать в руках большую стопку постельного белья.

— Да, Мери?

Его простой вопрос почему-то вызвал у собеседницы взрыв безудержного веселья. Реакция горничных на самые обычные слова, которые он произносил, была настолько сходной, что, если бы дело происходило где-нибудь в Африке, он мог бы счесть это чем-то вроде ритуального приветствия.

— О, сэр! — запыхавшись, проговорила девушка и приложила руку к животу. — Да благословит вас Бог, сэр! Вы запомнили мое имя!

— Разумеется. Вы единственная рыжеволосая бер… рыжеволосая Мери, которая служит здесь.

Его слова вызвали у горничной новую череду ужимок. Эйвери бросил встревоженный взгляд на ее огромный живот. Ему как-то раз пришлось присутствовать при родах в иглу[7]. При желании он мог остаться снаружи на пронизывающем ветру при сорокаградусном морозе — выбор, которому он охотно отдал предпочтение, пока у него от холода не онемели ноги. Последующие часы оказались весьма поучительными, и у него не было никакого желания проходить через нечто подобное еще раз.

Эйвери, нахмурившись, посмотрел сверху вниз на горничную.

— Что вы хотели?

— Мисс Бид попросила меня найти вас и узнать, как вы намерены поступить с приглашениями.

— Какими еще приглашениями?

— Приглашениями от местной знати, — ответила горничная, — на приемы, дружеские вечеринки, праздники,

Балы, танцы, домашние концерты, пикники и всякое такое в том же духе.

— Я понятия не имею, как мне быть с этими проклятыми приглашениями. Лучше отдайте их мисс Бид.

Он уже собрался пройти мимо нее, однако горничная преградила ему путь.

— Я уже это сделала, — пояснила она, — и мисс Бид попросила меня передать их вам, чтобы вы сами решили, какие стоит принять, а какие — нет. По ее словам, их и так уже накопилось слишком много, и на них нужно ответить.

— Ах вот как?

Какую еще игру Лили затеяла на этот раз? И где она сама, черт возьми?

Накануне она следовала за ним повсюду словно тень. Он бы заподозрил ее в бесчестных намерениях, если бы это доставляло ей хоть малейшее удовольствие, однако весь ее вид выражал такую тоскливую покорность судьбе, что ему не могло прийти на ум иной догадки, кроме той, что она боится, как бы он не улизнул тайком с фамильным серебром. Она явно не доверяла мужчинам, подтверждением чему могли служить хотя бы ее политические связи, не говоря уже о письмах.

— Мери, успокойтесь, дитя мое, — проворчал он, когда горничная снова начала глупо хихикать. — Если я неверно произнес ваше имя, лучше скажите мне об этом прямо. Нет? Отлично, тогда послушайте меня. Я не знаю никого в пределах сорока миль от Милл-Хауса. А это значит, что как бы я ни был тронут желанием мисс Бид разделить со мной приятные минуты, пожалуйста, передайте ей, что мне решительно все равно, на каких приемах она будет присутствовать, а на каких — нет. Так или иначе я не намерен ее сопровождать… дьявольщина! Это что еще за звук? — воскликнул он в ужасе.

— Ай!

У девушки подкосились ноги. Она пошатнулась и, наверное, упала бы, если бы Эйвери не подхватил ее на руки. Стопка простыней с глухим шумом повалилась на пол.

— Теперь мне придется снова тащить их в прачечную! — простонала она.

— Боже правый, дитя мое, вы что, с ума сошли? Вам сейчас следует находиться под присмотром повивальной бабки, а не слоняться по коридорам. Неужели у мисс Бид не осталось ни капли совести? Как она смеет заставлять вас работать в вашем положении?

Горничная изумленно моргнула.

— Мисс Бид, — ответила она серьезно, — настоящий ангел милосердия. Если бы не она, у меня вообще не было бы дома, так же как и у других девушек.

«Зато ваши услуги дешево ей обходятся», — промелькнула циничная мысль у Эйвери.

Чем больше он наблюдал экономию Лили, тем меньше она ему нравилась. Они обедали по-королевски, хотя Лили держала в доме всего трех беременных горничных, тогда как их требовалось вдвое больше. Наряды Франциски были сшиты по самой последней моде, однако сама Лили одевалась словно какой-нибудь обнищавший… сквайр. Уж во всяком случае, она могла бы носить платья. Когда-то прекрасные розовые сады заросли сорняками из-за отсутствия должного ухода, и вместе с тем двадцать списанных за негодностью скаковых лошадей кормились в конюшне отменным овсом. Расточительность и скупость шли рука об руку в Милл-Хаусе с тех пор, как он стал собственностью Лили. Скупость — когда дело касалось усадьбы, расточительность — когда речь шла о ее любимицах. Эйвери вынужден был признать, что с ее стороны было весьма ловким шагом нанять девушек, оказавшихся в отчаянном положении. Каждая из них рада была трудиться за двоих, признательная судьбе за то, что у нее вообще есть место.

Он никогда не сомневался в уме Лили, однако теперь неожиданно для себя усомнился в ее моральных устоях. Это было тем более неприятно, что его сомнения нимало не охладили его пыла. Разве уважающий себя мужчина позволит себе связаться с такой женщиной, как она? Однако он почему-то не способен был дурно думать о Лили Бид.

Эйвери с мрачным видом прижал Мери к груди, одновременно пытаясь найти место, куда бы он мог ее усадить. Однако поблизости не нашлось ни одного стула или скамьи.

— Ух ты! — Глаза девушки сделались такими же круглыми, как и ее рот. — Тереза говорила мне, что вы сильны, как молодой бычок.

Молодой бычок? Стало быть, прислуга сравнивала его с молодым бычком! Его губы сжались в тонкую линию.

— Как думаете, вы в состоянии…

Прежде чем он успел договорить, руки девушки мертвой хваткой сомкнулись вокруг его шеи, а с ее губ сорвался еще один приглушенный стон. Боже праведный! Не может быть, чтобы она…

— Неужели это уже началось? — осведомился он. И куда только, черт возьми, запропастилась Лили? Ему нужно было отвести Мери в ее комнату.

— Это ? — недоуменно переспросила Мери. — Ах вот вы о чем. Нет, сэр. Благодарю вас за заботу, сэр. Просто маленький шельмец ударил меня ножкой, только и всего. Это произойдет через несколько недель.

Эйвери уставился на огромный живот горничной. Смешно. Он не представлял, как можно разгуливать в таком состоянии «еще несколько недель». Существовали, в конце концов, незыблемые законы природы, и тяготение относилось к их числу.

— Только дайте мне еще минутку, чтобы перевести дух, сэр. Что там я должна была вам передать?

— Что-то насчет приглашений, — подсказал ей Эйвери.

— Ах да, верно, сэр! — Мери просияла, глядя на него снизу вверх. — Я хотела сказать, что все эти приглашения — все до единого — адресованы вам, сэр.

— Быть того не может, — отозвался он раздраженно. — Я ведь только что сказал, что никого здесь не знаю.

— Но, мистер Торн, вы же мистер Торн, и этого вполне достаточно. Мало того, вы тот самый мистер Торн, чьи заметки люди читают в журналах вот уже не один год. Здешняя публика прямо-таки сгорает от любопытства. — Голова Мери подскакивала то вверх, то вниз, как на веревочке. — Мисс Бид никогда не получает приглашений. Мисс и миссис Торн — да, иногда, но не мисс Бид. Во всяком случае, не от наших соседей.

По какой-то непонятной причине ее слова только подлили масла в огонь его раздражения.

— Меня это не удивляет, — огрызнулся он. — Дайте этой женщине время, и она восстановит против себя всю нацию, разгуливая повсюду в своих нелепых штанах и размахивая руками, словно матрос. Вы видели ее вчера утром? — осведомился он. Глаза Мери округлились от удивления. — Она шла по дороге перед домом, и волосы ее были распущены. Распущены! Показываться на глаза людям в таком виде!

— Да, сэр, — отозвалась Мери покорно.

— Ради всего святого, дитя мое, не надо так жаться от страха. Вы хоть раз видели, чтобы мисс Бид кого-нибудь страшилась? Ну конечно, нет. Да и с какой стати? Я самый деликатный человек на свете.

— Да, сэр. — Мери утвердительно кивнула.

— Я джентльмен, — продолжал он с еще большей выразительностью, — из той самой породы людей, с которой вам, без сомнения, не приходилось общаться, живя под пятой у мисс Бид, несчастное вы создание.

Девушка опустила взгляд на свой раздувшийся живот.

— О, могу вас уверить, — пробормотала она, — я уже знала в своей жизни достаточно джентльменов.

— А что до местной знати, которая отказывается приглашать ее на свои приемы, — повысил голос Эйвери, — то с ними мы еще разберемся, черт бы их побрал!

— Послушайте, Торн, — прозвучал со стороны лестничной клетки знакомый женский голос, такой звонкий, что легче было пропустить мимо ушей свисток отходящего поезда, — нельзя ли немного умерить громкость ваших криков? Я слышала вас все время, пока поднималась по лестнице.

Лили Бид появилась на верхней ступеньке. Едва она заметила их, ее великолепные темные глаза широко распахнулись.

— Мисс Бид, — ответил Эйвери, смело встретив ее взгляд, — я вовсе не кричу, а говорю ясным, доходчивым языком. Я как раз беседовал с этой юной особой, — он указал кивком на Мери, — пытаясь объяснить ей свою мысль.

Лили не обратила внимания на маленькую горничную. Она быстро направилась к Эйвери, надменно вздернув подбородок.

— Другие люди умеют объяснять свои мысли окружающим, не поднимая при этом шум на весь дом. Не было ли, случайно, среди ваших спутников глухих, или у вас самого плохо со слухом? — спросила она с самым невозмутимым видом.

— У меня превосходный слух, — ответил он, — так же как и у всех моих спутников. Более того, я не могу припомнить, чтобы мне хоть раз пришлось повысить голос за те без малого пять лет, что я провел в их обществе.

Она недоверчиво приподняла бровь.

— И если теперь мне приходится говорить на повышенных тонах, — продолжал он, стараясь сдерживаться, — то только потому, что меня довели до крайности.

В первую очередь виной тому была сама Лили. Она опять распустила волосы и расстегнула воротник, словно забыв о существовании пуговиц, так что он мог видеть под тканью едва заметную впадину, обозначавшую ключицу, и нижнюю часть ее стройной длинной шеи.

— Осмелюсь ли я спросить, что довело вас до крайности на этот раз? — осведомилась она с притворной мягкостью. — Вчера вечером, если не ошибаюсь, речь шла о вашем гардеробе.

— Ни один из костюмов не оказался мне впору, — ответил он, довольный тем, что ему удалось сохранить внешнее спокойствие. — Я просто выразил свое недовольство на этот счет.

— Вы кричали на всю округу, — отрезала она. — А сегодня утром вас довела до крайности моя просьба курить ваши отвратительные сигары подальше от дома.

Он метнул на нее сердитый взгляд. Вероятно, его реакция на ее неуместное требование оказалась чуть более бурной, чем подобало джентльмену.

— И наконец, после ленча вы были «доведены до крайности» тем, что куда-то засунули одну из своих книг.

— Мой путевой дневник, — проворчал он. — И я никуда его не засовывал. Одна из ваших горничных нашла его и спрятала!

— Она положила его на книжную полку! — крикнула в ответ Лили. — Наверняка ей казалось, что для человека ваших умственных способностей не составит труда найти его там!

— Я не клал дневник на книжную полку, — парировал Эйвери. — Я оставил его на письменном столе, потому что хочу, чтобы он лежал именно там. И я буду вам очень признателен, если вы предупредите об этом горничную, которая убирает у меня в комнате.

— Вы можете сделать это сами. — Глаза Лили полыхнули гневом. — Вы как раз держите ее в объятиях.

В течение всего этого разговора Мери не проронила ни слова, свернувшись калачиком на руках Эйвери. Теперь на лице ее появилась слабая улыбка.

— Обещаю вам, что такое больше не повторится, сэр. Я буду оставлять ваши вещи там, где вы их положили.

Вид у девушки был такой жалкий, что Эйвери не мог на нее сердиться.

— Ладно, довольно об этом, — произнес он самым добродушным тоном, на какой только был способен. — Я уверен, что у вас не было никаких дурных намерений.

— Вы хотите еще о чем-нибудь спросить Мери? — осведомилась Лили.

Эйвери опустил глаза на горничную.

— Нет.

— Тогда почему бы вам ее не отпустить? Если, конечно, — добавила Лили, переведя взгляд на Мери, — ты сама не против, дорогая.

Мери неловко поежилась.

— Нет-нет, что вы! Вы можете отпустить меня хоть сейчас, сэр.

Эйвери осторожно поставил ее на ноги и отступил на шаг, держа наготове руку на тот случай, если она потеряет равновесие.

— Я чувствую себя гораздо лучше. Благодарю вас за заботу, сэр.

С поразительным в ее состоянии проворством Мери, присев на корточки, подобрала с пола постельное белье и торопливо зашагала прочь.

Лили с облегчением наблюдала за удаляющейся горничной, хотя Эйвери едва ли стал бы ухаживать за Мери, тем более что она ко всему прочему еще и беременна. Однако когда она приблизилась к ним, на один ужасный миг ей показалось, что она помешала их свиданию, — до тех пор, пока не увидела лицо Эйвери. Он, похоже, не считал, что даже в малейшей степени нарушает приличия. Хотя у Лили имелся весьма ограниченный опыт по части мужчин, она могла с уверенностью сказать, что они обычно не напускали на себя невинный вид, кроме тех случаев, когда им действительно не в чем было себя винить. Эйвери просто делал то, что считал нужным, и тот факт, что остальные обитатели дома могли подумать о нем дурно, застав его стоящим в коридоре с беременной горничной на руках, даже не приходил ему в голову. Несмотря на свое настойчивое стремление выглядеть в глазах людей истинным джентльменом, Эйвери Торн примерно так же разбирался в светских манерах — равно как и в светских предрассудках, — как сорока в латыни. И помоги ей Бог, это только делало его еще обаятельнее! Она не могла позволить себе подпасть под обаяние Эйвери Торна. Он приехал сюда лишь для того, чтобы заявить свои права на усадьбу, ради процветания которой она трудилась не покладая рук в течение пяти лет.

Она обернулась — и, как оказалось, зря. Эйвери все еще стоял рядом, так близко от нее, что, повернувшись, она прикоснулась грудью к его плечу, отчего по ее телу пробежал электрический разряд. К счастью, он в этот момент с хмурым видом смотрел вслед удалявшейся Мери и потому не заметил ее пристального взгляда, обращенного к нему.

Он до сих пор еще не успел обзавестись новыми рубашками, а та, которую он носил, была ему слишком узка и плотно обтягивала каждый мускул на его груди. Он окончательно расстался с воротниками, поскольку ни один из них не сходился на его шее. Сейчас на нем были свободные, вылинявшие от многочисленных стирок брюки цвета хаки, которые почти ничего не оставляли на долю ее воображения.

Лили с досадой прикусила губу. Ее хитроумный план потерпел неудачу. Весь вчерашний день она следовала за ним по пятам, надеясь таким образом снова вернуть себе ясность ума. Однако ее увлечение не только не шло на убыль, но, напротив, еще больше возросло. Ей просто необходимо было что-то с этим делать.

— Стоит ли заставлять ее работать сейчас, когда ей осталось так мало времени до?.. — Эйвери внезапно обернулся, бросив на нее укоризненный взгляд.

— Сейчас? — эхом отозвалась Лили, погруженная в созерцание его недавно выбритой щеки.

— Да. Сейчас. — Он посмотрел ей в глаза. — Да что с вами, черт побери? Вам нехорошо?

Слишком близко. Лили попятилась к лестнице, однако ее каблук зацепился за ступеньку. Она качнулась назад, и Эйвери метнулся к ней, чтобы удержать от падения. Он схватил ее за плечи и притянул к себе, подальше от лестницы.

Какое-то время они стояли рядом, ее грудь была тесно прижата к груди Эйвери, его крупные пальцы запутались в ее волосах. Воздух между ними был насыщен тем же взаимным притяжением, от которого у нее, как и вчера за обеденным столом, немел язык и сохли губы.

— Благодарю вас. — Голос ее был слишком звонким и звучал неестественно. — Прошу меня извинить. У меня еще есть дела.

Она отстранилась от него и бросилась прочь, преследуемая сознанием того, что Эйвери Торн, единственный человек, к которому она когда-либо в жизни испытывала столь сильное расположение — нет, привязанность, — являлся ее соперником, ее противником и, следовательно, ее дражайшим врагом.

Глава 8

— Как вы поступите с этими приглашениями, меня не касается, но я, во всяком случае, не стану на них отвечать. Я не ваш секретарь.

Услышав голос Лили, доносившийся из гостиной, Эвелин бросила перчатки на столик в коридоре и, с улыбкой взглянув на сына, сделала ему знак следовать за ней. Она приоткрыла дверь и украдкой заглянула внутрь. Вся семья собралась здесь — Лили сидела в кресле у окна, а Франциска расположилась на диване. Даже присутствие этой вечно брюзжащей Полли Мейкпис, сидевшей в инвалидной коляске рядом с диваном, не могло омрачить ее радость.

Молодая женщина распахнула дверь и громко объявила, к изумлению всех присутствующих:

— Вы только посмотрите, кого я привезла домой!

Она схватила за руку Бернарда и увлекла его за собой в гостиную.

— Ты можешь мной гордиться, Лили. На этот раз я была по-настоящему тверда… — Она обернулась, чтобы закрыть за собой дверь, и тут заметила его.

Джеральд.

Воздух с шумом вырвался из ее легких. Она крепче стиснула руку сына. Он поднялся с места и направился к ней. У нее потемнело в глазах, и она пошатнулась.

— Эвелин? — Она почувствовала тревогу в голосе Лили, однако не могла оторвать глаз от приближавшегося мужчины.

— Я рад видеть вас снова, кузина Эвелин, — обратился он к ней.

Кузина Эвелин? Он протянул руку, словно собираясь взять ее ладонь в свою. По ее телу пробежала дрожь отвращения, и она отпрянула.

Он замер в нерешительности, но потом спокойно произнес:

— Как, должно быть, досадно, приехав домой, обнаружить, что он полон гостей. Я — Эйвери Торн, мэм. Давненько мы с вами не виделись!

— Мистер Торн! — вдруг воскликнул Бернард, восторг в его голосе был смешан с удивлением. Мальчик откашлялся и подошел к Эйвери. — Я безмерно счастлив познакомиться с вами, сэр.

— Как и я с тобой, Бернард.

Эйвери Торн, подумала Эвелин, с трудом приходя в себя. Да, это объясняет сходство.

— Хотя должен заметить, — продолжал Эйвери, — что мы виделись раньше. Ты тогда был еще в пеленках, а я ходил в детских штанишках. — Он наклонил голову. — Но мы отвлеклись от главного. Не угодно ли вам присесть, кузина Эвелин?

— Да, конечно. — Молодая женщина попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось. — Боюсь, вы застали меня врасплох. Прошу вас извинить меня за то, что я не приветствовала вас подобающим образом… кузен Эйвери.

— Судя по всему, мой приезд явился неожиданностью для всех в этом доме, мэм.

Взгляд его метнулся в сторону Лили, которая сидела молча и внимательно следила за происходящим. Бедная Лили! Она так мало вращалась в мужском обществе, что этот огромный, с сильными руками представитель враждебного клана наверняка должен был внушать ей страх.

Эвелин воспользовалась моментом и, обойдя его стороной, расположилась рядом с Полли Мейкпис.

— Для меня большое удовольствие снова видеть вас, тетя Франциска.

Бернард, желая показать всем, что он уже взрослый, склонился к руке тетки.

— Я тоже рада, что ты дома, Бернард, — отозвалась Франциска. — Поскольку никто другой, по-видимому, не склонен взять эту задачу на себя, позволь мне представить тебя нашей гостье, мисс Полли Мейкпис. Мисс Мейкпис в настоящее время оправляется после несчастного случая.

Эвелин виновато покраснела. Она была до такой степени сосредоточена на Эйвери, что забыла проявить элементарную вежливость по отношению к их гостье — путь даже та оказалась в таком положении не по своей воле. Ведь мисс Мейкпис не предполагала, что упадет с подиума и сломает ногу.

— Как хорошо, что вы уже чувствуете себя достаточно окрепшей, чтобы присоединиться к нашей семье, мисс Мейкпис, — промолвила она.

— Я знаю, о чем вы думаете, — проворчала в ответ Полли. — Поверьте, меня уже давно бы здесь не было, если бы мисс Бид не настояла на том, чтобы я осталась до тех пор, пока не смогу передвигаться без посторонней помощи.

— Лили совершенно права, — пробормотала Эвелин. — Мы все очень рады тому, что вы с нами.

— Гм… — Полли снова откинулась на спинку коляски,

Бернард отвесил ей вежливый поклон.

Непривычное молчание Лили не ускользнуло от внимания Эвелин, и она окинула взглядом девушку, подметив с беспокойством, что на Лили было то, что она сама называла «практичной» одеждой. Щеки ее пылали румянцем, в глазах сверкали молнии. Мужчины, особенно такого склада, как Эйвери Торн, обычно пренебрегали женщинами в мужских нарядах. А Эвелин слишком хорошо знала по собственному опыту, как важно уметь добиться расположения представителя сильного пола.

В данный момент одеяние Лили выглядело не столько практичным, сколько чересчур смелым. Штаны, скроенные на манер брюк, привлекали внимание к бедрам, не имевшим ничего общего с мужскими, а лишенная украшений рубашка лишь подчеркивала ее женственность. Только волосы Лили, уложенные на затылке в аккуратный пучок, выглядели вполне обыкновенно.

Затем Эвелин переключила внимание на Эйвери, которому вскоре предстояло стать законным опекуном Бернарда. Эта мысль вызвала у нее новый прилив отчаяния.

В течение пяти лет они вели счастливое, безмятежное существование в Милл-Хаусе. Случайные осложнения, возникавшие у них на пути, тут же улаживались благодаря умелому управлению Лили, их нужды удовлетворялись благодаря щедрости Лили, их редкие разногласия смягчались благодаря дипломатическим способностям Лили. Словом, жизнь шла своим чередом.

Они редко выезжали в свет: Франциска — потому, что она пользовалась дурной славой почти в той же степени, в какой Лили не могла рассчитывать на любезный прием, а Эвелин — потому, что не желала иметь дело с людьми, пренебрежительно относившимися к Лили. Не то чтобы ей не хватало общества соседей — вовсе нет! Пусть другим их существование казалось однообразным, однако Эвелин оно пришлось по душе. Она достаточно натерпелась за восемь лет супружества. Здесь, рядом с Лили, первый раз за всю ее жизнь ни один мужчина не посягал на ее внутренний мир. Ей не нужно было заискивать перед ним, чтобы обеспечить покой в семье, отдавать ему свое тело в обмен на его расположение или умиротворять его, чтобы добиться для себя каких-нибудь ничтожных поблажек. И тут неожиданно появился Эйвери Торн, снова оживив в ее душе воспоминания. Неприятные воспоминания.

Он был так похож на Джеральда — те же чеканные черты яйца, те же изумительного оттенка глаза и крупные руки, заключавшие в себе грозную силу. Только выражение его было иным — хотя, впрочем, прямота и чистосердечие, которые она прочла на его лице, могли объясняться простой игрой света…

Поймав на себе взгляд Эвелин, Эйвери поднял голову. Он улыбнулся, и, заметив иронический изгиб его губ, Эвелин тут же уставилась на свои колени, мысленно укоряя себя за трусость.

Как она могла так легко отказаться от всех преимуществ, которые дала ей вновь обретенная свобода?! Более того, хватит ли у нее смелости просить мужчину о чем бы то ни было, когда она даже не решается посмотреть ему в глаза?

— Мисс Бид, — исполнив свой долг перед теткой и Полли, Бернард подошел к Лили, — надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

— Да, спасибо, — отозвалась Лили. — Я вижу, ты вырос.

Будучи теперь шести футов ростом, Бернард возвышался над самым высоким из своих одноклассников на добрых шесть дюймов. Он даже Лили обогнал на несколько дюймов.

— Да, мисс Бид. Мне все об этом говорят.

— Вы не собираетесь предложить ему немного конфет из запасов Франциски? — осведомился Эйвери.

От этого, казалось бы, невинного вопроса щеки Лили снова вспыхнули румянцем. Вскинув голову, она пронзила собеседника гневным взглядом.

Эвелин уставилась на девушку, пораженная ее храбростью, но тут вспомнила, что Лили в течение почти пяти лет обменивалась с этим человеком язвительными посланиями и ни разу при этом не позволила загнать себя в угол. С восхищением, смешанным с грустью, Эвелин наблюдала за тем, как Лили выпрямилась в полный рост — который нельзя было назвать иначе, как внушительным, — а в ее черных миндалевидных глазах вспыхнул воинственный огонек. Еще ни одному мужчине на свете не удавалось запугать Лили Бид. Со вздохом, выражавшим покорность судьбе, Эйвери последовал ее примеру.

— Вы без конца то вскакиваете с места, то снова садитесь, точно какой-нибудь «Джек в коробочке»[8], — заявил он недовольно.

— Никто не заставлял вас вставать, — заметила Лили.

— Только воспитание, — буркнул Эйвери.

Очевидно, подобные словесные баталии происходили между ними и раньше, причем без какого-либо перевеса для одной из сторон, поскольку никто из них не горел желанием продолжать спор.

— Что касается конфет, то лучше я заменю их поцелуем, — произнесла Лили и, дабы подкрепить свои слова делом, чмокнула Бернарда в гладкую щеку. — Добро пожаловать домой, милый.

Бернард перенес этот удар по своему юношескому достоинству даже не дрогнув. Однако Лили, всегда очень восприимчивая к чувствам тех, кто был ей дорог, заметила смущение, которое вызвал у мальчика ее поцелуй.

— Стой спокойно, приятель, — пробормотал Эйвери лениво. — Мисс Бид просто хочет продемонстрировать свою нежную натуру.

Бернард густо покраснел. Эвелин насторожилась: чрезмерное душевное волнение нередко предшествовало у мальчика новым приступам одышки.

— С ним все в порядке, — прошептала ей на ухо Полли. — Послушайте, вам не стоит обращать его внимание на что-либо

Неподобающее. — Увидев изумленное выражение лица Эвелин, она добавила:

— Мисс Бид рассказала мне о его приступах.

— Я вовсе не хотела тебя обидеть, Бернард, — сказала Лили.

— А я ничуть и не обижен, — ответил Бернард. Он и впрямь держался молодцом, и Эвелин начала понемногу успокаиваться. — Как уже заметил кузен Эйвери, вы от природы наделены добрым сердцем. Просто ваше приветствие меня слегка удивило. Мои наставники в Харроу редко проявляют столько теплоты при встрече.

— Хорошо сказано, дружище, — одобрил Эйвери. — Пусть твоя латынь оставляет желать лучшего, зато я вижу, что школа в Харроу сумела сделать из тебя настоящего аристократа.

В ответ на эту похвалу лицо Бернарда просияло от удовольствия.

— Значит, это единственное, что требовалось от его наставников, чтобы заслужить ваше одобрение? — спросила Лили, обращаясь к Эйвери. — Научить его изящным манерам и правилам поведения в обществе, представить подробный перечень того, что можно говорить вслух, а что нельзя?

— Верно, — отозвался тот, глядя на Лили с тем же ленивым любопытством, с каким кот в курятнике наблюдает за возней только что вылупившихся цыплят.

Не веря своим ушам, она сделала шаг в его сторону.

— А вам не кажется, что это слегка отдает элитарностью?

— Быть аристократом означает принадлежать к элите в самом высоком смысле этого слова, — ответил Эйвери. — Я надеюсь, что Бернард сумеет усвоить те правила поведения, которые сослужат ему добрую службу в течение всей последующей жизни.

— Так же, как и вам.

— Да, надеюсь, что так.

Они снова обменялись сердитыми взглядами. У Эвелин неприятно засосало под ложечкой. Словно не видя грозящей ей опасности, Лили подошла к Эйвери еще ближе и теперь стояла рядом с ним. Эвелин в отчаянии подумала, что он огромен — по меньшей мере дюймов на пять выше Лили. Темные ресницы скрывали блеск его глаз, однако Эвелин не слишком доверяла этой внешней невозмутимости. Он легко мог протянуть руку и ударить…

— Мистер Торн, возможно, вы и стосковались по тем временам, когда можно было вызвать человека на дуэль лишь потому, что тот неодобрительно отозвался о фасоне ваших перчаток, но уверяю вас, в наши дни на такие вещи смотрят иначе.

Эйвери хранил красноречивое молчание, глядя на тонкие пальцы, которыми она постукивала по подбородку, после чего с еще более красноречивым молчанием опустил голову, посмотрев прямо ей в глаза.

Лили приподняла черную бровь.

— Мне кажется куда более важным, чтобы Бернард занялся математикой, экономикой и историей. Со временем ему предстоит взять на себя ответственность за огромное состояние. На тот случай, если вам это слово не знакомо, повторяю по слогам: от-вет…

— Помнится, я слышал его где-то пару раз, — спокойно перебил ее Эйвери.

— Тем лучше. Тогда вам должно быть ясно, что у Бернарда есть лучшие способы убить время, чем зазубривать наизусть давно сданный в архив перечень того, что может и что не может позволить себе аристократ.

— Если вы действительно полагаете, что академическая премудрость и всякая там латынь важнее умения вести себя в обществе, — сердито заявил Эйвери, — что ж, я считаю большой удачей, что воспитание Бернарда скоро перейдет в мои руки.

— Из всех…

— Прошу извинить меня за то, что вмешиваюсь, — раздался вдруг голос Бернарда, — но осмелюсь спросить: откуда вам известно насчет латыни, сэр?

Не сводя взгляда с лица Лили, Эйвери ответил:

— О, я никогда не относился к своим обязанностям так легкомысленно, как это хочет представить мисс Бид. Я вел непрерывную переписку с твоими преподавателями в течение последних пяти лет.

— Иными словами, вы сообщали наставникам Бернарда, где вас искать, а меня умышленно держали в неведении?! — гневно воскликнула Лили.

— Мне казалось, вам доставляло удовольствие вычислять мое местонахождение, — ухмыльнулся Эйвери.

Их взгляды были прикованы друг к другу, и Эвелин казалось, что она видит, как искры проскакивают в воздухе от одного к другому.

— Между ними явно что-то происходит, — прошептала Полли Мейкпис, пока Лили тщетно пыталась придумать достойный ответ. — Даже шнурки на корсете моей старой нянюшки были менее натянутыми, чем отношения между этими двумя. А она весила без малого тридцать стоунов[9].

Эвелин с трудом удержалась от смеха — этот нелепый образ развеял ее тревогу. Она старалась не проводить в обществе Полли больше времени, чем того требовала простая учтивость, — ведь эта женщина не только считала Лили непригодной на роль главы ее драгоценной коалиции, но, что еще хуже, твердила об этом при всяком удобном случае. До сих пор Эвелин даже и не подозревала, что Полли тоже обладает чувством юмора.

— Но зачем Лили постоянно ему возражает? — спросила Эвелин, понизив голос. — Неужели она не видит, что это приводит его в ярость?

— Миссис Торн, — ответила Полли, — что бы я ни думала о способности мисс Бид возглавить коалицию, я никогда не сомневалась в ее смелости. Она и этот молодой человек не ладили друг с другом с самого начала, и вместе с тем она еще ни разу не потерпела поражение ни в одной из их словесных стычек — хотя справедливость требует признать, что и взять верх ей до сих пор тоже не удавалось.

Мысль о том, что в спорах с этим гигантом Лили неизменно отстаивала свое достоинство, поразила Эвелин и заставила ее задуматься.

— Откуда такое мрачное выражение лица, миссис Торн? — спросила Полли, в то время как Лили разразилась очередной гневной тирадой, все еще стоя нос к носу с этим высоким мускулистым мужчиной в слишком узком для него пиджаке.

— Лили, — пробормотала она. — Она намного лучше меня умеет справляться с мужчинами. Эйвери Торн не внушает ей ни малейшего страха. Я ей завидую.

— Будет вам! — усмехнулась Полли. — Мистер Торн производит на меня впечатление человека, не лишенного здравого смысла — правда, шумного, грубоватого и не слишком разбирающегося в хороших манерах, зато с добрым сердцем и глубоко порядочного. Одним словом, мало чем отличающегося от самой мисс Бид. Лично мне всегда нравилась в мужчинах прямота.

Даже если бы от этого зависела ее жизнь, Эвелин не могла бы объяснить, что заставило ее признаться во всем Полли Мейкпис — то ли неожиданное сочувствие, которая та к ней проявила, то ли тревога, вызванная тем, что она неожиданно для себя оказалась в сложной ситуации. Так или иначе, слова как будто сами сорвались с ее губ.

— Я бы предпочла никогда больше не иметь дела с людьми такого склада, — тихо сказала она. — Я не представляю, как мы сможем жить под его опекой, если рядом не будет Лили, чтобы вступиться за нас в случае необходимости.

— А почему за вас должна вступаться другая женщина? — удивилась Полли.

— Мисс Мейкпис, вы же не думаете, что семейные… разногласия являются исключительной прерогативой низших классов? Мой собственный жизненный опыт отбил у меня всякую охоту, а может быть, и способность общаться на равных с «шумными и грубоватыми» мужчинами.

— Понимаю. — Эвелин грустно улыбнулась.

— И вы считаете, что именно мисс Бид сможет справиться с мистером Торном и ему подобными?

— Как можно в этом сомневаться? — спросила Эвелин. — Вы только посмотрите на нее! Пусть ей до сих пор и не удавалось выйти из этих стычек победительницей, она чувствует себя как рыба в воде и, мне кажется, даже наслаждается этими пикировками. Она просто великолепна.

— Да, — согласилась Полли. — Она явно получает от этого удовольствие. Да и он сам пришел почти в такое же возбуждение. Взгляните, как он пожирает ее глазами и с какой яростью она смотрит на него.

Эвелин грустно покачала головой:

— Вы правы. Я бы никогда не смогла противостоять ему так, как это делает она.

Образы неясного, полного тревог будущего вызвали у молодой женщины слезы. Она принялась шарить рукой в кармане, благо внимание Бернарда в эту минуту было приковано к Лили и Эйвери Торну. Однако, к ее удивлению, носовой платок оказался в маленькой загрубевшей руке Полли. Та сунула его Эвелин, смущенно погладив ее сжатые в кулачки руки. Эта доброта оказалась последней каплей. Эвелин тихо всхлипнула:

— О Господи, что же мне делать? Как я могу надеяться…

— Тс, — остановила ее Полли. — Если вы окажете мне любезность и выкатите мою коляску в коридор, миссис Торн, то полагаю, мне удастся найти выход из всех наших затруднений.

Глава 9

— Мне очень понравились ваши письма, кузен Эйвери, — сказал Бернард.

— Что ж, я очень рад, — отозвался Эйвери. Взгляд его был прикован к высокой стройной фигуре Лили Бид, крупными шагами пересекавшей поляну в пятидесяти ярдах впереди них. Несмотря на стремительную походку, бедра ее плавно покачивались, а руки, свободно свисавшие вдоль боков, слегка колыхались в такт ее шагам. Она двигалась с каким-то врожденным изяществом, словно танцовщица из мира грез, на удивление естественно и раскованно.

Солнце палило нещадно, что было редкостью для этого времени года. Целые армии стрекоз с их прозрачными крылышками, переливающимися всеми цветами радуги, поднимались в воздух с обочины дороги, стоило им пройти мимо. Травы в поле словно перешептывались о чем-то между собой, склоняясь под порывами теплого сухого ветерка.

Лили решила устроить для них пикник на открытом воздухе. Незадолго до того она схватилась с ним в очередной словесной пикировке и теперь дрожала от праведного гнева, а уже через минуту объявила, что они перекусят на природе, чтобы отпраздновать возвращение Бернарда домой.

— И остальным мальчикам — тоже.

— Что ты сказал? Повтори, пожалуйста, — ответил Эйвери, засучив рукава своего пиджака.

Погода стояла слишком жаркая, чтобы носить верхнюю одежду, тем более из шерсти, и он в конце концов скинул его с себя.

— Я имею в виду моих одноклассников в школе. Им тоже очень понравились ваши рассказы.

— А! Замечательно.

Она, похоже, ничуть не страдала от жары.

— Особенно те из них, где говорилось об Африке, — слегка задыхаясь, произнес мальчик.

— Да, Африка — очень интересное место, — отозвался Эйвери, замедлив шаг, чтобы Бернард от него не отставал.

Лили шла впереди. Увлекая за собой Франциску и Эвелин, она миновала лужайку позади дома, направляясь в сторону высокого раскидистого бука. Хоб плелся за ними в некотором отдалении, нагруженный провизией, словно вьючный мул. Франциска, чье умело подкрашенное лицо заметно пострадало от жары и пота, с трудом передвигала ноги, пугаясь в пышных кружевных юбках, а озадаченной Эвелин пришлось чуть ли не бежать, чтобы держаться с ними вровень. Впрочем, Лили этого не замечала. Чтобы заметить, ей пришлось бы обернуться, рискуя встретиться с ним взглядом, а именно этого она, похоже, и стремилась избежать. Несносная женщина.

— Будущее мисс Бид…

— Что?

Эйвери остановился.

— Я говорил, что в ближайшее время, когда вам будет удобно, я хотел бы обсудить с вами вопрос о будущем мисс Бид.

— О чем это ты?

Темно-русые, влажные от пота волосы мальчика прилипли к вискам, лицо приобрело восковой оттенок. Кожа на запястьях, торчавших из-под манжет твидового костюма, покраснела, кончики воротника поникли.

— Лучше сними эту проклятую куртку, Бернард. Иначе ты можешь потерять сознание от жары. Так что ты там говорил насчет будущего мисс Бид?

— Сэр, — ответил мальчик, стаскивая с себя куртку, — не кажется ли вам, что здесь не самое подходящее место для беседы? Я имею в виду, следует ли нам, джентльменам, обсуждать мисс Бид так открыто?

— Бернард, — наставительно произнес Эйвери, — я достаточно хорошо знаком с правилами поведения джентльмена. Это место ничем не хуже любого другого.

— Да, сэр. — В тоне Бернарда не было уверенности.

— Ладно, выкладывай все.

— Видите ли, сэр, я хотел спросить у вас, что вы решили. Я имею в виду, в отношении ее будущего.

— А я и понятия не имел, что от меня ждут какого-то решения, — ответил Эйвери. — Более того, я только сегодня утром узнал, что, возможно, в самом скором времени буду навсегда избавлен — надо ли добавлять, к счастью для себя, — от всякого участия в делах мисс Бид.

— Сэр?

— Я уже связался с банком Горацио и, кроме того… э-э… просмотрел украдкой домовую книгу, — пояснил Эйвери. — Если записи не лгут, не исключена вероятность того, что Лили Бид завершит пятилетний срок управления усадьбой с небольшим превышением доходов над расходами. В этом случае она станет хозяйкой Милл-Хауса.

— И что потом?

— О каком «потом» ты говоришь? — раздраженно отозвался Эйвери. Если Лили унаследует Милл-Хаус, это будет не самым удачным для него поворотом событий, однако конечный результат останется тем же. — Она продаст усадьбу мне, после чего уедет отсюда на все четыре стороны и будет жить так, как ей угодно. Накупит себе мужской одежды, надо полагать. — Он не мог оторвать взгляда от соблазнительных выпуклостей, проступавших сзади под штанами Лили.

— Я сомневаюсь в том, что она продаст вам Милл-Хаус.

— Почему ты так считаешь? — изумленно спросил Эйвери.

Он уже проиграл в уме все варианты ситуаций, которые могли помешать ему вступить во владение Милл-Хаусом — даже тот маловероятный случай, если он перейдет к Лили. Он собирался предложить ей тогда за поместье щедрую сумму, которую она, разумеется, с благодарностью примет и тут же покинет дом. Последние слова Бернарда поставили весь его тщательно продуманный план под сомнение.

— Кому еще она может его продать?

— Я не исключаю того, что она продаст усадьбу мистеру Камфилду.

— А кто такой этот мистер Камфилд, черт бы его побрал?!

— Пожалуйста, говорите тише, кузен Эйвери. Мистер Камфилд — наш сосед. Он приобрел «Парквуд» еще прошлой весной. У него много денег — во всяком случае, так говорит мама, — и теперь он хочет расширить свои владения. Мисс Бид считает его человеком передовых взглядов, поддерживающим равноправие женщин.

— Да, готов держать пари на что угодно, что он стал сторонником передовых взглядов с тех самых пор, как встретил Лил… то есть мисс Бид, — проворчал Эйвери.

— Она как-то сказала, что ей не помешало бы иметь рядом хотя бы одного мужчину, способного рассуждать здраво. Эйвери пренебрежительно фыркнул:

— Если мистер Камфилд и в самом деле рассчитывает получить Милл-Хаус, его ждет горькое разочарование. Имение мое. Даже если оно каким-то чудом достанется мисс Бид, ей придется иметь дело со мной, и ни с кем другим.

— Что бы там ни говорила мама, очень может быть, что мисс Бид вообще не станет продавать усадьбу, а попытается управлять ей самостоятельно, — предположил Бернард.

Эйвери усмехнулся:

— Маловероятно. При всех своих недостатках мисс Бид далеко не глупа, а только глупец способен отказаться от спокойного обеспеченного будущего, пустившись в рискованную авантюру.

— И где же, по-вашему, ее ждет это спокойное будущее? — осведомился Бернард.

Эйвери пожал плечами:

— Где ей будет угодно.

Мальчик провел рукой по волосам.

— Я не могу с этим согласиться. Вы не должны бросать ее на произвол судьбы. Так не пойдет.

Не могу согласиться? Так не пойдет? О, конечно, Эйвери, как и любой другой человек, не имел ничего против юношеского упрямства — он ведь и сам когда-то был таким, — однако это уже граничило с дерзостью.

— Не мог бы ты объясниться? — спросил он осторожно. Мальчик, повернувшись, оказался лицом к лицу с Эйвери.

— Я знаю, что она получит за усадьбу крупную сумму, но если она ее продаст, ей просто некуда будет идти. Милл-Хаус — ее дом, а мои мама и тетя — ее семья. Она будет чувствовать себя оторванной от тех, кого любит.

Бернард с умоляющим видом протянул к Эйвери руку, и того тронул этот жест. Он-то хорошо представлял себе, что значит для человека дом — и его утрата.

— Никто не собирается насильно отрывать мисс Бид от чего бы то ни было, и хотя твоя забота о ней делает тебе честь, не забывай, что если усадьба перейдет к Лили, твоей матери и тетке так или иначе придется отсюда уехать.

Мальчик нахмурился, с недоумением уставившись на него.

— Ты же не думаешь, что они останутся здесь, питаясь крохами со стола мисс Бид? Бернард покачал головой.

— С другой стороны, — продолжал Эйвери спокойно, — как только наследство станет моим, ничто не помешает твоей матери жить под одной крышей со мной. Не волнуйся. Я не стану запирать двери на засов перед мисс Бид, когда она явится к нам с визитом, если ты опасаешься именно этого.

— Вы не поняли меня. Мисс Бид никогда больше не появится в нашем доме.

Ему было крайне неприятно слушать подобные высказывания. Перед его мысленным взором уже не раз возникала заманчивая картинка: Лили Бид стучится в его дверь. Он пригласит ее войти и станет обращаться с ней с учтивостью и обходительностью, которые она сама никогда не проявляла по отношению к нему. Можно себе представить, в какую она придет ярость!

— А почему? — осведомился он.

— Из-за общества!

Смысл слов мальчика проник в сознание Эйвери с неожиданной силой, на миг лишив его присутствия духа. Заметив выражение боли, промелькнувшее на его лице, Бернард поспешил воспользоваться своим преимуществом.

— Мисс Бид горда, — продолжал он с жаром. — Даже очень горда! Как только она выйдет за порог Милл-Хауса, могу вас заверить, она никогда больше не явится с визитом к маме и тете Франциске. Она не осмелится воспользоваться своим знакомством с ними, рискуя навлечь на них осуждение света.

— Но ведь это же нелепо! — огрызнулся Эйвери.

— Вы так думаете? — Сине-зеленые глаза мальчика, того же цвета, что и его собственные, молили о понимании.

— Разумеется. Деньги искупают множество грехов. Такая мелочь, как ее незаконное происхождение, очень скоро будет забыта.

— Среди высшей аристократии — возможно, но мелкопоместные дворяне значительно реже забывают о подобных вещах.

— Тогда она может перебраться в Лондон, — неуверенно произнес Эйвери, чувствуя, что его загоняют в угол.

— А как же мама и тетя Франциска? А ее лошади? К тому же она не выносит Лондона.

— Черт побери, Бернард! — проворчал Эйвери. — Ты прямо напрашиваешься на неприятности. Вероятность того, что Лили Бид добьется своей цели, хотя и выше, чем я предполагал, тем не менее остается ничтожно малой. Достаточно того, чтобы деревья в саду оказались пораженными червями или в амбаре появилась сухая гниль, чтобы от той жалкой прибыли, которую она ухитрилась наскрести, не осталось и следа!

Бернард нахмурился. Эйвери положил руку на плечо мальчика.

— Послушай, — мягко сказал он, — я помню и всегда буду помнить о своем долге перед мисс Бид, даю тебе слово.

Что бы ни прочел в его глазах мальчик, по-видимому, ответ его удовлетворил — по крайней мере на время, поскольку он вздохнул с облегчением, освобождаясь от снедавшей его тревоги. С неловким ощущением, что он только что пообещал больше, чем способен был дать, Эйвери повернулся и направился к дереву, под кроной которого женщины уже разостлали покрывала. Хоб усердно вбивал в землю колышки, чтобы установить маленькую палатку из полосатого шелка, которую они взяли с собой по настоянию Франциски.

— А если ей не удастся заполучить Милл-Хаус, что тогда?

Что-то проворчав себе под нос, Эйвери круто развернулся, оказавшись с ним лицом к лицу. Этот парень напоминал ему терьера, держащего в зубах крысу. Его не так просто было заставить отступить. Совсем как я сам в его возрасте, невольно подумал Эйвери. Он тоже никогда не испытывал недостатка в храбрости — хотя кое-кому она могла показаться самоубийственной дерзостью, поправил он себя, улыбнувшись. Очевидно, это качество у них в роду передавалось по наследству.

— Я о ней позабочусь.

— Правда?

Торн остановился.

— Правда.

— Вы даете мне слово?

Наследственность наследственностью, но всему же есть предел! "

— Бернард… — начал он предостерегающим тоном.

— А что, если она не захочет, чтобы кто-то брал на себя заботу о ней? — стоял на своем мальчик. Эйвери снова повернулся к нему.

— Меня не интересует, хочет она этого или нет! — выпалил он. — Я аристократ, черт побери! До тех пор, пока я несу за нее ответственность, я буду делать все от меня зависящее, чтобы она ни в чем не нуждалась. Если для этого потребуется силой удерживать ее в Милл-Хаусе, я сделаю это, даже если мне придется приковать ее цепью к стене!

— Вы и в самом деле способны на такое? — Глаза Бернарда округлились от изумления.

Эйвери метнул на него язвительный взгляд и проследовал дальше, бросив на ходу через плечо:

— А ты все еще в этом сомневаешься?


Откинув крышку плетеной корзины, Лили внимательно осмотрела ее содержимое. Сыр, ветчина, приготовленное в горшке жаркое из куропатки, несколько буханок хлеба с хрустящей корочкой, керамические кувшинчики с маслом и большая ромовая баба, завернутая в покрытую жирными пятнами бумагу.

Девушка вздохнула. Ей надо будет поговорить с миссис Кеттл насчет ее кулинарных фантазий, которые в последнее время становились все более изощренными и чертовски дорогими. Они просто не могли позволить себе подобную роскошь.

Каждое утро Лили заставала старую кухарку уткнувшейся носом в какой-нибудь клочок бумаги с нацарапанным на нем перечнем загадочных ингредиентов, который она читала, беззвучно шевеля губами. И все это ради него. Создавалось впечатление, что все в доме были очарованы этим несносным субъектом.

Не исключая и меня, подумала Лили. Она умышленно отвернулась от Эйвери, однако не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на него краешком глаза. Он перекинул пиджак через плечо, воротник рубашки был расстегнут. Солнце отражалось от его взъерошенных неухоженных волос, придавая им маслянистый блеск.

Лили на миг прервала свое занятие и настороженно прислушалась. Она могла поклясться, что он назвал ее имя!

Какая нелепость! Ведь они были врагами! Два пса, норовивших вырвать друг у друга одну сахарную косточку. Ей следовало больше думать о кости, а не о цвете глаз своего противника!

Лили чуть было не ущипнула себя в порыве досады. Мало того что ее план избавиться от своего увлечения, следуя за ним по пятам, не сработал, так он еще привел к обратному результату!

Когда во время их недавнего спора в гостиной ее глаза оказались на одном уровне с его сильной загорелой шеей, она была охвачена внезапным желанием и знала — не опасалась, а знала, — что стоит ей оказаться от него на расстоянии вытянутой руки, как она не устоит и прикоснется к нему.

Она знала: чтобы спастись, ей следует бежать со всех ног из этого дома. И эта затея с пикником понадобилась ей для того, чтобы немного развеяться и разобраться в хитросплетении своих мыслей. Однако они по-прежнему упорно вертелись вокруг его персоны.

Пожалуй, поцелуй способен довершить дело, подумала Лили. Один-единственный поцелуй, и тогда она убедится сама, что придавала своим переживаниям значение, которого они в действительности вовсе не заслуживали. Это должно ее отрезвить. Она перестанет просыпаться по ночам, преследуемая смутным, будоражащим душу образом Эйвери Торна и менее смутными, но зато куда более волнующими ощущениями, касавшимися того же самого человека — его губ, груди, рук…

К несчастью, вероятность того, что Эйвери Торн ее поцелует, положив тем самым конец всем этим глупостям, была примерно такой же, как и вероятность того, что ее управляющий фермой Драммонд станет вести себя с ней вежливо, — иными словами, равной нулю.

Это казалось ей несправедливым. Мужчины могли сами решать, кого им хочется поцеловать, после чего подкрепляли свое решение делом. Почему же женщинам не было позволено поступать подобным образом?

Лили бросила беглый взгляд через плечо. Эйвери и Бернард были по-прежнему заняты разговором, причем Эйвери, обращаясь к мальчику, не отводил взгляда от ее лица. По контрасту с выжженной тропическим солнцем кожей его рубашка выглядела ослепительно белой, он прищурился от яркого полуденного солнца. Должно быть, этим и объяснялась тонкая сеточка морщинок вокруг глаз.

— Он великолепен, не правда ли? — прошептала ей на ухо Франциска.

— Я решительно отказываюсь понимать, что ты имеешь в виду.

Лили снова принялась рыться на самом дне корзины в поисках апельсинов, которые положила туда на ее глазах миссис Кеттл.

— И так робок, — пробормотала Франциска.

— Робок? — переспросила Лили недоверчиво — кстати, у нее самой сложилось точно такое же впечатление. Франциска утвердительно кивнула. — Да он самый надменный, самонадеянный и деспотичный из всех мужчин, которых я когда-либо встречала!

— По-видимому, ты знала в своей жизни не так много мужчин.

— Ты, должно быть, шутишь, — отрезала Лили.

— Напротив, я говорю совершенно искренне, — возразила Франциска. — Эйвери Торн по природе очень робок. Должна признать, в тебе есть нечто, способное пробудить в нем его лучшие качества.

— Лучшие качества? — ошеломленно пролепетала Лили.

— Да. В беседах с тобой он проявляет бездну находчивости и остроумия. Рядом со мной или даже с Эвелин он становится болезненно застенчивым.

— Ха! Ты ошибаешься на его счет. Он не разговаривает с тобой просто из недостатка уважения. Как женщина, ты не заслуживаешь его внимания.

— Не будь такой бестолковой, — заявила Франциска без обиняков. — Он ведь мужчина. Будь он и в самом деле таким высокомерным и напыщенным, как это тебе кажется, он бы не упустил случая попотчевать нас рассказами о своих приключениях. Можно ли найти лучший способ утвердить свое превосходство, чем беспрестанно похваляясь перед нами своей храбростью?

Лили ее слова отнюдь не убедили.

— Лили, — продолжала Франциска, вздохнув, — этому человеку приходилось бывать во всех уголках света, видеть то, что никогда не приходилось наблюдать ни одному европейцу. Если у кого-то и есть законные основания для гордости, так это у него. И тем не менее он предпочитает вообще о себе не рассказывать. Уверяю тебя, он стеснителен — во всяком случае, в присутствии женщин. Да и чего еще можно от него ожидать? В конце концов он рос в чисто мужском обществе.

— Похоже, робость не мешает ему высказывать свое мнение, когда дело касается меня, — проворчала Лили.

Очевидно, он считал ее существом настолько заурядным, что не испытывал в ее присутствии ни малейших следов той неловкости, которую вызывали в нем другие женщины. Она невольно опустила глаза на свои штаны.

— Да, — ухмыльнулась Франциска. — Я уже это заметила.

— Впрочем, — добавила Лили, — меня это нисколько не заботит.

Франциска, рассмеявшись, ласково потрепала ее по щеке:

— Ты ужасная лгунья, Лили, при том, что тебе не откажешь ни в искренности, ни в отваге, ни в благородстве. Клянусь, при виде тебя я бы умерла со скуки, если бы не тот прелестный маленький гедонист, которого ты так старательно прячешь от посторонних глаз.

— Я рада, что тебе со мной весело.

— О да, — отозвалась Франциска. — Но надо сказать, ты не только забавляешь меня, но и интригуешь. Твоя типичная для средних слоев чопорность подавляет в тебе богемную натуру. Ты похожа на беглянку из сераля, а ведешь себя как монашка.

— Понятия не имею, что ты хочешь этим сказать.

Лили прислонилась к стволу дерева и, впившись ногтями в кожуру апельсина, стала снимать ее, избегая смотреть в сторону приближавшихся мужчин.

Элегантным движением Франциска расправила юбки и опустилась, словно бабочка, на лужайку рядом с ней. Она потянулась к корзине, чтобы взять апельсин.

— Только то, что, будь я на твоем месте, я бы никогда не позволила мужчине довести себя до такого состояния.

— Я никому ничего не позволяла!

— Дорогая моя! — Франциска покачала головой, уголки ее губ насмешливо приподнялись. — Я же вижу, в каком ты состоянии.

— Мне это не нравится!

— Само собой.

— Для меня быть настолько одержимой… это просто глупо!

— Ну, положим…

— Это недостойно!

— Разумеется.

— Тратить столько времени зря…

— Не кощунствуй, дорогая!

— Что же мне теперь делать? — спросила наконец Лили.

Франциска, казалось, только и ждала этого вопроса. Она выронила апельсин, который вертела в руках, с довольной улыбкой на лице наклонилась к Лили и выложила ей все, что считала нужным.

Глава 10

Опершись на локоть, держа одну ногу согнутой, а другую вытянув перед собой, расстегнув пуговицы жилета и ослабив галстук, Эйвери лежал на траве и курил. Сквозь синеватую дымку он видел, как Лили демонстративно сморщила нос и закашлялась. Недалеко от него Полли Мейкпис с пристрастием допрашивала бедного Бернарда о его жизни в «том заведении». Хоб каким-то образом умудрился приволочь ее сюда в инвалидной коляске.

У Эйвери до сих пор не было возможности насладиться обществом женщин в свободной и непринужденной обстановке, зато теперь он обнаружил, что с интересом прислушивается к их беседе. Он уже успел убедиться, что они были существами куда более сложными и разносторонними, чем ему представлялось, — все, кроме Лили Бид, недооценивать которую он всегда считал большой ошибкой.

Эйвери повернул голову, чтобы рассмотреть ее получше. В профиль ее ресницы казались необычайно длинными, нос — патрицианским, ноздри — широкими, губы — полными.

Поразительное существо. Вздорное. Расчетливое. Колючее. Нежное. Наверное, она по ночам лежит в постели без сна, придумывая все новые и новые способы досадить ему. Ее решимость стать владелицей Милл-Хауса не уступала его собственной. То, что он столкнулся с такой твердостью духа в одном из тех созданий, которых он привык считать мягкими и покладистыми, ставило его в тупик и, возможно, объясняло его странную восприимчивость к ее чарам.

— У тебя есть какие-нибудь планы на завтра? — осведомилась Эвелин.

— Так, ничего особенного, — ответила Лили. — Если не считать того, что мне предстоит разговор с мистером Драммондом, как обычно в каждый третий понедельник месяца.

— Не забудьте передать вашему управляющему, чтобы он как можно скорее смыл с овец охру, — неожиданно вмешалась Полли, сразу привлекая к себе изумленные взоры всех присутствующих. — Я видела, как животные паслись поблизости, перепачканные этой дрянью. Лето обещает быть не очень жарким, и нельзя допустить, чтобы ваши овцы заболели, пока их шерсть сохнет.

— Я запомню ваши слова, — отозвалась Лили.

— Отец мисс Мейкпис когда-то служил управляющим на одной из ферм графа Хинтона, — пояснила Эвелин.

— Какая морока! — воскликнула Франциска и, заметив, что Эвелин в ужасе приоткрыла рот, поспешно добавила:

— О, я имею в виду не занятие вашего отца, мисс Мейкпис, а планы Лили на завтра. У нее с Драммондом всегда были натянутые отношения.

Лили предпочла бы, чтобы Франциска не касалась в разговоре трений, постоянно возникавших между ней и управляющим. Эйвери мог воспринять это как лишнее свидетельство ее непригодности к роли хозяйки поместья — хотя почему это должно было ее заботить, она так и не могла себе объяснить.

— Напротив, мы отлично ладим.

— Но, Лили! — воскликнула Эвелин. — Ты сама не раз жаловалась, что этот человек относится к тебе без всякого уважения. Когда ты в последний раз явилась к нему с поручением, он попросту отказался тебя впустить.

У Лили вырвался нервный смешок.

— О, с его стороны это было просто небольшой шуткой.

— Полагаю, он бы не отказался тебя выслушать, будь рядом с тобой Эйвери, — задумчиво сказала Эвелин. Лили сердито свела брови:

— В этом нет необходимости. — И она перевела взгляд на Эйвери, который возлежал на покрывале, словно какой-нибудь восточный паша в окружении своих наложниц.

— Я хорошо помню старину Драммонда, — произнес он ленивым тоном. В его уме уже возникла и постепенно обретала очертания одна идея. Он собирался выяснить, что Лили сделала с его фермой. Записи в домовой книге говорили только о расходах на мыло, галантерейные товары и провизию. Служащие банка понятия не имели, каким образом ей удавалось добиться превышения доходов над расходами, но факт был налицо. Не исключено, что она выручала необходимые ей деньги, продавая инструменты или допуская стравливание пастбищ. Управляющий мог дать ему ответ на этот вопрос. — Когда-то он учил меня ставить силки на кроликов.

— Какой неисчерпаемый источник знаний, — буркнула себе под нос Лили.

— О, вы не поверите, — повернулся к ней Эйвери, — но Драммонд на самом деле милейший человек. Лили приоткрыла рот от изумления:

— Драммонд? Милейший человек?

— Ну, положим, насчет «милейший» я несколько преувеличил, — признался Эйвери с невольной усмешкой.

Темные глаза Лили округлились, брови взметнулись вверх, кончики губ приподнялись, и она рассмеялась — тем низким, гортанным, чудным смехом, который проникал в самую глубину его сердца.

— Обаяние Драммонда не так бросается в глаза, как хотелось бы, — произнесла она все с тем же гортанным смешком.

Ухмылка на его лице сделалась шире. Лили слегка подалась вперед, словно собиралась добавить что-то. Он отшвырнул сигару и выпрямился, чтобы лучше ее слышать. Ее губы все еще хранили на себе следы недавней улыбки, выражение лица было оживленным и беспечным. Прядь иссиня-черных волос, выбившаяся из прически, чуть подрагивала, свисая на ее гладкий высокий лоб. Ему достаточно было ничтожного усилия, чтобы покрыть расстояние между ними, прижать ладонь к ее стройной шее, притянуть ее к себе и… И о чем он только думает, черт побери?!

Эйвери внезапно ощутил тишину, воцарившуюся вокруг, и осмотрелся по сторонам. Все взоры были обращены на них, казалось, даже воздух звенел от напряжения. Словно пловец, вынырнувший на поверхность после слишком долгого пребывания под водой, Лили энергично встряхнула головой и, прислонившись спиной к дереву, закрыла глаза.

Эвелин разочарованно вздохнула, Франциска отвернулась, Полли Мейкпис чуть слышно фыркнула, а Бернард окинул их всех по очереди встревоженным взглядом. Врожденная интуиция подсказывала Эйвери, что за всем этим что-то кроется, однако у него имелись свои соображения на сей счет.

— Драммонд, вероятно, последний из оставшихся в усадьбе людей, кто служил здесь, когда я был еще подростком, и мне интересно знать, помнит ли он меня. — Он сделал паузу. — Вы не возражаете, если мы завтра пойдем к нему вместе?

Лили искоса посмотрела на него.

— Вам будет скучно.

— Лили права. Не забывайте о том, что ей приходится нести на своих плечах управление целой усадьбой, — сказала Полли с гордостью. — Она не может все время играть роль радушной хозяйки. Кроме того, я уверена, вы не поймете и половины из того, о чем они будут говорить.

— Я не сомневаюсь, что сумею уловить главное из их беседы, — ответил Эйвери с напускным спокойствием. По правде говоря, он почти ничего не смыслил в фермерском хозяйстве, и мысль о том, что Полли Мейкпис неплохо разбиралась в таких вещах, вызывала у него досаду.

— Советую вам навестить этого Драммонда позже, когда они покончат с делами, — продолжала Полли непререкаемым тоном. — Совершенно незачем мешать людям, занятым важной работой. А потом вы с ним сможете предаваться воспоминаниям о кроликах сколько вашей душе угодно. Вы согласны со мной, миссис Торн?

Эвелин, покраснев, кивнула головой. Эйвери сердито уставился на Полли Мейкпис. На сей раз она переступила черту, отделявшую простой совет от снисходительности, что само по себе было недопустимо.

— Если вам с нами скучно, мистер Торн, мы попросим миссис Кеттл собрать для вас в корзине вкусный обед, и вы могли бы перекусить прямо у реки, даже поудить там рыбу. Я уверена, что Бернард будет только рад помочь вам по утрам копать червей.

Закончив на одном дыхании эту короткую речь, Эвелин снова опустилась на стул с таким видом, словно вот-вот лишится чувств.

— А? — Бернард вращал головой, с изумлением глядя то на свою мать, то на Полли Мейкпис. — Да, конечно. С большим удовольствием.

Удить рыбу. Устраивать пикники у реки. Копать червей. Они, похоже, решили, что нашли для бестолковой особи мужского пола подходящего товарища для игр в лице старого Драммонда. В следующий раз они предложат ему для встряски партию в бадминтон, чтобы он крепче спал ночью.

— Так, значит, решено, — заявила Лили, хлопнув в ладоши. Она подвинула к себе одну из больших плетеных корзин. — Ну, а теперь — как насчет партии в бадминтон?

Франциска пожала плечами. Бернард энергично закивал. Даже бледное лицо Эвелин слегка порозовело, когда она поднялась со своего места.

— Нет.

Три женщины, которые как раз разбирали ракетки, обернулись в его сторону.

— Игра очень увлекательная, мистер Торн, — заметила Полли, — и вам не составит труда освоиться с правилами.

— Я имел в виду не игру, — произнес он, стараясь не повышать голос. — Я хотел сказать, что вопрос еще окончательно не решен.

— Какой вопрос? — осведомилась Лили.

— Буду ли я сопровождать вас завтра в контору Драммонда или нет. Если только там нет ничего такого, о чем мне, по вашему мнению, знать не следует, я не вижу никаких оснований, почему бы мне не присоединиться к вам.

Набрав в грудь воздуха, Лили прошипела в ответ:

— Вы намекаете на то, что я…

— Я намекаю лишь на то, что не вижу никаких причин, почему бы мне не послушать вашу беседу с Драммондом. Послезавтра я собираюсь уехать в Лондон.

— Вот как? А зачем? — спросила она.

— Чтобы заказать себе… — он оглядел свой костюм, — . новую одежду. — Эйвери с торжествующим видом ткнул пальцем в рубашку, которая, казалось, вот-вот порвется на груди. — Если, конечно, вы не против.

Очко в его пользу. Лили смотрела на него таким же взглядом, каким смотрит крыса на кобру, завороженная гипнотическим покачиванием ее тела, хотя причина ее внезапного испуга оставалась для него неясна.

— Нет, — ответила она каким-то странным, неестественным тоном. — Ни в коей мере. Вы вольны поступать как вам угодно.

Франциска, которая на всем протяжении их разговора хранила обычно несвойственное ей молчание, вдруг рассмеялась:

— Пожалуй, в этом году я вообще обойдусь без дерби. Представление, устроенное в Милл-Хаусе, обещает стать куда интереснее.

— Эй, кто-нибудь! — донесся до них откуда-то призывный девичий голос.

Спустя мгновение Тереза, единственная из горничных Милл-Хауса, которая уже была на сносях, появилась в поле зрения, с трудом переставляя ноги. Едва заметив их, она вдруг резко остановилась, схватилась рукой за грудь и упала навзничь. Ее толстые ноги некоторое время торчали над травой, а затем скрылись из виду.

— Боже мой! — воскликнул Бернард.

Прежде чем Эйвери успел опомниться, мальчик бросился бежать через поляну; длинные ноги и развевающиеся полы сюртука придавали ему вид гигантского аиста, охотящегося за лягушкой.

— Святые угодники! — пробормотала Эвелин.

Эйвери широким шагом направился к тому месту, где Бернард пытался поднять с земли упавшую Терезу — впрочем, без особого успеха. Мальчик одной рукой обвил плечи девушки, а другой подхватил ее под колени, и если бы та не была раздавшейся, словно тыква, то наверняка согнулась бы вдвое. Сейчас же она больше всего походила на толстого осьминога, распластавшегося поверх коралла. Она отчаянно махала руками и ногами, а Бернард прилагал немалые усилия, чтобы ее удержать.

Эйвери потрепал покрасневшего от натуги Бернарда по плечу. Мальчик повернул к нему голову.

— Со мной… все в порядке, сэр.

— Нет! — простонала Тереза, которая, судя по всему, была в полном сознании. — Он, того и гляди, меня уронит!

— Пожалуй, я мог бы отнести… — начал было Эйвери, но тут же осекся, заметив, как исказилось лицо Бернарда. Тереза, однако, не отличалась такой же чуткостью по отношению к мальчику, взявшему на себя роль ее рыцаря-избавителя.

— Да, сэр, — подхватила она. — Думаю, вы правы. Зачем бедному парню рисковать своей спиной, когда рядом есть здоровый, крепкий мужчина вроде вас, который в состоянии отнести меня куда угодно, даже не взмокнув.

Действительно, на лбу Бернарда крупными каплями выступил пот, а дыхание стало хриплым и неровным. В его нынешнем состоянии любое перенапряжение могло привести к сильному приступу. В то же время Эйвери слишком хорошо помнил, как унизительно чувствовать себя слабым и беспомощным… одним словом, неполноценным человеком.

— Может, она уже в состоянии идти сама? — вмешалась Лили.

Он даже не заметил ее приближения. Она стояла рядом, высокая и стройная, пронзая его взглядом, словно испанский инквизитор, готовый начать допрос. Следом за ней появились Франциска, Эвелин и Полли Мейкпис, чью коляску подталкивал брюзжащий Хоб.

Тереза слабо улыбнулась:

— Честное слово, мисс Бид, я не знаю, что такое на меня нашло.

— Вот как? — Лили окинула всех присутствующих ледяным взглядом. — Не знаю, стоит ли мне высказывать свою догадку на этот счет. Отпусти ее, Бернард. А что до вас, мистер Торн, то в ваших услугах нет необходимости. С девушкой все будет в порядке. Не правда ли, Тереза?

Бернард неловким движением поставил Терезу на ноги. Та чуть заметно ухмыльнулась и нервно отерла руки о фартук.

— Да, мэм. Мне уже лучше. Полагаю, всему виной жара, мэм.

— Жара? Фи! До чего же хрупкими стали женщины в наши дни! — заявила Полли. — На мой взгляд, тут дело в тех противоестественных приспособлениях, которые они носят под одеждой, чтобы казаться стройнее. Корсеты, турнюры и всякое такое. А вы что думаете, мистер Торн?

Торна смутил оборот, который принял их разговор. До сих пор женская одежда мало занимала его мысли. Ладно, допустим, будучи подростком, он часто предавался размышлениям на эту тему, но никогда не думал, что эти приспособления как-то влияют на здоровье женщин.

— Я вообще ничего не думаю.

— Чего и следовало ожидать, — пробормотала Лили.

— Я имею в виду, — произнес он, сдерживаясь, чтобы не ответить ей грубостью, — что у меня нет определенного мнения на сей счет.

— Зато у меня есть, — заявила мисс Мейкпис. — Если женщины перестанут носить весь этот хлам, то обнаружат, что способны на многое. По правде говоря, я подозреваю, что корсеты были нарочно изобретены мужчинами, чтобы женщины не могли убедиться в том, что за исключением некоторых неизбежных функций, связанных с воспроизведением потомства, мужчины в общем и целом совершенно бесполезны.

— Это самый совершенный образчик чеп… то есть тщеславия, какой мне когда-либо приходилось выслушивать, — отозвался Эйвери.

— На мой взгляд, мисс Мейкпис затронула очень важный вопрос, — заметила Лили. — Если не считать тяжелого физического труда, требующего большой мускульной силы, женщина вполне способна делать то же самое, что и мужчина.

— Умоляю вас, — произнес Эйвери, — давайте оставим этот разговор!

— Вы хотите доказательств?

— Прошу вас, не будем сейчас это обсуждать.

— Ха! Мужчины всегда так говорят, когда им больше нечего возразить.

Терпение его лопнуло.

— Но откуда вам знать, что говорят мужчины, мисс Бид? Мне казалось, что вы до сих пор предпочитали держаться как можно дальше от мужского общества.

— О!

— Женщины всегда так говорят, когда им больше нечего возразить, — буркнул он.

Франциска, подоспевшая к месту действия последней, без сил рухнула на траву, подперев ладонью подбородок. Эвелин, бросив беспокойный взгляд по сторонам, уселась рядом с ней, сложив руки на коленях. Тереза, всеми забытая, переминалась с ноги на ногу.

— Стало быть, вы боитесь принять мой вызов?

В течение десяти долгих секунд, отмеренных ударами их сердец, они молча стояли друг против друга, исполненные пыла, решимости и откровенного, неприкрытого гнева, который словно пронизывал пространство между ними.

— Нет, — наконец ответил Эйвери. — Я джентльмен и потому не желаю ввязываться в смехотворный поединок, который поставит нас обоих в глупое положение. — Он повернулся, собираясь уходить.

— Трус.

Эйвери вскинул голову, однако не стал отвечать ей ударом на удар. Он должен был оставаться джентльменом.

— Зачем вы пришли сюда? — обратился он к Терезе.

— Что? Ах да. Я хотела сообщить вам, что к нам только что прибыли гости. Джентльмен и две юные леди из высшего общества. Говорят, что хотят видеть мистера Торна.

— Джентльмен, Тереза? — переспросила Лили с напускным благоговением в голосе. — Да еще из высшего общества? Бог ты мой, какая нежданная удача!

Надменно вздернув подбородок, она развернулась и направилась к дому. Эйвери помог Франциске подняться на ноги, Бернард оказал ту же самую услугу своей матери, а Хоб снова принялся толкать инвалидную коляску мисс Мейкпис. Прибыв в гостиную, они застали там Лили в обществе молодого брюнета с пышными усами и двух прелестных белокурых девушек со свежими личиками.

— Прошу прощения, мисс Бид, за столь неслыханную дерзость, но мы с сестрами случайно проезжали мимо и решили, что если вы дома, то не откажетесь нас принять, — произнес гость.

Хорошо откормленный, холеный малый, подумал Эйвери. Нелепые усы. Модные ботинки.

— Сестрами? — Нотка фальши в простом вопросе Лили неприятно поразила Эйвери. — Как чудесно, как великодушно с вашей стороны, что вы вспомнили о нас, — продолжала она неуверенно. — Я даже не предполагала, что вы… я имею в виду ваши сестры… Ну и ну! Похоже, это неделя приятных неожиданностей. Бернард только что вернулся к нам на летние каникулы.

До сих пор он еще ни разу не слышал от нее ни одного неискреннего слова, и теперь его раздражал ее высокопарный тон.

Две миловидные барышни хихикнули, прикрыв рты затянутыми в перчатки пальцами. Лили гордо выпрямилась.

— Позвольте представить вам Эйвери Торна. — Она ткнула пальцем в его сторону, даже не потрудившись повернуться к нему лицом. — Он сейчас находится у нас в гостях. Мистер Торн, это наш сосед, мистер Мартин Камфилд.

Мужчины кивнули друг другу в знак приветствия.

Камфилд? — подумал Эйвери. Тот самый малый, который хочет расширить свою ферму за счет моей?

Молодой человек внимательнее присмотрелся к своему собеседнику. Тот носил пиджак, сшитый на заказ лучшим портным. Глаза у него были светлыми, волосы густыми, а усы слишком пышными. До сих пор Эйвери никогда не замечал, до какой степени глупо выглядел мужчина с обильной порослью на лице, хотя, судя по тем нежным взорам которые бросали в сторону Мартина некоторые из присутствующих дам, большинство из них придерживались на этот счет иного мнения.

Камфилд улыбнулся — по крайней мере так показалось Эйвери, поскольку за густой щетиной его усов на миг блеснули зубы.

— Мисс Бид, — произнес он наконец, — у вас необычайно здоровый вид.

Здоровый? Вид у Лили был просто ошеломляющий, а отнюдь не здоровый. На ее щеке появилась ямочка. До сих пор Эйвери даже понятия не имел, что у нее есть ямочка. О черт!

— Благодарю вас, сэр.

Мартин улыбался, и Лили улыбалась ему в ответ. Все время, пока продолжалось это нелепое гримасничанье, Эйвери наблюдал за выражением лица Бернарда. Лили продемонстрировала крайнюю бесчувственность, поскольку не хотела замечать, каких усилий стоило мальчику сдерживать себя, пока она строила глазки этому Камфидцу.

— Кто эти девушки? — спросил Эйвери, придя на выручку Бернарду, поскольку Лили явно была слишком очарована гостем, чтобы заметить переживания подростка.

— Девушки? — отозвался Камфилд растерянно.

— Да. Девушки, которых вы привели в этот дом. Полагаю, вы подобрали их не у парадного входа? — обратился к нему Эйвери.

— А! — Сконфуженный, Мартин махнул рукой в сторону двух юных прелестниц. — Прошу извинить меня, мисс Бид. Разрешите представить вам двух моих сестер, Молли и Мэри? — спросил он вежливо.

Молодые дамы холодно обменялись любезностями с Лили, после чего Камфилд познакомил их по очереди с каждым из присутствующих и в конце концов снова оказался рядом с Эйвери. Как только с формальностями было покончено, Камфилд оставил сестер на попечение Эйвери, а сам снова подошел к Лили.

— О, мистер Торн, — произнесла одна из молодых особ, — Должна признаться, мы так рады наконец с вами встретиться!

— Гм…

Взгляд Эйвери был устремлен в угол гостиной, где Камфилд, похоже, успел полностью завладеть вниманием Лили. Бедняга Бернард стоял рядом с угрюмым видом, словно щенок, которого грубо оторвали от материнской груди.

— Вы должны дать нам слово, что приедете на наш небольшой бал в следующий понедельник, — вступила в разговор другая.

— О да, непременно!

Лили в это время наклонилась к Камфилду, как будто для того, чтобы лучше слышать. Право же, этому человеку незачем было понижать свой голос так, что Лили теперь приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его слова.

— Пожалуйста! — взмолилась та из двух девушек, у которой были более светлые волосы.

— О чем вы?

— О нашем приеме! — ответила ее сестра, ткнув в его сторону пальчиком с розовым ногтем. — Ах вы, озорник! Скажите нам, что согласны.

Камфилд уже стоял почти вплотную к Лили. Каков наглец!

— Если вы приедете к нам, нам станут завидовать все наши знакомые. — Золотистые колечки волос у нее так и подпрыгивали от восторга.

— Это еще почему? Обе дружно захихикали.

— Фи, сэр! — протянула одна из барышень. Дьявольщина, подумал Эйвери. Пусть они милы, но ведь надо же обладать и умом!

— Прошу вас, выражайтесь яснее, мисс… э-э… мисс?

— Ну… вы сами понимаете, сэр, что ваша исключительная недоступность для широкой публики…

— Мисс Камфилд, — раздраженно перебил он ее, — право же, я ума не приложу, о чем вы тут болтаете.

Новый приступ веселья. Эйвери оглянулся, надеясь изобрести какой-нибудь способ от них отделаться. Лили тут не поможет — она была слишком занята, обхаживая этого усатого малого, вознамерившегося отнять у него Милл-Хаус.

— До сих пор вы не принимали ничьих приглашений! — продолжала первая из двух барышень.

— Даже от лорда Джессупа! — подхватила вторая.

— А, вот оно что! Да, я не отвечаю на приглашения. Это дело мисс Бид. Если она по небрежности пропустила ваше, я советую вам обсудить это с ней. Кстати, это не такая плохая мысль. Пойдемте, я…

Он вдруг остановился. Две белокурые вертихвостки переглянулись с испуганным видом.

— Что-нибудь не так?

— Видите ли… — Младшая из двух барышень Камфилд выдавила из себя улыбку. — Дело в том, что я не уверена, был ли у мисс Бид случай проявить подобную небрежность.

— Будьте любезны объяснить, что вы имеете в виду. Ее сестра, поморщившись, ответила:

— В приглашениях могло не значиться… ее имя.

Выражение его лица тут же стало жестким и непроницаемым. Молодые женщины попятились, движимые неким внутренним чутьем, которое хотя и успело порядком притупиться за многие поколения жизни в холе и неге, все же оставалось достаточно острым, чтобы вовремя распознать угрозу.

Эйвери через силу улыбнулся:

— Ясно. Надеюсь, однако, что к вашему приглашению это не относится. Я прав?

— О, мы как раз обсуждали этот вопрос, когда ехали сюда… то есть, я хотела сказать, проезжали мимо, — смущенно сказала одна из девушек. — Вы должны понять, что обстоятельства жизни мисс Бид, не говоря уже о ее незаконном проис…

— На вашем месте я бы не стал продолжать, — посоветовал Эйвери.

Его собеседница побледнела и оглянулась по сторонам в поисках брата, чувствуя себя до крайности неловко и в то же время не желая отказываться от столь желанной добычи, какую он представлял собой в их глазах, пусть даже и производил на них устрашающее впечатление. Во всяком случае, они оставили свои ужимки.

— Мне бы очень хотелось присутствовать на вашем балу.

Они одновременно улыбнулись. Пусть для них он являлся всего-навсего средством набить себе цену в глазах общества, но зато уж он позаботится, чтобы они заплатили по счету сполна.

— Само собой, я никуда не поеду без своих кузин.

— Разумеется, нет, — тут же согласилась одна из них.

— И без мисс Бид.

На сей раз они не колебались ни мгновения.

— О, разумеется! О чем речь? Мы бы не согласились ни на что другое.

— Тем лучше, — отозвался он, — потому что я тоже н согласился бы ни на что другое.

Глава 11

— Что ты сделал со своей щекой? — Лили приподняла кончиками пальцев подбородок Бернарда и уставилась на багровую ссадину, пересекавшую его лицо.

Стоя в коридоре в потоке солнечного света, проникавшего через открытую парадную дверь, девушка заметила, как бледное лицо мальчика слегка порозовело.

— Да так, пустяки, — ответил он. — Я хотел сказать, что прошлой ночью мы пытались вскарабкаться на кедр. В какой-то момент моя хватка ослабла, и я поцарапал себе кожу о кору дерева.

— Кто это «мы»? — Она опустила руку.

— Кузен Эйвери и я.

— А зачем вам с мистером Торном понадобилось лазать по деревьям?

Румянец на его щеках стал ярче.

— Он просто показывал мне, как ему еще подростком удавалось выбраться из комнаты, когда все остальные в доме уже спали.

— Гм… Иными словами, потихоньку улизнуть. Внезапно смущение Бернарда исчезло, и он взглянул на нее с по-мальчишески озорной ухмылкой.

— Да, — ответил он с той блистательной самоуверенностью, которую она до сих пор считала невозможной. — Наверное, вы правы.

За это короткое мгновение ребяческой беззаботности Лили была от души признательна Эйвери Торну.

Эйвери обращался с Бернардом не как с равным, но и не как с неким пустым сосудом, который следовало заполнить человеческой премудростью. Накануне Лили не раз имела случай убедиться, что он не только охотно беседовал с Бернардом, но и прислушивался к его мнению. Видя такое внимание к себе, мальчик буквально расцветал на глазах.

Лили всегда считала, что едва ли можно ожидать толкового совета, когда речь идет о воспитании детей. Даже ее отец, каким бы любящим он ни был, проводил мало времени наедине с ней и редко посвящал ее в свои проблемы или обсуждал ее собственные. Если девочке нужны были совет, утешение или наставление, она всегда обращалась к матери. Но теперь, видя Бернарда рядом с Эйвери, она начала понимать те преимущества, которые мог дать ребенку отец.

Быть может, отец ее сводных брата и сестры тоже дорожил своими детьми? Настолько, что разлука с ними была для него нестерпимой?

Подобная мысль впервые пришла ей в голову. Она показалась ей ужасной, кощунственной. Этот неведомый ей человек забрал детей у ее родной матери, чтобы сильнее заставить ее страдать. И лишь одна Лили знала, до какой степени он в этом преуспел.

— Мисс Бид? — Бернард выглядел встревоженным. — Что-нибудь не так? Если вы расстроились из-за того, что я влез на дерево, даю вам слово, что этого никогда больше не повторится.

— Нет! — вскричала Лили. — Нет. Можешь взбираться на деревья сколько душе угодно, только, прошу тебя, будь осторожен и… э-э… пожалуйста, не рассказывай матери о своих проделках. Если только, конечно, она сама тебя об этом не спросит. Напрямик.

Губы Бернарда растянулись в довольной усмешке. Он согласно кивнул.

— У вас есть на сегодня какие-нибудь планы?

— Планы? — Она уставилась на целый ворох писем, разложенных на столе. — Да. Мы с мистером Торном собираемся проведать Драммонда.

Лили подобрала груду конвертов. Бернард, у которого, по-видимому, не нашлось никаких более важных занятий, бросил взгляд через ее плечо. Она услышала, как он глубоко вздохнул.

— Вы так чудесно пахнете!

Слабый сигнал тревоги прозвенел в ее сознании.

— Спасибо, Бернард. — Она отступила на шаг, стараясь, чтобы это движение выглядело со стороны как можно естественнее. Он последовал за ней, снова с силой втянув в себя воздух.

— Что это за духи?

— Мыло. — Она сделала еще шаг в сторону, с умыслом не поднимая головы от писем.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил мальчик, заглядывая ей через плечо.

— Нет. Только новые приглашения твоему кузену. Мистеру Эйвери Торну, мистеру Торну, мистеру Эйвери Торну, Эйвери Торну, мисс Бид…

Лили вдруг замолчала, уставившись на конверт из плотной веленевой бумаги, на котором значилось ее имя. С невозмутимым видом, как будто ей приходилось получать приглашения чуть ли не каждый день, она сунула клапан конверта в специальную машинку и вскрыла письмо, вынув оттуда визитную карточку с выпуклым узором.

— Это от Камфилдов.

— Камфилдов? — Голос Бернарда звучал тихо, словно в полусне, и вместе с тем слишком близко от нее. Если она обернется, они окажутся щека к щеке.

— Да, тех самых людей, которые были здесь вчера.

— А! Тот мужчина с усами и две очаровательные девушки.

Стало быть, Бернард находил юных барышень Камфилд очаровательными, подумала Лили с ликованием, и ее воображение сразу нарисовало способ направить юношеские фантазии Бернарда в иное русло. Пожалуй, это даже стоило поощрить.

— Да. Они устраивают у себя прием в конце месяца.

— И вы поедете? — осведомился Бернард. Поехать к ним на прием? И снова быть отторгнутой обществом как нежелательная гостья?

— Я в этом сомневаюсь.

— Тогда я тоже не поеду, — заявил Бернард твердо.

— Полно тебе, Бернард. Ты же человек одного с ними круга. Твоя семья владела Милл-Хаусом в течение многих веков. Будет только справедливо, если ты примешь приглашение.

Едва произнеся эти слова, Лили тут же поняла, в чем она только что призналась. Все права на Милл-Хаус принадлежали семейству Торнов. Вернее, все, кроме одного, поправила она себя с болью в сердце, — оговорки в завещании, которая давала ей возможность стать его владелицей.

— Кроме того, — продолжала она, — тебе не мешает поразвлечься. Прелестные девушки, вкусная еда… Там будут танцы, шарады, чудесная музыка…

— Я никуда не поеду, если вас с нами не будет, — стоя; на своем Бернард.

У Лили не оставалось выбора. Если она хотела пробудить интерес Бернарда к барышням Камфилд, ей придется отправиться вместе с ним на эту вечеринку.

— Знаешь что, Бернард, — произнесла девушка, быстро отступив назад и в сторону и прикрываясь почтой как щитом, — пожалуй, мне тоже стоит туда поехать. Я сегодня же дам им утвердительный ответ.

— Вот они. — Полли Мейкпис опустила портьеру, увидев, как Лили и Эйвери быстро шагают по аллее, умышленно держась на расстоянии друг от друга. — Должна признать, что это и впрямь было гениальной идеей — подговорить вашу беременную горничную уронить всю «практичную» одежду мисс Бид в грязь рядом с веревкой для сушки белья. — Бросив восхищенный взгляд на Эвелин, она добавила:

— И спрятать ее единственную оставшуюся пару как можно дальше, так что ей волей-неволей пришлось надеть эту фривольную юбочку.

— Лили и впрямь выглядит очень мило, — согласилась Эвелин, из осторожности понизив голос и глядя с мягкой улыбкой вслед удаляющейся паре. — Ей так идет розовый цвет. Впрочем, то же самое относится ко многим женщинам.

— Гм… — пробормотала Полли, чей интерес к моде исчез так же внезапно, как и появился. — И мне кажется, что то небольшое представление, которое мы устроили во время пикника, прошло как нельзя лучше.

— Вы так думаете? — Эвелин выбрала среди ниток, висящих на подлокотнике кресла, тонкую бежевую и принялась вязать один за другим сложные ряды узелков. Ее пальцы так и бегали над кружевом с какой-то неистовой энергией. — По-вашему, у нас нет лучшего способа способствовать их… э-э… взаимному сближению, как только постоянно сталкивая их друг с другом?

Полли бросила еще один взгляд в окно и подкатила свою коляску поближе к Эвелин.

— О да, — заявила она. — Им так нравится говорить колкости друг другу. Они очень страстные натуры, но если все время будут ходить вокруг да около, то никогда не признаются в том, что со стороны кажется таким очевидным.

— И что же это? — спросила Эвелин. Что могла знать эта женщина с некрасивым лицом и характером склочницы о страстных натурах?

— Половое влечение. Эвелин изумленно моргнула.

— Оно становится очень заметным, стоит им оказаться на расстоянии полудюжины футов друг от друга. Будь я благовоспитанной леди вроде вас, миссис Торн, то была бы возмущена столь бесстыдным поведением. Должна признаться, широта ваших взглядов меня поражает. Даже воздух вокруг них наполнен электрическими разрядами, вы не заметили?

— Теперь непременно заметит, раз уж вы обратили на это ее внимание, — сказала Франциска, которая как раз вошла в гостиную под шорох платья из светло-лилового шифона. Похоже, она была слегка навеселе. Отдельные пряди волос на висках выбились из прически, а кружевные оборки, украшавшие ее низкое декольте, были помяты. — Могу ли я, как знаток в таких делах, помочь вам советом?

Эвелин с виноватым видом посмотрела в сторону Полли. Одно дело — попытаться содействовать сближению дорогого тебе существа с другим, которое внушает неприкрытый страх (материнская забота о будущем сына могла служить оправданием для самых крайних мер), и совсем иное — когда об этом становится известно окружающим.

— Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, Франциска, — пробормотала она.

Полли, однако, ничуть не выглядела смущенной и бесцеремонно оглядела вошедшую с ног до головы. Франциска остановилась перед стоящей на буфете огромной приземистой вазой севрского фарфора, в которой красовался букет из пышных столистных роз и цветов дельфиниума.

— Эта ваза — одна из самых прелестных вещиц во всем Милл-Хаусе, — сказала она. — Меня удивляет, как старик Горацио мог позволить, чтобы подобная ценность находилась в этом доме.

— И какой же совет вы нам дадите, мисс Торн? — обратилась к ней Полли.

Франциска вынула из букета увядший бутон и бросила его на столик.

— Вам следовало бы действовать более деликатно. К счастью, мисс Мейкпис права в своей оценке наших двух жертв… Ну ладно, Эви, раз тебя смущает слово «жертвы», что ты скажешь насчет «персон»? Впрочем, как их ни называй, не будь они настолько поглощены друг другом, они очень скоро заметили бы, что ими пытаются руководить. Ни одного из них нельзя упрекнуть в глупости. — Она оставила в покое вазу и направилась к графину, чтобы налить себе портвейна.

— Верное замечание, — вставила Полли.

— Полли! — сказала Эвелин с легким укором.

— Прошу прощения, миссис Торн, но к чему отрицать то, что и так очевидно? Вряд ли мисс Торн стала бы давать полезные советы, если бы собиралась ставить нам палки в колеса. Остается единственный вопрос — зачем ей нам помогать?

Франциска взглянула на нее с загадочной улыбкой.

— О, я еще вполне могу «ставить вам палки в колеса», мисс Мейкпис. Лили дорога мне. Даже очень дорога.

— Как и мне! — воскликнула Эвелин.

— Да, конечно, миссис Торн, — успокоила ее Полли и повернулась к Франциске:

— Давайте лучше выложим наши карты на стол, мисс Торн. Хотя миссис Торн и я едины в своем желании свести мистера Торна и мисс Бид, нами движут при этом совершенно разные мотивы.

— Я так и поняла, — отозвалась Франциска, подняв рюмку. — Поэтому мне и хотелось бы узнать о них из первых рук.

Полли выпрямилась в своей инвалидной коляске.

— Я полагаю, что мисс Бид не обладает необходимой твердостью и силой воли, чтобы стать следующим председателем Коалиции за права женщин. Но не торопитесь обрушивать на меня свое негодование, а сначала послушайте, что я скажу.

Эвелин нахмурилась. Несмотря на то что все доводы Полли отвечали ее собственным корыстным интересам, никто не мог усомниться в ее честности.

— Мисс Бид, без сомнения, обладает многими качествами, которые говорят в ее пользу, — начала Полли. — Обаяние, тонкий ум, голубая кровь с отцовской стороны и далеко не столь голубая с материнской… Даже ее незаконное происхождение можно считать преимуществом, так как оно делает ее более привлекательной для низших классов. Но самое главное заключается в том, что мисс Бид, весьма обаятельная девушка, до сих пор жила одна, без мужчины, и уверяет, что намерена жить так и впредь.

Франциска внимательно слушала ее.

— В коалиции есть немало людей, которые считают, что нам нужен именно такой популярный, умеющий привлечь к себе сердца людей вождь, как мисс Бид. — Полли подалась вперед в своей коляске. — Они хотят воспитать из нее некое подобие королевы-девственницы[10] — сильную, независимую, стоящую над любыми плотскими влечениями женщину.

Франциска вдруг расхохоталась, и Полли терпеливо ждала, пока ее смех не затих. Со стороны могло даже показаться, что она испытывала к своей собеседнице чувство, близкое к жалости.

— Извините меня, мисс Мейкпис, — проговорила Франциска, утирая глаза кончиком рукава. — Я просто поражена тем, что кто-то мог… Умоляю вас, продолжайте!

— На самом деле мисс Бид подобные порывы отнюдь не чужды, и ее реакция на мистера Торна служит тому подтверждением, — заявила Полли. — Итак, если между Лили Бид и мистером Торном возникнет любовная связь, все равно, законная или нет, она уже не будет пригодна на роль королевы-девственницы. Тогда коалиция сможет выбрать себе настоящего руководителя, а не просто номинального главу. — Она уронила руки на колени. — Именно эти соображения и вынуждают меня делать то, что я делаю в данную минуту.

Франциска задумчиво посмотрела на нее.

— Ладно, предположим, что причины, побудившие мисс Мейкпис взять на себя роль свахи, теперь ясны. — Тут она с циничным видом перевела взгляд на Эвелин. — Но признаюсь, я все еще не могу понять, какая тебе от этого выгода, Эви.

Узкая полоска кружева неожиданно выскользнула из пальцев Эвелин и упала ей на колени.

— О Господи! Какой же я стала неловкой!

— Эви? — чуть слышно повторила Франциска. Опустив голову, Эвелин прошептала, не поднимая глаз:

— Я делаю это ради Бернарда.

— Прошу прощения? — пробормотала ничего не понимающая Франциска.

— Франциска. — Взгляд молодой женщины стал решительным. — Ты должна понять. Ты видела, что происходило у нас в доме, пока Джеральд был жив. Ты сама жила под одной крышей с ним, — добавила она чуть слышно. — Ты видела, как он… Иногда я не могла даже…

Тут Эвелин совсем было умолкла, однако Франциска требовала ответа, а на умудренном жизненным опытом лице Полли Мейкпис отражалось столько грусти, что она, не сдержавшись, открыла как им, так и себе самой причину, побуждавшую ее уступить Лили мужчине.

— Я просто трусиха.

— Не правда, миссис Торн, — отозвалась Полли. — Вы очень стойкий человек.

Эвелин покачала головой:

— Нет, я трусиха. Я провела целых десять лет в постоянном стра…

Семейная жизнь была сугубо личным делом каждого, святая святых. Она воспитывалась в этом убеждении с детства, и оно до сих пор оставалось для нее незыблемым. Честь родового имени, имени Бернарда, должна была оставаться незапятнанной, какую бы цену ни пришлось за это платить.

Полли отвернулась к окну, сделав вид, что любуется пейзажем, и тем самым давая Эвелин возможность прийти в себя. Этот простой и вместе с тем полный врожденного такта жест глубоко тронул молодую женщину.

— Я не могу совладать с Эйвери Торном, — продолжила она. — Просто не могу, и все тут. Если я не способна обратиться к нему с самой ничтожной просьбой, когда дело касается меня, едва ли мне удастся выговорить у него какие-либо уступки от имени моего сына. И, — добавила она голосом, дрожавшим от презрения к себе самой, — если возникнет необходимость предъявить Эйвери Торну требования, я сомневаюсь, хватит ли у меня на это сил, даже если речь будет идти о безопасности Бернарда.

— Да полно тебе, Эви! — отозвалась со своего места Франциска. — Если на карту будет поставлена безопасность Бернарда, ты, конечно, сможешь…

Эвелин обратила к ней почерневшее от горя лицо.

— Ты так думаешь, Франциска? Мне самой хотелось бы в это верить, однако когда дело касается будущего моего сына, я не склонна полагаться на такую ненадежную опору, как моя собственная храбрость. Главное заключается в том, что я боюсь, а Лили — нет. Она никогда и никого не боялась. Если она останется здесь — а она должна остаться, поскольку, если она окажется в проигрыше, ей просто некуда будет больше идти, а Эйвери не посмеет вышвырнуть ее из дома, — то она сможет вступиться за Бернарда вместо меня. Она никогда не пойдет; против своей совести, чтобы спасти свое тело. Она не станет убегать там, где надо твердо стоять на своем. А если он станет дурно с ней обращаться, у нее найдется достаточно смелости, чтобы бросить все и уехать.

— Ох, Эви! — устало промолвила Франциска. — Как жаль, что твоя жизнь сложилась именно так! Ведь это могло бы быть таким чудесным…

— В самом деле? — Колкий, циничный тон Эвелин казался в ее устах столь же противоестественным, как кошачье мяуканье, доносившееся из пасти собаки.

— О да, — мечтательно прошептала Франциска, и вдруг все заметили то, чего раньше никогда не замечали. Тонкая, как папиросная бумага, кожа, мешки под глазами, неровная линия узких губ, подкрашенных слишком яркой помадой, розовато-лиловые жилки, проступавшие неясным узором под мраморной поверхностью висков, — все это были признаки неумолимого времени, которые обычно не бросались в глаза лишь благодаря ее природной жизнерадостности. — Да, это может быть чудесно. За одно ослепительное мгновение ты готова отдать все на свете. Тебе кажется, что ты нашла то, к чему всегда стремилась, свою нирвану… свой Эдем, и это ощущение блаженства столь же чисто и невинно, сколь порочно было твое желание во что бы то ни стало его испытать.

Веки ее опустились, голова откинулась на подушку, и она рассмеялась хриплым, грубоватым смехом — немного растерянным и отчасти предательским.

— Само собой, это вовсе не Эдем и даже не земля обетованная. Но даже слабый отголосок этой иллюзии заставляет тебя мечтать о ней, искать ее… идти ради нее на любые сделки.

Франциска открыла глаза, и Эвелин заметила промелькнувшую в них жажду — отчаянную, неутолимую жажду, но тут же ее место снова заняло уже знакомое выражение самоиронии, а боль исчезла за маской беззаботности. Франциска залпом осушила свою рюмку.

— Некоторые люди уверяют, что все это существует на самом деле, — продолжала она. — Будто это чувство не только не ослабевает, но, напротив, усиливается с каждой новой встречей. И будто оно способно дать человеку крылья — вместо того, чтобы истощить его душу. Разумеется, — добавила она с ухмылкой, — у меня есть свои подозрения касательно пристрастия этих людей к спиртному, но так или иначе, будучи романтиком, я готова оставить свои сомнения при себе. И я абсолютно убеждена в том, что ни один из нас не должен покинуть этот мир, не пережив хотя бы слабое эхо того дивного чувства, с которым я сама так хорошо знакома. Ну вот, пожалуй, и все. Ты не находишь, что я изложила суть дела в самых деликатных выражениях, Эви? Готова поклясться, что отец мог бы мной гордиться.

— Франциска…

— Вот вам и ответ на ваш вопрос, мисс Мейкпис.

— Какой еще вопрос? — осведомилась Полли. Ее обычно резкий, дребезжащий голос смягчился.

— Почему я, как и вы, хочу, чтобы Эйвери и Лили были вместе. — Франциска встала и поправила декольте. — Как я уже сказала, Лили мне очень дорога. Я хочу надеяться, что она станет одной из тех, кому удалось обрести… Эдем.

Глава 12

В любое другое время прогулка длиной в милю до конторы Драммонда могла бы доставить Лили удовольствие, даже несмотря на цель — особенно в такой чудесный день, как этот, когда на небе ярко светило солнце, среди живой изгороди алели цветы шиповника, а воздух был наполнен нежным ароматом весенней листвы. Но сегодня она слишком хорошо себе представляла, какой прием ожидал ее у Драммонда, и, кроме того, все время ощущала присутствие Эйвери Торна за своей спиной.

Эйвери принадлежал к числу людей, у которых имелись ответы на все вопросы, которые могли справиться с любыми обстоятельствами, сколь бы неприятными или затруднительными они ни были, и обернуть их к выгоде для себя. Такой, как он, просто не допустит, чтобы все вдруг пошло вкривь и вкось. Умный, дерзкий, бесстрашный и на редкость самоуверенный, он казался воплощением всех истинно мужских качеств.

И даже сама его сила, которой она так противилась, делала его в ее глазах еще более неотразимым. Слова Франциски, которые та прошептала ей на ушко в частной беседе, то и дело всплывали в ее сознании, подобно гипнотическому внушению: Действуй. Смело бери от жизни все, что тебе нужно. Зачем тебе оставаться пассивной, как будто ты не человек, а бездушная вещь?

Ее тон был таким жизнерадостным, таким игривым! Неужели твои желания становятся менее реальными оттого, что ты женщина? Уверяю тебя, они столь же реальны, как и у любого мужчины.

Лили прибавила шаг, однако голос Франциски упорно ее преследовал: Зачем тратить зря время, строя догадки, когда достаточно небольшого усилия, чтобы получить нужные тебе сведения из первых рук?

— Вы опаздываете на вашу встречу? Лили, которая теперь почти бежала по тропинке, окаймлявшей пруд, замедлила шаг.

— Нет, вовсе нет. Прошу прощения.

Эйвери задержался у мельничной запруды и окинул взглядом береговые террасы, вероятно, недоумевая, почему она не приказала укрепить их заранее, чтобы защитить поля от наводнения, погубившего этой весной урожай озимой пшеницы. Ответ был прост — у нее просто не хватило на это денег, а обращаться в банк с просьбой о кредите ей не хотелось.

Пока он стоял тут, осматривая местность, Лили направилась в сторону конюшни. Дверь ее была открыта, давая выход теплому пыльному воздуху, смешанному с запахом лошадиного пота. Она снова замедлила шаг. Тихое ржание приветствовало ее приход. Лили улыбнулась. Похоже, это была Индия.

Не в силах удержаться от соблазна, она зашла в конюшню, вдыхая такой привычный, такой земной запах навоза и свежего сена — сена, которое ей приходилось покупать за счет своего скромного и оттого еще более драгоценного запаса наличных.

Она медленно шла вдоль длинного ряда стойл, бесшумно погружая ноги в мягкий песок, которым недавно посыпали проход. Лучи солнца, проникая сквозь доски крыши, образовали на полу лужицы золотистого света. По мере того как она проходила мимо стойл, цокот копыт усиливался, словно звуки праздничного песнопения в рождественскую ночь.

Это было ее любимое место. Здесь, в конюшне, нашли себе приют двадцать лошадей, большинство из которых даже не были объезжены. Эйвери, должно быть, сочтет такие траты с ее стороны чистым сумасбродством.

Поверх загородки ближайшего к ней стойла появилась изящная лошадиная морда. Лили погладила мягкий, бархатистый нос.

— Индия! Привет, дорогая.

Она бросила взгляд через плечо. Эйвери не последовал за ней в конюшню и остался стоять у порога. Его высокая широкоплечая фигура вырисовывалась силуэтом на фоне яркого майского неба. Он не мог не любить лошадей. Как вообще можно было их не любить? Попрощавшись с Индией, она присоединилась к нему.

— Они стоили недорого. Сущую мелочь.

— О ком это вы? — спросил он.

— О лошадях. Они достались мне почти даром. Он насмешливо фыркнул:

— Я так и понял.

Эйвери хотел было следовать дальше, но она остановила его, потянув за рукав. Удивленный, он обернулся к ней, на лице его появилось настороженное выражение. В любое другое время она была бы уязвлена его насмешкой, однако на сей раз вопрос был слишком важным. Если ей не удастся унаследовать Милл-Хаус, ему придется взять на себя заботу ' о ее питомцах.

— Нет, вы не поняли. Если бы я их не купила, их либо отдали бы под нож мясника, либо продали по дешевке, чтобы они таскали плуги в поле или тяжелые повозки на городских улицах. Они же скаковые лошади! У них совсем другое сложение, более хрупкое. Не прошло бы и месяца, как их загоняли бы до смерти.

Эйвери снова усмехнулся.

— Это так несправедливо! Они служили людям верой и правдой. Не их вина, если им не удалось выиграть эти проклятые скачки.

Взгляд его был сосредоточен на ее пальцах, все еще цеплявшихся за рукав его пиджака. Покраснев, Лили отпустила его, разгладив оставшиеся на рукаве складки.

— Значит, вы держите у себя заведомых неудачников. — Голос его показался ей грубым и каким-то чужим.

— Вовсе нет, — ответила она. — Индия занимала призовые места чуть ли не на всех скачках в этом графстве, а один из моих меринов когда-то успешно выступал против самого Гладиатора.

— Примите мои поздравления.

— Оставьте этот ваш покровительственный тон, — отрезала она. — Я прекрасно знаю, какой ущерб наносит содержание этих лошадей моим финансам. Но во всяком случае, сейчас речь идет о моих финансах.

— А я и не предполагал ничего другого.

Эйвери откашлялся. Лили посмотрела в его необычные сине-зеленые глаза, пытаясь понять, говорит он серьезно или шутит, "однако в них не было ни следа насмешки. Напротив, они подозрительно покраснели по краям, а выступившая на них влага придавала им ослепительный блеск. И тут ее поразила внезапная догадка. Он был взволнован… нет, тронут до глубины души ее рассказом о лошадях. Девушка уставилась на него с нескрываемым изумлением.

— Не пора ли нам продолжить путь? — осведомился он тем же грубоватым тоном.

Эйвери наверняка должен был счесть содержание двадцати никому не нужных лошадей безумным расточительством. Однако он не стал с ней спорить, и только лицо его с опущенными уголками широких губ казалось непривычно грустным.

— Не хотите ли… — она заколебалась, — не хотите ли на них взглянуть?

Эйвери сдвинул брови, словно подозревая ее в каком-то бесчестном умысле.

— Нет. — Он снова откашлялся. — Нет. Думаю, нам лучше поскорее уйти отсюда.

Он пропустил ее вперед и поравнялся с ней, только когда они свернули с тропинки и углубились в сад. Старые, сучковатые ветки яблонь гнулись под тяжестью плодов. Пчелы лениво жужжали, снуя из стороны в сторону в теплой розовой тени, похожие на крохотных придворных в золотистых панталонах. Случайный порыв ветерка подхватывал тучи мелких цветочных лепестков, которые кружились в воздухе и падали им на головы, словно конфетти.

— Мне казалось, что этот сад гораздо больше, — заметил Эйвери.

— Он остался таким же, как и пять лет назад, — быстро ответила Лили.

Здесь, среди деревьев, его глаза казались темнее и глубже, приобретя оттенок дымчатого сине-зеленого нефрита.

— Я только хотел сказать, — он подобрал с земли сучок, — что когда я был ребенком, то воображал, будто этот сад тянется до самого моря. То был огромный неизведанный мир, в котором за каждым поворотом меня поджидали удивительные приключения. Робин Гуд, Ланселот — все они жили здесь, и я встречал их всех на своем пути.

Эйвери сделал выпад, как будто держал в руках шпагу. Быстро парировав мнимый удар, он шутливо отдал ей честь. Лили не задумываясь подобрала с земли тонкую веточку, на конце которой все еще виднелся хохолок из листьев, и подняла ее вверх.

— Защищайтесь, сударь!

На миг его глаза округлились от изумления. Лили тотчас воспользовалась этим, метнувшись в его сторону и ткнув кончиком ветки в середину его груди.

— Туше!

Глаза его превратились в щелочки — от восторга или предвкушения мести? Скорее всего от того и другого.

— Торны так легко не сдаются, моя дорогая, — произнес он и попытался выбить ветку у нее из рук, то нанося по ней удары, то делая обманные движения своей импровизированной шпагой, так что Лили волей-неволей пришлось отступить.

— Так нечестно, — проговорила она, задыхаясь. — Вы же смертельно ранены.

— Простая царапина, — отозвался он, сбивая один за другим листья с кончика ее деревянной шпаги. — Никогда нельзя недооценивать силу простой решимости.

— Или упрямства? — спросила она, поспешно отступив за шишковатый ствол старой яблони и взглянув на него с дерзкой ухмылкой на лице.

— Да, и этого тоже, — согласился он и тут же скрылся за другим деревом.

Притаившись за стволом яблони, Лили перевела дух, затем осторожно высунула голову и осмотрелась, отыскивая взглядом Эйвери. Его нигде не было видно. Вдруг она заметила торчавший неподалеку краешек его пиджака и с торжествующей улыбкой подкралась к нему. Ну, теперь-то он попался!

Издав ликующий крик, Лили обогнула дерево, держа ветку наготове и заложив другую руку за голову, как предписывали правила. С горящими глазами она воскликнула:

— Сдавайтесь!

Его пиджак висел на сломанном суку.

— Да, именно это я и хотел вам предложить.

Она резко обернулась. Эйвери стоял за ее спиной, прислонившись плечом к яблоне и скрестив ноги. Небрежно поигрывая веткой, словно дирижерской палочкой, он произнес, приподняв темную, похожую на крыло птицы бровь:

— Выражаясь языком популярной мелодрамы, ваша жизнь теперь в моих руках.

Его слова явно скрывали за собой иной, более глубокий смысл, и на какой-то миг его необычного цвета глаза потемнели от внезапно пришедшей ему в голову мысли… или от чего-то еще? Но это длилось только миг.

— Да, сэр. Я целиком в вашей власти, — озорным тоном ответила она и швырнула свою деревянную шпагу к его ногам.

— По правде говоря, мне с трудом в это верится, — улыбнулся он, и на его смуглой, дочерна загорелой щеке проступила ямочка.

Он отбросил ветку в сторону.

— Вам не откажешь в мудрости, — согласилась она.

Если женщина просто сидит сложа руки и ждет, пока ей преподнесут желаемое на блюдечке, вряд ли ей стоит жаловаться на то, что ей достаются лишь жалкие остатки. Будь она неладна, эта Франциска!

Лили прочистила горло.

— Я… я думаю, нам лучше идти.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и поспешила вперед, пока они не вышли из сада на поляну, обсаженную старой живой изгородью. Там, среди густых зарослей шиповника, они обнаружили высокую деревянную лестницу, с помощью которой можно было перебраться на другую сторону. Если бы Лили была одна, она бы не колеблясь взобралась вверх по лестнице и отправилась дальше через поле, чтобы сократить себе путь.

— Когда-то мне часто приходилось пересекать этот луг, навещая старого Драммонда. Таким способом мне удавалось сэкономить четверть часа, — заметил Эйвери.

Он сорвал темно-малиновую розу и принялся вертеть ее между пальцами. Руки его казались сильными и гибкими, ногти были аккуратно подстрижены, а ладони загрубели от мозолей. И все же он вращал в них хрупкий маленький цветок движением столь же нежным, сколь и лишенным видимой цели.

— Вот как? — пробормотала она.

Он поднял розу повыше и, прищурившись, взглянул на нее сквозь лепестки — очевидно, сравнивая их цвет с румянцем, жаркой волной затопившим ее щеки, Черт бы побрал эту Франциску за то, что она вздумала забивать ей голову всякими бреднями!

— Да. — Эйвери протянул руку и воткнул цветок ей в прическу чуть повыше виска. Его поступок в какой-то степени застал ее врасплох, что она широко раскрыла рот. — Хотите сберечь для себя немного времени?

— Я… видите ли… я…

Он положил руку на верхний брусок и без труда перескочил через изгородь, мягко опустившись на землю по другую сторону кустарника.

— Ну же! — Он протянул ей руку.

Лили вдруг захотелось принять предложенную им помощь, довериться ему хотя бы в таком ничтожном деле, и именно поэтому она отвергла его руку. Поставив ногу на нижнюю перекладину, она неуклюже вскарабкалась по лестнице и уселась на самом верху, осматривая неровную почву под собой в поисках места, куда можно было бы спрыгнуть.

— Стало быть, вы твердо намерены придерживаться своего правила — делать все самой?

— Именно. — Она подняла глаза, и они оказались почти на одном уровне с его глазами, разве что чуть повыше. Зрелище, открывшееся с этого места ее взору, завораживало. Его бритва, судя по всему, была не слишком острой, так как на подбородке уже проступала темная щетина. По какой-то непонятной причине эта мысль подняла ей настроение. Это делало его менее чужим, но зато куда более человечным. Бритве удалось взять над ним верх. Кроме того, ей было приятно отсюда, с высоты, смотреть на Эйвери Торна. Поэтому она просто перекинула ноги через перекладину лестницы, не желая оставлять столь выгодную позицию.

— Я отношусь к своей независимости вполне серьезно, — ответила она. — Будь вы женщиной, вы поступали бы точно также.

Эйвери положил локоть на перекладину совсем рядом с ее бедром, наклонился к ней и лениво произнес:

— К счастью, я не женщина.

Воздух с шумом вырвался из ее груди. Ей показалось, что дыхание ее остановилось. Нет. Ни в коем случае.

— И поскольку я мужчина, — продолжал он, — мне нет необходимости прибегать к столь крайним средствам, чтобы отстоять свою независимость. Как, должно быть, утомительно все время держаться начеку, чтобы кто-нибудь не посягнул на ваше право самой перелезать через ограду.

— Вам легко язвить, — ответила Лили. — Однако если бы вы были женщиной, то поняли бы, что каждый шаг к свободе должен приветствоваться. Маленькие стычки — это лишь прелюдия к более крупным. — Как, например, равенство мужа и жены перед законом, закрепленное в брачном контракте, подумала она, однако предпочла не высказывать свою мысль вслух.

— Могу вас заверить, мисс Бид, что у меня нет никакого желания посягать на ваши права. Я просто предложил вам помощь, которую любой джентльмен на моем месте обязан предложить леди.

— Мистер Торн, у моего отца имелась родословная, но к моей матери это не относится. Ее предки были просто сезонными рабочими, кочевавшими с места на место. Их можно назвать цыганами, если не бродягами. Эйвери насупился.

— Это многое объясняет.

— Вы, наверное, имеете в виду, что мне не хватает утонченности? Вас это задевает, правда? — спросила она, не испытывая, однако, ни малейшего удовлетворения от того, что ей удалось шокировать самого Эйвери Торна.

— Ни в коей мере, — отозвался он с наигранным простодушием. — Своим замечанием я только хотел сказать, что мне наконец-то стало ясно, откуда взялся этот необычный цвет вашей кожи. Вы просто сноб, мисс Бид. Мне уже не раз случалось сталкиваться с людьми вашей породы.

— Моей породы? — ошеломленно пролепетала Лили.

— Да. Людьми, которые придают слишком большое значение своему происхождению и тому, какое впечатление оно производит на окружающих. Уверяю вас, мне ровным счетом наплевать, кем были ваши предки и чем они зарабатывали себе на жизнь. Если верить мистеру Дарвину, все наши прародители жили на деревьях. Люди вроде вас вечно обсуждают вопрос, кто из них висел на более высокой ветке.

— О!

Стало быть, он воспринимал все ее страхи и сомнения как проявление самого вульгарного снобизма?

— И как бы мало мне ни хотелось с вами спорить, мисс Бид…

— Да вам просто нравится со мной спорить! В каждом присланном вами письме вы…

— И как бы мало мне ни хотелось с вами спорить, — повторил он, повышая голос, чтобы заглушить ее протесты, — я настаиваю на том, что способен безошибочно узнать леди, когда вижу ее перед собой. Вы с ног до головы настоящая леди.

Сделав это последнее заявление, он кивнул, как будто считал вопрос исчерпанным, и отвернулся, опершись обоими локтями о перекладину и любуясь с безмятежным видом пейзажем, словно собирался оставаться здесь так долго, как ей заблагорассудится. Ведь он же, что ни говори, джентльмен! Во всем его облике чувствовалось такое спокойствие и собранность, он казался ей таким восхитительно мужественным, а она… Как там выразилась на ее счет Франциска? Она была в таком состоянии…

Эйвери обернулся и одарил ее благодушной улыбкой. Это стало последней каплей, переполнившей чашу.

— Как по-вашему, способна леди на что-нибудь подобное? — Она нагнулась, обхватила руками его голову и поцеловала в губы.

Эйвери невольно отпрянул, и она вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, тем самым неумышленно прижавшись к нему еще крепче. Его губы оказались теплыми и мягкими, словно нагретая солнцем плюшевая ткань, и представляли собой изысканное сочетание твердости и податливости. Трепет восторга пробежал по ее телу, и она с неожиданной для себя готовностью отзывалась на каждое их движение.

Ее руки медленно поползли вверх от его широких плеч вдоль шеи к гладким щекам, и она сжала их ладонями. Щетина на его лице была колючей, теплая кожа согревала кончики ее пальцев, которыми она поглаживала еле заметные впадины под его высокими скулами, линию подбородка и уголки губ. Издав приглушенный стон, она отдалась потоку ощущений, от которых у нее сердце замирало.

Она целовала его горячо, страстно. У нее слегка кружилась голова, она забыла обо всем на свете, едва сознавая, где она и что делает, не замечая ничего, кроме его губ.

Эйвери не мог сказать о себе то же самое. Он сознавал, даже слишком хорошо сознавал близость Лили, чувствовал каждый дюйм ее стройного тела, большая часть которого, увы, находилась куда дальше от него, чем ему хотелось бы. И что хуже всего, он ничего не мог с этим поделать!

Одному Богу было ведомо, зачем ей понадобилось его Целовать. Сам он, во всяком случае, этого не знал. Еще минуту назад Эйвери готов был поздравить себя с тем, что ему удалось так тонко и деликатно разрешить ее сомнения и в придачу удостоить ее весьма лестным комплиментом, а теперь она ответила ему поцелуем, в котором было больше гнева, чем страсти. По крайней мере так все начиналось, но уже несколько мгновений спустя гнев улетучился, сменившись иным чувством, неизмеримо превосходившим его по накалу.

Где-то в глубине его опутанного чарами, близкого к панике мозга промелькнула мысль, что наверняка эта уловка была задумана ею неспроста. Однако он не в состоянии был рассуждать, да и вообще действовать сколько-нибудь сознательно. Только глубоко укоренившийся в нем инстинкт самосохранения помешал ему стащить ее с перекладины, разложить на земле и накрыть ее тело своим. Жажда ею обладать, видеть ее под собой, ощущать всем своим существом каждый изгиб ее дивной фигуры едва не поставила его на колени. О да, он хотел, чтобы она отдалась ему! Он хотел видеть ее губы открытыми — открытыми, черт возьми, а не терзающими край его рта с такой убийственной медлительностью. Его охватила сильнейшая дрожь, но он не двинулся с места.

Сила воли помогла ему совладать с собой. Ее поцелуй пробудил в нем жгучую потребность, дразня несбыточными надеждами, и, словно человек, брошенный связанным в пустыне и изнывающий от жажды, он стремился испить как можно больше из этого неисчерпаемого источника наслаждения. Он наклонил голову и провел кончиком языка по краю ее мягких, бархатистых уст. Ее нежные губы приоткрылись. Издав хриплый стон, он проник глубоко внутрь ее рта, слившись с ней воедино и упиваясь ее теплым сладковатым ароматом.

Так много. И так мало.

Эйвери сделал шаг — всего один шаг — вперед, пока их груди не соприкоснулись, и по всему его телу пробежала дрожь неукротимого желания. С каждым его судорожным охом ее соски, два твердых катышка, оставляли на его коже огненные следы. Ее ноги безвольно разошлись, и он воспользовался этим, прижавшись к ней и расположившись между ними так, что ее груди всей своей тяжестью, легли на него. Та призрачная защита, под которой он находился, влекла его к себе, подобно магниту.

Голова Лили была запрокинута, шея выгнулась дугой. Помоги ему Бог, он просто обязан был поцеловать эту стройную колонну, слизнуть языком солоноватый налет с кожи у ее основания, нежно ущипнуть тонкую мочку уха, между тем как ее гортанное мурлыканье эхом отдавалось в его сознании, опьяняя и возбуждая его.

Но он не станет прикасаться к ней, нет! Только не руками. По' крайней мере на это у него хватало выдержки. Однако надолго ли? Плотское влечение в сочетании с паническим страхом довело его почти до исступления. О Господи, он хотел видеть ее под собой, а не просто стоять тут, чувствуя себя опустошенным и разбитым — состояние, которого он не испытывал никогда прежде. И вместе с тем он не осмеливался ни на что большее.

Ибо та крохотная частица его мозга, которая еще не утратила способность рассуждать здраво, подсказывала ему, что как только он позволит себе до нее дотронуться, она тут же прикажет ему собирать вещи.

Поэтому он оставался на месте, мускулы на его руках раздувались от усилий удержать их как можно дальше от нее, тело изнывало от неутоленного желания. Ему казалось, что он парит между небом и землей, и, тяжело дыша, он приник к ее жарким губам, в лихорадочной спешке пробуя их на вкус и на ощупь.

Не прикасайся к ней. Не прикасайся к ней. Ради всего святого, не прикасайся к ней!

Внезапно она открыла глаза и с криком отшатнулась от него.

— О Господи!

Она не удержалась на перекладине и упала на спину. Какое-то мгновение он не в состоянии был пошевелиться от гнева и досады, но в следующую секунду перескочил следом за ней через изгородь и встал рядом, тогда как она с ужасом уставилась на него снизу вверх.

— Я к вам не притрагивался!

— Знаю! — крикнула она в ответ и принялась яростно метаться из стороны в сторону, пытаясь встать. Ее юбка задралась выше колен, открывая взору кружевное нижнее белье — Лили Бид, и вдруг кружева? — а также украшенные тончайшей вышивкой шелковые чулки. Шпильки выскочили из ее прически, и целая россыпь иссиня-черных кудрей упала ей на шею и плечи, обвиваясь вокруг них, словно змеи, — картина поистине феерическая!

Ей почти удалось подняться на ноги, но тут она наступила на подол и снова рухнула на землю. Лежа на спине, Лили гневно молотила каблуками по земле. Наконец после долгих и бесплодных усилий она успокоилась, сделала глубокий вдох, откинула волосы с лица и, сердито сверкнув на него глазами, произнесла тоном человека, которому лишь благодаря неимоверной силе воли удается держать себя в руках:

— Вы так любите похваляться тем, что вы — джентльмен. Помогите же мне встать!

Он бросил на нее осторожный взгляд.

— Да, конечно.

Он протянул ей руку. Издав приглушенное ворчание или, быть может, всхлипывание — даже ради спасения собственной жизни он не мог бы сказать, что именно, — Лили поднялась на ноги.

— Вы, наверное, захотите сначала привести в порядок вашу… вашу одежду.

Она тут же одернула юбки, натянув их до самых кончиков башмаков, после чего принялась смахивать с них приставшие к ним травинки и листья.

— И волосы тоже.

— А что с ними?

— Они у вас разлохматились.

— О! — Она тут же схватила в охапку беспорядочную %ассу волос и воткнула в них несколько шпилек, пустив в ход чисто женские колдовские способности, чтобы заставить их снова выглядеть чистыми и опрятными, хотя еще несколько секунд назад ее прическа казалась безнадежно испорченной. Затем она сделала еще один глубокий вдох и посмотрела ему прямо в глаза. Эйвери словно зачарованный не сводил с нее взгляда, задаваясь вопросом, каким будет ее следующий шаг.

— Я… я должна перед вами извиниться. — Щеки ее залил густой румянец.

Он ожидал чего угодно, но только не этого.

— Ничто не может служить оправданием моего поступка. Я вела себя как… как…

— Как какой-нибудь хам? — подсказал Эйвери, используя то самое определение, которое он мысленно относил к себе самому.

— Да, вот именно! Как хам! — подхватила она, охотно уцепившись за последнее слово.

Ему следовало бы догадаться, что любое прозвище, обычно применяемое к лицам противоположного пола, пусть даже отрицательного свойства, должно ей польстить.

— Я прошу прощения, и давайте забудем об этом прискорбном случае раз и навсегда.

То, каким тоном она это произнесла — так хладнокровно, так бесстрастно, — окончательно вывело его из себя. Ему и прежде случалось проходить через искушения, но ни одно из них даже отдаленно не могло сравниться с тем, через которое ему только что пришлось пройти. Его тело до сих пор изнывало от неутоленной страсти. Он все еще чувствовал ее вкус и запах, наслаждался ее близостью… О нет, это не сойдет так просто ей с рук! Из того, что пущенная ею в ход уловка не принесла видимых плодов, вовсе не следовало, что ей не придется отвечать за свои действия.

— Вы можете забыть, если хотите. Но не я.

— Но… как в таком случае я могу искупить вину?

— Искупить вину? — В том, что Лили Бид считала себя перед ним в долгу, бесспорно, имелись свои привлекательные стороны. — Я, право, не представляю себе, каким образом вы сумеете оправдаться передо мной за то, что вы… — тут он сделал паузу для большего эффекта, — бросились мне на шею. Но поскольку вы женщина, у меня, похоже, не остается другого выбора, как только принять ваши извинения. Вместе с тем, Бог свидетель, если бы мы с вами поменялись местами, вы бы подняли шум на всю округу. Что, разве я не прав? Тогда вы вряд ли удивитесь, узнав, что мне очень трудно изгладить из памяти этот случай.

Ее дивные темные глаза были подозрительно прищурены.

— Стало быть, вы не сможете о нем забыть?

О Господи, если бы она только знала! Конечно, не сможет, хотя совсем по иной причине, чем та, которую он только что привел. В его сознании уже возникали образы бесчисленных купаний в ледяной воде, и голос его прозвучал грубо, хрипло:

— А что в этом странного? Женщины отнюдь не обладают исключительным правом на чувствительность. Из того, что я мужчина, вовсе не следует, что я не способен воспринимать обиду. Но поскольку эту обиду нанесли мне вы, женщина, мне остается только не обращать на нее внимания.

— Но ведь это несправедливо! — не сдержалась Лили и посмотрела на него с таким видом, словно хотела взять свои слова обратно.

Он добродушно улыбнулся:

— Согласен. Впрочем, уж кто-кто, а вы-то должны знать, что отношения между нашими полами редко бывают «справедливыми». Однако вы, по-видимому, не приняли в расчет того, что женщины при этом далеко не всегда оказываются пострадавшей стороной.

— Но ведь должен же быть у меня какой-нибудь способ возместить вам ущерб! Если бы подобное оскорбление нанес вам мужчина…

— Моя дорогая мисс Бид, — прервал ее Эйвери, — если бы подобное оскорбление нанес мне мужчина, дело в лучшем случае кончилось бы кровопролитием.

— Я вовсе не это имела в виду! Я просто хотела спросить: если бы мужчина чем-либо вас обидел и затем попросил прощения, неужели вы бы не приняли его извинений?

— Но, мисс Бид, — произнес Эйвери бесстрастно, — вы не просто обидели меня. Вы воспользовались моей уверенностью в том, что в вашем обществе я буду огражден от любых недостойных поступков.

На какой-то миг ему показалось, что он зашел слишком далеко. Глаза Лили превратились в щелочки, брови нахмурились, а рот сжался в тонкую линию. Но затем ее рука устремилась к нему в немой мольбе, и ему стало ясно: то, что он принял за подозрение, на самом деле было выражением подавленности. Ее огорчение было таким неподдельным, что ему даже стало ее жаль. Однако он тут же напомнил себе, что какую бы игру Лили ни затеяла на этот раз, она наверняка обдумала каждый свой ход так, чтобы в конечном итоге не оказаться в проигрыше.

— Но ведь должен же быть какой-то выход! — воскликнула она.

— Да, если бы мужчина применил к другому мужчине запрещенный прием…

— Запрещенный прием?

— Да. Например, нанес удар по врагу, когда тот повернулся к нему спиной или застиг его врасплох. Обычно это считается крайне неспортивным поведением.

Укоризна в его голосе заставила ее побледнеть.

— И что же?

— Так вот, если бы мужчина, кто бы он ни был, нанес мне подобный удар, я бы просто предупредил его, что в будущем он может ожидать такого же обращения с моей стороны. Исключительно справедливости ради, как вы сам, должны понимать, — пояснил он. — Во всяком случае, именно так принято между нами, джентльменами.

Она задумалась над его словами.

Эйвери казалось, что он знает эту женщину. Четыре с лишним года переписки сделали их почти друзьями. То письмо, которое она написала ему после гибели Карла, поразило его прямо в сердце! Ему очень не хотелось думать, что он в ней ошибся.

Он ожидал встретить в ней девушку, столь же непривычную к обществу мужчин, как он сам — к обществу женщин, однако ее недавний страстный поцелуи говорил о солидном опыте — со сколькими мужчинами? — что по какой-то непонятной причине его больше всего и бесило.

— Итак? — произнес он.

Лили вздернула подбородок и коротко, отрывисто кивнула.

— Что ж, превосходно, — ответила она храбро. — Будем считать, что я предупреждена.

Глава 13

Лили и впрямь чувствовала себя подавленной. Она ясно ощущала на себе взгляд Эйвери Торна, прикованный к ее затылку, и пламя унижения пробегало по ее коже. Она зажала рот рукой, чтобы сдержать стон. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы не обратиться в бегство. Она подняла умоляющий взор к небесам.

Боже правый, и что только на нее нашло?! В первое мгновение она была в восторге от своей вольнодумной идеи. Сейчас же ее поведение казалось ей низким, недостойным, а он… о Господи, он чувствовал себя таким оскорбленным!

Что он там ей говорил? Будто из того, что он мужчина, вовсе не следует, что он не способен воспринимать обиду. Правда, был момент, когда он ответил на ее поцелуй. Как бы ни была она сосредоточена на собственных переживаниях, это не могло отвлечь ее внимания от того обстоятельства, что он тоже принимал в этом участие, пусть даже против своей воли.

Всю свою короткую жизнь Лили отстаивала равенство прав между мужчинами и женщинами и вот теперь дошла до того, что, по сути, навязала себя Эйвери Торну. Какая низость! Какое лицемерие! На сей раз ей не удалось заглушить стон.

— Вы что-то сказали, мисс Бид? — спросил Эйвери, следовавший за ней на порядочном расстоянии.

И неудивительно: он должен был опасаться подходить к ней ближе чем на длину вытянутой руки.

— Нет, ничего.

По крайней мере она поступила правильно, признав за ним право требовать возмездия. Она сплела пальцы, задаваясь вопросом, какого рода «запретный прием» он намеревался пустить в ход. Единственное, что она могла утверждать с уверенностью, так это то, что он не станет брать пример с нее.

Поцелуй Эйвери скорее всего явился следствием того неодолимого физического влечения, которое, по слухам, двигало всеми мужчинами. Ему не оставалось ничего другого, как согласиться с ней, что она вела себя по-хамски. И если в его ответе на ее поцелуй и были какие-то следы этого влечения или страстной тоски, то это получилось помимо его воли. Вряд ли она обрадуется, если кто-нибудь сумеет пробудить в ней желания, которые лишний раз доказывали бы ее зависимость от низменных инстинктов. И только его пресловутые джентльменские манеры, которые, похоже, появлялись и исчезали, когда ему это было выгодно, помешали ему применить к ней силу. Учитывая его рост и физическую мощь, она, пожалуй, должна быть признательна ему за это. Однако, как ни странно, Лили не испытывала в данный момент ничего похожего на благодарность. Напротив, она предпочла бы, чтобы он ее ударил — и как можно сильнее, чтобы она лишилась чувств.

Так, предаваясь самобичеванию, Лили продолжала путь, пока они не оказались возле небольшого каменного строения, в котором когда-то располагалась сыроварня, а теперь, после некоторых переделок, контора Драммонда. Она поднялась по единственной ступеньке к перекошенной, видавшей виды двери и постучала. Громко. Чем скорее она забудет об этом злополучном эпизоде, тем лучше. Она постучала снова.

— Да иду же, иду! Чтобы вас черти в ад упекли… — Дверь чуть приоткрылась, и один из подернутых дымкой голубых глаз Драммонда злобно уставился на нее. — Ох, извините! Я не знал, кто здесь.

Старый негодник прекрасно знал, кто здесь. Лили всегда являлась к нему в контору точно в назначенный срок, а Драммонд в ответ на ее стук неизменно разражался потоком яростной брани. Сегодня он был еще довольно сдержан — ведь, как правило, ей приходилось выслушивать такую ругань, которая у любой другой женщины раз и навсегда отбила бы охоту показываться ему на глаза.

Драммонд, шаркая ногами, снова скрылся в глубине конторы, оставив дверь болтающейся на петлях. По крайней мере на этот раз он не захлопнул ее перед самым ее носом, обвиняя потом во всем свою «старческую забывчивость».

Лили распахнула дверь и переступила через порог, рискнув углубиться в комнату на несколько дюймов. Драммонд тяжело опустился в кресло рядом с обшарпанным письменным столом, на котором были в беспорядке разбросаны бумаги, огрызки карандашей и потрепанный гроссбух. Невзирая на удушающую жару в тесном помещении, старик накинул поверх сгорбленных плеч тонкий плед. Впрочем, впечатление внешней слабости было обманчивым. Лили однажды видела, как этот старик нес на своих плечах сломавшего ногу ягненка целую милю по неровной дороге.

— И вам тоже добрый день, мистер Драммонд, — обратилась к нему Лили. — Надеюсь, вы не забыли, что у нас с вами на сегодня назначена встреча?

Она обернулась к Эйвери, который подозрительно уставился на нее. Очевидно, у него уже возникал вопрос, сумеет ли он вступить во владение Милл-Хаусом раньше срока, добившись, чтобы ее признали невменяемой. А если она и дальше будет находить его таким привлекательным — поскольку от одного взгляда в его сторону по коже ее пробегал быстрый легкий жар, — то, пожалуй, тем самым он еще и окажет ей услугу.

— Вы так и собираетесь стоять здесь, словно тупоумная корова, или пройдете в комнату? — проворчал Драммонд. — А это что за юный бегемот торчит у вас за спиной? Новый управляющий фермой? — Он, прищурившись, взглянул на Эйвери. — Нет. Вряд ли мне может так повезти. Кроме того, наша барышня не берет на службу лиц вашего пола.

Вот мерзкий старикан! Лили, не сдержавшись, выступила вперед:

— Послушайте, мистер Драммонд, я здесь не для того, чтобы…

— Быть может, у вас достанет глупости, чтобы жениться на ней? — продолжал Драммонд с надеждой в голосе, ткнув пальцем в ее сторону. — Что ж, это было бы неплохо. Тогда, быть может, вам удастся убрать ее с моей дороги. Хотя бы на несколько дней, — добавил он со своей обычной гаденькой ухмылкой.

Лили вонзила ногти в ладонь, довольная тем, что тусклый свет помогал скрыть румянец, вспыхнувший у нее на Щеках. Все оказалось даже хуже, чем она предполагала.

— Я не новый управляющий, — отозвался Эйвери, — и я вовсе не собираюсь на ней жениться, старик.

— Тогда что вы тут делаете? Я не стану тратить время на бездельников.

Драммонд насупил брови, редкие пряди его седых волос торчали, подобно проволоке, вокруг выжженной солнцем лысины.

— Я здесь для того, чтобы убедиться, как долго может прожить человек исключительно за счет собственной скаредности.

— Послушай, парень! — Драммонд вскочил с кресла, отшвырнув в сторону плед, а вместе с ним и маску старого брюзги, как змея сбрасывает кожу. — Возможно, ты и выше меня ростом, однако не настолько, чтобы я не мог задать тебе хорошую трепку, чтобы поучить уму-разуму.

Он перегнулся через стол, сердито уставившись на Эйвери, пока гнев на его морщинистом лице не сменился недоверием. С тихим возгласом он ударил своей крупной шишковатой ладонью по столу.

— Эйвери Торн, не так ли? Все тот же грубый, упрямый, дурно воспитанный шалопай, только теперь ты достаточно прибавил в теле, чтобы наверстать упущенное.

— Я никогда не был грубым.

— Ха!

На морщинистом лице старика промелькнуло нечто вроде улыбки — или, скорее, тени улыбки, поскольку Лили еще ни разу не видела Драммонда улыбающимся. Выскочив из-за стола и оттолкнув девушку в сторону, он схватил Эйвери за руку и от души ее потряс.

— Стало быть, ты приехал, чтобы избавить меня от ее невежества и вечного желания лезть не в свое дело, не правда ли, сынок? — осведомился управляющий. — Я не мог бы радоваться больше, даже если бы передо мной предстал сам апостол Петр!

— Как будто такое и впрямь возможно, — пробормотала себе под нос Лили.

— Значит, она уже решила сдаться? — продолжал свои расспросы Драммонд, ухмыляясь, словно злобный седовласый гоблин.

О Боже, до чего же ей невыносимо было слышать, как Драммонд говорил о ней в третьем лице! Иногда он делал это даже в тех случаях, когда, кроме них двоих, рядом никого не было.

— Что ж, тем лучше для всех. — Драммонд наконец отпустил руку Эйвери. — Женщина, ведущая дела на ферме! Ба! В жизни не слышал ничего нелепее!

— Я вовсе не намерена сдаваться! — гордо заявила Лили. — А мистер Торн согласился сопровождать меня лишь для того, чтобы проведать своего старого знакомого.

— Что? — Драммонд пронзил Эйвери испытующим взглядом.

Молодой человек утвердительно кивнул.

— О, черт! — С видом человека, обманутого в своих лучших ожиданиях, Драммонд повернулся к ним спиной и снова поплелся к столу, по пути как бы нечаянно наступив ей на ногу.

— Ой!

Драммонд плюхнулся в кресло и пробормотал с несчастным видом:

— Полагаю, это означает, что мне следует ждать от вас новых «поручений», так, что ли? Ну ладно, выкладывайте. Что вы хотите?

— Хочу, мистер Драммонд? — Лили прошла к столу и ухватилась за его край с такой силой, что от ее ногтей на дереве наверняка должны были остаться вмятины. Подавшись вперед, она смерила Драммонда сердитым взглядом. — Я хочу, чтобы эта ферма приносила хороший доход. Что мне от вас нужно, так это знать, когда вы собираетесь смыть с овец охру. Все приметы свидетельствуют о том, что наступающее лето будет не особенно жарким, и…

— И что же это за «приметы» такие, мисс Всезнайка? Вы что, опять читали сельскохозяйственные журналы? Послушайте, я метил овец без малого пятьдесят лет, и никто не вправе указывать мне, когда с них нужно смывать охру.

— Нет, это вы послушайте меня, мистер Драммонд! — взорвалась Лили. — Если их шерсть не успеет высохнуть и не будет готова к стрижке до наступления жары, овцы непременно заболеют, и тогда нас ждут серьезные денежные неприятности.

Лицо Драммонда пошло сине-багровыми пятнами.

— Я и без вас это знаю, вы, глупая, без…

— А что такое охра? — вдруг спросил Эйвери.

Лили и Драммонд одновременно повернулись в его сторону. В первый раз с момента их встречи ей хотя бы на минуту удалось отвлечься от мыслей об Эйвери Торне.

— Что? — отозвался Драммонд.

— Что это за охра, о которой вы тут говорите? — повторил свой вопрос Эйвери. — Полагаю, мне не мешает об этом знать, раз уж из-за нее разгорелись такие жаркие споры.

— Это глина, — ответила Лили, все еще не понимая, разыгрывает он ее или нет. — Красноватая глина, которая применяется для мечения овец.

— Понятно. А зачем вам их метить?

— Чтобы отделить их от чужих овец, — произнес Драммонд с нескрываемым отвращением. — Тут, в округе, полным-полно овец, которые пасутся все вместе на склонах холмов. Нам ведь нужно как-то отличать своих животных от чужих, а? — Он покачал головой. — Ты ведь в свое время был не таким глупым парнем, если только память мне не изменяет.

— Можете продолжать разговор, — отозвался Эйвери. — Мне он кажется весьма содержательным.

— Вы и в самом деле не знаете, что такое охра? — недоверчиво спросила Лили, пораженная тем, что Эйвери мог так легко признаться в своем невежестве.

Ее собственный житейский опыт, хотя и не слишком большой, подсказывал ей, что мужчины обычно не выставляют напоказ свои недостатки. Даже ее отец, один из самых просвещенных людей, каких ей приходилось встречать, ни разу на ее памяти не произнес слов «Я не знаю».

— Нет, — ответил Эйвери спокойно. — Да и откуда мне об этом знать? В последний раз я провел в Милл-Хаусе несколько недель, и то очень давно. Он так и не стал для меня вторым домом.

Судя по тому, о чем поведала ей Франциска, у Эйвери никогда не было и первого дома тоже. Она едва не произнесла эти слова вслух, однако настороженное выражение его лица заставило ее придержать язык. Она вдруг прониклась к нему чем-то вроде сочувствия, пусть даже это и казалось ей нелепым. Эйвери Торн обладал всеми преимуществами своего класса и пола. Он даже ухитрился найти выход из денежных затруднений исключительно благодаря собственной предприимчивости. Чего еще ему не хватало в жизни?

Лили смотрела на него в глубокой задумчивости. Возможно, Эйвери Торн вовсе не был тем самодовольным, уверенным в себе субъектом, каким хотел казаться.

Драммонд пренебрежительно фыркнул:

— Сначала женщина. Теперь еще один невежда. Неужели для того, чтобы быть включенными в завещание Горацио, вам пришлось пройти проверку на тупость? Так или иначе, я скорее предпочту работать на невежду-мужчину, чем на невежду-женщину. А еще лучше верните мне старые добрые времена, когда я состоял на службе у мистера Горацио.

— Да, я уверена, что мир лишился настоящих Дамона и Пифиаса[11], когда Всевышний разлучил вас с Горацио, — сухо отозвалась Лили, намекая на двух героев древнегреческих мифов.

Эйвери вдруг рассмеялся. Лили, пораженная, обернулась в его сторону. Он старался не встречаться с ней взглядом, однако на лице его появилась широкая одобрительная ухмылка.

— По-моему, ваши слова отдают богохульством, барышня, — произнес Драммонд, физиономия которого снова приняла тот же малопривлекательный багровый оттенок. — Если вы думаете, что я буду стоять тут и выслушивать ваши кощунствен…

— Да полно вам, Драммонд! — неожиданно вмешался Эйвери.

Лили изумленно уставилась на него. Уж от кого, от кого, а от него она меньше всего ожидала поддержки. Во всяком случае, не сейчас. Только не после того, как она… словом, не после того, что между ними произошло.

— Вы говорите так, словно вам приходилось стоять с Горацио плечом к плечу по пояс в грязи, сражаясь с паразитами на шкурах животных, или с чем там еще сражаются фермеры, — продолжал Эйвери. — Правда состоит в том, что покойный Горацио редко бывал в Милл-Хаусе и уж тем более не вмешивался в управление фермой.

— Да, это верно, — отозвался Драммонд, и глаза его слегка затуманились от печали. — Мистер Горацио не ожидал, что от него станут требовать участия в делах фермы, да и не просил об этом. Не то что наша барышня.

— А что плохого в том, как я веду дела? — спросила Лили.

— Наша барышня любит лезть куда не просят, — ответил Драммонд, ткнув обвиняющим перстом в ее сторону. — Ба! Либо вы аристократ, который ни во что не вмешивается, как мистер Горацио, либо простой фермер средней руки, который трудится на поле вместе со своими рабочими. Ничего между ними нет и быть не может, однако наша барышня решила, что, задав несколько вопросов и прочитав несколько книг, она уже вправе соваться не в свое дело. Что ж, я хотел бы посмотреть, как она себя поведет, когда дело коснется мокрых овец, каждая из которых весит по меньшей мере три сотни фунтов!

— Вряд ли вам стоит ожидать, что она будет вместо вас купать овец, — заметил Эйвери.

— Вот как? — Глаза Драммонда под тяжелыми веками запали еще глубже, и он злобно сверкнул ими, словно василиск, после чего снова обратил внимание на Лили. — Вы не аристократ и не фермер. Вы не можете управлять поместьем, сидя за письменным столом, и тем более не можете это делать, работая в поле. Из чего, на мой взгляд, следует, что вы ни на что не годны. Надеюсь, что теперь, когда молодой мистер Торн здесь и скоро вступит во владение поместьем, мы снова вернемся к правильному порядку вещей.

— Мне решать, какой порядок вещей правильный! — не сдержалась Лили.

— Слава Богу, через несколько месяцев мне уже не придется мириться с вашей трескотней, — пробормотал Драммонд, делая вид, будто роется в бумагах.

Девушка презрительно скривила губы, костяшки ее пальцев, цеплявшихся за край стола, побелели от напряжения.

— А вам никогда не приходило в голову, что Милл-Хаус в конце концов достанется мне? Что я могу стать его владелицей?

Управляющий даже не поднял головы.

— Нет. — Он пренебрежительно махнул рукой, точно какой-нибудь монарх, отпускающий докучливого придворного. — А теперь убирайтесь. У меня много дел, и мне некогда с вами пререкаться. Если только… — Тут Драммонд взглянул на нее, его маленькие глазки злорадно поблескивали в полумраке. — Если только вы не собираетесь дать мне расчет. —

Зажмурившись, Лили сосчитала про себя до десяти и лишь После этого посмотрела прямо в лицо Драммонду. Именно это ей хотелось сейчас сделать больше всего на свете, однако Милл-Хаус нуждался в Драммонде, и она не позволит себе никаких опрометчивых поступков ради минутного торжества. Но если она останется здесь еще хоть на минуту, то может не выдержать. Поэтому девушка молча развернулась и вышла из дома, что было силы захлопнув за собой дверь.

Драммонд разразился кудахтающим смехом, с довольным видом потирая руки, а Эйвери смотрел на него с холодной улыбкой.

— Драммонд, полагаю, нам с вами есть о чем поговорить.

Глава 14

— Франциска!

Крик Эйвери разнесся по коридорам Милл-Хауса как раз в тот миг, когда где-то вдали послышался раскат грома. День выдался не по сезону жарким. С тех пор как Лили этим утром сбежала из логова Драммонда, ему лишь однажды удалось ее увидеть, и то мельком, и это выводило его из себя. Слишком много между ними оставалось нерешенных вопросов, а он был не из тех людей, которые привыкли тянуть время. Он хотел…

Проклятие! В этом-то и состояла вся загвоздка. Он хотел Лили Бид. Так сильно, что не находил себе места и метался по усадьбе, как загнанный в клетку зверь. С этим пора было кончать.

— И куда только все подевались, черт возьми? — пробормотал Эйвери.

Даже эта троица постоянно падающих горничных подозрительно отсутствовала. Одному Богу известно, где пряталась Лили. Вероятно, обдумывала свой новый план действий для того, чтобы… Для чего?

И чего она, ради всего святого, хотела добиться этим своим поцелуем? Отвлечь его от противозаконной деятельности? Но ведь он, как джентльмен, никогда ни в чем подобном замешан не был! Заставить его до такой степени потерять от нее голову, чтобы он отказался от своих прав на Милл-Хаус? Вряд ли она могла надеяться, что у нее это получится. Он должен получить ответ.

— Франциска! — снова рявкнул он.

Легкий стук каблучков возвестил о появлении Франциски. Подол ее перламутрового платья обвивался вокруг лодыжек, щеки покрывал лихорадочный румянец.

— Что такое? — произнесла она, запыхавшись. — Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. Просто я хотел с тобой поговорить, — ответил Эйвери.

Франциска прижала ладонь к груди.

— Ты, юный болван! Из-за тебя у меня чуть было не случился сердечный приступ. Зачем тебе понадобилось поднимать крик на весь дом?

— Я кричал лишь потому, что рядом не было никого, кто бы мог передать тебе мою просьбу встретиться со мной… здесь, — добавил он, после некоторого раздумья ткнув пальцем в сторону одной из парадных гостиных. — У меня не было желания бегать по коридорам и открывать все двери, разыскивая тебя.

— Хорошо, Эйвери.

Франциска изящно расположилась на мягком диване, обитом темно-бордовой парчой, и поджала под себя ноги.

— Где остальные? — спросил Эйвери, оглядывая комнату.

Теперь ему стало ясно, почему никто не желал пользоваться этой гостиной. Она была темной, обставлена мрачной мебелью, а из каминной трубы поддувало.

— Миссис Кеттл сцеживает вино к обеду — по-видимому, это весьма долгий и утомительный процесс, к которому она относится очень серьезно. Эвелин сейчас в гостиной, учит мисс Мейкпис плести кружево — как будто на свете нет других занятий! — а Бернард отправился в конюшню, к лошадям.

— Разумно ли было отпускать его туда, Франциска? Состояние легких мальчика, не говоря уже обо всем остальном…

— А что с ним может случиться? — удивленно спросила она.

— На конюшнях уйма грязи и сильные сквозняки. А лошади — непредсказуемые, легковозбудимые животные… Не желаешь ли выпить, Франциска? — Он кивнул на хрустальный графин с виски.

— С удовольствием. И тебе незачем так беспокоиться насчет Бернарда. Питомцы Лили уже давно не представляют ни для кого опасности, а мальчику очень нравится ездить верхом. Насколько мне известно, это единственный вид спорта, которым он занимается с охотой.

— Я бы тоже занялся им, если бы мог, — буркнул Эйвери, в воображении которого уже возник образ Лили Бид, легким галопом мчащейся через поля с развевающимися за спиной черными волосами.

Усилием воли он отогнал от себя это видение, занявшись графином со спиртным и одновременно думая о своем юном кузене. Итак, чем бы ни объяснялись внезапные спазмы в легких Бернарда, они не были вызваны близостью лошадей — тем внешним фактором, который так долго причинял страдания ему самому. Если они с Бернардом вместе обсудят этот вопрос, то, быть может, им удастся выяснить, при каких условиях у мальчика чаще всего появляются приступы одышки, и тогда ему останется делать то же, что делал в свое время Эйвери, — избегать тех мест или событий, которые способствуют их возникновению.

— Эйвери, — задумчиво проговорила Франциска, — неужели именно лошади вызывают эти спазмы в твоей груди?

Он совсем забыл о Франциске. Свернувшись в клубочек в уголке огромного дивана, в своих светлых полупрозрачных одеждах она походила на осеннюю бабочку — пусть немного увядшую и слегка потрепанную, но все еще обворожительную.

— Иногда, — ответил он уклончиво. — Вряд ли стоит сейчас об этом говорить. Я стараюсь не приближаться к ним, если только меня не вынуждают обстоятельства. Ну, а теперь о ней.

— О ней? — Франциска выглядела озадаченной. Но затем ее лицо прояснилось. — Ах да. О ней. И что же?

Эйвери помолчал, размышляя, стоит ли ему откровенничать с кузиной. Бесспорно, среди его знакомых не было человека, который мог судить о характере Лили с большим беспристрастием, чем Франциска. Природа наделила ее опытом в вопросах отношения полов, и так было с тех пор, когда она еще только вышла из детского возраста.

— Камфилд, — произнес он наконец, передавая ей стакан виски с содовой.

— Мартин Камфилд? — Франциска взяла у него из рук стакан. — А он здесь при чем?

— Какого рода отношения существуют между ним и мисс Бид?

Ее губы сложились в презрительную гримаску.

— Насколько я могу судить, мистер Камфилд очень высокого мнения об умственных способностях Лили.

Эйвери успокоился. Если самым сильным чувством, которое Камфилд испытывает к такой женщине, как Лили, было высокое мнение о ее умственных способностях, то этот человек либо гомосексуалист, либо евнух. В любом случае Эйвери теперь был настроен к нему более доброжелательно, чем в начале разговора. Он улыбнулся:

— Или по крайней мере он сам хочет, чтобы она так Думала.

Улыбка исчезла с его лица.

— Возможно, Мартин Камфилд просто достаточно мудр, чтобы понять, насколько привлекательнее выглядит в глазах Лили мужчина, который ценит в ней личность, чем тот, который просто с ней заигрывает.

— Я никогда с ней не заигрывал!

— Но, Эйвери, я и не упрекала тебя в этом! — оскорбленно воскликнула Франциска.

— Я только хотел дать понять, что не отношусь к людям подобного сорта.

— И очень жаль, — отозвалась Франциска, одним залпом осушив добрую половину содержимого стакана.

— А как насчет Лили?

— Лили?

— Поощряет ли она ухаживания Камфилда?

— Разумеется, да, — ответила Франциска, поставив пустой стакан на столик рядом с диваном. — Что с тобой, Эйвери? Ты нездоров?

При одной мысли о Лили в объятиях Камфилда — или, что еще хуже, Камфилда в объятиях Лили — у Эйвери заныли зубы, и ему стоило немалых усилий их разжать.

— Со мной все в порядке. Просто мне неприятно было узнать, что женщина с умом и дарованиями Лили способна опуститься до того, чтобы таким грубым и бесчестным образом манипулировать чувствами мужчины.

— Грубым? Бесчестным? — Франциска нахмурилась. — И в чем же я, по-твоему, только что уличила Лили?

— В том, что она пускает в ход свои женские уловки, чтобы добиться от мужчин того, что ей нужно.

— Понятно. — Франциска покачала головой. — До чего же у некоторых людей богатое воображение! Не могу ли я спросить, что именно ей нужно от Мартина Камфилда?

— Понятия не имею, — отозвался Эйвери раздраженно. — Да и откуда мне знать? Что она сумела извлечь для себя из их знакомства?

Франциска откинулась на спинку дивана, лицо ее выражало глубокую задумчивость.

— Что ж, — произнесла она медленно, — пожалуй, она может похвастаться тем, что ей удалось приобрести у него семена для посева по очень низкой цене. Должна признаться, мне самой никогда не пришло бы в голову предлагать мужчине свою благосклонность в обмен на десятипроцентную скидку при покупке семян, но если она и впрямь так поступила, я бы назвала это чертовски удачным ходом…

— Не говори глупостей!

— Кто, я? — Она поднялась с дивана. — А мне казалось, что это ты слишком торопишься с выводами. Я говорила о том, что Лили кокетничала с Мартином Камфилдом, а не спала с ним, ты, чурбан неотесанный! Разница большая, как. ты сам понимаешь.

— Если бы ты перестала насмехаться над нами, простыми смертными, и отвечала бы на мои вопросы прямо, я бы не стал торопиться с выводами, — парировал он.

Его слова возымели желаемый эффект. Надменное выражение исчезло с лица Франциски. Под тонким слоем пудры, покрывавшим ее кожу, проступил яркий румянец.

— Неужели Лили позволила себе нечто такое, что дало тебе повод… э-э… подозревать ее в легкомыслии?

— Я джентльмен, Франциска, — ответил Эйвери холодно.

— Ага! — воскликнула она торжествующе. — Но одного я все-таки не пойму, Эйвери. Если она и ты… почему же ты тогда?.. — Она присмотрелась к нему повнимательнее. — Ты не доверяешь ее знакам внимания?

— Если с ее стороны и были какие-то знаки внимания — а я, как джентльмен, предпочел бы не распространяться на этот счет, то да, у меня есть все основания им не доверять. Я был бы круглым идиотом, если бы поступил иначе. Вот передо мной женщина, которая явно меня не выносит, которая в течение почти пяти лет писала мне всякие колкости и не делает никакой тайны из того обстоятельства, что намерена урвать у меня мое законное наследство, и вдруг она…

Оказывает мне знаки внимания! Что я мог… нет, должен был подумать?

— Бедняга. — Франциска наблюдала за ним с каким-то болезненным интересом.

— Не будь дурочкой, Франциска. Слава Богу, после его ответа с ее лица исчезло это тошнотворное выражение торжества.

— Гм… Что ж, если моя помощь тебе не нужна…

— Помощь в чем?

— Я могла бы тебе помочь — как бы поизящнее выразиться? — добиться руки Лили Бид.

— Я вовсе не намерен добиваться руки Лили Бид.

— Тебе незачем так повышать голос, Эйвери.

— А что еще мне прикажешь делать? Большей нелепости я в жизни не слышал. Лили Бид — упрямая, вздорная, своенравная особа, причиняющая всем одни неудобства. Она не выносит меня, я не выношу ее. Впрочем, «не выношу» — это, пожалуй, слишком сильно сказано. Просто я ей не доверяю. С одной стороны, она чересчур умна, а с другой — чересчур независима. Какой мужчина станет домогаться такой женщины?

— На этот вопрос я бы при всем желании ответить не смогла, — отозвалась Франциска добродушно. — Я же не мужчина. Может быть, ты сумеешь меня просветить?

— Охотно, — ответил Эйвери, едва отдавая себе отчет в том, что он собирался объяснить истоки того самого чувства, которое за минуту до того яростно отрицал. — Взаимное притяжение между людьми противоположного пола — вещь вполне естественная. Из того, что прежде я никогда не испытывал ничего подобного, вовсе не следует, что я хочу во что бы то ни стало заполучить Лили Бид. Мое влечение к ней, без сомнения, объясняется тем, что я неожиданно оказался в совершенно чуждом для меня женском обществе, а также несоответствием возрастов и наличием определенных химикалий в теле. — Он нахмурился. — Ну и конечно, ее глазами.

— По правде говоря, я не поняла, к чему ты клонишь, Эйвери.

— Я имею в виду, — пояснил Эйвери, — что поскольку мое увлечение, как мы только что выяснили, является лишь следствием неудачного сочетания ряда умственных, химических и социальных факторов, я нашел отличный способ с ним справиться.

— О!

— Пруд возле мельницы! — воскликнул он, весьма довольный собой. — Я внимательно осмотрел его, когда прогуливался вместе с Лили. Вода там довольно глубокая и, насколько я помню, очень холодная.

— Ты что, собираешься купаться в ледяной воде?

— А что еще мне остается?" — Он понимал, что говорил намного громче, чем следовало бы, однако не мог себя сдержать. — Я словно одержим этой женщиной. Это ненормально. Да что там, просто нелепо!

— Ты же сам только что сказал, что это вполне естественно.

— Я ошибался… Нет, я был прав! Дьявольщина! Как только речь заходит о ней, у меня все начинает путаться в голове. Она начисто лишила меня способности рассуждать здраво. , Он вынул из кармана пиджака портсигар, одним щелчком открыл его и, достав сигару, сказал:

— Мне нужно держаться от нее подальше. Эта поездка в Лондон пойдет мне на пользу. Очевидно, я вступил в ту пору жизни, когда мне следует подумать о женитьбе. Я… я договорился о встрече с несколькими друзьями. У некоторых из них есть сестры. Милые кроткие создания. Из них выйдут прекрасные жены. О черт, она даже не позволяет мне курить в доме!

Яростным движением он запихал сигару на место и снова сунул портсигар в карман.

— Бедняжка. — Однако в голосе Франциски явно не хватало сочувствия. — Почему бы тебе не смириться с неизбежным? Поверь мне, Эйвери, я сама не раз оказывалась в том же положении, что и ты. Такого рода чувства, как у тебя, непреодолимы, и противиться им бесполезно. Взаимное влечение между мужчиной и женщиной столь же неотвратимо, как волны океанского прилива. С тем же успехом ты можешь утонуть в них и при этом ощущать себя наверху блаженства.

— Я не собираюсь становиться утопленником, — заявил Эйвери решительно. — Я лучше прибегну к купаниям. Долгим бодрящим купаниям в ледяной воде. Каждый день, если понадобится. Два раза в день.

— Ты просто глупец, Эйвери, — вздохнула Франциска.

Он подозревал, что она права, хотя и не мог объяснить почему, и это обстоятельство окончательно вывело его из себя.

— Черт побери, Франциска, ей нужен мой дом!

— Лили, — произнесла она приторно-мягким тоном, — отдала этому дому пять лет своей юности! Те самые пять лет, которые другие молодые девушки обычно отдают поклонникам, забавам и веселью, Лили просиживала с вечера до утра над счетами, напрягая зрение в попытке извлечь из фермы хоть один лишний пенни дохода, сама мыла полы, ползая на четвереньках… — Заметив изумленное выражение его лица, она осеклась и презрительно поджала губы. — Бог ты мой, Эйвери, неужели ты и впрямь думаешь, будто эти три несчастные беременные горничные, у которых и без того хватает забот, выполняли всю работу по дому? Ты только взгляни на ее руки!

— Почему? — спросил он недоуменно. Она неверно поняла его вопрос.

— Да потому, что у нее не было другого способа обеспечить себе то будущее, каким она хочет его видеть. Полагаю, что после всего того, что Лили сделала для Милл-Хауса, она имеет полное право считать этот дом своим. — Франциска спокойно подняла на него глаза. — Я, во всяком случае, не собираюсь ей в этом препятствовать.

Ее слова поразили его как удар, снова вернув к той же дилемме, которая терзала его все последнее время. Он откинул волосы со лба.

— Знаю, — произнес он. — Я собственными глазами видел, чего она добилась. Сам я никогда не считал это возможным. Но, Франциска, не я первым бросил Лили этот вызов. Я не виноват в том, что ей предложили мой дом.

Франциска молча смотрела на него.

— Милл-Хаус был обещан мне, когда мне было меньше лет, чем сейчас Бернарду, — продолжал он. — Я думал о нем, видел его в своих снах, рассчитывал на него даже тогда, когда мне больше не на что было рассчитывать. Он должен был стать моим домом. И дна знала об этом, когда согласилась на план Горацио. Только не надо мне говорить, будто она не отдавала себе отчета в том, что, устраивая свое будущее, она тем самым отнимала его у другого человека.

— Я понимаю, почему ее поступок кажется тебе таким бесчувственным, Эйвери, — отозвалась Франциска; пренебрежительная гримаска на ее лице сменилась замешательством. — Могу сказать в ее оправдание лишь то, что пять лет назад твои шансы, с ее точки зрения, были более высокими, чем ее собственные.

— А мне какое до этого дело? Она приняла вызов, зная, что, если ей удастся взять верх, я неминуемо лишусь своего законного наследства. Скверно сработано, Франциска. Очень скверно.

— Возможно, тебе такое поведение может показаться не совсем джентльменским…

— Вот именно, черт побери! — взорвался он. — Если она на это решилась, на что еще она способна? Какие еще шаги она предпримет, чтобы завладеть Милл-Хаусом? И как я могу себе позволить связаться с подобной женщиной? Вместе с тем, когда я вижу этих несчастных, списанных за негодностью скаковых лошадей, о которых она заботится, я невольно спрашиваю себя: зачем ей ставить под удар свое будущее ради каких-то жалких кляч? Вряд ли сухая, беспринципная особа, какой она хочет казаться, пойдет на подобное безрассудство. И что еще важнее, около года назад она написала мне письмо, которое… которое спасло мне жизнь… Оно очень много для меня значило. Мне с трудом верится, чтобы женщина, написавшая мне такое письмо, могла оказаться настолько черствой.

У Франциски не нашлось ответа на эту загадку.

Внезапно Эйвери почувствовал, что он устал. Устал, опустошен и охвачен горьким сознанием того, что единственной женщине, которая ему была так нужна, он не мог доверять.

— Я по достоинству ценю те усилия, которые приложила Лили, чтобы добиться своего, но все же надеюсь, что она окажется в проигрыше. Просто хотеть чего-либо — не значит иметь на это право.

— Стало быть, именно это ты твердишь себе всякий раз, когда смотришь на нее? — спросила Франциска. — Что она не заслуживает твоего дома? Или у тебя на уме совсем другое?

Эйвери глухо застонал. Франциска могла завести разговор о денежной реформе и тут же перевести его на тему отношений между полами. А то, что ее слова с новой силой пробудили в нем страсть к Лили, никак не могло служить предметом для шуток. Вздохнув, он поднялся с кресла и направился к двери.

— Как я уже сказал, Франциска, я нашел верное средство от своего недуга.

Эйвери рывком распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Бернардом. Он закрыл глаза и сосчитал про себя до десяти. Когда он снова их открыл, первое, что он увидел, был его кузен, который, весь красный от смущения, неуклюже переминался с ноги на ногу.

— Я случайно проходил мимо и услышал, как вы упомянули в разговоре имя мисс Бид, — запинаясь, выговорил мальчик. Вид у него был жалкий донельзя, но все же Эйвери отдавал парню должное: он смотрел ему в глаза прямо, чуть ли не с вызовом. — Правда, мне удалось разобрать не так уж много. Эта проклятая дверь слишком толстая…

— Не надо сквернословить, Бернард, — сурово укорил его Эйвери. — Это недостойно джентльмена.

— Да, сэр, — огрызнулся в ответ Бернард. — Но, будучи джентльменом, я думаю… то есть я считаю себя в долгу перед мисс Бид. На мне лежит обязанность заботиться о ее благополучии, и потому меня так беспокоит то, что…

Еще один Торн, оказавшийся во власти этой темноволосой чаровницы? Эйвери, прищурившись, окинул взглядом покрытое лихорадочным румянцем лицо подростка, охваченное дрожью тело и пылающий взор. О черт!

Схватив Бернарда за худые плечи, он резко развернул его и вытолкал в коридор.

— Вот и отлично, Бернард. У меня как раз есть способ унять твое беспокойство.

— Куда мы направляемся? — осведомился Бернард.

— На пруд, мой мальчик. Нам с тобой не мешает поплавать в холодной воде.

Глава 15

— Прыгай! — крикнул ему Эйвери. — Здесь шесть или семь футов глубины, а не мелководье, как с северной стороны.

— Сейчас. — Бернард сбросил ботинки и поднялся, чтобы снять брюки.

На какой-то миг у Эйвери возникло сильное ощущение, будто он перенесся в прошлое. Ему казалось, что он видит перед собой собственную фотографию, только снятую десять лет назад.

Широкие костлявые плечи Бернарда проступали под тонкой тканью рубашки, словно вешалка для одежды. Белые ноги, торчавшие из-под ее подола, были тонкими и длинными, как спички, и заканчивались громадными, похожими на утиные лапы ступнями. С таким сложением, подумалось Эйвери, парень должен держаться на воде как поплавок.

— Ну же, давай!

— Я же сказал — сейчас! — отозвался Бернард раздраженно.

Ухмылка на лице Эйвери сделалась шире.

Решительно выпятив подбородок, Бернард отступил на шаг и оттолкнулся от берега. Быстро перебирая ногами, он сделал сальто в воздухе и, войдя в воду, скрылся под ней. Спустя мгновение он снова появился над поверхностью пруда, отфыркиваясь и шумно ловя ртом воздух. Эйвери подплыл к нему, и довольное выражение на его лице уступило место тревоге.

— Я вижу, тебе редко выдавался случай поплавать.

Он старался сохранять беззаботный тон, памятуя о том, как важно было для него самого скрыть от других свою телесную немощь. Он внимательно прислушивался, боясь уловить у мальчика признаки начинающейся одышки, однако не услышал ничего, кроме ясных отчетливых вдохов, и перевернулся на спину, держась поблизости на тот случай, если Бернарду понадобится помощь.

— Я когда-то учился плавать в этом пруду, — как бы невзначай заметил он.

Теперь уже дыхание мальчика было совершенно нормальным, и он принялся неумело шлепать руками по воде.

— Да? А кто давал вам уроки?

— Никто, — ответил Эйвери. — Однажды я удил на берегу рыбу и нечаянно упал в воду. Мне оставалось либо плыть, либо идти ко дну, и я выбрал первое. А кто учил тебя?

— Мисс Бид.

Ответ мальчика застал Эйвери врасплох. Бернард, верно истолковав выражение его лица, рассмеялся.

— Я и не знал, что ты проводил так много времени в ее обществе.

— Вовсе нет, — ответил Бернард. — Мама предпочитает, чтобы я оставался рядом с нею, когда бываю дома. — Его брови приподнялись треугольником над переносицей. — Мама очень за меня тревожится. Более того, когда она узнала о том, что мисс Бид учила меня плавать, то была так расстроена, что мисс Бид пришлось дать ей слово, что подобное никогда больше не повторится.

По вздоху, вырвавшемуся из груди мальчика, Эйвери заключил, что дальнейшие проделки в обществе Лили пока что не предвиделись.

— Это сущий ад, не правда ли? — спросил он. Бернард не стал делать вид, будто его не понял.

— Да! — воскликнул он. — Это просто нестерпимо! То, с каким испуганным и раздосадованным видом преподаватели смотрят на тебя всякий раз, стоит тебе закашляться, и то, как другие мальчики хихикают тебе вслед, а ты сам поневоле задаешься вопросом, сумеешь ли когда-нибудь достаточно окрепнуть, чтобы быть хоть на что-то годным…

Эйвери кивнул. Обычно сдержанный мальчик теперь вдруг обрел голос.

— А каково тебе чувствовать, что твоя грудь внезапно сжимается, словно на ней сидит невидимый монстр, и ты не уверен, хватит ли у тебя сил сделать очередной вдох?

Эйвери снова кивнул. И это ему тоже было знакомо.

— Иногда… — Бернард потупил голову, но тут же снова поднял ее и бросил на него вызывающий взгляд. — Еще несколько лет назад мне казалось, что для меня самого будет не так ужасно, если я вовсе перестану дышать.

— Бернард…

Лицо мальчика выражало бессильный гнев.

— Да, я знаю, с моей стороны это было трусостью. Но я так устал жить в постоянном страхе, доставляя столько хлопот маме и мисс Бид.

— И что же заставило тебя изменить мнение? — тихо спросил Эйвери, сообразив, к своему облегчению, что мальчик говорил в прошедшем времени.

— Мне просто надоело все время беспокоиться из-за того, протяну ли я еще одну ночь или нет. И знаете, что самое забавное?

— Что?

— Чем меньше я думал о смерти, тем легче мне становилось. Я имею в виду, что у меня вошло в привычку слишком взвинчивать себя. — Он отвернулся, слегка покраснев. — Ну, вы понимаете, лежать в постели и размышлять о том, суждено ли мне проснуться на следующее утро или нет.

Эйвери всем сердцем сочувствовал мальчику.

— Потом я вспомнил, как тетя Франциска рассказывала, что у вас в моем возрасте была та же самая болезнь, — продолжал Бернард, — и, думая о том, каким вы стали сейчас, дал себе твердое обещание поправиться, чего бы мне это ни стоило. И тогда я почувствовал себя намного лучше. Не только здесь, — он слегка постучал себя по лбу, — но и здесь, — добавил он, ударив себя в грудь. — По крайней мере мне самому так кажется. Скажите, у вас… у вас тоже были такие же приступы, как и у меня?

— Да.

На лице мальчика отразилось явное облегчение.

— И что, они прекратились?

— Не совсем, — ответил Эйвери, тщательно подбирая слова. — Есть еще такие места и обстоятельства, которых я стараюсь избегать, вещи, за которые я даже не пытаюсь браться. Я шарахаюсь от них, как от чумы.

— Вы? — Бернард не верил своим ушам. — И какие же, например?

— Лошади. Достаточно мне пробыть рядом с ними несколько минут, как у меня возникает ощущение, будто железный обруч сдавливает мне грудь.

Мальчик подобрался к нему ближе.

— Правда?

— Правда. И я советую тебе избегать тех вещей, которые являются причиной твоих приступов. Бернард фыркнул:

— У моих приступов нет никаких причин.

— Тут я с тобой не согласен. Причины есть, и ты сам только что их назвал. Огорчение. Беспокойство. Страх. Я знаю, ты сочтешь нелепым, что настроение человека может так сильно влиять на его физическое состояние, однако я сам не только имел возможность проверить это на опыте, но и получил тому неоспоримые доказательства.

Мальчика, похоже, его слова отнюдь не убедили, однако у Эйвери хватило ума, чтобы не продолжать разговор на эту тему. Бернард, как и все Торны, должен был сам сделать выводы.

— Расскажи мне о своих уроках плавания. На сей раз его ход оказался более удачным.

— Это случилось летом второго года после переезда мисс Бид в Милл-Хаус. Мама и тетя Франциска отправились к соседям пить чай, оставив меня под присмотром Лил… то есть мисс Бид. Было очень жарко, к тому же мисс Бид провела все утро на конюшне…

— Она действительно так дорожит этими своими клячами?

— О да. — Бернард перевернулся на спину, предоставив воде поддерживать его. — Она в них души не чает. В общем, ее разморило от жары, да и меня тоже, и так мы вместе оказались здесь, на берегу пруда. Она спросила меня, умею ли я плавать, и когда я ответил, что нет, сказала, что мне не мешает научиться. Ну и слово за слово… — Взгляд мальчика стал мечтательным. — Она была так прекрасна… — добавил он шепотом.

Еще бы, подумал Эйвери.

— Когда она мокрая, волосы ее блестят, точно глянец, а глаза сверкают, как звезды. Она дала мне поплавать немного на спине, а сама поддерживала меня снизу рукой, и тогда я почувствовал… — Голос Бернарда замер, глаза его затуманились.

Эйвери и сам чувствовал то же. Неудивительно, что парень был так очарован этой темноволосой ведьмой. Мокрая Лили Бид. От одной этой мысли у него пересохло в горле и ледяная вода показалась вдруг теплой.

Он снова перевернулся и нырнул под воду, достигнув дна, и затем поплыл сквозь заросли переплетавшихся стеблей кувшинок. Прохладная, мягкая как шелк вода заполнила его глаза и уши, приглушая звуки и делая расплывчатыми очертания предметов. Пучки мерцающего солнечного света пронизывали зеленый полумрак золотистыми коридорами. Мелкая рыбешка шмыгала мимо, исчезая среди водорослей. Он отдался всецело этой спокойной, холодной, бесстрастной красоте, представлявшей собой такой резкий контраст с иной красотой — пылкой и опасной. Несколько минут спустя он снова появился над поверхностью.

— Где вы были? — раздался рядом испуганный голос Бернарда. Эйвери обернулся. Мальчик стоял по пояс в воде. — Вы провели столько времени под водой, что я уже подумал…

Парень выглядел обеспокоенным. Когда в последний раз хоть кто-нибудь так из-за него суетился?

— Извини меня, старина, — ответил Эйвери спокойно. — Хотя я и учился плавать здесь, однако у меня была возможность усовершенствовать свое искусство на одном из островов Полинезии. Мне ни разу не удавалось задерживать дыхание так долго, как это делали местные ловцы жемчуга, зато я вполне могу поспорить в этом отношении с любым европейцем. Мои спутники даже заключали на этот счет пари. — Чаще всего на бутылку спиртного, однако парню вовсе не обязательно было об этом знать.

— Вы бывали во французских колониях? — спросил Бернард. — Я не помню, чтобы вы упоминали об этом в ваших письмах.

— Всего месяц или около того. Я сделал там короткую остановку на пути в Австралию.

— Вы почти не рассказывали о ваших приключениях с тех пор, как приехали сюда.

— Гм…

Эйвери нехотя подгреб к нему поближе. Небо над их головами было покрыто слоистыми облаками оттенка слоновой кости. Где-то рядом в кустах боярышника раздавался щебет малиновки. До чего же здесь было красиво! Сколько тишины и умиротворенности в этом пейзаже — таком знакомом и близком, проникнутом чисто английским духом! Он жаждал этой красоты, этого покоя больше, чем чего-либо еще в своей жизни. Как, впрочем, и она тоже.

— Мне кажется, нет нужды докучать дамам… Как там мисс Бид назвала мои рассказы? Ах да. «Сказками для детей старшего возраста».

— Она просто чудо, правда?

— Признаться, это не то слово, которое я сам бы употребил, но я согласен с тем, что она незаурядная женщина.

Если Бернард и заметил недостаток уважения в его тоне, то ничем этого не показал.

— Не помню, говорил ли я вам, как здорово, что вы согласны оставить мисс Бид здесь, в Милл-Хаусе, если ей не удастся его унаследовать.

Жить вместе с Лили? Под одной крышей? Эта мысль его поражала… нет, черт возьми, внушала ему ужас!

— Послушай, Бернард, мне кажется, я ни разу не говорил о том, что она…

— Нет, говорили! — настаивал Бернард. — Вы обещали мне позаботиться о ее благополучии. Я всегда считал, что вы не из тех людей, которые способны отказаться от своих обя…

— Лучше не продолжай, — прервал его Эйвери, поднимаясь из воды, словно разгневанный Посейдон. И снова он вынужден был отдать мальчику должное: тот твердо стоял на своем. Пусть коленки у него дрожали, но все же он не уступал ни на йоту. — Я же сказал тебе, что позабочусь о ее будущем, и сдержу слово.

— Позаботиться о ее будущем совсем не то же самое, что позаботиться о ее благополучии. Благополучие подразумевает счастье, а она может быть счастлива только здесь, в Милл-Хаусе. Она так любит этот дом.

— Знаю. И я твердо намерен проследить за тем, чтобы мисс Бид ни в чем не нуждалась и… да, и была счастлива, хотя смею предположить, что если она станет владелицей Милл-Хауса, мое счастье будет заботить ее меньше всего. Мне самому очень нравится это место, если ты до сих пор еще не успел этого заметить.

— Что ж, тогда ответ на вопрос, как вам следует поступить, очень прост.

— Да? — Эйвери с язвительным видом приподнял брови. — Пожалуйста, просвети меня.

— Вам надо на ней жениться.

Лили вернулась домой поздно, проведя всю вторую половину дня в городе, где ей пришлось препираться с зеленщиком из-за очередного счета. Сославшись на головную боль, она удалилась к себе в комнату и оставалась там до самого вечера, пытаясь собрать остатки воли, чтобы побороть в себе все чувства к Эйвери Торну.

На следующее утро она заплела волосы в тугую косу и решительным шагом вошла в комнату, где им обычно подавали завтрак.

Эйвери там не оказалось. Что ж, тем лучше. Все равно у нее не было никакого желания видеть его сейчас.

Франциска тоже еще не появлялась, однако Эвелин подняла на нее глаза со своего места рядом с инвалидной коляской Полли Мейкпис и одарила ее улыбкой, одновременно наливая их гостье чай. Лили присмотрелась к Полли. Без сомнения, состояние ее заметно улучшилось. Вид у нее теперь был куда более спокойный… даже благодушный.

— Доброе утро, мисс Бид. — Бернард подошел к ней и подвинул ей кресло.

— Благодарю тебя, Бернард, но мне кажется, что мы вполне можем обойтись без церемоний, — ответила Лили, садясь на свое место.

— Что вы, мисс Бид! — воскликнул Бернард. — Я имею в виду, что мне не хотелось бы с вами спорить, но, будучи джентльменом…

— И что это вдруг нашло на тебя и на твоего кузена? — не сдержалась Лили. — Я бы не сказала, что у него это хорошо получается. Он слишком шумен, деспотичен — причем без малейших признаков какого-либо такта, — резок и груб. В нем нет ни обаяния, ни учтивости, ни даже простой вежливости!

Девушка подняла глаза и поймала на себе изумленные взоры присутствующих.

— По-вашему, я не права? — осведомилась она вызывающим тоном.

— О ком вы говорите, мисс Бид? — спросила Полли. Лили развернула салфетку.

— Об Эйвери Торне, о ком же еще? — Она бросила в чашку несколько кусков сахара и принялась помешивать ложкой чай.

Эвелин и Полли обменялись многозначительными взглядами. Бернард, если это вообще было возможно, смутился еще больше.

Тут дверь, ведущая на кухню, распахнулась и в комнату вошла запыхавшаяся Мери, толкая перед собой тележку. Не утруждая себя формальностями, она принялась перекладывать с переносной жаровни прямо на стол блюда с тонкими ломтиками ветчины и бекона, печеньем и горячими лепешками, вареными яйцами и копченой рыбой и, наконец, глубокие тарелки с овсяной кашей.

И все это ради Эйвери Торна, который даже не соизволил здесь появиться, чтобы оценить по достоинству их труд, неблагодарное создание!

— Мери, пожалуйста, не забудь напомнить мне о том, чтобы я поговорила с миссис Кеттл касательно еды, которую она в последнее время готовит слишком в большом количестве.

— Что вы, мисс Бид! Подросткам вроде нашего мастера Бернарда, — тут горничная лукаво подмигнула мальчику, который удивленно уставился на ее огромный живот, — не говоря уже о взрослых мужчинах вроде мистера Эйвери, нужно много есть, чтобы набираться сил.

— Бернарду — может быть, но мистер Эйвери и без того кажется мне достаточно сильным, — возразила Лили.

— Ваша правда! — подхватила Мери, испустив восторженный вздох, после чего принялась накладывать овсяную кашу в тарелку Бернарда. — Вчера вечером он перенес Кэти наверх через три лестничных пролета, да так легко, словно она сама ребенок, а не носит дитя под сердцем!

— Значит, он нес ее до самого верхнего этажа? — спросила Эвелин.

— Ну да. Он как раз проходил мимо, а эта девица возьми и бухнись вверх тормашками, как корова под топором мясника, поэтому ему пришлось тащить Кэти в ее комнату, а та всю дорогу ему улыбалась, будто пьяница, добравшийся до кувшина с вином, — произнесла Мери в порыве справедливого негодования.

— Что ж, — задумчиво сказала Лили, мысленно поздравив себя с тем, что ей удалось сохранить внешнее спокойствие, — не забудь напомнить мне, чтобы я непременно провела с тобой, Кэти и Терезой небольшую беседу по поводу вашей странной неспособности удержаться на ногах в присутствии мужчины!

— Хорошо. — Мери рассеянно кивнула ей, после чего снова обернулась к Эвелин:

— И вот еще что. Вы знаете тот большой стол на кухне? Тот самый, с мраморной крышкой, на который миссис Кеттл вечно натыкается потому, что он стоит слишком близко к двери?

— Да, — отозвалась Эвелин.

— Он его переставил. — Нагнувшись через плечо Бернарда, горничная добавила ему в кашу патоки. — 'Но и это еще не все. Знаете то огромное цветное окно на чердаке под самой крышей?

— Конечно, знаю, — ответила Франциска, вплывая в комнату. — Боюсь, что это одна из немногих вещей в доме, имеющих подлинную архитектурную ценность.

Бернард тут же вскочил на ноги и подвинул тетке кресло.

— Неужели оно действительно такое дорогое? — спросил мальчик, вернувшись на свое место.

— Да, насколько мне известно, — отозвалась Франциска. — Но пока это жадное выражение не успело прочно обосноваться на твоем лице, хочу тебе напомнить, что Милл-Хаус вместе со всей обстановкой должен в конце концов достаться либо Лили, либо Эйвери. О тебе тут даже речь не идет.

— Да, я понимаю. Мне просто любопытно, зачем кому-то понадобилось вставлять такое дорогое окно в обычном фермерском доме.

— Наверное, для того, чтобы пустить людям пыль в глаза. — Франциска с добродушной улыбкой посмотрела на племянника. — Ну так что же с этим окном, Мери?

— Мистер Эйвери его вымыл.

— Что?! — изумленно воскликнула Лили.

Мери снова кивнула, одновременно добавив в тарелку Бернарда взбитые сливки.

— Он сделал это, вися на веревке, прикрепленной к коньку крыши. По его словам, он научился этому трюку где-то в Ги-ма-луйс-ких горах. Ну же, ешьте, мастер Бернард. — Она по-приятельски потрепала мальчика по плечу.

— Но ведь это же очень опасно! — вскричала Лили. — Он мог упасть и разбиться насмерть. В жизни не слышала подобной нелепости!

— Я уверена, Лили, что Эйвери случалось заниматься куда более рискованными вещами, чем мытье окон, — заметила Франциска.

— Кроме того, кто еще мог сделать это за него? — подхватила Эвелин, прервав на короткое время свой разговор с Полли Мейкпис.

Полли тут же вмешалась в спор:

— Не будь моя нога в гипсе, я бы с большим удовольствием вымыла все окна в вашем доме. Я не вижу оснований, почему женщина не может висеть на веревке с тем же успехом, что и мужчина.

— Я нисколько не сомневаюсь, что вы способны справиться с любой задачей, которую на себя возьмете. — Эвелин успокаивающим жестом потрепала по руке Полли, что немало удивило Лили. Ей всегда казалось, что Эвелин недолюбливала Полли Мейкпис, однако в последнее время эти двое практически не расставались.

— Я согласна с мисс Мейкпис. Мы сами или горничные в состоянии выполнить любую работу в доме, какая только потребуется. У меня есть сильное подозрение, что Эйвери Торн этим поступком хочет показать мне, насколько лучше он подходит на роль хозяина Милл-Хауса, чем я. Что ж, — глаза Лили превратились в щелочки, — пусть себе делает что хочет.

Лили бросила взгляд на часы. Было уже довольно поздно. Вероятно, сегодня ей удастся избежать встречи с Эйвери

Торном. Она гордо выпрямилась. Нет, лучше уж покончить с этим поскорее. В конце концов, это был всего лишь поцелуй. Правда, он надолго лишил ее присутствия духа, и она провела слишком много часов, воскрешая в памяти прикосновение его губ, тугие мускулы, напрягшиеся под ее ладонями, его жаркое дыхание и… Она откашлялась.

— Можно было бы надеяться, что человек, считающий себя джентльменом, не станет утруждать прислугу, опаздывая к завтраку.

— Вы хотите знать, где сейчас мистер Торн? — спросила Полли.

— Нет, — ответила Лили. — Я просто высказала вслух свое замечание. Могу вас заверить, что отсутствие мистера Торна меня нисколько не заботит — если не считать того, что он доставляет лишние хлопоты моим горничным.

— Он никому не доставляет хлопот, потому что его нет дома! — певучим голоском вставила Мери. — Он уехал.

Лили показалось, будто она подступила к самому краю разверзшейся под ногами пропасти. Неужели ее поступок вызвал в нем такое отвращение, что он был уже не в силах оставаться с ней под одной крышей?

— Ты хочешь сказать — навсегда? — хрипло прошептала она.

— Нет, — ответила Мери, забрав тарелку Бернарда и направившись к Эвелин. — Он просто уехал на несколько дней в Лондон, чтобы наведаться к портному. Бог свидетель, ему нужны новые костюмы. Мы с Терезой уже устали распускать швы на тех, которые он с собой привез.

Наведаться к портному. Ах да. Она совсем об этом забыла. Лили с трудом удалось выровнять дыхание, однако невозможно было скрыть от самой себя облегчение, волной нахлынувшее на нее, и радость от сознания того, что она видела его не в последний раз.

Боже правый! Ей придется как-то с этим бороться. Ведь он собирался отнять у нее Милл-Хаус — тот самый Милл-Хаус, ради которого она прилагала столько усилий и трудов и который один мог служить порукой ее будущего, ее безопасности… ее независимости.

— Ты что-то вдруг погрустнела, моя дорогая, — обратилась к ней Франциска.

— Вы позволите мне вас покинуть? — спросил Бернард.

— Да, как тебе будет угодно, — ответила Эвелин.

Бернард вышел из-за стола, чуть было не столкнувшись на пороге с Терезой. Здесь ему пришлось остановиться, так как огромный живот горничной заполнял собой почти весь дверной проем.

— О, мисс! — простонала та жалобно. — Произошло нечто ужасное. Я о той китайской вазе, что стояла в гостиной. Так вот, ее кто-то разбил! Она разлетелась на множество мелких кусочков. Клянусь, я не делала этого, мисс!

— И я тоже! — тем же хныкающим тоном подхватила Мери.

— Довольно! — отрезала Лили. — Меня не волнует, кто разбил вазу. Все равно это не имеет ни малейшего значения.

— О, Лили! — На светлых глазах Эвелин выступили слезы. — Эта севрская ваза стоит не одну сотню фунтов. У служащих банка есть полный список всех ценностей, находящихся в Милл-Хаусе, и они наверняка потребуют найти ей равноценную замену, прежде чем начнут подсчитывать доходы и убытки за время твоего правления. Откуда ты возьмешь деньги, чтобы возместить стоимость вазы?

Лили спокойно поднялась с места. Сейчас ей прежде всего следовало проследить за тем, чтобы из гостиной убрали осколки, и разобраться, кто же все-таки разбил вазу.

— Это не настоящая севрская ваза, — пояснила она пятерым присутствующим. — Несколько лет назад, когда Бернард впервые приехал в Милл-Хаус, я попросила местного ремесленника сделать для меня точную копию. Настоящая ваза уже давно убрана в кладовую, где она находится и сейчас. — Окинув взглядом их ошеломленные лица, она добавила:

— Учитывая то, что Бернард с ранних лет обладал склонностью бить хрупкие предметы — привычка, от которой он, к счастью, с возрастом избавился, — любое другое решение с моей стороны было бы неразумным. При всех моих недостатках меня никак нельзя упрекнуть в отсутствии разума.

Кроме тех случаев, когда в деле замешан Эйвери Торн, поддразнил ее внутренний голос.

Глава 16

Овцы смердят. Конечно, не так, как, к примеру, ленивцы, подумал про себя Эйвери, но очень близко к тому. А мокрые овцы, так же как и мокрые ленивцы, смердят еще сильнее.

Холодные купания не помогли ему, перестановка мебели в доме ни к чему не привела, и даже поездка в Лондон, где он провел целых два вечера в обществе людей, которые, судя по всему, были чрезвычайно рады его видеть — особенно женщины, среди которых выделялась своим рвением некая виконтесса Чайлдз, — оказалась бесполезной. Но если он и дальше будет продолжать в том же духе, работая до полного изнеможения, то, быть может, ему и удастся выбросить наконец из головы Лили Бид.

Он схватил огромную овцу за середину туловища и силой стащил ее с каменистого берега у самого края мельничной запруды на глубину. Та отчаянно брыкалась, взбаламучивая воду и поднимая на поверхность водоросли и всякий мусор. Другой работник рядом с ним выпустил свою пленницу из рук и подтолкнул к противоположному берегу, где ее ждала награда в виде небольшого огороженного пастбища.

Драммонд стоял на боевом посту, придирчиво осматривая каждую из промокших насквозь овец, едва та появлялась из воды. Время от времени, перемежая брань короткими кудахтающими смешками, он снова толкал то одну, то другую несчастную жертву обратно в пруд.

— Эй, Хэм! — крикнул управляющий. — Эта овца грязнее, чем дыра в бочке твоего деда! Хоб, тебе было приказано вымыть овцу, а не утопить ее! А вы, мистер Торн… — В его голосе появились насмешливо-подобострастные нотки. — Прошу прощения, сэр, но не смогли бы вы быстрее шевелить своим высокородным задом? Нам нужно успеть вымыть пятьсот овец зараз!

Эйвери отпустил одну овцу и схватил другую, которая с перепуганным видом соскользнула вниз по крутому склону. Он увлек животное за собой в воду, погрузив руки в мягкую шерсть.

Охра. Он был весь перепачкан этой дрянью, она покрывала его руки, грудь и даже лицо. Его брюки были изорваны в клочья острыми копытами, рубашка, которую он аккуратно повесил на сук, попалась на глаза ягненку и тут же оказалась обмусоленной, а его ботинки — прекрасные ботинки ручной работы из марокканской кожи, путешествовавшие вместе с ним из одного полушария в другое — явно не выдерживали пятичасового пребывания в загрязненной охрой воде.

Овца упиралась, однако Эйвери упрямо сражался с ней. Его тело ныло от напряжения, мускулы горели от непривычных нагрузок, голова кружилась от усталости, и каждый вечер, когда он возвращался обедать к себе в комнату, мышцы его сводили судороги. И вместе с тем — о, дьявольщина! — как только он, изнуренный, валился на постель, перед глазами его снова вставал ее образ, темные блестящие волосы струились у него между пальцами, а нежные губы терзали его чувственными воспоминаниями.

Вам надо на ней жениться.

Само собой разумеется, он тут же ответил на совет Бернарда так, что у бедного парня вспыхнули уши, однако это не мешало его предательскому воображению возвращаться к этой мысли снова и снова.

Жениться на Лили Бид? Безумие, да и только! В этом случае он вынужден будет оставить всякую надежду на спокойную, идиллическую жизнь в сельской глубинке, поскольку с Лили Бид никакой идиллии ждать не приходилось — все равно, в глубинке или где-то еще. Впрочем, при желании ей всегда можно найти приемлемую замену…

И о чем он только думает, черт возьми? Из того, что какой-то мальчуган дал ему нелепый совет, вовсе не следовало, что он обязан ему следовать.

Овца внезапно вывернулась, обдав его лицо жидкой грязью.

— Ах ты!.. — Он выпустил ее из рук, бранясь на чем свет стоит.

— Пожалуй, вы уж слишком много ругаетесь для джентльмена, — вдруг раздался неподалеку чей-то женский голос.

Ему бы следовало знать заранее. В воздухе должно было ощущаться потрескивание, в ясном небе должна была вспыхнуть молния, сверчки в траве должны были умолкнуть, в самом крайнем случае он должен был испытать нечто вроде приступа умственного помрачения. Что-то должно было возвестить ему о ее прибытии. Ему казалось несправедливым то, что природа могла создать силу столь могучую и непреодолимую и вместе с тем забыла предупредить простых смертных о ее приближении.

Прищурившись, Эйвери поднял на нее глаза. Лили стояла у кромки воды, окруженная мирно пасущимися овцами. Руки ее свободно свисали вдоль тела, она нетерпеливо постукивала кончиком ботинка по земле.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

По его торсу стекали красноватые вязкие струйки, и та же липкая, скользкая грязь покрывала его лицо. Шлепая по воде, он не спеша подобрался к краю пруда в предвкушении очередной словесной баталии.

— Что она здесь делает? — крикнул с противоположного берега Драммонд. Стащив с головы фуражку, он что было сил ударил ею себя по бедру. — Здесь у нас не пикник, мистер Торн, и я советую вам поскорее спровадить вашу женщину туда, откуда она пришла.

Эйвери поморщился. Как и следовало ожидать, Лили бросила на Драммонда разъяренный взгляд, словно бык, завидевший перед собой красную тряпку. Слабое постукивание носком ботинка перешло в беспрерывную чечетку. Пасшаяся рядом овца подняла морду и изумленно моргнула.

— Во-первых, мистер Драммонд, я никому не принадлежу, кроме себя самой, — ответила она. — Во-вторых, я здесь не для того, чтобы принести всем вам ленч.

— В таком случае уходите! — отрезал Драммонд. — Вы сами приставали ко мне с требованием вымыть этих овец, а теперь, когда я делаю все, что в моих силах, чтобы исполнить ваш приказ, вы появляетесь тут, отвлекаете моих людей и создаете всем трудности, как всегда…

— Заткнитесь, Драммонд, — перебил его Эйвери.

Вместо выражения признательности, которого он вправе был ожидать от любой нормальной женщины, Лили нахмурилась.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, мистер Торн, — заявила она. — Я вполне способна сама за себя постоять… и сама управлюсь с мистером Драммондом.

— Значит, вы не собираетесь уходить? — осведомился Драммонд.

— Нет! — крикнула в ответ Лили.

— Тогда я ухожу. Эй, парни! Перерыв! — Драммонд высоко вздернул подбородок, как бы поощряя ее к дальнейшим действиям.

Каково приходится человеку, когда его авторитет т только постоянно оспаривается, но подвергается открытым нападкам? — подумал Эйвери, сочувственно глядя на побледневшее лицо Лили. Ему самому в свое время пришлось испить горькую чашу унижения, когда его мнение не принималось во внимание, а все его замечания и советы отвергались лишь потому, что из-за физической слабости он не сумел завоевать уважение себе подобных.

И само собой разумеется, остальные работники, даже не взглянув в сторону Лили, их предполагаемого нанимателя, выпустили овец и принялись с трудом карабкаться вверх по береговой террасе, направляясь в сторону небольшой рощицы на другом конце луга, где их ждал обед.

Драммонд с торжествующей ухмылкой зашагал прочь, словно горный король в окружении свиты из троллей; его бодрая поступь ясно свидетельствовала о том, что он считал себя в этой стычке победителем. Лили посмотрела им вслед, не в состоянии скрыть свой гнев и досаду, потом перевела взгляд на Эйвери. Она еще чуть-чуть приподняла подбородок — то ли поощряя его выразить вслух свое сочувствие, то ли готовясь к схватке с очередным противником. Он ведь тоже понимал, что такое гордость!

Внезапно у него отпало всякое желание с ней спорить.

— Лили! — Он протянул ей руку.

Она посмотрела на нее с таким видом, словно он хотел испачкать ее охрой.

— Лили! — повторил он снова, стараясь, чтобы голос его звучал как можно мягче и спокойнее.

Со своего места он видел, что ее сотрясает нервная дрожь. Девушка отступила на шаг.

— Я пришла передать вам, что у вас гости, — сказала она.

— Какие гости?

— Обе барышни Камфилд, которые случайно проезжали мимо вместе с их дорогой подругой виконтессой Чайлдз, которую вы встречали в Лондоне, а также с ее дорогой подругой мисс Бет Хайбридж и ее братом, Итаном Хайбриджем, которого вы знали еще в Харроу.

— Вот как?

— Да. Мистер Хайбридж сгорает от нетерпения, — продолжала она медоточивым тоном, — просто сгорает от нетерпения увидеть вас в своем доме. Он и некоторые из его приятелей устраивают на следующей неделе прием.

Эйвери, прищурившись, взглянул на нее.

— Не помню никакого Хайбриджа. Где он живет? Лили махнула рукой в южном направлении:

— Примерно в нескольких милях отсюда, по другую сторону от Камфилдов. Мне рассказывали, что дом у них очень красивый и содержится в идеальном порядке. Никаких следов пыли на мебели.

— И что из того? — спросил он, пытаясь сообразить, к чему она клонит. — Лично я вполне доволен своей жизнью здесь, в Милл-Хаусе. Несмотря на пыль и все прочее.

Она подчеркнуто медленно окинула взглядом его перепачканное грязью тело.

— Понимаю.

— И что это должно означать?

— Только то, что вы с тем же успехом можете принять приглашение и перестать корчить из себя настоящего мужчину. Все эти ваши попытки показать, насколько хороший из вас выйдет хозяин для Милл-Хауса, не производят впечатления ни на кого, кроме вас самого.

— Что? — не сдержался он.

— Я об этих ваших предприятиях, за которые вы то и дело беретесь. — Она повысила голос, подойдя к самому краю берега. — Не думайте, будто я не знаю, что у вас на уме. Мери, Тереза, Кэти, даже Бернард — все они сыты по горло вашими акробатическими трюками. Я не намерена выходить из состязания только потому, что вы переставили кое-какую мебель в доме и перетаскали несколько лопат ила со дна пруда…

— Постойте!

Эйвери понятия не имел, что она имела в виду. Он знал лишь, что если она станет владелицей Милл-Хауса, то весь его изнурительный труд в конечном счете может принести выгоду ей. Но вместо того чтобы оценить его усилия — не говоря уже о том, что он не счел ниже своего мужского достоинства копаться в грязи, — она набросилась на него с упреками!

— Несколько лопат, говорите? Да я перенес по меньшей мере две тонны этой мерзости!

— У меня такое ощущение, что большая ее часть осталась на вас.

Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.

— Вы, мисс Бид, просто неблагодарная злоязычная мегера!

Удивительно, непостижимо, но когда он бросил ей в лицо это обвинение, нижняя губа Лили вдруг дрогнула и непроницаемо темные глаза подернулись влагой. На одно мгновение ему показалось, будто она вот-вот заплачет. Однако Лили сумела быстро совладать с собой.

— А вы, мистер Торн, просто грязная, грубая, неотесанная деревенщина, а вовсе не джентльмен!

Прежде чем он успел дать ей отпор, она резко развернулась и… столкнулась с овцой, пасшейся у нее за спиной. Испуганное животное, двинув своим мощным задом, сбило Лили с ног, и та соскользнула вниз головой по крутому скользкому склону. С громким, отрадным для его слуха плеском она упала в воду в том месте, где было довольно глубоко, и исчезла под ее мутной поверхностью.

Она не появлялась. Он ждал. Несколько секунд в холодной грязной воде только успокоят ее расшалившиеся нервы.

Прошло еще какое-то время. Она так и не появилась. Вздохнув, Эйвери направился, шлепая по грязи, к тому месту, где она скрылась под водой, и принялся шарить рукой по дну, пока не обнаружил сначала ее голову, потом шею, и наконец, ухватившись за ее рубашку, он с приглушенным ворчанием потянул ее вверх. Промокшая насквозь, она показалась ему довольно тяжелой, даже несмотря на то, что вода, доходившая ему почти до плеч, приняла на себя большую часть ее веса.

— Прятаться на дне пруда нечестно, — заметил он.

— А я вовсе и не пряталась, — огрызнулась она. — Просто не могла найти опору для ног… Да уберите же наконец ваши руки!

— Охотно.

Он отпустил ее, и она тут же пошла ко дну, словно мешок с кирпичами. На какой-то миг ее промокшие штаны пузырем поднялись над поверхностью воды, а затем скрылись в глубине. На сей раз он сосчитал до пяти, прежде чем снова окунуть руки в холодную воду.

Лили там не было.

Эйвери нырнул, нащупал дно и начал суетливо шарить руками по кругу. Он попытался было открыть глаза, но их тут же залепило грязью, и он снова закрыл глаза. Усилием воли он заставил себя быстрее двигаться вперед, описывая руками все более широкие круги. Она провела под водой уже полминуты… минуту…

Отогнав тревожные мысли, он сосредоточил все внимание на каждом новом гребке, каждом новом взмахе руки. Отыскав то место, где начинались заросли кувшинок, он принялся лихорадочно шарить между стеблями. Если она случайно заплывет в них, то попадет в сеть, превосходящую по прочности любую рыбацкую… и утонет.

Нет!

Прошло уже полторы минуты… и тут рука его нащупала нечто напоминавшее шелк. Волосы. Он потянул за них как раз в тот миг, когда ее руки взметнулись вверх в слабой попытке выбраться на поверхность.

Слава Богу!

Он провел руками по ее телу, быстро нащупав лилии, обвившиеся вокруг ее тела. Она, как могла, старалась ему помочь, пока он срывал с нее стебли, державшие ее в плену. Наконец его усилия увенчались успехом, и она высвободилась из их смертельных объятий. Он подхватил ее под руки и одним мощным движением вытолкнул на поверхность.

Она появилась над водой, барахтаясь и ловя ртом воздух. Эйвери обвил ее рукой за талию и поволок к берегу. Она слабо упиралась, все еще задыхаясь, и дрожала от холода. Едва нащупав под ногами илистое дно, он подхватил ее на руки и перенес на поляну. Уложив ее на траву, Эйвери опустился рядом с ней на колени.

Она едва дышала, глаза ее были закрыты. Мокрые волосы прилипли к лицу. Эйвери убрал их, глядя на нее со все возрастающей тревогой. Неужели она потеряла сознание?

Он склонился над ней и обхватил руками ее голову. Он осторожно стер грязь с ее нежных губ, щек и носа. Веки ее приоткрылись, взгляд был пустой и ничего не выражающий. Он вдруг с особой остротой ощутил каждое движение ее груди, очертания которой вырисовывались под мокрой, покрытой скользким илом тканью столь же отчетливо, как если бы она лежала под ним совершенно обнаженной.

Тревога исчезла, уступив место страстному желанию, с которым он не в силах был справиться. Лили что-то пробормотала — так тихо, что он не расслышал ее слов. Эйвери наклонился к ее пухлым алым губам и почувствовал, что у него перехватило дыхание.

— Что? — только и смог выдавить он из себя. — Что вы сказали?

— Я спросила, не собираетесь ли вы прямо сейчас осуществить свою месть, — проговорила она чуть слышно.

Он резко отшатнулся от нее, и на лице его появилось холодное, отстраненное выражение. Было бы гораздо лучше, подумала про себя Лили, если бы в ее голосе не звучала помимо ее воли тайная надежда. Но когда она открыла глаза и увидела совсем близко от себя губы Эйвери, ей показалось, что…

Она даже зажмурилась от стыда. Унижение, которое она испытывала при мысли о том, что Эйвери Торн спас ей жизнь, оказалось настолько сильным, что ей хотелось провалиться сквозь землю. Она-то намеревалась всего лишь преподать ему урок, доказать на деле, как хорошо она умеет плавать, но все оказалось гораздо сложнее. Она решила проплыть под водой к противоположному берегу, чтобы потом вынырнуть там с торжествующей ухмылкой на губах, однако потеряла направление в мутной воде и в конце концов попала в силки из стеблей кувшинок.

Она украдкой бросила на него взгляд из-под ресниц. Эйвери сидел рядом, небрежно обхватив руками колени. Его бицепсы перекатывались под слоем жидкой грязи, мышцы на животе проступали под блестящей загорелой кожей. Создавалось впечатление, будто смазанная маслом бронзовая статуя вдруг ожила, и от этого зрелища у нее захватило дух.

— Благодарю вас.

Эйвери даже не повернул голову в ее сторону. В конце концов, она была жива — и, значит, он исполнил свой долг. Он молча встал, умышленно повернувшись к ней спиной, и собрался было уйти, однако, сделав шаг, остановился и бросил взгляд на противоположную сторону пруда. Она проследила за его взглядом. Там, вдали, рабочие уже начали подниматься со своих мест.

— Позвольте мне вам помочь, — произнес Эйвери, протянув ей руку.

Не обращая на него внимания, Лили с трудом встала на колени.

— Я… я бы мог отнести вас в дом, если вы не в состоянии идти сами, — добавил он.

Вряд ли он мог сделать более неприемлемое для нее предложение. Прикоснуться к ней? Нести ее на руках, как Мери, Кэти, Терезу и бог знает скольких еще женщин в этом доме? Как бы ей самой этого ни хотелось — а небо свидетель, она уже не могла и дальше обманывать себя, — она не станет прибегать к уловкам, чтобы добиться его внимания — даже просто из обычной вежливости. У нее еще оставалась некоторая толика гордости.

— Нет, — ответила она, покачав головой.

— Не будьте дурочкой, — процедил он сквозь зубы и протянул ей руку, чтобы помочь подняться, однако она резко отстранила ее.

— Я же сказала — нет!

— Что ж, отлично, — огрызнулся он.

Даже не удостоив ее взглядом, он сдернул свою рубашку с верхушки ближайшего куста и сделал шаг в сторону. Остановился. Замер на месте…

— А, будь оно все проклято! — донеслось до нее его приглушенное бормотание.

— Вы что-то сказали, мистер Торн? — спросила она мягко.

Он вдруг развернулся на пятках, нагнулся к ней, схватил за руки и сильным рывком поднял с земли. Его губы жадно прижались к ее губам и начали терзать их, словно ястреб голубку.

Их недавний поцелуй казался братским в сравнений с этим. Он стальной хваткой сжал ей ребра, прижав к себе так, что ноги Лили оказались между его широко раздвинутыми ногами. Его язык проник глубоко в ее рот, в сладострастном порыве коснувшись ее нёба.

Никогда прежде ей не было так хорошо. Она приоткрыла рот, позволив ему вволю насладиться поцелуем, а его ладони нежными, осторожными движениями поглаживали ей спину — ласка, на которую ей так отчаянно хотелось ответить. Она качнулась к нему, чтобы почувствовать его разгоряченное от желания тело.

Неожиданно она оказалась на свободе. Он резко оттолкнул ее от себя, его необычного цвета глаза поблескивали под густыми ресницами.

— Теперь мы квиты, — произнес он, взял рубашку, развернулся и зашагал через поле в сторону Милл-Хауса.

Ошеломленная столь неожиданным поступком, она, приоткрыв рот, смотрела ему вслед. Солнечные лучи, пробивавшиеся из-за темных грозовых облаков, покрывали его фигуру золотистым сиянием, открывая взору каждую деталь его худого длинного тела — каждую жилку, каждую складку, мощную мускулатуру на руках, прямую гладкую спину, широкие плечи.

Она опустила глаза и тут же зажмурилась. Ее мокрая, пропитанная грязью рубашка облепила ее тело, ничего не оставив для воображения. Кто угодно мог…

Девушка завертела головой. Мужчины как раз возвращались к работе после перерыва на ленч и были уже на полпути к пруду. Пробурчав себе под нос ругательство, Лили вскарабкалась на крутой берег и, с трудом переставляя ноги в мокрых штанах, поплелась следом за Эйвери. Если ей удастся догнать его, она сможет одолжить у него рубашку, чтобы прикрыться.

— Погодите! Эйвери! Погодите, вам говорят! — закричала она, бросив взгляд через плечо на мужчин, которые смотрели на нее вытаращив глаза. Эйвери, не обращая внимания на ее отчаянные призывы, быстро шел вперед, и ей пришлось бежать за ним чуть ли не вприпрыжку.

— Да погодите же! — простонала она жалобно, услышав за своей спиной несущиеся через все поле свистки и хохот.

Он не остановился. Он даже не замедлил шага. Этот поцелуй — он и был тем самым «запретным приемом». Его местью.

Она вошла в дом через вход для слуг и остановилась. Он ни в коем случае не должен был заподозрить, чем стал для нее этот поцелуй. Для него самого он ровным счетом ничего не значил. Вероятно, он в своей жизни целовал многих жен-шин. Он никогда не узнает, что его поцелуй, который он бросил ей как подачку, чтобы сильнее ее уязвить, обернулся для нее настоящим откровением. Нет, она не станет красться через заднюю дверь, словно .. словно какая-нибудь служанка, возвращающаяся с тайного свидания.

Лили решительной походкой направилась к парадному крыльцу. Переступив через порог, она с грохотом захлопнула за собой дверь. Она усмехнулась, но в этот самый миг раздался страшный треск. Встревоженная, она снова открыла дверь, чтобы выяснить, что произошло. Прямо перед ней на гранитных ступеньках лежали тысячи осколков яркого витражного стекла — все, что осталось от эркера над ее головой.

Глава 17

— Сто фунтов? Так мало? — Франциска отпила глоток портвейна и снова прислонилась головой к подушке дивана.

— Так мне сказал стекольщик, — ответила Лили, сидевшая в глубоком мягком кресле напротив Франциски.

Пламя свечей, горевших на круглом столике, колыхалось от сквозняка, и по стенам гостиной плясали огромные тени. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец разразилась, и в доме стало темно от тяжелых дождевых туч, закрывавших солнце. Полумрак вынудил Эвелин, Полли, Бернарда и Эйвери сразу после обеда разойтись по своим апартаментам.

Лили не хотелось возвращаться к себе в комнату и снова предаваться воспоминаниям, и она провела весь вечер в гостиной вместе с Франциской, которая молча, неспешно, методично разделывалась с вином, оставшимся от обеда. Как раз сейчас пришла очередь графина с портвейном.

— Неудивительно, что Горацио не приказал вынуть стекло и продать его, как ненужный хлам, — заметила Франциска с усмешкой.

— Слава Богу, что оно не стоило дороже! — отозвалась Лили. — У меня найдется сто фунтов, но не тысяча.

Ставни громко хлопали под порывами налетевшей бури. Франциска подняла голову, прислушиваясь к завыванию ветра в камине, потом взяла графин с круглого столика, стоящего рядом с диваном.

— Сколько у тебя осталось времени, прежде чем эти стервятники из банка слетятся сюда, чтобы подсчитать твои капиталы?

— Шесть недель.

— Ты думаешь, тебе это удастся? — спросила Франциска, налив себе полную рюмку портвейна.

— Да, если не произойдет еще чего-нибудь непредвиденного. Два несчастных случая за такой короткий срок — поневоле усомнишься в милости небес!

— Так ли это? — Франциска залпом выпила вино. — Я уже задавалась вопросом, действительно ли оба этих события случайны. Что, если кто-то намеренно уронил вазу и разбил стекло?

Лили покачала головой. Гроза, полумрак и обильная доза портвейна подействовали на ее собеседницу определенным образом — она нафантазировала себе невесть что. Она уже замечала, что Франциске нередко изменял здравый смысл и она отдавалась на волю безудержных фантазий, главным образом тогда, когда выпивала лишнего и пребывала в сентиментальном расположении духа.

— Что, если кто-то намеренно сбросил с постамента вазу, а потом тайком пробрался на чердак и ослабил крепления стекол витража, так, чтобы любой сильный удар — скажем, гром или даже просто хлопнувшая дверь — вызвал сотрясение рамы и падение стекол? — размышляла вслух Франциска.

— Зачем кому-то понадобилось это делать? — вполне резонно возразила Лили. — Кто вообще мог решиться на такое?

— А как ты думаешь — кто? — переспросила Франциска.

— Эйвери Торн? — осведомилась Лили недоверчиво и рассмеялась.

Франциска поморщилась.

— Я ни разу не назвала его имени. — Она поудобнее устроилась в кресле, медленно потягивая портвейн из рюмки, которую не выпускала из рук, лицо ее приняло заговорщицкое выражение. — Но Эйвери Торн — напоминаю, если ты об этом забыла, — кровно заинтересован в том, чтобы твои расходы намного превысили твою платежеспособность. Пожалуй, тебе стоит пойти и поговорить с ним.

Лили попыталась сдержать новый приступ смеха — в конце концов, Франциска думала о ее же благе, — однако ей это не удалось, и она от души расхохоталась.

— Извини меня, Франциска, но сама мысль о том, что Эйвери Торн может пробраться куда-то тайком, кажется мне нелепой. Да он не способен даже просто ходить по коридору так, чтобы половицы не тряслись у него под ногами, и вообще действовать украдкой совершенно не в его духе.

Она подняла руку, чтобы остановить протест, уже готовый сорваться с губ Франциски.

— Я не отрицаю того, что у Эйвери Торна есть веские основания прибегнуть к вандализму, чтобы заполучить Милл-Хаус, но если бы он действительно решил разбить в доме окно, он бы просто схватил ближайший тяжелый предмет и запустил его в стекло. И горе тому, кто посмел бы его в этом упрекнуть.

— Гм… Мне все же кажется, что тебе стоит с ним повидаться. И безотлагательно.

— Что, сейчас, посреди ночи? — спросила Лили. Мысль об Эйвери Торне в сочетании с темнотой порождала в ее душе непрошеные мысли. — Но ведь я уже сказала тебе, что Эйвери Торн никогда бы так не поступил. Франциска вздохнула и покачала головой:

— Столько убежденности! Столько веры в человеческую порядочность! Я-то никогда не была такой наивной.

— Я знаю его характер, — стояла на своем Лили.

— Или его сердце, — подхватила Франциска.

Лили задумалась над ее словами. На самом деле она почти ничего не знала о сердечных переживаниях Эйвери Торна — она и в своих-то не могла разобраться. Его поцелуй лишил ее душевного равновесия и неожиданно открыл ей, что она способна на бурную страсть — а возможно, и на что-то большее. Она потерпела поражение в борьбе со своим увлечением — впрочем, она уже не была уверена в том, что ее чувство к нему можно было считать простым увлечением.

Лили вздохнула, заметив, что Франциска тайком наблюдает за ней.

— Ты романтик, Франциска, — промолвила она. Ее собеседница криво улыбнулась:

— Ты так думаешь?

, — Да. Правда, уже изрядно потрепанный жизнью, но все же романтик.

Франциска подняла свою рюмку и посмотрела сквозь ее граненую поверхность на свечу с таким видом, словно в ней содержался ответ на все загадки Вселенной.

— Почему ты не идешь спать?

— А ты? — отозвалась Франциска рассеянно.

— Потому, что у меня есть расходные книги, над которыми нужно поработать, счета, которые нужно оплатить, и цифры, чтобы тешиться ими на досуге.

— А у меня есть прошлое, которому пора подвести итог, долги, которые нужно оплатить, и воспоминания, чтобы тешиться ими на досуге. — Она мельком взглянула на девушку. — Быть неудавшимся романтиком — довольно утомительное дело.

— Я вовсе не считаю тебя неудачницей, — ответила Лили мягко.

Франциска улыбнулась:

— Да, я неудачница и сама это знаю. Иди, дитя мое. Сегодня вечером мне хочется побыть одной. Случай настолько редкий, что, думаю, над этим стоит поразмыслить.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Лили, не желая оставлять Франциску наедине с портвейном и черной меланхолией.

Франциска взмахом руки отпустила ее, и тогда Лили наконец покинула ее, проделав короткий путь по коридору до библиотеки, где ее уже ждала стопка бухгалтерских книг и счетов, которая, как ей казалось, никогда не уменьшалась в размерах.

Эйвери не мог ни на чем сосредоточиться. Он отшвырнул в сторону журнал, в котором была опубликована последняя из серии его путевых заметок, и печально уставился в окно спальни, по которому неумолчно барабанил дождь. Образ Лили неотступно преследовал его, она лишала его рассудка, она была здесь, с ним, в его мыслях, в его крови — и в его сердце.

Когда она совсем недавно лежала под ним и он сжимал ногами ее бедра, когда она, задыхаясь, спросила гортанным голосом, не собирается ли он прямо сейчас осуществить свою месть, он с трудом удержался от того, чтобы не сделать это прямо в тот момент! И только те самые пресловутые правила поведения, которых он до сих пор неукоснительно придерживался, спасли ее — и то ненадолго. Ибо стоило ей опять произнести очередную колкость, как он тут же воспользовался этим малоубедительным предлогом для ответных действий и поцеловал ее. Мокрая одежда облепила ее тело, от чего оно казалось обнаженным, и его охватило желание. Однако стоило ей шевельнуться, как он выпустил ее из рук, опасаясь того, что мог сказать или сделать в следующее мгновение, и поспешно удалился.

Он направлялся в ванную, когда внезапно раздался страшный грохот, возвещавший о появлении Лили. Он немедленно бросился в парадный вестибюль и застал ее там стоявшей с выпученными от ужаса глазами, а грязь ручейками стекала с ее рук и одежды на пол.

За обедом она старательно избегала смотреть в его сторону, не отрывая своего прелестного личика от тарелки, словно хотела испытать его решимость вести себя достойным образом. Эта женщина проникла в его кровь гораздо глубже, чем простая лихорадка. Скорее она была для него чем-то вроде малярии, которая остается в скрытом состоянии недели, месяцы, даже годы, а потом вдруг снова вспыхивает с убийственной силой. И так же как в случае с малярией, он сильно сомневался, удастся ли ему когда-нибудь окончательно от нее избавиться. Немного самоконтроля — вот и все, на что он был способен.

Эйвери поднялся с кресла и стал расхаживать взад-вперед по комнате, потом подошел к окну и выглянул наружу. Двумя этажами ниже из окна библиотеки лился яркий свет. Он вынул из кармана позолоченные часы Карла. Даже эта вещица, которую он хранил как память о своем дорогом погибшем друге, теперь напоминала ему о ней.

Он защелкнул крышку часов. Кто мог бодрствовать в столь поздний час? Бернард? Мальчик как-то сказал ему, что любит засиживаться допоздна за книгами. Пожалуй, он не откажется от компании, а Эйвери был рад любой возможности отвлечься от назойливых мыслей.

Он натянул на себя рубашку, даже не удосужившись застегнуть ее как следует, и, выйдя из комнаты, направился вниз по лестнице. Он не стал зажигать свечу, так как и без того отлично видел в темноте. Уже на самой нижней ступеньке его внимание привлек слабый свет, проникавший в коридор из гостиной.

Эйвери нахмурился. Неужели все семейство, будь оно неладно, состояло из одних лунатиков? Очевидно, это была Лили. Осторожно, чтобы случайно ее не потревожить, он приоткрыл дверь и заглянул в комнату

Франциска лежала на диване, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку, и сладко спала. На столике рядом с ней догорали две свечи. Волосы ее растрепались, дорогое платье было помято и сбилось набок. На полу возле дивана стоял наполовину опустошенный графин, а рядом с ним валялась хрустальная рюмка, возле которой виднелось небольшое темное пятно.

Эйвери на цыпочках подошел к Франциске, поднял ее на руки, бережно пронес по коридору мимо библиотеки в отведенные ей апартаменты, так же бережно уложил на большую пуховую постель и зажег свечу, чтобы, проснувшись, она не перепугалась до смерти, увидев себя в незнакомом помещении. Затем накрыл ее одеялом и откинул с лица волосы.

— Спокойной ночи, мисс Торн, — пробормотал он, и тут что-то заставило его обернуться.

Лили стояла в дверях, сияние свечей отражалось в ее темных глазах. Приложив палец к губам, Эйвери протиснулся мимо нее, схватил за запястье и вывел в коридор, затем беззвучно закрыл дверь и увлек ее за собой в библиотеку.

— И часто с ней такое случается? — спросил он.

В его мягком голосе не было ни малейших следов укора — только легкая грусть. Она прежде не думала — да что там, даже представить себе не могла, — что мужчины способны проявить столько сердечной теплоты. Она вправе была ожидать от него презрительной усмешки при виде подобной слабости в женщине много старше его самого или хотя бы выражения неодобрения и досады на лице. Однако она не увидела ничего, кроме сострадания, и это наполнило ее душу страхом. Сила — и нежность.

— Часто ли с ней такое случается? — повторил он.

Эйвери стоял совсем близко от нее — так близко, что Лили даже смогла разглядеть крошечные рыжие пятнышки в его зрачках. Она покачала головой — не столько в ответ на его вопрос, сколько для того, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, не очень. Наверное, это летние грозы так влияю на ее настроение.

Эйвери пригладил рукой волосы, и тут она заметила, что рубашка его расстегнута, открывая взору сильную мускулистую грудь. То, что он не придавал никакого значения своему внешнему виду, свидетельствовало о его озабоченности состоянием Франциски.

Он был прекрасен в это мгновение. Густая темная поросль покрывала его широкую грудь, а кожа казалась безупречно чистой, если не считать двух неровных багровых рубцов на груди, исчезавших под складками рубашки.

Прежде чем Лили осознала, что делает, она притронулась пальцами к шраму. Эйвери поморщился и отпрянул с таким видом, словно она прикоснулась к нему раскаленным железом. Его рука взметнулась вверх, как если бы он отражал нападение. Не обращая внимания на его реакцию, она подошла еще ближе и снова провела рукой по израненной груди. На сей раз он даже не пошевелился.

— Значит, тигр не был выдумкой?

— Что? — Он посмотрел на ее пальцы, которые слегка надавили на кожу чуть повыше левого соска, и нехотя произнес:

— Да. Я действительно видел тигра.

— И он на самом деле вас помял?

— Да. Только не он, а она. Это оказалась тигрица.

Ей пришлось убрать руку с его груди. Сам он начисто утратил способность рассуждать. Ее запах, всегда такой приятный и нежный, вызывал головокружение, и ему казалось, что он даже чувствует его вкус. Этот запах, сопровождаемый другим, более тонким ароматом, заполнил узкое пространство между ними, и Эйвери вдыхал его в себя и не мог надышаться.

И вдруг все это кончилось. Лили вернулась к креслу за письменным столом и устало опустилась на него, словно только что потерпела поражение в схватке.

— Зачем вам это было нужно? Эйвери пожал плечами.

— Сам не знаю, — откровенно признался он. — Все равно мне ничего другого не оставалось. Я не собирался безвыездно торчать целых пять лет в Лондоне в ожидании Милл-Хауса. Я уже и так слишком долго его ждал.

Чувство вины, которое в течение пяти лет она прятала в самый дальний уголок своей души, выплеснулось на поверхность и затопило ее. О да, конечно, Лили и раньше знала, что где-то в Англии жил молодой человек, лишившийся наследства по прихоти старого эгоиста, однако она ни разу не задумалась, какие чувства он должен был испытать, узнав о решении Горацио. Теперь она это поняла. И даже несмотря на то что она была преисполнена намерения бороться за этот дом — ее дом — и в конце концов получить его, она не могла не отдавать себе отчета в чудовищной несправедливости и даже порочности подобного поступка. Если бы только существовал способ устроить дело так, чтобы они оба оказались победителями…

— Я не… я не уступлю его вам, вы сами знаете, — тихо сказала она, поймав на себе его взгляд.

— Да, знаю, — ответил он коротко. Никаких громких фраз, никаких обвинительных речей — просто признание того факта, что между ними пролегла непроходимая пропасть. — И я тоже не уступлю его вам — если только в моих силах будет вам помешать.

Лили кивнула. Эйвери направился к столу, одновременно застегивая на ходу рубашку. Он окинул взглядом мебель и картины с той же нежностью, с какой недавно смотрел на Франциску.

— Вы тоже любите этот дом, — заметила она.

— Да, — ответил он тихо. — Милл-Хаус чем-то напоминает друга, которого вы знали еще в юности и не уверены в том, что ваша привязанность к нему по-прежнему глубока. Однако стоит вам увидеться с ним снова, как вы вдруг обнаруживаете, что те перемены, которые произошли с вами обоими за эти годы, не только не разлучили вас, но, напротив, еще больше сблизили. Когда я вернулся сюда после долгих странствий, то увидел дом, совершенно непохожий на тот, что остался в моей памяти с детства. Тот дом представлялся мне настоящим дворцом, стоящим посреди зелени парка. Но теперь Милл-Хаус кажется мне прекраснее любого сказочного замка, потому что он настоящий. — Он бросил на нее быстрый взгляд, желая убедиться, что она его поняла. — Он совсем как человек, со своими странностями и причудами — вроде того плюща, который упорно не желает покидать свой пост над парадной дверью, или камина в гостиной, который начинает дымить каждый раз, когда дует северо-западный ветер. У него даже есть свои излишества, вроде витражного стекла в окне эркера или бального зала на втором этаже. — Эйвери грустно улыбнулся. — Он прост и надежен, прочен и жизнестоек. Он не ощущает ни бремени веков, которое давит на его обитателей, ни лоска новизны, который заслоняет собой присущие ему достоинства. — Он пожал плечами. — Одним словом, это место, где человек может спокойно жить, работать и отдыхать. Настоящий дом.

У меня никогда не было дома. У меня никогда не было семьи, — продолжал он после короткой паузы. В его словах не чувствовалось жалости к себе — это была просто констатация факта. — Милл-Хаус должен стать для меня и тем и другим. Моим домом и моим наследством. Местом, где я хотел бы растить своих детей, а они, в свою очередь, — моих внуков и правнуков.

Лили совсем не обидело его последнее заявление. Она бы сама использовала те же самые выражения.

— Значит, вы мечтаете о семье?

— А вас это удивляет? О да, я очень хочу иметь детей. Много детей. Достаточно для того, чтобы вымести всю пыль из спален на верхнем этаже.

Лили улыбнулась.

— У каждого ребенка должен быть старший брат, чтобы ему подражать, и младший, чтобы его учить, — продолжал он, — одна сестра для того, чтобы ею восторгаться, а другая — чтобы ее поддразнивать, и еще малышка в придачу, чтобы ее баловать. В школе я часто слышал, как мои одноклассники жаловались на своих родных, и проклинал их в душе за глупость, до такой степени я им завидовал. Мне чертовски хотелось иметь настоящую семью.

Эйвери внимательно посмотрел на Лили.

— А вы сами? Вы ведь, кажется, тоже были единственным ребенком у родителей?

Она ответила ему не задумываясь, словно вдруг обрела голос после целой вечности молчания:

— Нет. У меня есть брат и сестра, которых я никогда не видела.

Глава 18

— Я вас не понял, — нахмурился Эйвери.

Теперь уже слишком поздно было брать свои слова обратно, слишком поздно было пытаться подавить нахлынувшую боль от сознания того, что ей всю жизнь приходилось видеть муки родной матери.

— Моя мать вышла замуж, когда ей было всего шестнадцать. — Заметив удивленное выражение на лице Эйвери, она покачала головой:

— Нет, не за моего отца. За некоего мистера Бентона, владельца переплетной мастерской. У нее было от него двое детей, мальчик и девочка, Роланд и Грейс. Она оставила его, когда ей исполнилось девятнадцать лет.

— Почему?

— Этого я не знаю, — ответила Лили. Она и впрямь слишком многого не знала, но и того, что ей было известно, оказалось более чем достаточно. — Моя мать говорила мне, что она не могла больше с ним жить. Если бы вы знали мок мать, ее силу духа, верность долгу и твердые нравственные принципы, то наверняка согласились бы с тем, что у не имелись веские причины для разрыва.

Эйвери кивнул. Он не знал мать Лили, зато достаточно хорошо знал ее дочь. Если Лили унаследовала ее характер, то эта женщина, без сомнения, должна была отличаться редкой отвагой.

— И где же сейчас ваши родные? — спросил он. — Почему вы ни разу с ними не встретились?

— Я понятия не имею, где они. — То выражение опустошенности, с которым Лили произнесла эти слова, свидетельствовало о давней зияющей ране в ее душе. — Вскоре после ее ухода мистер Бентон разыскал ее и забрал с собой детей. Он поклялся, что она никогда больше их не увидит. И он не солгал.

Ему казалось непостижимым, как мать могла позволить отнять у нее своих собственных детей.

— Неужели они так мало для нее значили, что она не стала за них бороться?

— Мало? — эхом отозвалась Лили. — Ее сердце было разбито. Каждый день в течение многих недель она приходила к дверям его дома, лишь бы снова их увидеть, и каждый раз появлялась полиция и уводила ее силой, и тем не менее на следующий день она снова туда возвращалась. Так продолжалось до тех пор, пока мистер Бентон не нашел судью, который распорядился поместить ее в лечебницу для душевнобольных.

Она сложила руки на столе — пожалуй, слишком аккуратно.

— Мой отец входил в совет директоров, который осуществлял надзор над лечебницей. Там он встретил ее и тут же понял, что она не была безумна — или, быть может, безумна, но только от горя, после чего добился через суд, чтобы ее выпустили. Но к тому времени, когда она вышла на свободу, мистер Бентон уже перебрался вместе с детьми в Австралию.

Подобное варварство просто не укладывалось у него в голове.

— Они не могли заточить ее в лечебницу для душевнобольных только потому, что она хотела видеть своих детей.

В ответной улыбке Лили было гораздо больше горькой мудрости, чем позволяли ее годы.

— Законы с тех пор изменились, — возразил Эйвери. — Сегодня женщина имеет право требовать развода. Она может подписывать контракты, распоряжаться собственностью…

— Но не своими детьми, — перебила его Лили. Заметив на его лице недоумение, она добавила:

— Дети от законного брака являются собственностью — собственностью, принадлежащей мужчине. Если мужчина сочтет, что его жена недостойна воспитывать детей, он вправе забрать их у нее, и закон окажется на его стороне.

Да, подумал пораженный Эйвери, как он мог забыть те долгие месяцы в школе и еще более долгие недели каникул, когда он и другие сироты из аристократических семей слонялись без дела по опустевшим дворам Харроу? Он был собственностью — что верно, то верно. Никому не нужным хламом.

Взгляд Лили был прикован к ее рукам, которые теперь она крепко стиснула, словно религиозный фанатик во время молитвы, так что даже побелели костяшки пальцев.

— Но ведь могла же она хоть что-то предпринять! — настаивал он.

— Нет. Женщина не имеет права требовать возмещения ущерба. У нее не было никаких средств, кроме… — Она замолчала, густо покраснев.

Тогда он понял — понял так же отчетливо, как если бы Лили сама ему все объяснила. Ему нетрудно было распознать в ее смущении горечь, доставшуюся ей по наследству от матери — женщины, у которой насильно отняли детей, а саму ее поместили по ложному обвинению в лечебницу для душевнобольных. Ему достаточно было одного взгляда на Лили, чтобы догадаться о том, какого рода месть избрала ее мать, как будто он услышал об этом от самой Лили. Она сделала все от нее зависящее, чтобы мистер Бентон никогда больше не смог вступить в законный союз ни с одной женщиной.

За окном неумолчно шумел дождь, а здесь, в доме, пламя свечей усыпало звездами погруженную в ночной мрак комнату.

— Они так и не были официально разведены?

Лили покачала головой. Неужели эта девушка до сих пор не осознала, как несправедливо с ней обошлись? Подобный эгоизм выглядел в его глазах просто чудовищным.

— Почему? — спросил он. — Ваша мать легко могла избавиться от мужа на том основании, что он ее бросил. Почему она не вышла замуж за вашего отца?

Он не имел права задавать ей подобные вопросы, а тем более требовать от нее ответа.

— Неужели вам не понятно? — Лили подняла на него глаза. Золотистое пламя отражалось в ее зрачках, и они светились в темноте, как глаза кошки. — Незамужняя мать — единственный опекун своего ребенка. Моя мать и без того уже потеряла двоих детей. Она не хотела лишиться еще одного.

— А как же ваш отец? Разве он не должен был…

— Мой отец был человеком разумным. Он согласился с ее решением. — Слова Лили, такие спокойные и холодные, прервали его страстные обличения в адрес ее отца, смирившегося с таким нетерпимым положением вещей. — Он все понял.

Понял? Понять в данном случае не значило смириться. Несправедливость подобного решения глубоко поразила Эйвери и причинила ему боль. Он сам никогда бы не согласился на такой вариант в отличие от отца Лили, и она прекрасно об этом знала.

Он принялся расхаживать по комнате. Пламя свечей, тихо догоравших в канделябрах, металось от легкого дуновения ветерка.

— Она пыталась найти своих детей? — спросил он.

Внезапно боевой дух покинул Лили. Ее опущенная голова, безвольно лежавшие на столе руки говорили о ее крайней усталости. Ему так хотелось разгладить морщины на ее лбу, однако он не мог этого себе позволить. Слишком глубокая рана осталась в ее душе, к тому же их разделяло нечто неизмеримо большее, чем поверхность стола из красного дерева.

— Она сделала все, что было в ее силах, — ответила Лили. — Мой отец отправил на поиски детей частных детективов. Однако он никогда не обладал достаточным состоянием, к тому же был младшим сыном в семье, так что его старания не увенчались успехом.

— Должно быть, он очень любил вашу мать.

— Да.

Эйвери смотрел на ее склоненную голову, глубокие тени на лице и шее, блестящие шелковистые волосы, и ему вдруг страстно захотелось взять ее под свою защиту. Эта потребность овладела всем его существом и вызвала в нем бессильную ярость от сознания того, что ни один мужчина, кроме него, не додумался до того же самого раньше, и даже ее родной отец оказался неспособным исполнить свой прямой Долг. Он ничуть не сомневался, что отец Лили горячо любил ее мать и что мать никогда не переставала горевать о своих Детях. Но какое место отводилось Лили в этой трясине горечи и утрат? Кто любил ее больше всех остальных?

— Жаль, что у него не хватило любви на вас, — с горечью сказал он.

— Не смейте его осуждать! Не смейте осуждать никого из них!

Он не обратил на эти слова никакого внимания.

— Он обязан был позаботиться о том, чтобы вы получили все те права и преимущества, собственность и уважение в обществе, которые могло вам дать только его имя. Вместо этого он позволил вам стать изгоем, когда отказался узаконить ваше появление на свет. Он должен был жениться на вашей матери.

— Как поступили бы на его месте вы сами? — спросила она.

— Да.

— Неужели вы так ничего и не поняли? — Теперь ее тон из гневного стал умоляющим. — Моя мать не хотела, чтобы ее сердце снова оказалось разбитым. Она бы просто этого не перенесла. Поэтому-то она и не могла выйти замуж. — Голос ее дрогнул. — Так же, как и я сама.

Почему его все это так заботило? Почему у него вдруг возникло ощущение, будто из груди вырвали сердце? Не потому ли, что в глубине души он все же лелеял некую робкую надежду… не мыслил себе будущего без нее?

— Значит, вы никогда не выйдете замуж, Лили?

— Нет, — прошептала она чуть слышно. — По крайней мере до тех пор, пока законы не изменятся. До тех пор, пока будущее женщины, ее здоровье и благополучие не будут волновать общество. До тех пор, пока она не получит те же права на своих детей, что и ее муж.

— А если бы вы кого-нибудь полюбили? — спросил он. — Неужели вы отказались бы тогда доверить свое будущее мужу? Разве не в этом смысл любви?

— А вы бы доверили свое будущее жене? — отозвалась она с горечью.

— Это не одно и то же.

— О, еще бы! — воскликнула она. — Вам нужно только выказывать ей свое «доверие» до тех пор, пока вас почему-либо не обманут. И тогда закон дает вам в руки все средства, чтобы избавиться от жены, сохранив вместе с тем ту часть вашего союза, которой вы по-прежнему дорожите, — ваших наследников. Разумеется, то обстоятельство, что детям лучше находиться под присмотром матери, никому даже в голову не приходит, а тем более не принимается в расчет.

— А вы полагаете, им будет легче, если они всю жизнь будут носить клеймо незаконнорожденных? Если все двери для них будут закрыты, если все кругом станут презирать их из-за их происхождения и само их будущее окажется под вопросом?

— Так вот… — Ее глаза гневно вспыхнули. — Так вот, значит, как вы ко мне относитесь?!

— Черт побери, Лили! — не сдержался он. — То, как я к вам отношусь, не имеет значения. Я говорю о том, как общество будет относиться к вашим детям. Я никогда бы не стал обрекать своего ребенка на подобные страдания.

— Уверяю вас, я ни в коей мере не считаю себя пострадавшей, — ответила Лили. — Я росла в свободной, интересной… нет, даже захватывающей обстановке. Рядом со мной всегда были любящие родители, готовые защитить меня от сплетников и ханжей. Я получила образование, которому большинство мужчин могут только позавидовать, и благодаря ему сумела завоевать уважение среди своих сестер…

— У вас нет сестер, Лили, — перебил ее Эйвери. — У вас есть образование, организация, дело, которое вы отстаиваете, но что касается семьи, то тут вам повезло не больше, чем мне. Даже еще меньше.

Она вздрогнула, как от внезапной боли, и у него возникло неприятное ощущение, будто он ее ударил. Тем не менее он продолжал в отчаянной надежде заставить ее пересмотреть свои взгляды:

— Даже ваше присутствие здесь, в этом доме, чисто условно. Сколь бы я ни был обделен судьбой во всем прочем, я могу получить Милл-Хаус по закону. Несмотря на пренебрежение Горацио, несмотря на его завещание, я могу предъявить на него права, которых у вас нет и никогда не будет, потому что ваш отец так и не удосужился дать вам свое имя. Лили побледнела, и на какой-то миг Эйвери показалось, что она вот-вот отвесит ему пощечину. Сам он был бы даже рад звонкой затрещине — свидетельству того, что в глубине души она с ним согласилась и, дабы не показать этого, прибегла к насилию.

— Это всего лишь дом, — произнесла она, чувствуя, что голос ей изменяет. — Собственность. Вещь. Я не нуждаюсь в каменных стенах и деревянных половицах, чтобы понять, кто я и что собой представляю.

— Черта с два! — выпалил он. — Это не просто дом. Это стеклянный колпак, под которым хранится вся история рода, жизнь и дела ваших предков.

— Это же дом, а не кафедральный собор, — настаивала она, однако ее щеки в слабом сиянии свечей слегка порозовели. — Неужели вы думаете, что, получив Милл-Хаус, вы обретете вместе с ним семейное счастье, которого у вас никогда не было? Семья не передается по завещанию, Эйвери. Правда, содержавшаяся в ее словах, пронзила его острой болью, на что она и рассчитывала. По-видимому, она хотела заставить его придержать язык, однако сделать это оказалось не так-то просто.

— Семья, Лили? — Эйвери перегнулся через стол, насмешливо скривив губы. — Вам угодно поговорить со мной о семье? Что ж, почему бы и нет? Мы совсем как те слепые мудрецы из восточной притчи, которым предложили описать слона, вы не находите?

Он уже начинал ее пугать.

— Нет, я…

— Да, — стоял на своем он. — Быть может, вдвоем нам г удастся сложить из отдельных кусков некое подобие обще! картины. У вас, в конце концов, были родители, которые вас обожали… впрочем, так ли это? Не важно. Родители всегда остаются родителями. Я рано потерял родителей, однако при мне остались все атрибуты моего положения: имя, дом, знатные родственники…

— Я не желаю об этом говорить. — В голосе Лили прозвучали панические нотки.

— Черт побери, Лили! Или вы сами не ведаете, что творите? — Он еле сдерживался, чтобы не накричать на нее. — Вы вошли в мою семью — мою! — как в свою собственную, присоединив к ней всех этих суфражисток, слуг, людей, которым что-то от вас нужно и чью преданность вы купили, дав им работу, прибежище и малую толику денег. Но ведь преданность и любовь — разные вещи. Эти люди не могут заменить вам семью.

— Вы ошибаетесь.

— Ничуть. — Эйвери покачал головой.

Теперь Лили его ненавидела. Он воплощал в себе силу, властность и чисто мужскую безапелляционность, а то немногое, в чем ему было отказано природой, компенсировали английские законы. Но больше всего она ненавидела его за то, что он заставил ее усомниться в своих родителях. Родственники отца не хотели иметь с ними дело — или, может, это ее отец стыдился своей незаконной дочери? И только она знает, через сколько испытаний ей пришлось пройти, чтобы добиться хоть какого-то места в жизни!

Недоброе чувство змеей вкралось в ее душу: горькое сознание того, что жизнь ее матери так бесповоротно — нет, губительно — повлияла на ее собственную. Вместе с гневом пришло и чувство вины. Она знала, скольких мук стоил матери ее выбор. Она знала, что решение никогда больше не выходить замуж далось ей нелегко, и тем не менее не могла сдержать свой гнев.

— Вы не имеете права стоять тут у меня над душой и разглагольствовать о моих родителях, — заявила она низким от сдерживаемой ярости тоном. — Вы и понятия не имеете о том, что значит для матери лишиться ребенка, которого у нее отняли — все равно что убили — нет, хуже, чем убили!

Моя мать умерла, не зная даже, были ли ее дети еще живы или нет. Я видела, как она из-за этого страдала. Я часто слышала по ночам, как она ворочалась без сна, изводя себя вопросами, на которые у нее не было ответа. Эйвери молча слушал ее.

— Вы хотя бы способны себе это представить? Она не могла уберечь своих детей от болезней, потому что ее не было с ними рядом, не могла прижать их к груди, чтобы утешить. Каждое утро и каждый вечер она изображала жестами поцелуи, которыми не могла их одарить. Она воображала себе, как они спрашивают о ней своего отца, и гадала что он им на это отвечал — что ее нет в живых или что она просто уехала и больше никогда не вернется.

Губы его сжались в тонкую линию, лицо потемнело.

— А как же вы, Лили?

— Я? — Она осторожно разомкнула стиснутые пальцы. — Вряд ли они вообще догадываются о моем существовании.

— Лили…

Он протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Он даже не заметила его жеста, а только уставилась на него пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Если бы законы были иными… — размышляла она вслух. — Если бы она имела права на своих детей… но их у нее не было. Ее ничто не могло защитить. — В голосе ее послышались слезы.

Эйвери не знал, что сказать. Все его существо переполняла досада — досада на мистера Бентона, мать Лили с ее трусостью и отца с его слабохарактерностью, и вместе с тем он не испытывал к ним ненависти, а даже, пожалуй, жалел.

— Вы должны признать, Эйвери, что у меня есть веские причины не доверять брачным узам — как, впрочем, и у любой другой женщины. Нужно быть непроходимо глупой, чтобы вступать в подобный союз, когда законы, регулирующие его, рассматривают детей как «продукты» тела женщины, которыми ее муж волен распоряжаться по своему усмотрению.

— А если обе стороны любят друг друга? Если супруги относятся друг к другу с уважением и доверием…

— Чепуха, — отрезала она. — Вряд ли из-за этого стоит рисковать собственными детьми. Это вопрос чистой логики, Эйвери. Мне всегда казалось, что мужчины ценят логику. Женщина не может руководствоваться в своей жизни быстротечными эмоциями.

Она рвала его душу на части, и, как любое раненое животное, он отреагировал моментально, с удвоенной яростью нанеся ответный удар.

— Логика? Быстротечные эмоции? — Смех его был полон злой иронии. — Да вы просто бессердечное создание, Лили Бид! Из вас бы вышел удачливый полководец, готовый принести в жертву целую армию ради своих глупых «принципов». Что ж, отдаю вам должное. Только я чертовски рад, что мне до сих пор не пришлось с вами спать, иначе я превратился бы в ледышку.

— Да. — Она вскинула вверх голову, глаза ее были похожи на полированное эбеновое дерево. — Считайте, что вам повезло.

Эту женщину не так-то легко было вывести из себя, а он нуждался — одному Богу было ведомо, до какой степени — в ответном жаре, чтобы умерить огонь, бушевавший в его груди.

Внезапно дверь библиотеки с шумом распахнулась.

— Матерь Божья! На помощь! — взвизгнула Мери.

Глава 19

— У Терезы начались роды! — запыхавшись, проговорила Мери.

Где-то за окнами, совсем близко, вспыхнула молния, и тут же, словно по сигналу, хлынул проливной дождь. Керосиновая лампа, которую горничная держала в руках, качнулась, и на стене заплясала ее тень.

— Где миссис Кеттл? — спросила Лили, поднявшись с кресла и подходя к растерявшейся от страха девушке.

Миссис Кеттл и раньше случалось выполнять обязанности повивальной бабки при женщинах, роды у которых на ступали раньше срока.

— В деревне, у дочери.

— Проклятие!

Поскольку Франциска крепко спала в своей комнате, оставались только Мери, Кэти, мисс Мейкпис, Эвелин и она сама. Однако мисс Мейкпис была прикована к инвалидной коляске, а Эвелин падала в обморок от одного вида крови. Мери истово крестилась и бормотала про себя молитвы.

— Ради всего святого, Мери, перестань! — прикрикнула на нее Лили. — Это же ребенок, а не какой-нибудь демон.

— Я не могу, мисс! — жалобно захныкала Мери. — Простите меня, Бога ради, но я не могу! Мне невыносимо ее видеть, когда мне самой осталось так мало времени до родов. Я не хочу знать, как это происходит! Я сама скоро окажусь на ее месте, и… о, мисс, она кричит так, словно ее режут на куски! Не заставляйте меня заходить к ней в комнату, мисс, умоляю вас!

— Тише, Мери, — скомандовал Эйвери. — Никто не собирается заставлять вас делать что бы то ни было. Делайте то, что вам прикажет мисс Бид, только без лишнего шума.

Его невозмутимый тон возымел желаемое действие. Мери громко всхлипнула, вытерла рукой глаза, согласно кивнула и обратилась за указаниями к Лили.

— Где Тереза? — спросила Лили.

— У себя в комнате.

— А Кэти?

— Когда я в последний раз видела ее, мисс, она… э-э… собиралась идти на конюшню.

— Посреди ночи? Да еще в такую грозу? Мери в ответ смущенно кивнула.

— Она… э-э… она очень беспокоится о лошадях.

— Это Билли Джонстон, не так ли? А в прошлом месяце она встречалась с тем каретником из города. — Лили быстро зашагала в сторону лестницы для слуг. — Как видно, ей мало того, что она и так уже беременна! У кого еще хватит глупости бросаться очертя голову от одного незадачливого поклонника к другому? И о чем только думает эта девица?

Она слишком ясно ощущала присутствие Эйвери, который молча следовал за ней, словно верный паладин, охраняющий даму сердца. Мери, шедшая впереди, молча подняла фонарь, чтобы осветить им путь.

— Мери?

— По-моему, тут не о чем думать, — отозвалась девушка робко. — То, что происходит между мужчиной и женщиной, самая приятная вещь на свете.

Лили остановилась и изумленно посмотрела на горничную:

— И ты туда же, Мери! Неужели все женщины здесь одновременно лишились рассудка?

— Ну… тот парень из города, Тодд Клири, говорит, что он совсем не против того, чтобы в его доме появился ребенок, если только его мамой буду я… — Она расхохоталась.

— Не против, говоришь? Что ж, от такого щедрого предложения просто грех отказываться, — язвительно сказала Лили.

Только громкий, полный гнева вопль, эхом разнесшийся по узкой лестнице, избавил Мери от дальнейших комментариев.

— Сейчас же ступай на кухню, — обратилась к горничной Лили. — Тут достаточно света, чтобы ты могла отыскать порогу. — Она забрала у нее фонарь. — Мне нужны горячая вода, мыло, как можно больше чистых простыней, самый острый нож, какой только ты сумеешь найти, и жаровня с горячими углями.

— Да, мэм!

Мери исчезла в полутемном коридоре, а Лили начала подниматься по крутым ступенькам. Она уже достигла середины лестницы, как вдруг наткнулась на Эйвери.

— А вы куда собираетесь, позвольте спросить? — осведомилась она.

— Похоже, у вас не хватает людей. Я бы мог вам помочь. Я… — Он замолчал в нерешительности, и когда заговорил снова, голос его звучал странно даже для его собственного слуха — без сомнения, из-за акустических особенностей помещения. — Мне уже случалось присутствовать при родах. Я вам пригожусь, вот увидите.

— В этом нет необходимости. Я справлюсь и сама, — отозвалась Лили. Эйвери упрямо насупился:

— Я буду ждать за дверью. Если вам потребуется какая-нибудь помощь — сильные руки, горячая вода, нож поострее; да что угодно, — можете смело обращаться ко мне.

Лили посмотрела ему в глаза.

— Хорошо.

Еще один долгий жалобный стон потряс стены дома, когда Лили распахнула дверь в комнату Терезы. Бедняжка лежала на сыром матрасе, опираясь на локти. Ее лица почти невозможно было рассмотреть за огромным животом, волосы на голове торчали в разные стороны, как у тряпичной куклы.

— И куда все подевались, черт возьми? — закричала она

— Прошу прощения?

— Я кричу уже целый час так, что у меня разболелась голова, — заявила Тереза раздраженно. — Неужели я должна рожать тут этого младенца од…

Она вновь издала громкий вопль и схватилась за живот.

— Боже праведный! — услышала Лили тихий шепот Эйвери, стоявшего за ее спиной. — Неужели она умирает? Может быть, послать за доктором?

— Нет и нет! — воскликнула Лили и, схватив с перекладины у изножья кровати полотенце, утерла им лоб корчившейся в схватках женщины. — Ближайший доктор находится в Клив-Кроссе, в двадцати милях отсюда. И она вовсе не умирает. У нее самые обычные роды.

— Я умираю! — протестующе взвыла Тереза.

Лили не обращала на ее вопли внимания. За последние пять лет ей достаточно часто приходилось принимать новорожденных, и она знала, что слабость являлась в таких случаях куда более грозным симптомом, чем гневные выкрики.

— Кажется, вы говорили, что уже присутствовали при родах раньше, — обратилась она к Эйвери.

— Да, верно. — Он стоял в дверном проеме, неловко переминаясь с ноги на ногу, его рослая широкоплечая фигура выделялась ярким пятном на фоне стены. Он так и не успел заправить рубашку в брюки. — Только та женщина… та женщина вела себя куда тише, чем эта. — Он указал на Терезу.

— Нельзя ли поменьше болтать? — задыхаясь, проговорила Тереза. — На тот случай, если вы не заметили, мой ребенок вот-вот появится на свет! И какого дьявола он вообще тут делает? Он такой же гад и подлец, как все мужчины!

Она выхватила из рук Лили мокрую тряпку и что было силы швырнула ее в Эйвери. Тот еле успел увернуться. Тряпка угодила в стену за его спиной.

Эйвери уставился на горничную, пораженный и обиженный. Ему всегда казалось, что Тереза относилась к нему с искренней симпатией. Он относил ее на руках вверх и вниз по лестнице, всегда любезно здоровался с ней и справлялся о ее самочувствии, и вот теперь она лежала тут, ворочаясь на своих подушках, и смотрела на него так, словно именно на нем лежала вина за ее нынешнее бедственное положение.

— Он останется в коридоре, — успокоила ее Лили.

— Нет, — произнес Эйвери, однако его голосу недоставало твердости. Он подобрал с пола влажное полотенце, боком протиснувшись в комнату, сунул его в протянутую руку Лили и снова отступил назад. — Я останусь здесь на тот случай, если вам понадобится помощь. По крайней мере до тех пор, пока не появится Мери.

Тереза испустила еще один вопль. Лили мельком взглянула на Эйвери — его лицо приняло пепельный оттенок. Так вот чего стоит вся пресловутая отвага бесстрашного исследователя, подумала она про себя, не в силах удержаться от усмешки. Она отошла от Терезы, призывавшей все мыслимые и немыслимые кары на мужчин, и подвинула ему деревянную табуретку.

— Вам лучше сесть, пока вы не упали в обморок.

— Я не собираюсь падать в обморок, — ответил Эйвери, однако ей показалось, что он скорее пытался убедить себя, чем ее. — Я еще ни разу в жизни не лишался чувств и не стану делать этого теперь!

— Эй! — крикнула Тереза, видимо, почувствовав новый прилив сил. — Вы же сказали, что он останется в коридоре.

— Охотно, — отозвался Эйвери. Он перенес табуретку в темный коридор и устало опустился на нее. В полумраке его фигура напоминала огромную мрачную статую.

— Тише, дорогая, — нараспев проговорила Лили, вернувшись к Терезе, чтобы вытереть пот с ее лба. — У тебя все идет замечательно. Просто замечательно. Ты такая храбрая.

— Как будто у меня вообще есть выбор!

Быстрое ритмичное постукивание каблуков на лестнице возвестило о появлении Мери. Горничная протиснулась в комнату мимо Эйвери, держа в одной руке медный чайник, из которого на пол выплескивалась вода, а в другой — маленькую, плотно закрытую жаровню. Чистые простыни, перекинутые через плечо, придавали ей сходство с мумией, с пояса на талии свисал острый охотничий нож.

— Я все принесла, мисс Бид, — запыхавшись, выговорила она. — Все.

Мери поставила чайник и жаровню на пол, швырнула ножны с лезвием к изножью кровати и одним движением плеча стряхнула с себя свернутые в рулоны свежие простыни. Затем она бросила взгляд на Терезу, которая снова принялась охать и стонать, и боязливо осведомилась:

— Не могу ли я удалиться?

— Трусиха! — вскричала Тереза.

— Мне, пожалуй, и вправду лучше уйти, — елейным голоском пропищала Мери. — Так я только еще больше ее расстраиваю.

— Ладно, иди, — ответила Лили, взяв в руки охотничий нож и с довольным видом осмотрев его блестящую поверхность при свете свечи. Оно сверкало, как начищенное серебро. У Эйвери все поплыло перед глазами. Мери, получив позволение удалиться, тут же исчезла.

— Неужели вы собираетесь использовать это? — в ужасе пробормотал Эйвери.

— Она ничего не почувствует, — заверила его Лили и захлопнула дверь перед его носом.

Последующие часы тянулись для Эйвери бесконечно долго. Отдельные вспышки яростной брани, доносившейся из-за двери, перемежались долгими периодами напряженной тишины. Несколько раз Эйвери довелось услышать, как Тереза в самых ярких и образных выражениях расписывала, что она сделает с тем парнем, который ее обрюхатил, если тот, к своему несчастью, снова попадется ей на глаза.

Вскоре даже эти громогласные заверения стихли, и теперь безмолвие нарушало только тихое, умиротворяющее бормотание Лили, которое чередовалось со звуками, связывавшимися в сознании Эйвери с неимоверными усилиями. Он вынул из кармана часы Карла и отметил про себя время, невольно задаваясь вопросом, сколько раз предки Карла отмечали по этим часам момент появления своих детей на свет " не придется ли когда-нибудь и ему самому следить за тем, как минутная стрелка медленно ползет по их гладкой поверхности из слоновой кости, прислушиваясь к звукам родовых схваток Лил… его жены.


Дверь распахнулась на пороге стояла Лили, держа в перепачканных кровью руках крохотный сверток. В комнате за ее спиной в постели лежала Тереза. Глаза ее были закрыты, грудь еле заметно поднималась и опускалась. У него закружилась голова

— Вот сказала Лили. — Прижмите малышку к себе покрепче, ее нужно держать в тепле.

Ее. Эйвери уставился на сверток, который протягивала ему Лили, однако ничего не мог рассмотреть. Во всяком случае, ничего такого что бы напоминало бы «ее», хотя бы приблизительно.

— Я еще не приготовила для нее жаровню.

— Что? — спросил он. — Уж не собираетесь ли вы ее поджарить?

Она рассмеялась — о, что за дивный, дивный звук!

— Heт я хочу приготовить для них колыбельку перед самой жаровней, чтобы им было сухо и тепло. Обычно мы используй для этой цели духовку в плите, где выпекается хлеб, но она уже давно остыла.

— Для них?

— Да. — Лили просияла. — У Терезы двойня.

Тереза зашевелилась в постели. Лили бросила беглый взгляд через плечо.

— Вот. Возьмите ее и держите поближе к себе.

Онемев от изумления, не в силах произнести ни слова, он крохотное создание, которое Лили положила ему на руки. Она ободряюще улыбнулась: все оказалось просто, не правда ли? Второй малыш, похоже, немного тянет с появлением на свет, — призналась она, нагнувшись к нему но все будет отлично, вот увидите. Зачем ей понадобилось его успокаивать? Ведь это же был всего-навсего ребенок! Уж ребенка-то он мог удержать на руках!

— Вы готовы мне помочь или будете стоять там, болтая с там… А-а-а вдруг резко вытянулась, ухватилась за железные поручни по обе стороны от нее и, запрокинув голову, снова зашлась криком.

— Тереза говорила мне, что она ирландка. — И с этой загадочной, как будто бы не относящейся к делу фразой Лили закрыла дверь.

Эйвери смотрел на темно-лиловое личико малышки, сморщенное, словно прохудившийся чулок. Одной ладонью он мог без труда обхватить ее голову и почти всю верхнюю часть туловища. Ему доводилось видеть новорожденных щенят почти такой же величины.

Он осторожно откинул край простынки с ее личика. Малышка начала извиваться, и вскоре из-под неплотно прилегавших пеленок показался крохотный кулачок. Эйвери завороженно разглядывал маленькую ручку, уже сейчас поражающую совершенством форм: едва намечавшиеся ногтевые пластинки на конце каждого пальчика, сморщенную ладошку, хрупкое запястье.

Он наклонился к ней поближе. Ресницы у нее были не больше, чем усики у бабочки, — скорее, лишь слабый намек на них, оттенявший темные круглые щечки. Он закрыл глаза, вбирая в себя такой теплый, такой земной запах абсолютной новизны, и затем дотронулся до щеки, такой нежной и мягкой.

Уникальность и неповторимость этого крохотного существа, которое он держал в своих руках, переполняли его душу благоговейным трепетом, пробуждали в нем изначальную потребность стать для нее опорой и защитой. Насколько сильнее была бы эта потребность, если бы он держал в руках свое собственное дитя?

Дверь снова распахнулась. На пороге с торжествующей улыбкой на губах стояла Лили, держа в руках еще один сверток с новорожденным.

Он опустил глаза на свою подопечную.

— Если бы она была моей, — задумчиво сказал Эйвери, — я бы сделал все от меня зависящее, чтобы защитить и уберечь ее от бед. Никто бы не посмел забрать ее у меня. Никогда. Могу в том поклясться.

Улыбка исчезла с лица Лили, она нахмурилась и исподлобья бросила на него непримиримый взгляд. Их короткое перемирие подошло к концу, враждебность и страстная тоска, которые лежали в основе их отношений, снова всплыли на поверхность.

— И я тоже, — ответила она.

Глава 20

Наутро гроза стихла. Свежий ветер разогнал остатки облаков, оставляя за собой ясное, чистое небо.

Лили завтракала в библиотеке при закрытых дверях. Она призналась Эйвери Торну в таких вещах, которые никогда бы не решилась доверить никому другому. Она открыла ему причины, которые побудили ее присоединиться к Движению за права женщин и принять столь трудное для нее решение никогда не выходить замуж. Однако она была не готова к такой бурной реакции на свои слова, к его обвинениям в том, что ее выбор — а следовательно, и выбор ее матери — был эгоистичным и опрометчивым. Он был настолько убежден в собственной правоте, настолько равнодушен к горю матери, потерявшей своих детей… и тем не менее она его понимала.

Она оставалась в библиотеке до самого вечера.

Ей незачем было прятаться от него. Эйвери покинул дом еще до рассвета и, переступив порог жилища Драммонда, предложил ему свою помощь в любом деле, к которому тот сочтет его пригодным, — лишь бы оно требовало усердного, напряженного труда и задержало его до самого вечера подальше от усадьбы. Драммонд с радостью пошел ему навстречу.

Он послал Эйвери работать вместе с косарями на лугу позади конюшни, где они дружно сгребали сено в скирды, наваливая сверху все новые охапки, отчего стог становился все выше и выше.

Следующая неделя в Милл-Хаусе прошла сравнительно спокойно. Франциска оставалась у себя в спальне без каких-либо извинений или оправданий. Тереза не отпускала от себя Кэти и исполненную раскаяния Мери, которые наперебой восторгались ее малышами. Эвелин, считавшая своим долгом развлекать Полли Мейкпис, взяла на себя роль хозяйки дома. Как ни странно, но обе дамы с удовольствием проводили вместе долгие часы. От их попыток помирить Лили и Эйвери пришлось на время отказаться, поскольку было чрезвычайно трудно подстроить встречу людей, которые редко находились в доме в одно и то же время. Бернард оказался предоставлен самому себе.

Когда Эйвери наконец удалось совладать со своими чувствами, он понял, что, избегая Лили, он тем самым оставил своего юного кузена одного в обществе женщин. Поэтому за день до приема у Камфилдов Эйвери отправился на поиски Бернарда.

Мальчика не оказалось ни в его комнате, ни в библиотеке — когда он задал вежливый вопрос Лили, то услышал короткий ответ из-за закрытой двери, — ни в гостиной. Наконец миссис Кеттл указала ему на чердак над вторым этажом того крыла дома, где обычно помещались слуги.

Направляясь по узкому коридору на половину слуг, Эйвери вдруг сообразил, что ему придется пройти мимо спальни Терезы, так как приставная лестница, которая вела на чердак, находилась в самом его конце. Он осторожно приблизился к открытой двери, готовый к тому, что Тереза начнет швырять в него мокрыми тряпками или даже острыми предметами.

Из комнаты доносилось приглушенное воркование трех женщин. Глядя прямо перед собой, он собрался было пройти мимо.

— Мистер Торн! — Голос Терезы настиг его в нескольких шагах от лестницы. Непохоже было, что она лишилась рассудка, однако осторожность все равно не помешает. — Мистер Торн, идите посмотрите на малышей! В конце концов, ведь это вы помогли им появиться на свет!

Эйвери не мог позволить подобным слухам распространяться по дому беспрепятственно. Поэтому он вернулся назад и заглянул в комнату.

Тереза сидела на постели, обложенная по меньшей мере полудюжиной подушек. Волосы ее покрывал какой-то нелепый кружевной чепец, не подходивший ей ни по возрасту, ни по размеру, на плечах красовалась пушистая розовая шаль. По обе стороны от кровати расположились Мери и Кэти, каждая из них держала в руках по младенцу. Все они просияли, едва увидев его.

Эйвери откашлялся.

— Как вы себя чувствуете, Тереза?

— О, просто превосходно, мистер Торн! — отозвалась Тереза восторженно, ее пальцы кокетливо поигрывали лентами чепца. — Вы не хотите взглянуть на детишек? Ведь вы почти что сами приняли их…

— Нет, — ответил он твердо, входя в спальню. — От меня не было никакого толка. Это мисс Бид приняла ваших малышей. Я стоял за дверью.

Тереза шутливо погрозила ему пальцем:

— Да полно вам, сэр! Я-то помню совсем другое. Вы просто скромничаете, только и всего. Вы были моей опорой, источником силы в час испытаний. Стоило мне только на вас взглянуть, как мне тут же становилось ясно, что все будет в порядке и ничего дурного со мной не случится. — Она кокетливо взмахнула ресницами.

Право, эту женщину невозможно было понять.

— Вы только полюбуйтесь на малышей, сэр! — весело прощебетала Мери и протянула ему крохотное существо, которое держала в руках, чтобы он мог получше его рассмотреть. Кэти, звонко рассмеявшись, последовала ее примеру. Эйвери наклонился и обвел беглым взглядом каждого из младенцев. Оба они сейчас больше всего походили на две маленькие ожившие брюквы.

— Какая прелесть, — произнес он наконец.

— Вы не хотите ее подержать, сэр? — спросила Кэти.

Тут малышка приоткрыла свой крохотный ротик и разревелась, громким, пронзительным плачем выражая свое недовольство. Эйвери недоуменно уставился на нее, пораженный тем, как такое маленькое создание может быть таким громогласным. И красным — ее сморщенное личико быстро приняло оттенок темно-лилового баклажана. И сердитым — она испустила еще один душераздирающий вопль. По-видимому, она унаследовала характер своей матери.

К его удивлению, Кэти как будто вовсе не обращала внимания на то, что ребенок в ее руках заходился криком.

— Вот, возьмите. — Она поднесла девочку к его лицу.

— Нет. — Он понизил голос. — Я… я не могу. Мои руки… — Он протянул к ней ладони и смущенно произнес:

— Они ужасно грязные. Такими руками нельзя дотрагиваться до младенцев.

Лица горничных вытянулись.

— А! — протянула Тереза разочарованно и пожала плечами. — Ну ладно, как-нибудь в другой раз.

— Да, — тут же согласился Эйвери. — В другой раз. Милые… э-э… очень милые дети.

Он кивнул Терезе и поспешно удалился, пока они снова не успели его позвать.

Он услышал шаги Бернарда еще раньше, чем увидел его. Что-то ворча себе под нос, мальчик тащил тяжелую подзорную трубу к одному из окон на чердаке Милл-Хауса.

Эйвери пошел вслед за ним. К его удивлению, на чердаке не было хлама, если не считать нескольких видавших виды сундуков, старого шкафа, в котором не хватало одной дверцы, обшарпанного буфета и огромной, покрытой плесенью кровати с пологом на четырех столбиках, совершенно не к месту поставленной в самой середине помещения.

Бернард, который не заметил его появления, установил подзорную трубу перед окном и теперь был занят настройкой окуляра.

— Привет, Бернард! — бодро сказал Эйвери, подойдя к укромному уголку, который парень устроил для себя.

Перевернутая маслобойка заменяла стол, стопки книг были свалены в кучу вокруг выброшенного за ненадобностью кресла, а на полу стоял глиняный кувшин, от которого исходил запах прокисшего куриного бульона.

Вздрогнув от неожиданности, мальчик поднял глаза и улыбнулся, увидев кузена.

— О, Эйвери! А я-то думал, что вы снова отправились работать вместе с людьми Драммонда. Я как раз пытался вас найти с помощью вот этого. — Он любовно потрепал ладонью старую, чудовищных размеров подзорную трубу.

— Ты, наверное, часто сюда приходишь? — спросил Эйвери, указывая на немое свидетельство его посещений в виде множества обглоданных корок и промасленных оберток от сандвичей, которыми был усыпан пол вокруг его кресла.

— Да, вроде того, — ответил Бернард. — Глупо, не правда ли? Я имею в виду, что мне так не терпелось снова оказаться дома, со своими родными, а теперь, когда я здесь, все так отличается от того, к чему я привык, что порой мне хочется побыть одному.

Эйвери прекрасно его понимал. Он и сам испытывал то же чувство, когда был ребенком. Как он рвался провести хотя бы несколько дней в Милл-Хаусе и в то же время как нуждался в нескольких часах одиночества, чтобы глубже осмыслить все события дня, впитать в себя каждый запах, каждую мелкую подробность, каждый дюйм этого места! Лишь став взрослым, он стал чувствовать себя свободнее в обществе других людей, да и то лишь очень немногих хороших знакомых. Он с трудом сходился с людьми и потому очень дорожил теми друзьями, которые у него были.

На миг в его памяти снова возникло грустное лицо Карла. Как он страдал из-за того, что не сумел его спасти! Иногда посреди ночи он снова возвращался мыслями в тот роковой день, прослеживал по карте их путь через заснеженные равнины Гренландии, задаваясь вопросом, почему Карл находился по правую, а не по левую сторону от него, и не следовало ли ему настоять на том, чтобы они двигались гуськом. И опять, уже в который раз, его охватывало чувство вины, отравляя ему душу, лишая сна и превращая его сердечную привязанность к Карлу в тягостное бремя, от которого он не мог избавиться. Тогда он снова перечитывал письмо Лили — этот образец спокойного сочувствия и безупречной мудрости.

Только все ее письма — в том числе и то, которое произвело на него столь неизгладимое впечатление — давали ложное представление об этой женщине. В конце концов, она отнюдь не была непогрешимой в своих суждениях. Напротив, ей были присущи чисто человеческие слабости. Она намертво приковала себя цепями к покойной матери со всеми ее горестями и устроила из этой печальной судьбы крестовый поход. В сердце Лили не оставалось места для любви.

— Разумеется, вам здесь всегда будут рады, — произнес Бернард. — То есть я хочу сказать, хотя дом на самом деле и не мой, но…

Эйвери озадаченно уставился на подростка, пока не сообразил, что тот неверно истолковал его молчание.

— Тебя это почему-то задевает? — спросил Эйвери, прекрасно отдавая себе отчет в том, что, будучи внуком Горацио, мальчик имел больше прав на Милл-Хаус, чем Лили или даже он сам.

— А? — Бернард изумленно моргнул. — Нет, ничуть.

Эйвери почувствовал облегчение. Он уже собирался уговорить Лили дать мальчику место в доме, если он того захочет. Впрочем, в этом случае, как прямой наследник Горацио, Бернард мог позволить себе выкупить Милл-Хаус у Лили.

— Я имею в виду, — продолжал Бернард, — что здесь и впрямь очень красиво, но, по правде говоря, сам я предпочитаю городскую жизнь. Беспорядочное существование без всяких удобств не для меня.

— Вот как? — Эйвери задумался над его словами. Ему почему-то казалось, что Бернард во многом напоминает его самого в том же возрасте, с присущей ему жаждой приключений, стремлением доказать на деле свои способности, испытать свою силу и выносливость. — Может оказаться, что в некоторых случаях такое «беспорядочное существование без всяких удобств» придется тебе даже по вкусу.

— Нет, никогда. Не то чтобы я не восхищался от души вашими подвигами. Вы молодец, настоящий герой, но это не то будущее, о котором я мечтаю для себя. Нырять в мельничной запруде — одно дело, а сражаться с крокодилами где-нибудь в Ниле — совсем другое.

Он говорил правду. Ни в его голосе, ни в выражении лица не было заметно ни малейших следов огорчения.

— И чем же ты хочешь заняться, Бернард? — спросил Эйвери, усевшись на подлокотник кресла. Мальчик опустил голову и робко произнес:

— Я бы хотел стать актером.

— Актером? — изумился Эйвери.

— Да, — ответил Бернард. — Я был бы рад попробовать себя во многих ролях, самых разных, все равно — героев или негодяев. Возможно даже, что когда-нибудь я сам напишу пьесу. Думаю, из меня выйдет неплохой драматург. — Его улыбка выдавала легкое замешательство. — Вам это кажется глупым, да?

— Нет, — ответил Эйвери осторожно.

Он считал это не самым удачным выбором, но, памятуя о собственной молодости и том давлении, которое оказывал на него в течение многих лет Горацио, твердо знал, что никогда не станет лепить другого человека по своему образу и подобию. Каким бы ни было решение Бернарда, он готов его поддержать.

Нет ничего глупого в том, чтобы стремиться к намеченной цели. Глупо только бороться за то, чего тебе все равно никогда не получить.

Эйвери нахмурился — он и сам толком не знал, что имел в виду: свои виды на Милл-Хаус, виды Лили на Милл-Хаус или собственные виды на Лили. Последнего он уже не мог больше отрицать. Она всецело завладела его душой. Он всегда был честным человеком и намеревался оставаться таковым даже с самим собой.

Он протер оконное стекло кончиком рукава. Отсюда, с высоты, можно было увидеть большую часть поместья. Прямо под окнами до самой мельничной запруды тянулся клином фруктовый сад. Позади него на зеленом лугу паслись овцы, похожие на белоснежные коробочки зрелого хлопка. Поле за конюшней было усеяно стогами сена, каждый из которых не уступал по размерам небольшому дому. В небольшом огороженном загоне серая в яблоках кобылка безмятежно пощипывала траву.

Он всегда считал это место своим по праву. А Лили Бид думала, что оно принадлежит ей.

— Твои побуждения достойны всяческих похвал, Бернард, — произнес Эйвери. — Мои, к сожалению, далеко не столь благородны. Я позволил вовлечь себя в соперничество с женщиной, будущее которой целиком зависит от того, сумеет ли она заполучить единственную вещь, которую я когда-либо желал в жизни.

— По-моему, у вас не было выбора.

— Выбор есть всегда.

— Вы не станете сознательно причинять ей боль, — сказал Бернард. — Если вы одержите победу, вы ведь не допустите, чтобы с ней случилось что-нибудь дурное?

Это предположение должно было оскорбить Эйвери, однако он видел, что мальчик искренне озабочен будущим Лили.

— Я сделаю для нее все, что в моих силах, — ответил он тихо. — Никто не собирается силой выставлять ее из дома, Даю тебе слово.

— Скажите, вы… — Мальчик искоса взглянул на него. — Вы подумали над моим предложением?

— Каким предложением? — спросил Эйвери.

— Чтобы вы и мисс Бид поженились, — ответил Бернард. — Тогда многие вопросы решатся сами собой.

— Я так не думаю. — Эйвери покачал головой. — Мы так же мало подходим друг другу, как вода и масло, пчелы и осы, пламя и лед. У меня никогда не было настоящей семьи, но то немногое, что я имею, неразрывно связано с именем Торн. Я горжусь этим именем, Бернард. Оно воплощает для меня нечто важное, что нужно хранить и оберегать. Мисс Бид не придает никакого значения ни знатности рода, ни положению в обществе — словом, ничему из того, что дорого мне. Будь на то ее воля, она сожгла бы дотла все фамильные архивы, заявив при этом, что так от этих никчемных бумажек будет хоть какой-то толк.

— Не правда.

— Она не ценит ни одной из тех вещей, которые ценю я. — Он произнес эти слова в отчаянной попытке вычеркнуть ее навсегда из своих мыслей и своего сердца, лишний раз убедить себя в том, насколько безнадежной была его… его любовь. — Лили Бид ни во что не ставит ни меня самого, ни мои дела, будь то в прошлом, настоящем или будущем.

— Вы ошибаетесь. ^,

— В самом деле? — отозвался Эйвери, в голосе его слышались тоска и одиночество.

Бернард поднялся с места, на его юном загорелом лиц появилось упрямое выражение.

— Пойдемте со мной.

— Послушай, Бернард, у меня нет никакого желания…

— Пойдемте со мной.

Его настойчивость так поразила Эйвери, что он повиновался. Они спустились по лестнице и медленно направились по коридору мимо комнаты Терезы. Затем они покинул жилые комнаты прислуги и углубились в заброшенные коридоры, находившиеся прямо под его апартаментами.

— Куда мы идем? — спросил Эйвери.

Бернард не ответил и молча вел его за собой через пустое крыло дома туда, где начинался двойной ряд дверей, за которым, если память ему не изменяет, находился бальный зал.

Эйвери грустно улыбнулся. Еще подростком он считал глупым тщеславием устраивать бальный зал в доме, который был задуман как самое заурядное жилище фермера. Он даже спрашивал себя, как часто здесь на самом деле давались балы. Он переступил порог комнаты в тот момент, когда Бернард откинул последнюю из тяжелых портьер цвета слоновой кости, закрывавших окна и спускавшихся от потолка до самого пола, и застыл на месте, ошарашенно осматриваясь по сторонам.

Взрослый экземпляр водяного буйвола касался лапой начищенных до блеска половиц, застыв в такой позе навеки благодаря искусству таксидермиста. Рядом чучело тигра удобно разлеглось между манекеном в боевом наряде маори и другим — в одежде бедуина. Крокодил, чьи стеклянные глазки зловеще поблескивали в лучах солнечного света, проникавшего в окно, казалось, наслаждался здесь весенним теплом. Вдоль стен по периметру были расставлены длинные столы и стеллажи, на которых рядами располагались его находки, каждая из которых была снабжена аккуратно надписанным ярлыком.

Все, что он когда-либо присылал Бернарду, нашло свое место в этом зале! Более хрупкие предметы были укрыты стеклянными колпаками, а с тех из них, которые находились на открытом воздухе, недавно убрали пыль. На ярлыках, надписанных таким знакомым, безошибочно узнаваемым для него женским почерком, были указаны год, регион и обстоятельства приобретения того или иного артефакта.

Он лишился дара речи, не зная, что следовало сказать в подобной ситуации. Парень даже и не подозревал, что именно он только что с ним сделал. Ни одна женщина, движимая исключительно чувством долга, не стала бы прилагать столько усилий, чтобы вести летопись жизни мужчины, к она не питала ни малейшего уважения. Здесь, перед его глазами, находилось неопровержимое свидетельство того что Лили Бид никогда не относилась к нему с пренебрежением — ни тогда, ни теперь.

Однако это все равно ничего не меняло. Разве у них могло быть общее будущее? Он так хотел иметь семью, детей, которые носили бы его имя…

Не сказав ни слова, Эйвери крупными шагами вышел из комнаты, и гулкое эхо его шагов казалось отголоском его чудовищной утраты.

Глава 21

В конце концов Бернард так и не поехал на прием к Камфилдам. Сославшись на крайнюю усталость, он остался дома, взяв, однако, с матери слово отправиться туда без него. А поскольку остальные не смогли найти достаточно убедительного предлога, чтобы последовать его примеру, им волей-неволей пришлось заняться приготовлениями к торжеству. Как следствие этого, когда дамы заняли места в экипаже, который должен был доставить их в поместье Камфилдов, вид у них был настолько обреченный, словно они собирались на допрос, а не на вечеринку, что на удивление точно отражало настроение самого Эйвери. Всю дорогу они упорно молчали, и тишина нарушалась лишь периодическими приступами чихания у Эйвери. Они в конце концов стали настолько частыми и сильными, что Лили была вынуждена прервать молчание.

— Что с вами? — спросила она раздраженно. Тем же раздраженным тоном он ответил:

— Это все проклятые лошади.

— Лошади?

Он едва мог различить ее очертания в полумраке кареты. Капюшон плаща скрывал ее лицо, и только темно-алые губы виднелись в свете фонарей, покачивавшихся по бокам экипажа.

— У меня ужасная аллергия на этих животных, — бросил он в ответ.

Если даже она узнает о его слабостях, какое это теперь имеет значение? Она и так уже всецело завладела его сердцем, этим до отвращения чувствительным органом.

Его признание вывело ее из задумчивости. Она наклонилась к нему.

— Но я думала, что…

Что именно думала Лили, так и осталось для него тайной, поскольку она тут же снова плотно сомкнула губы и отвернулась, упорно храня молчание весь остаток пути.

Сразу по прибытии на место Лили выскользнула через дверь напротив, а Эйвери помог Франциске и Эвелин выйти из экипажа. К тому времени, когда он поднялся с ними по ступенькам к парадному крыльцу, Лили уже исчезла в доме.

Эйвери переступил порог и внимательно осмотрелся по сторонам. Камфилд явно вложил немалые средства в перестройку дома. Извилистая лестница с резным орнаментом поднималась вверх от выложенного мрамором пола. Огромные букеты цветов стояли в причудливо украшенных урнах по обе стороны от сдвоенных дверей, ведущих в необъятных размеров танцевальный зал, вся мебель в котором — по крайней мере насколько мог заметить Эйвери — была отодвинута к стенам, чтобы освободить место для гостей.

Гостей здесь было много — даже слишком много. Добрая сотня их сновала по комнате из угла в угол, о чем-то весело переговариваясь, теснясь и толкая друг друга с нарочитой неловкостью журавлей в брачный период — шеи гордо выпрямлены, подбородки выпячены вперед, глаза окидывали оценивающим взором проходящих мимо гостей, а те, в свою очередь, оценивающе разглядывали их самих.

Как ни странно, но это человеческое стадо, похоже, получало от подобного времяпрепровождения немалое удовольствие. Лица горели от возбуждения, губы расплывались в улыбке, время от времени раздавался чей-то звонкий смех, сопровождаемый звоном бокалов и дорогого фарфора, довершая этим картину общего веселья.

Лили нигде не было видно. С угрюмым сознанием долга Эйвери проводил Франциску и Эвелин вдоль длинного ряда собравшихся, коротко кивнул Камфилду, склонился мимоходом к ручкам обеих его сестер и наконец, к своему облегчению, достиг конца зала. Где же Лили?

Он недовольно поморщился, когда обе барышни Камфилд буквально вцепились в его рукава, и только вмешательство их брата избавило Эйвери от их чрезмерного внимания. Он вынул из кармана часы. Прошел всего лишь час, а он уже испытывал смертельную скуку.

— Должна признать, Эйвери, что ты прекрасно выглядишь в вечернем костюме, — игривым тоном заметила Франциска. — Как хорошо, что тебе так быстро удалось найти портного, чтобы он снабдил тебя всем необходимым!

— Гм…

— Как всегда, ты образец красноречия. Кто на самом деле писал твои рассказы, дорогой?

Франциска и не ждала от него ответа. С пылающим румянцем на щеках и блестящими от возбуждения глазами она окинула взглядом толпу, невольно напомнив ему лису, попавшую в курятник.

— Я знаю, тебя это утомляет, но, пожалуйста, постарайся держаться с остальными как можно любезнее. Лили будет гораздо легче, если все графство узнает, что ты на ее стороне.

— Я всегда любезен, — ответил он. — Кроме того, Лили не нуждается в моей поддержке. Ей ровным счетом наплевать на этих людей и их мнение, иначе она бы не стала разгуливать по всей округе в штанах — только не спорь со мной, Франциска! — и смущать прислугу своими речами. Должно быть, она и сейчас в этом своем тряпье. Только розового цвета.

— Гм… — Улыбка Франциски выглядела подозрительно самодовольной.

— Да куда она подевалась, черт возьми? Тебе не кажется, что ей следовало бы проводить больше времени рядом с тобой?

— Осторожнее, дорогой, — посоветовала ему Франциска. — Ты стал слишком уж раздражительным. Если ты посмотришь вон туда, то без труда ее обнаружишь.

Эйвери осмотрелся по сторонам и заметил среди толпы Мартина Камфилда. С сияющим от удовольствия лицом тот беседовал с какой-то брюнеткой, чья стройная спина была почти полностью обнажена. Дама начала медленно поворачиваться в его сторону. Эйвери пожалел, что Лили не могла видеть, как этот тип распускал слюни при виде… Лили!

Да, это была Лили, облаченная — или, вернее, разоблаченная — в до ужаса откровенное платье из полупрозрачного черного шелка, надетое поверх блестящего чехла телесного цвета. Корсаж и юбка были украшены вышивкой в виде черных роз, с каждой из которых ему подмигивали темные гагатовые бусины. Ее шея и плечи возвышались, подобно полированному янтарю, залитому лунным сиянием, над мерцающей тканью, плотно облегавшей бюст. И куда только, черт возьми, она спрятала свои штаны?!

— Твои глаза, дорогой, — прошептала ему на ухо Франциска, еле сдерживая смех. — Они вот-вот вылезут из орбит.

— Откуда оно взялось? Лили не может позволить себе такой дорогой наряд.

— Верно, зато я могу. Нам пришлось перешить его по ее фигуре. Как ни жаль мне в том признаваться, но Лили с ее иссиня-черными волосами это платье идет гораздо больше, чем мне.

— Нет. Ты ошибаешься.

— Потише, дорогой. Ты сейчас напоминаешь мне ревнивого мужа. И боюсь, что так оно и есть. — Она подняла на него глаза и улыбнулась. — Те взгляды, которыми одаривали ее остальные джентльмены, никак не назовешь неодобрительными. Остальные джентльмены? Эйвери вскинул голову и, насупившись, обвел взглядом зал — по крайней мере полдюдюжины мужчин, стоявших рядом с Лили, с нескрываемым тересом разглядывали ее.

— Неслыханная дерзость! Неужели никто в этом графстве не имеет понятия о хороших манерах? Как они смеют смотреть на нее так, словно она… она…

— Женщина?

Эйвери ответил не сразу. Ему стоило немалого труда побороть внезапное желание сорвать с себя пиджак, подойти к или, накрыть им ее плечи и вынести ее на руках вон из этого дома!

— Она выглядит чрезвычайно соблазнительно, ты не находишь?

Черт бы побрал эту Франциску! Она была права. Лили и впрямь источала вокруг себя соблазн. Темноволосая, величавая, со смуглой кожей и экзотической красотой, она казалась столь же чужой в этой толпе, как черный лебедь в стае белых цапель.

— Тебе не следовало заставлять ее надевать это платье, Франциска. Она, должно быть, чувствует себя ужасно неловко от того, что привлекает всеобщее внимание.

Франциска пожала плечами:

— Непохоже, чтобы она испытывала неловкость Скорее она даже получает от этого удовольствие.

И это тоже было правдой, дьявольщина! Глаза Лили сияли, губы были слегка приоткрыты, словно она собиралась что-то сказать, или прошептать кому-то на ушко любовное признание, или кого-то поцеловать, что и вовсе уже было полной нелепостью. Ведь они же находились посреди бального зала! Эйвери провел рукой по волосам и, движимый стремлением восстановить прежние отношения с Лили, но в первую очередь боязнью опоздать, извинился перед Франциской и стал пробираться сквозь толпу.

Музыканты в противоположном конце зала как раз начали настраивать свои инструменты. Пожалуй, он мог пригласить Лили на танец, воспользовавшись случаем хотя бы ненадолго заключить ее в объятия, прижать к своей груди. В тот момент она была одна, хотя несколько мужчин по-прежнему не сводили с нее глаз.

— Лил… мисс Бид?

Она повернулась к нему с выражением облегчения, смешанного с беспокойством.

— Эйвери?

Никогда еще она не называла его по имени. В ее устах оно звучало так чудесно, так искренне и тепло, наводя на мысль о давнем и тесном знакомстве, и ему во что бы то ни стало захотелось его продолжить.

— Ваше платье…

— Да? — Брови ее приподнялись, и когда он не произнес больше ни слова, она переспросила:

— Так что насчет моего платья?

— Оно… — Соблазнительно? Вряд ли он мог сказать ей это прямо в лицо. Мило? Слишком банально. — Франциска говорила мне, что вам оно идет гораздо больше, чем ей. Думаю, она была совершенно права.

В ее темных глазах вспыхнули веселые искорки.

— А вы, оказывается, льстец!

Он почувствовал, как его щеки вспыхнули жарким румянцем.

— Я только хотел сказать, что сегодня вечером вы выглядите бесподобно.

— Как настоящая леди.

Леди? В этом откровенном наряде?

— Ну… да, вид у вас очень женственный. Лили рассмеялась и покачала головой. От ее прежней настороженности не осталось и следа.

— А вы, я вижу, и впрямь начисто лишены дипломатии. Я имею в виду, что вы всегда говорите прямо то, что думаете, как только какая-нибудь мысль приходит вам в голову.

Он нахмурился:

— Вы… вы считаете это моим недостатком? Она снова покачала головой:

— Нет. Конечно, это подчас ставит в неловкое положение окружающих, и я не уверена в том, что именно так подобает держать себя в обществе, однако я скорее предпочту услышать от вас правду, нежели ложь. — Ее улыбка была полна сладковатой горечи. — По крайней мере так мы сможем избежать всяких недомолвок в наших отношениях.

Эйвери сделал шаг вперед, чтобы взять ее руку в свою, едва не столкнувшись при этом с одной из находившихся рядом дам.

— Лили…

— Мистер Торн! — проворковала дама, схватив его за рукав. — Я так рада снова с вами встретиться, хотя боюсь, что вы сочтете подобное признание с моей стороны неприличным.

Эйвери окинул взглядом пышную копну белокурых волос, затем посмотрел прямо в зеленые глаза молодой женщины. Кто она такая, черт возьми? За ее спиной стояла Франциска с извиняющимся выражением на лице, а рядом с ней — Мартин Камфилд.

— Да, я вас слушаю, мисс… э-э… мисс? Красавица обиженно надула розовые губки:

— Мистер Камфилд представил нас друг другу полчаса назад.

Он ждал.

— Андреа Мур! Дочь лорда Джессупа! — подсказала ему девушка, чуть ли не подпрыгивая на месте от нетерпения.

Камфилд завладел рукой Лили и увлек ее за собой в центр круга. Дьявольщина! Не иначе они собрались потанцевать.

— Мистер Торн!

Он посмотрел на белокурую девушку, которая то и дело взмахивала десницами. Очевидно, ей что-то попало в глаз.

— Джессуп, говорите? Ах да, помню. И что вам от меня нужно? — спросил он.

Она уставилась на него в крайнем замешательстве:

— Я… я…

И отчего эта девица вдруг замолчала, чтобы ей пусто было? Эйвери бросил взгляд на Франциску, которая только пожала плечами. Андреа Мур проследила за его взглядом и с явным облегчением увидела Франциску.

— Прошу прощения, мисс Торн. Я вас не заметила. Как поживаете?

— Благодарю вас, неплохо, мисс Мур, — медоточивым голоском проворковала Франциска. — Кстати, не помню, успела ли я поздравить вас с тем, что плакаты, на которых запечатлен ваш прелестный образ, развешаны в витринах магазинов по всему Лондону? Я вижу, вы оставили далеко позади себя всех столичных красавиц.

Девушка жеманно улыбнулась, однако Эйвери упорно ее не замечал. Он смотрел мимо Андреа в ту сторону, где только что кружились в вальсе Лили и Камфилд. Теперь их там уже не было.

— Ну разве это не чудо, Эйвери? — спросила Франциска.

«И куда только они могли скрыться, черт бы их побрал?» — недоумевал про себя Эйвери. Независимо от политических взглядов Лили обязана была заботиться о своей репутации.

— Я к тебе обращаюсь, — произнесла Франциска уже более требовательным тоном.

— О чем ты, Франциска?

— Я спрашиваю: разве не чудо, что мисс Мур, любимица всего Девона, стала самой знаменитой среди всех профессиональных красавиц Лондона?

— Профессиональных красавиц? Откровенно говоря, Франциска, я всегда считал тебя здравомыслящей женщиной, но в данный момент не могу понять, о чем ты тут болтаешь. С вашего позволения, дамы. — Он отвесил любезный поклон Франциске и стоявшей с раскрытым от изумления ртом блондинке и отправился на поиски Лили.

— Ну, я вам доложу! — воскликнула Андреа Мур, дочь лорда Джессупа, признанная царица лондонских балов, едва Эйвери отдалился на порядочное расстояние. — Какой грубиян! Он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла по рассказам.

— Он ищет Лилиан Бид, — пояснила Франциска. — Вы, наверное, уже видели ее. Черные как смоль волосы, кожа — будто взбитые сливки, глаза — темные как ночь, фигура — словно у какой-нибудь греческой бо…

— Неужели он не знает, кто я такая? — бесцеремонно прервала ее Андреа. — Что ж, мисс Торн, если верить слухам, в Кенсингтоне есть по крайней мере пять закрытых мужских клубов, где за меня каждую ночь поднимают бокалы.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, дорогая. — Франциска успокаивающе потрепала разъяренную девушку по руке. — Однако Эйвери редко бывает в городе. Какая жалость, не правда ли?

Эйвери провел в бальном зале десять минут, тщетно пытаясь найти Лили и Мартина Камфилда, затем вышел в коридор и начал по очереди открывать все двери. Несколько небольших гостиных предназначались для игры в карты, еще одна комната использовалась в качестве гардероба, а соседнее помещение, куда он хотел было ворваться, служило уборной для дам, как откровенно заявила ему некая почтенная седовласая леди. Он застал по крайней мере три влюбленные пары в весьма пикантных позах, о чем те, без сомнения, еще долго будут сожалеть, однако среди них не было той, которую он искал. На всем этаже оставалась лишь одна-единственная комната, куда он еще не успел заглянуть, и… — тут он посмотрел в сторону изящной винтовой лестницы — едва ли у нее хватит безрассудства, чтобы подняться наверх.

Он открыл дверь в темное помещение и просунул туда голову. Будучи уверенным в том, что ему удалось краешком глаза уловить какое-то слабое движение, он напряг слух, уже собираясь переступить через порог. Если Камфилд был здесь, в темноте, вместе с ней…

— Позвольте мне зажечь для вас свет, старина.

Эйвери резко обернулся и чуть было не столкнулся с хозяином дома. Камфилд протянул руку к бра на стене, включил газовую лампу, и комната тут же озарилась ярким светом. Это оказалась библиотека, обставленная кожаной мебелью, увешанная тяжелыми бордовыми портьерами и обклеенная оливкового цвета обоями в полоску.

— Почему бы вам не войти? — спросил Камфилд, жестом предложив ему следовать за собой.

Эйвери повиновался.

Мартин извлек из внутреннего кармана пиджака портсигар, одним щелчком открыв серебряную крышку, и протянул гостю:

— Не желаете ли сигару? Кубинскую.

На лице его не было заметно ни малейших следов враждебности. Напротив, вид у него был чрезвычайно благодушный — точь-в-точь образцовый хозяин дома. Если бы сам Эйвери обнаружил, что какой-то малый шастает по коридорам Милл-Хауса, открывает повсюду двери и вообще ведет себя неподобающим образом, вряд ли он стал бы предлагать ему сигары. Судя по всему, ему предлагалось вести себя по-джентльменски, и впервые в жизни Эйвери мысленно проклял эту навязанную ему так некстати роль.

— Да, спасибо.

Он взял у Мартина сигару вместе с зажигалкой и раскурил ее быстрыми, короткими затяжками. Отменная сигара.

— Бренди? — спросил Камфилд.

— Нет, благодарю вас.

— Полагаю, вам такого рода вечеринки покажутся скучными и утомительными после всех ваших приключений? — Улыбнулся Мартин, тоже раскуривая сигару.

— Вовсе нет.

— Мои сестры — на тот случай, если вы этого не заметили, — просто без ума от вас.

— И вы, конечно, хотите меня предостеречь? — осведомился Эйвери, надеясь, что он нашел неплохой предлог для ссоры. Теперь ему наконец стало ясно, почему они сидели в библиотеке Камфилда, беседуя с глазу на глаз, как цивилизованные люди.

— Бог ты мой, конечно, нет! — воскликнул Мартин. — Признаться, для меня было бы большим облегчением, если бы хоть одну из них удалось сбыть с рук. К тому же я ничего против вас не имею. Громкое имя, прекрасная старая фамилия. Ради всего святого, делайте, что вам заблагорассудится, если только вы в этом заинтересованы.

Обезоруженный, Эйвери снова затянулся сигарой.

— Нет, я в этом не заинтересован.

— Я так и думал, — отозвался Камфилд грустно и после короткого молчания добавил:

— Как вы находите наш дом?

— Он очень мил.

— Наша семья живет здесь вот уже четыре года. — Он вдруг рассмеялся. — Мы, Камфилды, родом из Дербишира. Наше фамильное поместье является майоратом[12], поэтому мне пришлось переехать сюда и основать новую династию. И надо признаться, я изрядно в этом преуспел. Более того, я даже подумываю увеличить свои владения. Однако сложность в том, что вся земля в округе уже имеет своих хозяев, кроме Милл-Хауса.

— У Милл-Хауса есть хозяин.

— Да, — согласился Камфилд, — но кто он? Мисс Бид или вы? Полагаю, через несколько недель я буду знать точно, с кем мне предстоит иметь дело.

— Кто вам об этом сказал? — спросил Эйвери.

— Мисс Бид.

— Я вижу, вы с ней на короткой ноге. — Эйвери небрежно стряхнул пепел в серебряную пепельницу.

— С кем?

— С мисс Бид. Доверяете друг другу, ну, и так далее. Камфилд моргнул, словно то направление, которое принял их разговор, застало его врасплох.

— Да, она чудесная женщина. Очень умна и прекрасно разбирается в современных методах ведения фермерского хозяйства.

Его слова ни на миг не ввели Эйвери в заблуждение. У него был долг перед Лили… Впрочем, он был для нее никем, напомнил себе Эйвери, и не имел никакого права выпытывать у Камфилда подробности их отношений. Но теперь это уже не могло его остановить. Существовала лишь одна причина, по которой мужчина мог поддерживать близкие отношения с женщиной, которая, как ему было известно, поклялась никогда не выходить замуж, и ради блага самого же Камфилда будет лучше, если он никогда не узнает о взглядах Лили на брак. А, чтоб его…

— Каковы ваши намерения в отношении мисс Бид? — процедил сквозь зубы Эйвери, которому уже надоело ходить вокруг да около.

— Мои намерения? — Камфилд изумленно воззрился на него, с оттопыренной нижней губы свисала сигара. — Я вас не понял.

— Да полно вам, старина! У мисс Бид нет никого, кто бы мог позаботиться о ее интересах, а поскольку она живет с моей семьей… — Он умолк.

— У меня нет никаких намерений в отношении мисс Бид, — ответил Камфилд, все еще слегка ошеломленный. — Я восхищаюсь ею и уважаю ее, но не более того.

— Тогда зачем же вы приезжали к ней в гости вместе с сестрами? Камфилд смущенно покраснел.

— Мои сестры хотели видеть… э-э… вас и таким образом поневоле встретились с мисс Бид. Я уже говорил им о том, что они вели себя до отвращения заносчиво, — поспешно добавил он. — Я имею в виду, что никто не требует от них, чтобы они стали для этой девушки закадычными подружками, так ведь? Но отдельные визиты время от времени, приглашения на более или менее элитарные приемы и тому подобное не могут причинить им вреда, а мне окажут неоценимую помощь.

— Помощь? — переспросил Эйвери обманчиво мягким тоном.

— Да, именно, — ответил Камфилд. — Пожалуй, теперь я уже могу признаться вам в том, что хочу предложить щедрую сумму за Милл-Хаус. Поддерживать приятельские отношения с владельцем поместья, на которое ты положил глаз, — дело весьма выгодное. — Он улыбнулся Эйвери. — Или с его будущим владельцем. Ну, так как насчет бренди?

— Нет. — Эйвери зло ткнул сигару в хрустальную пепельницу. — Стало быть, все ваши любезности в адрес мисс Бид объяснялись простым расчетом?

— Да, — согласился Камфилд весело. — Ради всего святого, старина, неужели вы хоть на миг могли допустить, будто за этим что-то кроется? Да, конечно, мисс Бид по-своему очень привлекательная девушка, но она определенно не из тех, за кем можно всерьез ухаживать, а Бог свидетель, старина, я джентльмен и никогда не позволил бы себе предложить женщине ничего, кроме законного брака. Даже такой женщине, как Лилиан Би…

Он так и не успел договорить ее имя.

Лили пригладила волосы и ущипнула щеки, чтобы те порозовели, прежде чем покинуть дамскую уборную. Одна из горничных Камфилдов снабдила ее ниткой и иголкой, с помощью которых она сумела пришить к платью Эвелин оторвавшуюся кружевную оборку — памятку, оставшуюся от одного неуклюжего сквайра, который настоял на том, чтобы потанцевать с миссис Торн. Это занятие отняло у Лили больше времени, чем она предполагала, судя по взгляду, брошенному ею на стенные часы. Впрочем, она об этом нимало не жалела.

Не считая нескольких увлеченных ее речами дам, которые обступили ее, требуя, чтобы она непременно сообщила им о дате следующего собрания Коалиции за права женщин, Лили почти ни с кем не разговаривала. Один молодой человек пригласил ее на танец, но самодовольный вид, с которым он поглядывал при этом на своих друзей, словно похваляясь неожиданной удачей, быстро отбил у нее всякую охоту танцевать. Когда очередной кавалер подошел к ней, чтобы предложить тур вальса, она вежливо отказалась. У Эвелин неожиданно разболелась голова, и она по совету хозяина дома удалилась в одну из спален наверху. Франциска мелькала в толпе, словно светлячок на ночном лугу, привлекая к себе восторженные взоры присутствующих джентльменов, а что до Эйвери Торна, то когда она видела его в последний раз, он склонился в поклоне перед статной фигурой Андреа Мур.

Лили вдруг остановилась в нерешительности на пороге бального зала, так как не хотела увидеть Эйвери, держащего в объятиях другую женщину, пусть даже речь шла всего лишь о танце.

Что за глупости! У нее не было на него никаких прав. Более того, все ее сентиментальные домыслы касательно его сердечной доброты и чуткости были основаны, как оказалось, на самом банальном случае аллергии. Собравшись с духом, Лили уже собралась войти в зал, как вдруг услышала голос Мартина, доносившийся из-за приоткрытой двери рядом с ней:

— Она определенно не из тех, за кем можно серьезно ухаживать, а Бог свидетель, старина, я джентльмен и никогда не позволил бы себе предложить женщине ничего, кроме законного брака. Даже такой женщине, как Лилиан Би…

Его слова были прерваны глухим звуком удара.

Лили вспыхнула от смущения, щеки покрылись жарким румянцем, распространявшимся по телу с быстротой степного пожара. Она резко обернулась, едва не столкнувшись при этом с одной из барышень Камфилд — Молли? На лице девушки промелькнуло неприязненное выражение, и тут же ее губки снова сложились в заученную улыбку хозяйки светского салона.

— А, это вы, мисс Бид! Надеюсь, вам у нас нравится? Должно быть, вы ищете место, чтобы подышать свежим воздухом. Обычно мы…

Вдруг дверь рядом с ними распахнулась и оттуда, пошатываясь, вышел Мартин Камфилд. Он прижимал ладонь к левой щеке, но между пальцами отчетливо просматривался темный синяк. Его испуганный взгляд переметнулся с сестры на Лили, и бледное лицо покрылось густым румянцем.

— Мартин! — воскликнула Молли Камфилд. — Что случилось с твоим глазом?

— Я… э-э… как ни глупо это звучит, но я в темноте наткнулся на дверь, — пробормотал он. — Пожалуй, мне следует пойти на кухню и поискать там лед.

Камфилд поспешно скрылся в коридоре.

— Ну и ну! Прежде Мартин никогда не был таким неловким. Любопытно, с чего бы вдруг…

Девушка хотела еще что-то добавить, но тут появился Эйвери. Он, нахмурившись, вышел из библиотеки, костяшки его пальцев были красными.

— Мистер Торн! — ахнула Молли. — Что случилось с вашей рукой?

— Ударился о дверь, чтоб ей пусто было! — проворчал он на ходу.

Глава 22

— Вам не кажется, что нам следовало бы настоять на том, чтобы Франциска вернулась домой вместе с нами? — спросила Лили, когда затянувшееся молчание в карете стало совсем уж невыносимым.

— Может быть, — ответил Эйвери, глядя в окно на проплывающий мимо деревенский пейзаж, — только от этого все равно не было бы никакого толка. Она имела сегодня огромный успех.

— А Эвелин? Вы уверены, что она покинула прием раньше нас?

Она едва различила в темноте его кивок.

— Да. Кто-нибудь из соседей наверняка отвез ее домой. Не думаете же вы, что она решится оставить Бернарда одного больше чем на час?

Не зная, что ответить, она промолчала и задумчиво посмотрела на него. Лунный свет озарял лицо Эйвери холодным сиянием, от которого, как ни странно, его смуглая кожа казалась еще темнее на фоне белой накрахмаленной рубашки и белоснежного галстука. Слегка взъерошенные ночным ветерком волосы ниспадали ему на лоб. Он был классическим олицетворением мужественности, и даже модный костюм не разрушал это впечатление, а лишь подчеркивал его рост, ширину плеч и мощную мускулатуру.

Вне зависимости от того, одобрял он ее поведение или нет, она была ему небезразлична, сколь бы непостижимым или неуместным это ни казалось. Радость овладела ее существом, и впервые в жизни она не стала противиться этому чувству.

— Зря вы его ударили, — заметила она.

— Кого? — Эйвери ответил слишком быстро, и Лили поняла: он ждал от нее именно этих слов.

— Мартина Камфилда. Я как раз была в коридоре и слышала, что он сказал, или, вернее, собирался сказать.

— Что за странное обвинение! — Эйвери усмехнулся и тут же громко чихнул. — Я джентльмен и не привык бить хозяина дома, в котором нахожусь. А вам бы я советовал оставить эту манеру подслушивать у дверей. Это только еще больше распаляет ваше и без того слишком пылкое воображение.

Однако теперь Лили уже точно знала, что не ошиблась, и никакие его слова уже не могли ничего изменить.

— Вы ударили его потому, что вам показалось, будто он играет моими чувствами, — ответила она.

Эйвери посмотрел на нее. Черты его лица невозможно было различить в полумраке экипажа, однако светлые волосы поблескивали в лунном сиянии, словно редкий металл в реторте алхимика.

— Если бы я действительно хотел кого-то ударить, — произнес он медленно, — то полагаю, что это одно из очень немногих оправданий для подобного поступка. Нужно быть последним подлецом, чтобы так пренебрегать чувствами дамы.

— Раз уж речь зашла о том, при каких обстоятельствах один джентльмен может ударить другого, не позволите ли вы мне взглянуть на дело с несколько иной стороны?

— Гм…

— Что, если джентльмен, который решил вступиться за честь дамы, неверно оценил степень ее увлечения? Допустим, названная дама с самого начала знала о том, что некто ухаживал за ней лишь для того, чтобы облегчить себе путь к будущим деловым переговорам. Может ли в таком случае джентльмен избить хозяина дома и при этом считать свой поступок оправданным?

— Один-единственный удар едва ли подходит под определение «избить хозяина дома», — возразил Эйвери.

— Понимаю.

На какое-то время в карете воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным постукиванием пальцев Эйвери по подоконнику и его периодическими приступами чихания.

— Вы позволили Мартину Камфилду вовсю увиваться за вами, заранее зная, что он делал это лишь для того, чтобы втереться к вам в доверие? — не выдержал он.

— Да.

Она чуть наклонилась к нему, однако не могла различить выражения его лица, поскольку лунный свет падал на него сзади.

— Но почему?

— Потому, что он единственный мужчина, который когда-либо оказывал мне знаки внимания, — откровенно заявила Лили, надеясь, что темнота скроет ее румянец. — И кроме того, вряд ли его холодные любезности означают, что он «увивался за мной вовсю». Ваш поцелуй был куда более… — Лили вдруг умолкла, придя в ужас от собственных слов, и забилась в самый угол экипажа. У нее перехватывало дыхание от его близости, запаха накрахмаленного белья, вида его гладко выбритого подбородка, на который как раз в этот миг упал луч света, звука его низкого раскатистого голоса.

— Камфилд просто глупец, — пробормотал наконец Эйвери и поднял руку. Лили затаила дыхание, а он осторожно провел пальцами по длинной пряди волос, упавшей ей на плечо. — Холодные любезности, говорите? Должен ли я…

Его губы приблизились к ней, и она потянулась им навстречу. Кончики его пальцев, коснувшись ее щеки, скользнули ниже, к подбородку, и приподняли ее лицо.

Он не мог не заметить, не мог не почувствовать, как велика была ее любовь к нему. Только это все равно не принесло бы им счастья…

— Кто смог бы остаться равнодушным при виде вас? — размышлял он вслух.

Она придвинулась к нему еще ближе, и тогда он как бы нехотя снова дотронулся пальцами до ее щеки.

Она закрыла глаза и прижалась щекой к его дрожащим пальцам, которые поглаживали ей кожу, скользили по векам, плавно обводили контур ее нижней губы.

— Лили… — Судя по голосу, Эйвери улыбался. — Вы так чертовски прекрасны. Я бы хотел…

Она сама хотела того же, однако не могла позволить ему выражать словами мечты, которым все равно не суждено было осуществиться. Слишком многое стояло между ними — дом, наследство и, что самое главное, будущее, которое они не могли разделить: он — потому, что никогда не согласится жить с ней иначе, как только в законном союзка, а она потому, что не желала быть игрушкой в руках мужчину

— Молчите, прошу вас! — взмолилась Лили глаза ее наполнились слезами. Она не хотела, да что там — просто не могла допустить, чтобы это дивное мгновение когда-нибудь кончилось. Лили повернула лицо навстречу теплой ладони гладившей ей щеку, и поцеловала ее в самую середину. Она почувствовала, как он замер, и туг же оказалась в крепком кольце его объятий, прижавших ее к груди с такой силой что у нее затрещали ребра. Одна его рука поддерживала ей затылок другая обвилась вокруг ее талии. Его губы коснулись ее виска, затем щеки и наконец краешка рта.

— Боже правый, Лили! Вы зажгли во мне…

— Пожар! — вдруг закричал Хоб со своего места на козлах кареты. — Боже всемогущий! Конюшня горит!

Лили отпрянула от Эйвери, вскочила на ноги и высунулась в окно, пытаясь разглядеть конюшню Милл-Хауса. Один из огромных стогов сена на лугу позади нее пылал словно — сильный огонь маяка. Порывы ветра раздували огромные языки пламени, которые уже лизали карниз с южной стороны. С конька крыши поднимались вверх смертоносные струйки дыма, исчезая в темном ночном небе.

Однако Хоб уже вовсю хлестал кнутом лошадь. Кобыла рванулась вперед, и Лили непременно выпала бы из окна если бы его сильные руки не поймали ее и не втащили обратно.

— Так вы можете убиться, — проворчал Эйвери.

Он посадил ее на сиденье напротив, стянул с себя парадный пиджак, сорвал с шеи белый шелковый галстук безнадежно смяв при этом жесткий накрахмаленный воротник.

Экипаж сильно накренился на неровной дороге, когда Лили вновь прильнула к окну, не в силах отвести взгляд от конюшни.

— Мои лошади! — Голос ее срывался. — Мои лошади… Эйвери крепко стиснул ее руку.

— Не подходите близко к конюшне! — приказал он. — Мне нужны сильные мужчины. Ступайте к Драммонду и найдите полевых рабочих. Разыщите ведра. Качайте насосом воду. Делайте что хотите, только, черт побери, держитесь подальше от конюшни! Вы меня поняли?

— Мои лошади!

Он с силой встряхнул ее за плечи:

— Я сам выведу ваших проклятых лошадей, клянусь вам! Ну же, дайте мне слово!

Она коротко кивнула. Тогда Эйвери выпустил ее и открыл дверь экипажа как раз в тот момент, когда Хоб потянул на себя вожжи. Он спрыгнул с подножки, упал, быстро вскочил на ноги и помчался к горящему зданию. К этому времени уже половина крыши была охвачена бордюром из оранжевого пламени, и было слышано шипение прожорливого огня, поглощавшего дерево.

Экипаж резко остановился. Хоб соскочил с козел и тоже бросился к конюшне. Где-то раздался звон колокола, оповещавший всех, кто мог его услышать, о пожаре. Она распахнула дверь и спрыгнула на землю. Ее каблук застрял в подоле платья, порвав тонкий шелк. Чуть не плача от досады, Лили побежала к конюшне.

Она была не слабее любого мужчины в Милл-Хаусе. Ведра стояли возле конюшни, а кухонный насос находился слишком далеко отсюда, чтобы с его помощью можно было накачивать воду. Однако рядом с конюшней имелся колодец, из которого наполняли корыта, чтобы напоить лошадей.

Она подобрала юбки и побежала вперед.

Слава Богу, что сезонные рабочие оказались на месте! Двадцать взрослых мужчин, не считая подростков, нанятых на время июньской жатвы, уже сновали между горящим стогом сена и конюшней, словно муравьи, однако действия их не отличались слаженностью и пользы от них было мало. Некоторые из них били одеялами по стерне, чтобы загасить огонь, другие лили воду там, где этого вовсе не требовалось.

Если огонь доберется до амбара, Милл-Хаус сгорит дотла. Тогда Мартин Камфилд сможет просить за оставшееся пепелище любую сумму.

Эйвери тут же принялся выкрикивать приказания с таким решительным видом, что спустя десять минут у него уже имелась в распоряжении группа рабочих, рывших противопожарный ров между конюшней и амбаром, другая группа пыталась потушить пылающее сено, а водоносы поливали крышу конюшни. С каждой минутой воздух все больше сгущался в его легких, вставая комком в горле и сжимая стальными тисками грудь. Долгая поездка в душном, пропахшем лошадьми экипаже, дым и сухой жаркий воздух — все это, вместе взятое, неотвратимо приближало его к очередному приступу. Однако сейчас ему некогда было поддаваться слабости.

Неистовое ржание заглушало даже шум пламени. Копыта ударяли по дверям стойл, с треском ломали деревянные балки. Лошади Лили.

Эйвери сорвал с себя рубашку, погрузил ее в ведро с водой и обмотал вокруг головы, оставив открытыми только глаза. С трудом переведя дыхание, он смачно выругался и бросился в конюшню.

Вокруг него клубами вился дым, к счастью, пока еще не слишком густой, так что он мог различить задвижки на дверях стойл. Он распахнул одну из них и отошел в сторону. Кобыла, находившаяся в стойле, взвилась на дыбы, дико вращая глазами и перебирая копытами в воздухе. Эйвери хлопнул в ладоши, и животное испуганно отпрянуло назад, лязгая зубами и прядая ушами.

— Ты, безмозглое создание! — с трудом выдавил из себя Эйвери.

Он сорвал с лица рубашку и набросил на глаза кобыле, потуже завязав рукава под мордой, затем изо всех сил потянул за самодельные шоры и выволок ее в проход между стойлами. Тут он стащил с морды лошади рубашку и шлепнул ее по крестцу. Кобыла взбрыкнула и ринулась вон из конюшни.

Эйвери нагнулся вперед, ловя губами воздух. У него все плыло перед глазами, легкие сжимались от недостатка кислорода.

— Нет! — яростно процедил он сквозь стиснутые зубы и скрючившись, поплелся к следующему стойлу. Слава Богу, что у лошади, которая его занимала, хватило ума самой спастись бегством! Как только Эйвери отодвинул задвижку, животное тут же выскочило из конюшни и устремилось на свободу с такой скоростью, что копыта едва касались земли. Еще одно стойло, и еще одна лошадь. С каждым шагом пелена белого дыма становилась все гуще. Эйвери закашлялся, чем лишил свои пораженные параличом легкие того немногого драгоценного воздуха, который в них еще оставался. Он протянул дрожащую, покрытую потом руку к задвижке. И тут силы покинули его.

В стойле он заметил призрачный силуэт лошади, метавшейся по заполненной дымом темнице. Лили наверняка убьет его, если с ее питомцами что-нибудь случится. Он с трудом поднялся на колени. Впереди было еще два стойла с лошадьми. Он больше не слышал их ржания и вообще утратил способность воспринимать окружающее. Слабый гул, надвигавшийся на него с неумолимой быстротой, заглушил треск и шипение горящего дерева. Последние отчаянные призывы животных о помощи вдруг стихли, и он упал вниз лицом, опираясь на руки. Боль от соломы, пронзившей кожу на его ладони, на миг вернула ему ясность сознания.

Лили ни к чему было его убивать. Он и так умрет.

Она видела, как он вошел в конюшню. Даже в ярком свете пожара его лицо выглядело мертвенно-бледным над грязной мокрой рубашкой, которой он прикрыл рот и нос. Его мускулистые руки и крепкий торс лоснились от покрывавшего их пота, и он шел пригнувшись к земле, словно его мучила нестерпимая боль.

Спустя минуту из конюшни выскочила Индия, припадая задними ногами к земле и отбивая копытами тревожный отрывистый ритм. Затем она исчезла в ночи, а следом за ней, непрерывной цепочкой, огромный мерин и еще семь остававшихся в конюшне лошадей. Прочие должны были уже находиться на пастбище.

Лили трудилась не покладая рук, перекачивая воду насосом из колодца в ведра, а вокруг нее все ее надежды и мечты обращались в пепел посреди злорадного шипения трескавшихся деревянных балок и густого сладковатого аромата горящей травы. Мужчины что-то кричали друг другу, колокол звонил беспрестанно, призывая на помощь соседей. Где-то внутри конюшни жалобно заржала лошадь.

Один из сезонных рабочих, лицо которого покрылось волдырями из-за того, что ему пришлось трудиться слишком близко от источника огня, подошел к Лили и сменил ее у насоса. Он крикнул что-то своим приятелям, одновременно дергая за ручку насоса с силой, до которой ей самой было далеко. Лили поплелась прочь, и ноги сами привели ее к конюшне в надежде хоть что-нибудь разглядеть в задымленном помещении.

Прошло уже несколько минут с тех пор, как последняя лошадь вырвалась на свободу. Дым постепенно мутнел, собираясь у потолка и становясь чуть более разреженным внизу. Она наклонилась и заглянула внутрь.

Лошадь билась о двери стойла, звук ее отчаянного ржания и разлетавшегося в щепки дерева оглушил Лили. Где же Эйвери? Она, пошатываясь, вошла внутрь и распахнула дверь стойла.

— Эй! — крикнула она.

Спасенное животное, на губах которого уже выступила пена, а вокруг глаз появились белые ободки, ринулось к выходу, между тем как Лили, всхлипывая, ощупью добралась до последнего стойла и освободила его обитателя.

Эйвери… Боже правый, что с ним? Она начала лихорадочно осматриваться по сторонам и вдруг увидела его. Он лежал ничком в углу конюшни. В считанные мгновения она преодолела проход между стойлами и рухнула рядом с ним на колени. Схватив за руки, Лили перевернула его на спину. Лицо его потемнело, глаза были закрыты.

— Эйвери! — Она в отчаянии принялась бить его по щекам. — Эйвери!

Он глухо застонал, не открывая глаз. Она поняла, что он не сможет выбраться отсюда без посторонней помощи.

Лили закричала. Она кричала громко, долго, однако рев пламени заглушал ее голос с той же легкостью, с какой оно пожирало балки крыши, и ее отчаянные призывы о помощи сменились приступами судорожного кашля.

Ее никто не слышал, а бежать за помощью было уже некогда. У нее щипало в глазах, горло саднило от дыма. Ей придется вытаскивать его отсюда самой.

Лили схватила уздечку Индии с крючка рядом с ее стойлом и, опустившись на корточки, обвязала ею сначала один ботинок Эйвери, затем другой, оставив между ними несколько футов ненатянутой кожи. Затем она встала между его ногами, подхватила руками кожаные лямки и потянула его на себя. Его безжизненное тело сдвинулось всего на несколько дюймов. Тогда она, словно мул, впряглась в кожаную уздечку, закрепив ее на поясе, и направилась к выходу, моля Бога о том, чтобы тонкие лямки выдержали такую тяжесть. Тело Эйвери сдвинулось с места. Она сделала шаг, затем еще и еще, кашляя и задыхаясь. Из глаз ее струились слезы, опаленные дымом легкие жадно требовали воздуха. Так, фут за футом, Лили выволокла его по проходу между стойлами во мрак ночи и рухнула рядом с ним на колени, вся взмокшая от пота, не замечая, что ее нарядное платье превратилось в лохмотья.

У нее не было времени поддаваться слабости. Лили на четвереньках подползла к нему и приложила ухо к обнаженной груди. Где-то в самой глубине ее слабо билось сердце — пусть слабо, но все-таки оно билось! Она услышала свистящий звук, похожий на шум ветра в забитом сажей дымоходе, — это воздух с трудом вырывался из его легких.

Все еще задыхаясь, она подползла к нему сзади и, приподняв его, крепко обняла. Его голова, приникшая к ее плечу, чуть шевельнулась.

— Очнитесь, Эйвери! — Голос ее дрогнул, по щекам потекли слезы. — Да очнитесь же, черт возьми! — Всхлипнув, Лили слегка раскачивалась взад и вперед, крепко сжимая в объятиях его крупное тело. — Уж не собираетесь ли вы накричать на меня за то, что я посмела вас ослушаться, вы, несносный, самонадеянный…

Она плотно зажмурила глаза и до боли прикусила губу. Нет, он не мог умереть. Слишком много в нем было упорства, слишком много жизненной силы и стойкости. И она не хотела его лишиться. Она слишком горячо его любила.

— Я… джентльмен, — донесся до нее чуть слышный голос. — Я никогда не кричу на женщин.

Глава 23

Даже спустя, два дня после пожара в воздухе по-прежнему ощущался едкий запах влажного древесного угля. Лили, бродившая без цели по галерее второго этажа, остановилась и посмотрела в окно на почерневшие остатки конюшни, все еще тлевшие в последних лучах солнца.

Слава Богу, с Эйвери все будет в порядке! Сама мысль о том, что ей пришлось бы искать его тело на пепелище среди обгоревших балок древесины, повергала ее в ужас.

Усилием воли Лили выбросила это из головы. Эйвери непременно поправится. Он уже чувствовал себя гораздо лучше. Дыхание стало свободнее, кожа утратила зловещий серый оттенок. Единственным напоминанием о случившемся были длинные воспаленные ссадины, оставшиеся на его спине.

Каким-то образом им удалось удержать его весь вчерашний день в спальне. Правда, он осыпал бранью любого, кто осмеливался к нему войти, но тем не менее оставался лежать в постели. Однако сегодня утром, поднявшись задолго до нее, Эйвери приказал подать себе экипаж и уехал. Лили понятия не имела, куда он собрался и когда намерен вернуться обратно.

Впрочем, подумала она, ему сейчас предстояло столько дел и забот, не последней из которых было подыскать мастеров, чтобы отстроить заново его конюшни.

Его конюшни.

Взгляд Лили обратился к югу, в сторону луга. Там в угасавшем свете дня поблескивали стога, словно кучки золотых монет на зеленом сукне игорного стола. К счастью, в ту злополучную ночь ветер был слабым. Огонь не добрался до амбара и не перекинулся на остальное сено. Все могло обернуться и хуже. Новому владельцу Милл-Хауса достались бы тогда одни руины.

Но для бывшей хозяйки Милл-Хауса тот пожар оказался роковым. У нее просто не было средств на восстановление конюшни или возмещение ущерба от потери одной-единственной скирды сена. Под ее руководством поместье не только не принесло прибыли, но оказалось в долгу.

Она потеряла Милл-Хаус.

Странно, но эта мысль оставила ее равнодушной, словно она прочла об этом в книге, повествующей о каком-нибудь печальном эпизоде в жизни другого человека. Как такое могло случиться? Почему спустя короткое время после обильного дождя сено вдруг загорелось? Эти вопросы не давали ей покоя.

Погода стояла не настолько жаркая, да и сено не так долго находилось на лугу, чтобы успеть спрессоваться, что иногда приводило к самовозгоранию. В ту ночь на небе не было молний. Огонь вообще никак не мог оказаться поблизости от скирды, если только кто-нибудь умышленно ее не поджег, что она решительно отказывалась допускать.

Может быть, любовники устроили свидание при свете фонаря? Или кто-нибудь из детей сезонных рабочих тайком стянул сигарету и решил покурить, пока родители не видят? Искра упала на сено, оно тут же занялось, перепуганный подросток бросился бежать, и все мечты Лили, вся ее жизнь улетучились вместе с клубами дыма. Она потеряла Милл-Хаус.

И она навсегда потеряла Эйвери Торна.

Ей казалось, что ничто не могло причинить ей большую боль, чем утрата дома, однако она ошибалась. Когда она уедет отсюда, то лишится не только крыши над головой, но и всякого права видеться с Эйвери Торном. У них даже не будет предлога, чтобы встретиться снова, обменяться несколькими фразами — все равно, письменными или устными. Тонкая нить, связывавшая их в течение пяти лет, вдруг исчезла, оборвалась… нет, сгорела в огне.

Дрожь, возникшая где-то в самой глубине ее существа, постепенно распространялась по телу, набирая силу, и вот она уже стояла, охваченная судорогами, перед окном, уставившись невидящим взором наружу. Бессильные слезы струились по лицу Лили по мере того, как ею все больше и больше овладевало ощущение беспросветного одиночества.

Она уже никогда больше его не увидит — разве только издали, стоя, словно нищенка, на аллее в полуночный час и глядя на мощеную дорогу перед домом в ожидании, пока в ярко освещенном окне покажется его силуэт. А этого она ни за что себе не позволит, поскольку тогда он тоже может увидеть ее — женщину, на которой он должен был жениться и иметь от нее детей, которая должна была стать для него другом и советчиком. Она даже представить себе не могла, что сможет пережить подобные мучения.

Эйвери Торн. Она ценила его острый ум, с удовольствием обменивалась с ним колкостями, но главное, она любила его — да, теперь Лили могла себе в этом признаться. Она поняла это в тот момент, когда вытащила его из горящей конюшни.

Вероятно, она полюбила его вскоре после начала их переписки, подумала Лили. Он поднимал любую перчатку, которую она ему бросала, охотно обсуждал любую тему, затрагивавшуюся в ее письмах. И хотя зачастую этот человек ее раздражал, а иногда и просто доводил до исступления своими колкостями, но, вступив с ней в спор, он никогда не относился к ее мнению свысока. Напротив, каждое его слово свидетельствовало о его уважении к ней. Он никогда не пренебрегал ее замечаниями и не отвергал ее суждения только из-за ее принадлежности к женскому полу. О да, Эйвери порой отвергал их по причине неверных предпосылок или ложных доводов или же из-за того, что сам он называл ее «ослиным упрямством». Однако он никогда не позволял себе пренебрегать ею.

Девушка прижалась лбом к холодному стеклу, дрожь ее утихла, оставив пустоту в душе. Все ушло. Все пропало.

— Лили? — услышала она голос Франциски.

— Да?

Она даже не повернула головы.

— Лили. — Изящная женская рука схватила ее за запястье. — Лили, ты должна меня выслушать, — обратилась к ней Франциска. — Сегодня вечером я вас покидаю. Вернее, я собираюсь уехать уже через несколько минут.

— Да? — отозвалась Лили без особого интереса.

Франциска и раньше часто уезжала из дома под влиянием минутного настроения, пропадая где-то неделями, а то и месяцами лишь для того, чтобы так же неожиданно вернуться.

— Я не могу помочь тебе восстановить конюшни, — продолжала Франциска. — Я не стану лгать тебе, уверяя, будто…

— Но я тебя об этом и не просила! — воскликнула Лили, выйдя наконец из своей апатии.

— Не в этом суть, Лили, — ответила Франциска. — Я знаю, что ты меня об этом не просила, так же как и то, что если бы я сама предложила тебе деньги, ты бы скорее всего отказалась.

Пожалуй, я бы приняла их с радостью, грустно подумала Лили. Я и так уже лишилась всего. Что могут значить тут какие-то жалкие остатки гордости?

Франциска положила обе руки на плечи Лили, глядя прямо ей в лицо.

— При желании я могла бы собрать большую часть моего состояния и предложить тебе ссуду на ремонт. Но я не стану этого делать. Эти деньги нужны мне самой. — Ее пальцы крепче сжали плечи Лили. — Без них я не смогу вести тот образ жизни, к которому привыкла.

— Да, — согласилась Лили.

— Лили. — От напряжения в уголках губ Франциски проступили морщины. — Эти развлечения — .все, что мне осталось в жизни. Ты меня понимаешь?

Лили не поняла ее, но тем не менее утвердительно кивнула, отвечая скорее на мольбу в голосе своей собеседницы, чем на ее слова.

— У тебя есть еще так много, Лили. Лили высвободилась из ее хватки.

— О да. — Она горько улыбнулась. — Я и впрямь настоящий миллионер.

Франциска покачала головой, с трудом подыскивая слова.

— У тебя есть будущее. У тебя есть мечты. Я растратила попусту и то и другое, пытаясь унизить моего отца, и кончаю жизнь полной дурой, смущая покой трупа.

— У меня ничего не осталось, Франциска.

— Мальчик влюблен в тебя, Лили…

— Бернард? — грустно спросила Лили. — Детское увлечение. Это скоро пройдет. Я постараюсь обращаться с ним как можно бережнее.

— Нет, не Бернард. Эйвери.

Она лишилась дара речи.

— Нет, «влюблен» не то слово. — Голос Франциски звучал печально и задумчиво. — Он просто любит тебя. Страстно. Глубоко. Безнадежно.

— Ты, должно быть, ошибаешься.

— Иногда человеку дается только одна возможность, один-единственный миг, чтобы изменить всю свою жизнь. Не позволяй твоей гордыне уводить тебя с верного пути, Лили. Или твоему рассудку. Или твоему прошлому. Словом, ничему такому, что препятствует тебе найти свой… — она испустила короткий смешок, больше похожий на всхлипывание, — Эдем. Я сейчас же пойду и разыщу мальчика, Лили. Клянусь тебе.

Франциска развернулась и скрылась в коридоре, бормоча себе под нос:

— А она еще уверяет, будто у нее ничего не осталось…

— Я не знаю, что еще мы можем предпринять, — прошептала Эвелин на ухо Полли.

Они расположились на диване в гостиной, занимаясь для видимости плетением кружев, в то время как Бернард, сидя в кресле в дальнем углу комнаты, делал вид, что читает книгу.

— Милл-Хаус в последние дни не слишком подходящее место для любовных похождений, — согласилась Полли. — Пожар на конюшне у кого угодно способен отбить охоту к объятиям, а эти двое избегают друг друга, словно два кота в одном амбаре. Боюсь, нам придется оставить всякую мысль о том, что мисс Бид и мистер Торн со временем сумеют… — она исподтишка взглянула на Бернарда, все внимание которого было приковано к огромному тому в кожаном переплете, — поладить друг с другом.

Эвелин покачала головой:

— Я очень надеялась на такой исход, но, быть может, ради блага самой Лили это и к лучшему.

— Чепуха! — заявила Полли так громко, что Эвелин, бросив беглый взгляд на Бернарда, приложила палец к губам, призывая свою собеседницу говорить тише.

Полли покраснела, однако по ее вздернутому подбородку Эвелин догадалась, что та собирается высказать свое мнение и ее ничто не остановит.

— Если мисс Бид и в самом деле любит этого малого — а он кажется мне вполне порядочным молодым человеком, — но ничем не выказывает своих чувств, то это с ее стороны… ошибка. — Полли сделала паузу и откашлялась. — Любовь — это не столько награда, сколько возможность. Возможность достичь чего-то большего. И если кому-то, будь то мужчина или женщина, выпадает такая возможность, ею следует воспользоваться, как бы ни был велик риск. Любовь — самая важная вещь на свете, Эвелин. — Она подняла голову, словно смущенная тем, что ее слова невольно выдали ее. — Надеюсь, вы меня понимаете?

— Да.

— И вы со мной согласны?

— Да. — В голосе Эвелин появилась несвойственная ей твердость.

— Отлично! — Полли перевела дух. — Мисс Торн, пожалуй, больше других подошла бы для того, чтобы довести все это до сведения мисс Бид, однако она неожиданно снялась с места, а в этой комнате больше ни у кого нет ни опыта, ни природных талантов, чтобы взять на себя роль Купидона.

— Это верно, — вздохнула Эвелин. — И что же нам теперь делать?

Полли хлопнула ладонью по коленям. Бернард изумленно поднял на нее глаза.

— О, вам не стоит беспокоиться, даже если вы случайно пропустите узелок, мисс Мейкпис, — нарочито громко произнесла Эвелин. — Вы и так делаете большие успехи. — Она понизила голос:

— Пожалуйста, потише. Бернард будет так недоволен, если узнает о том, что мы тут затеваем.

Полли кивнула в знак согласия.

— Вы правы, — ответила она шепотом. — Итак, вернемся к мисс Бид. Думаю, первым делом нам надо выяснить, каковы ее планы на ближайшее будущее. Не могли бы вы сходить и привести ее сюда, Эвелин?

— Разумеется.

Поднявшись с дивана, она украдкой бросила взгляд на сына. Бернард перелистывал страницы книги. Эвелин, подойдя к комнате Лили, осторожно постучала ; в дверь, однако ей никто не ответил. Решив, что Лили, наверное, в библиотеке, она уже хотела было подняться на третий этаж, но вдруг услышала звук шагов в коридоре у себя над головой и остановилась, недоумевая, кто бы это мог быть. Эйвери занимал одну из комнат наверху, однако шаги были слишком легкими, чтобы принадлежать ему. Мери и Кэти не могли трудиться в такой поздний час, к тому же Тереза и ее двойняшки устраивали у себя обычный ежевечерний прием и вряд ли простили бы приглашенным их отсутствие. Значит, это была Лили.

Лили? Эвелин обязана была проверить свое предположение. Медленно, осторожно она поднялась на третий этаж, так же осторожно высунула голову из-за угла и окинула взглядом тускло освещенный коридор.

Лили нервно расхаживала взад и вперед перед дверью спальни Эйвери Торна, заламывая руки и что-то бормоча себе под нос. Время от времени она останавливалась, расправив плечи и подняв подбородок, но затем вновь опускала голову и принималась мерить шагами коридор. И почему она… Ну конечно!

Лицо Эвелин, уже начавшее расплываться в улыбке, вдруг застыло. Едва ли эта девушка осмелится на… на что бы то ли было, когда в доме столько людей. Что ж, подумала Эвелин с обычно несвойственной ей решимостью, в таком случае им остается только освободить дом — с возможно большим шумом и столь же громкими заверениями, что они вернутся не скоро.

Подхватив юбки, Эвелин на цыпочках спустилась по лестнице и, едва достигнув нижнего этажа, в первый раз со времен юности бросилась бежать. Схватив свою шляпу и накидку с вешалки в передней, она вихрем ворвалась в гостиную.

— В чем дело, Эвелин? — Полли была так напугана, что даже попыталась встать, забыв о гипсовой повязке на ноге.

— Нам… нам нужно… сейчас же… ехать в город, — задыхаясь, проговорила миссис Торн.

Услышав слова матери, Бернард поднял голову от книги.

— В Литтл-Хенти? — спросил он. Так назывался небольшой городишко на перекрестке двух дорог, все достопримечательности которого состояли из постоялого двора, лавки зеленщика и магазина мануфактуры. — А зачем?

— Нет, не в Литтл-Хенти, — ответила Эвелин. — В Клив-Кросс.

— Но ведь Клив-Кросс в двадцати милях отсюда! — изумился Бернард. — Сейчас уже восемь часов вечера. Неужели мы не можем отложить поездку до утра?

— Нет. Я хочу быть там с первыми лучами солнца, чтобы полюбоваться рассветом над гаванью. Это будет своего рода отдыхом для… для мисс Мейкпис.

Глаза Полли округлились от удивления.

— Ей, должно быть, ужасно скучно просиживать здесь целыми днями в этой коляске, а этот отвратительный запах мокрого пепла на кого угодно способен навеять тоску. Не правда ли, дорогая?

— Ах! — только и смогла проговорить Полли, широко раскрыв рот. — Да, разумеется.

— Вот видишь, Бернард? Сейчас же иди и собери в дорожную сумку самое необходимое, а потом разыщи Хоба.

— Ну ладно, — ответил Бернард, отшвырнув в сторону книгу и спустив с кресла длинные худые ноги. — Я пойду и передам мисс Бид, чтобы она тоже готовилась к отъезду.

— Нет! — воскликнула Эвелин, но, заметив ошеломленное выражение на лице сына, добавила с нервной улыбкой:

— Я имею в виду, в этом нет нужды. Мисс Бид с нами не поедет.

— Вот как?

— Завтра ей нужно будет повидаться с плотниками, которые прибудут сюда для ремонта конюшни.

— А кузен Эйвери? — спросил Бернард, подозрительно глядя на мать.

— Он тоже останется здесь, — ответила Эвелин невозмутимо. Единожды солгав, она вдруг обнаружила, что новая ложь стекала у нее с языка без особого труда. — Ты и сам должен понимать, Бернард, что именно он берет на себя все расходы по восстановлению конюшни. Разумеется, он пожелает присутствовать при разговоре, чтобы в случае нужды дать разумный совет.

Голос ее звучал куда более властно, чем обычно, и она видела, что ее слова и поведение сильно озадачили Бернарда. Эвелин мысленно молила Бога, чтобы мальчик не слишком донимал ее расспросами. Она была не настолько сильна, чтобы преодолеть слишком много препятствий сразу, а на сегодня их и так уже было более чем достаточно.

Бернард посмотрел на мать.

— Я возьму мою дорожную сумку.

Через двадцать минут Бернард, Полли и Эвелин уже стояли в парадном вестибюле, предварительно раструбив на весь дом о своем желании провести ночь за пределами Милл-Хауса.

Глава 24

Со стороны могло показаться, будто все фурии в одночасье покинули свое логово. Хлопали двери, чьи-то голоса громко отдавали приказания, по половицам стучали каблуки. Выглянув из спальни, Эйвери увидел Мери, сбегавшую вниз по лестнице с такой скоростью, что живот ее раскачивался из стороны в сторону. В одной руке горничная держана пару женских ботинок, в другой — дорожную аптечку.

— Что происходит? — осведомился он.

— Они все с ума посходили, вот что! — отозвалась Мери, подняв на него глаза. — Им вдруг взбрело в их дурацкие головы ехать в Клив-Кросс.

— Что, прямо сейчас, на ночь глядя? — изумился Эйвери.

— Вот именно, прямо сейчас! Хоб уже ждет их внизу у экипажа. Ну ладно. По крайней мере нам хоть одну ночь удастся поспать спокойно. У малышей Терезы очень здоровые легкие, — добавила она угрюмо и удалилась, оставив его стоять в одиночестве.

Эйвери вернулся к себе в комнату, откуда, к несчастью, не мог видеть дорогу перед домом. Он твердо решил не спускаться вниз, чтобы через оконное стекло наблюдать за их отъездом, и все же горькое сознание того, что они бросили его одного — нет, она бросила его одного! — бередило ему душу. Он был обижен на нее за то, что она уехала без предупреждения — пусть даже всего на одну ночь. Затем он вдруг вспомнил, что очень скоро Лили покинет этот дом не на время, а навсегда, и спросил себя, не оставит ли она его так же, как сейчас, — молча, не удостоив даже словом на прощание.

Терзаемый горем и досадой, Эйвери мерил шагами комнату и весь кипел от возмущения. Он услышал, как в последний раз хлопнула парадная дверь, часы в вестибюле пробили девять, со стороны лестницы для слуг послышались уже знакомые звуки шагов, а затем воцарилась тишина. Она окутала его, постепенно ширясь и увеличиваясь в размерах, ничем не нарушаемая и оттого еще более невыносимая. Эйвери опустился в кресло и подобрал книгу, лежавшую рядом с ним на столе. С отъездом Лили Милл-Хаус вдруг превратился в мавзолей. Он уже не был больше домом его мечты, он стал вместилищем погребальной утвари, воспоминанием об уже прожитой жизни.

Чепуха! Эйвери открыл книгу и начал перелистывать страницы, уставившись невидящим взором на поток лишенных смысла слов. Он просто склонен излишне все романтизировать. Очень скоро Милл-Хаус станет его собственностью, как это и должно было произойти с самого начала. Разумеется, он позаботится о том, чтобы Лили ни в чем не нуждалась — с ее согласия или без, — и спокойно заживет здесь, подыскав себе какую-нибудь достойную супругу, у которой не будет ни темных волос, ни черных как ночь глаз, ни губ, словно созданных мечтой художника, и которая народит ему целую стайку бледных худосочных ребятишек…

Неожиданно со стола ему на колени упало какое-то письмо. Эйвери посмотрел на его потрепанные края, на потертости, образовавшиеся в тех местах, где оно было сложено, на пятна грязи, оставшиеся на бумаге после путешествия через три континента, и осторожно взял его в руки. Конечно же, оно было от нее. Он возил его с собой повсюду с того самого дня, когда впервые его прочел. Тихо выругавшись, он вскочил с кресла. Сложенный лист бумаги выпал из его онемевших пальцев. Он схватил книгу и с силой швырнул ее через всю комнату.

Он не мог здесь больше оставаться. Даже несмотря на то что Лили не было рядом с ним, он все равно ощущал ее присутствие — в строках этого письма, в воздухе, которым она дышала, в своей душе, в своем теле и в своем сердце.

Эйвери шагнул к двери, чтобы догнать ее и силой вернуть назад, заставить ее сказать ему хоть слово на прощание, но только, ради всего святого, не бросать его вот так!

Он рывком распахнул дверь — и увидел Лили.

Чувствуя, что отвага вот-вот покинет ее, девушка нашла наконец предлог, чтобы вернуться сюда. Нужно было проследить за тем, чтобы ему подали обед, а ей не хотелось лишний раз беспокоить Мери или Кэти…

— Я никогда не переставал думать о вас.

Она услышала его голос, и земля вдруг начала уплывать у нее из-под ног. Должно быть, она просто видела чудесный сон, один из тех, от которых так не хочется пробуждаться. Выразительное лицо Эйвери отражало глубокое волнение, голос стал низким и умоляющим. Она приблизилась к нему, слегка приподняв подбородок и пытаясь прочесть по глазам его мысли.

— Я… — Он обратил взор к небу, как бы за поддержкой — или вдохновением. — Мне чертовски хочется вас поцеловать.

Меньше всего Лили ожидала услышать эти слова. Она зачарованно смотрела на него и даже бессознательно подошла к нему еще ближе, влекомая какой-то таинственной магнетической силой. Словно в ослеплении, затаив дыхание, она нетерпеливо ждала следующего мгновения. Она казалась себе чужой в собственном теле, чувствуя, как тревожно бьется сердце в ее груди, и прислушивалась к своему частому прерывистому дыханию. Обещание, содержавшееся в его словах, вместе с неприкрытой страстью в его взоре начисто лишили ее воли, и теперь она стояла перед ним, забыв о всякой гордости, готовая ответить на любое его желание, любую просьбу.

Она признала свое поражение и удивилась тому, что это не причиняет ей страданий.

— Позвольте мне вас поцеловать, — прошептал Эйвери.

Он протянул к ней руку и нежно, кончиками пальцев приподнял ей подбородок. Лили встала на цыпочки, закрыла глаза и услышала, как из груди его вырвался не то вздох, не то стон.

Его губы слегка коснулись ее губ. Он оторвался от нее на миг лишь для того, чтобы поцеловать ее снова, затем еще и еще, и каждый новый поцелуй был дольше и изощреннее предыдущего.

Теплые, влажные, бесконечно нежные поцелуи, сводившие ее с ума… Дразнящие, неспешные, сулившие неописуемое блаженство… Их было много — достаточно, чтобы возместить сполна те поцелуи, которыми они так и не обменялись в прошлом и которыми им никогда не суждено было обменяться в будущем. И с каждым из них она отдавала ему частичку своего сердца.

Кончики его пальцев осторожно скользнули по ее щеке. Он чуть отстранился, словно побуждая ее приоткрыть рот, и она с чувством признательности, почти облегчения почувствовала, как его язык игриво коснулся ее губ, а затем проник в темную глубину ее рта.

Постепенно его поцелуи становились все более властными, увлекая ее в стремительный водоворот острых ощущений. Она прильнула к нему, не в силах отказаться от этой сладкой муки, и вдруг колени ее подкосились, и она непременно упала бы, если бы он не подхватил ее на руки.

Эйвери крепко прижал ее к груди, не прерывая страстного, жаркого поцелуя, от которого Лили окончательно утратила способность рассуждать. Ее мысли перестали быть последовательными, и лишь один образ владел сейчас ее сознанием, с нежной и властной силой побуждая к действию. Ее охватила жгучая потребность быть как можно ближе к нему, стать его частью… слиться с ним в единое существо.

Лихорадочными движениями рук она принялась расстегивать разделявшую их рубашку, неумело дергая за пуговицы. Эйвери наблюдал за ней, тяжело дыша. Губы его сжались в тонкую линию, лицо было напряжено. Наконец, издав торжествующий возглас, она справилась с пуговицами и приложила ладони к горячей коже. Его гладкая мускулистая загорелая грудь бурно вздымалась под ее руками.

— Я хочу…

Он не дал ей договорить и с неистовой жадностью снова прижался к ее губам. Она просунула руки под рубашку и обняла его за талию.

Из груди его вырвался сдавленный крик. Он обхватил ее ягодицы и приподнял, прижимая к себе, и она со сладкой болью ощутила твердую плоть под тканью его брюк. Ладони Лили шарили по его атласной коже — от темных завитков волос на груди до плоского живота, под которым волнами переливались мускулы. Увлекаемая потоком новых ощущений, она ощупывала каждый дюйм его крепкого мужского тела.

— Поцелуй меня, — потребовал он, задыхаясь, и она охотно повиновалась его приказу.

Когда-то Лили высмеивала его склонность выставлять напоказ свою мужскую силу и лишь теперь поняла, что лгала и себе, и ему. Сейчас она упивалась ею. Она восторгалась его сильными руками, той нежностью, с которой эти руки изучали ее тело, ощущением от его языка, глубоко проникшего в ее рот, теплого и слегка отдававшего бренди, исходившим от него мускусным запахом возбужденного животного. Он подавлял ее своей близостью, и она наслаждалась силой и напором, его выдержкой и его страстностью.

Забыв обо всем на свете, она обвила руками его шею и инстинктивно прижалась к нему теснее, слегка покачиваясь в его объятиях. Пламя его нараставшего возбуждения передалось и ей, опаляя ее сомкнутые веки, и закружило ее в водовороте неистового плотского блаженства.

Неожиданно он прервал их поцелуй. Она отшатнулась, едва не потеряв сознание, однако он не дал ей упасть, одной рукой обхватив ее затылок, а другой крепко обняв за талию. Его бедра прижались к ее лону, и он только что не урчал от удовольствия.

Она открыла глаза и посмотрела на него. Она не желала ограничиваться пустыми обещаниями. Она хотела настоящей страсти.

Он тоже хотел этого.

Каждое мгновение этих объятий было ошибкой! Ему не следовало целовать ее. Ему не следовало дотрагиваться до нее, брать ее на руки, и, Бог свидетель, ему ни в коем случае не следовало прижимать ее к себе так.

Голова Лили тяжело опустилась ему на грудь, и в тот самый миг, когда он пытался собрать остатки воли, чтобы ее отпустить, их взгляды встретились.

Эйвери затаил дыхание, ожидая, пока ее взор снова обретет былую ясность, пока здравый смысл не изгонит соблазнительную томность из ее глаз. Пристально глядя ему прямо в лицо, она чуть качнулась вперед, как будто в насмешку имитируя его собственный инстинктивный выпад.

Эйвери глухо простонал. Он должен уехать. Она должна уехать. Однако сколько бы ни повторял эти слова, подобно мрачному пророчеству, где-то в самом уголке сознания он отдавал себе отчет, что никогда не уедет от нее и не отпустит ее от себя. Все, во что он верил, все, на чем основывалась его жизнь — его кодекс чести, те нравственные принципы, за которые он крепко держался даже тогда, когда ему больше не за что было держаться, — вдруг исчезло, раздробленное на мелкие кусочки ураганом неукротимого желания.

— Докажи мне свою любовь, — прошептала она.

Ее взгляд, всегда такой прямой, поразил его своей искренностью. Нет, он не мог больше отрицать то чувство, которое до сих пор безмолвно таилось на самом дне его души. Он не мог отвергнуть ее, это было бы то же самое, что отвергнуть свое сердце.

Он старался отвергнуть ее. Помоги ему Бог, он действительно старался, как мог.

— Глупость. — Он поцеловал ее нежные податливые губы. — Безумие, — прошептал он, — Гибель. — Его язык проник в глубь ее рта, коснувшись теплого нёба, и он снова отстранился от нее, с трудом переводя дыхание.

— Умоляю тебя… — прошептала она.

— Да, — согласился он еле слышно и снова приник к ее губам. — Да, это любовь.

Все еще не отрывая от нее губ, он почувствовал, как ее рука пыталась нащупать пряжку на его ремне. Ее пальцы, скользнувшие под ткань рубашки и коснувшиеся его кожи, показались ему холодными как лед.

Эйвери, не желая овладеть ею прямо здесь, словно непотребной девкой где-нибудь в темной аллее, нагнулся, подхватил ее на руки и перенес на постель, заглушив жалобы Лили новыми поцелуями. Он уложил ее скорее с большей поспешностью, чем с нежностью, после чего с еще большей поспешностью сорвал с себя злосчастную рубашку и стянул с талии ремень брюк.

Лили умоляюще протянула к нему руки, и тогда он забыл обо всем, кроме ее красоты и пылкой женственности — и еще желания, расплавленным металлом растекавшегося по его жилам. Он хотел поскорее насладиться ее близостью, попробовать на ощупь ее кожу, вдохнуть ее дивный аромат, впитать в себя запах ее возбужденного тела.

Он потянулся к ней в тот самый миг, когда она простерла руки к нему. Одежда летела в стороны, пока каждый из них освобождался сам и помогал освободиться другому от последних преград, которые все еще их разделяли, и вскоре он оказался рядом с ней на постели. Их губы и руки слились в едином порыве восторга, воспламенявшего и мысли, и чувства, и воображение.

Не обладая большим опытом любовника, движимый могучей страстью, он целовал ее веки и чувствительную кожу на изгибе плеча, посасывал кончик ее языка, облизывал стройную шею и ее пышную грудь, скользнул зубами по гладкой, шелковистой коже у нее на бедре, после чего добрался до блестящих лепестков, скрывавших самую сердцевину ее женственности.

Ее слабые вздохи усиливали его удовольствие, постепенно подводя его к вершине наслаждения. Он чувствовал себя чем-то вроде странника, отправившегося на поиски приключений. Мысли его стали туманными и отстраненными, тело его превратилось в огненную колесницу, а она была для него той неизведанной землей, к которой он всей душой стремился.

Пораженная столь бурным натиском чувств, Лили лихорадочно осматривалась вокруг, словно отыскивая якорь спасения, пока наконец не поймала на себе взгляд его блестящих глаз. Она с восторгом покорилась этой первозданной силе, ощущая всем существом его мужское ликование и отвечая на него своим, женским.

Не зная, чего ей ожидать, она перекинула ногу через его бедро, опрокинув его на себя, и тут же ощутила резкий толчок его мужской плоти. Она инстинктивно приподняла бедра, а он так же инстинктивно рванулся ей навстречу.

На какой-то миг они застыли в этой позе, их тела слились так тесно, как это вообще было возможно. Затем он вошел в нее, крепко обняв мускулистыми руками, с каждым разом проникая все глубже и все больше заполняя ее собой, потом ослабил натиск и начал все снова. Она следовала ритму его движений, закрыв глаза и упершись локтями в матрас, напрягшись всем существом в стремлении получить то пресыщение, которое, она узнала, скоро последует.

— Да, — повторял он шепотом ей на ухо, и голос его был похож на низкое, хриплое урчание. — Да, это любовь. Моя милая, милая Лили. Моя любимая…

Его слова приблизили неизбежную развязку. Непередаваемое словами блаженство волна за волной накатывалось на нее, беря начало в той точке, где их тела соприкасались, и доходя до самых кончиков нервов. Наконец она почувствовала, как он напрягся, и вскоре его возглас, означавший, что он достиг пика наслаждения, вызвал ответное эхо в ней, и она вскрикнула громко и счастливо.

Все кончилось слишком быстро. Последние, слабые, судороги пробежали по ее телу, накапливаясь где-то в нижней части живота. Словно в тумане она расслышала его тяжелое, затрудненное дыхание и, протянув дрожащую руку, откинула темно-золотистые волосы с его лба.

— Эйвери! — шепотом окликнула его Лили. Он крепче обнял ее, глаза его по-прежнему оставались закрытыми.

— Эйвери…

— Тс-с. — Голос его был низким и невыразимо печальным. — Тише. Завтрашний день подстерегает нас за этой дверью, чтобы снова бросить в океан пустых слов и сомнений. Но он еще не наступил, Лили, а мы с тобой здесь. Лили. Лилиан. Дорогая моя. Умоляю тебя, позволь мне любить тебя снова и снова! Дай мне возможность доказывать тебе свою любовь всю ночь напролет.

Она ответила ему поцелуем.

Глава 25

Рассвет наступил слишком скоро, вновь принеся с собой сомнения. Эйвери стоически наблюдал за его приближением. Его сердце сейчас больше всего напоминало обреченный на гибель форпост, осаждаемый целыми легионами неоспоримых фактов.

Лили лежала рядом с ним на постели, уютно свернувшись в клубочек, удовлетворенная и насытившаяся любовью. Черные пряди ее волос струились по его рукам и плечам, одна ее ладонь покоилась у него на бедре. Эйвери провел не один час, пытаясь найти такие слова, подобрать такие доводы, которые заставили бы ее выйти за него замуж, поскольку любые другие отношения казались ему неприемлемыми. Вместе с тем он опасался, что никакие, даже самые пламенные речи уже не в состоянии были изменить ее решение остаться незамужней.

Законы, регулировавшие права на детей, выглядели в его глазах не менее отвратительными, чем желание сознательно превратить своего ребенка в бастарда. Она ни за что не смирится с первым, а он даже думать не желал о втором. Да поможет ему Бог!

Горечь пронзила его душу при воспоминании о матери Лили, женщине, которую она так горячо любила, что готова была принести в жертву свою жизнь — нет, жизни их обеих — в память о понесенной ею утрате.

Словно почувствовав, как изменилось его настроение, Лили шевельнулась в его объятиях, на лицо ее набежала тень. Осторожно, чтобы не разбудить, он привлек ее к себе и снова приник губами к прохладной массе растрепанных темных волос, вдыхая как можно глубже запах сна и плотского пресыщения и вместе с тем с особой остротой сознавая, что этот миг может стать для них последним и разлучить их навсегда. Как он мог потерять ее — свою прелестную соперницу и вечного антагониста, сокровище его сердца, воплощение всех его грез? И в то же время что он мог предпринять, чтобы ее удержать?

Из глубины дома до них донесся чей-то долгий, пронзительный крик, словно какому-нибудь проказливому чертенку наступили на хвост. По-видимому, один из малышей Терезы был голоден.

Эйвери вдруг почувствовал, что Лили проснулась. В воздухе, окружавшем их, вдруг появилась какая-то настороженность; он вздрогнул от внезапного холода и открыл глаза. Дрожь пробежала по его телу, когда он подумал о вставшем перед ним неотвратимом выборе.

— Останься, — услышал он как бы издалека собственный голос. — Останься со мной, Лили.

Она заворочалась на постели, высвободившись из его объятий, и, отвернувшись, натянула на себя простыню. Она тоже услышала плач младенца. Тот самый невинный звук, в котором ему почудился укор за готовность родителей лишить своих детей доброго имени, для нее был предостережением, посланным матерью.

Лили обернула простыню вокруг плеч, слегка зарумянившись и скромно опустив глаза при виде его обнаженного тела. Она отодвинулась от него и села на краю кровати, свесив вниз длинные ноги. Даже сейчас желание, словно дикий зверь, затаившийся где-то в глубине его существа, подкрадывалось к нему все ближе и ближе.

Ребенок заплакал снова — на сей раз еще громче, еще требовательнее. Лили подняла голову, и, глядя на ее профиль, он смог прочесть на застывшем лице внезапную догадку. Он невольно поморщился, видя ее отчужденность и понимая, что это был лишь предвестник того удара, который она готова была нанести.

— Мы можем просыпаться каждое утро вот так, в объятиях друг друга, — произнес он, не в силах скрыть отчаяние. — Ничто не мешает нам пожениться и провести вместе долгие годы, просыпаясь под детский плач.

— Эйвери, прошу тебя… — Стон вырвался из ее груди. — Ты же знаешь, что я не могу выйти за тебя замуж. Не могу.

— Нет, можешь! — С трудом сдерживая гнев, Эйвери схватил ее за запястье и развернул к себе, чтобы она по крайней мере посмотрела ему прямо в лицо. — Ответь мне прямо, Лили, что ты хочешь от меня услышать? Какие слова способны убедить тебя в том, что я никогда не перестану тебя любить и никакая сила на свете не заставит меня причинить тебе боль, забрав у тебя наших детей?

На ее лице отразилась глубокая тоска.

— Таких слов нет, Эйвери. Есть законы, и, будь они другими, я…

— Черт побери, Лили! — не сдержался он, выпустив ее запястье и отодвинувшись в сторону. — Неужели ты доверяешь своду законов больше, чем мне?

Она покачала головой:

— Я делаю это не ради себя, а ради своих будущих детей.

Эйвери поднял с пола брюки и, наскоро натянув их, поднялся. Он упорно отказывался смотреть на нее и вместе с тем не мог так просто отказаться от того, что он обрел и оценил по достоинству слишком поздно. С юных лет он привык к постоянной борьбе и теперь готов был бороться за нее до конца.

— Тогда просто останься со мной здесь, в Милл-Хаусе. Она повернулась к нему, и пышные кудри упали каскадом ей на плечи и спину, образуя один сплошной черный поток.

— Не как моя жена, раз уж ты от этого отказываешься, но как моя спутница, экономка, возлюбленная, хозяйка дома — словом, в любом качестве, какое тебе угодно, только не бросай меня совсем, Лили. — Его голос был полон страстной мольбы. — Не уходи, прошу тебя!

Взгляд Лили был полон сострадания, безграничной нежности и неизбывной грусти. Однако она не произнесла ни слова, и он не преминул воспользоваться ее молчанием.

— Тебе нужен Милл-Хаус. Мне нужна ты. Таким образом мы оба получим то, что хотим. Мы плюнем в лицо Горацио, — добавил он со злобной усмешкой, — чтобы ему сгореть в аду за то, что по его вине мы попали в такое положение.

Лили сжала пальцами простыни, глаза на ее побледневшем лице казались огромными черными озерами.

— А дети? — спросила она, почти не размыкая губ. — Как быть с ними?

Он мог согласиться на что угодно, когда дело касалось его самого, однако ни в коем случае не причинил бы вред детям, рожденным от их связи, и ни за какие блага на свете не стал бы лишать их своего имени, защиты и всех тех преимуществ, на которые они имели бы законное право. Сколь ни велико было его отчаяние, он не мог пойти против своей совести, а обманывать ее не имел права. Он уселся рядом с ней, взял ее руку в свою и провел по ней пальцем.

— У нас с тобой вообще не будет детей. Лили отпрянула от него, вскочила с кровати и отступила на шаг. Боль сделала ее глаза похожими на черные угольки.

— Останься со мной, и я обещаю тебе полнокровную жизнь, Лили. Богатую и достойную. — Он щелкнул пальцами, властным жестом призывая ее вернуться.

— Нет, я не могу, Эйвери. Ты ведь так мечтал о детях, о большой и шумной семье. По одному ребенку на каждую спальню, помнишь? Я… — Она в отчаянии снова покачала головой. — Я не могу так с тобой поступить.

— Почему же? Разве мы…

— Нет! — вскричала она. — Не искушай меня! Не надо! Возможно, сначала ты сумеешь найти утешение в моем обществе — в течение нескольких лет или даже дольше. Но в конце концов, с появлением детей у твоих знакомых, с крещением первого ребенка Бернарда тишина в этом доме станет оглушающей. И тогда ты первый начнешь на меня обижаться, более того — возненавидишь меня за это.

— Нет, никогда. — Однако его голосу не хватало той глубокой уверенности, той звонкой правды, которая одна только и могла ее убедить, потому что выражение тревожного ожидания исчезло с ее лица, сменившись обреченностью.

— Да, — возразила она мягко. — А я… если ты меня возненавидишь, мне незачем будет жить.

— Лили! — Он умоляюще простер к ней руку.

— Я должна уехать, — прошептала она, закутавшись в простыню, как будто хотела хоть таким способом отгородиться от него. — Сегодня же.

Даже гибель Карла казалась ему лишь слабым подобием той боли, которая терзала сейчас его сердце.

— Нет, — отрезал он. — Это я должен уехать. Я все равно не могу оставаться в этом доме. Здесь слишком пахнет покойницкой. Милл-Хаус разбил все мои мечты, здесь похоронены мои надежды.

— Прости меня, Эйвери! — Всхлипнув, Лили отвернулась и ринулась прочь из спальни, скрывшись в освещенном тусклым светом коридоре.

Лили повернула ключ в замочной скважине и, пошатываясь, переступила порог своей комнаты. Слезы струились у нее по щекам, а руки, которыми она пыталась набросить на себя халат, дрожали так, что в конце концов она оставила все попытки справиться с шелковым пояском и безвольно опустилась на пол, заливаясь горючими слезами.

Она уже готова была принять его предложение жить вместе без законного брака и не иметь детей, однако, представив себе его тоскующий взгляд, поняла: нельзя требовать от него подобной жертвы. У Эйвери должна быть семья — целый выводок красивых ребятишек с глазами, похожими на драгоценные камни, которые будут обожать своего отца и восхищаться им. К тому же, по правде говоря, Лили сомневалась, что сможет жить рядом с ним, зная, что у них могло быть много детей, но на самом деле никогда их не будет. Впервые в жизни выбор ее матери показался ей не таким уж очевидным, она попыталась оценить его хладнокровно, как посторонний человек, стараясь по возможности более объективно взвесить все «за» и «против». Она по-прежнему понимала решение матери, однако не была теперь уверена в том, что это решение было единственно верным. Или это было для нее лишь удобным поводом, чтобы поступить так, как хотелось ей самой, — выйти замуж за Эйвери Торна?

Этого она не знала. Она уже ничего не знала. У нее не было иных советчиков, кроме собственного прошлого, а на него, как выяснилось, далеко не всегда можно было положиться. Она так и не смогла принять решение, а Эйвери вот-вот должен был покинуть этот дом. И возможно, навсегда.

Лили опустила голову на сложенные руки и снова дала волю слезам, хлынувшим обильным потоком раскаяния.

Поскольку единственный экипаж в данный момент находился в Клив-Кроссе, Эйвери решил добраться до Литтл-Хенти пешком. Мери, брови которой при этом известии взметнулись вверх, словно крылья парящей в воздухе чайки, предложила доставить туда его саквояж и сундук с вещами позже в фургоне ее брата. Эйвери с благодарностью согласился, после чего тут же отправился на поиски Лили.

Он застал ее в библиотеке, где она сидела за столом, склонившись над толстой книгой. Он протянул руку и слегка постучал по притолоке двери, чтобы привлечь ее внимание. Лили подняла голову, в ее взгляде были тоска и безнадежность. Ему нестерпимо было видеть страдание на ее лице, и вместе с тем он сознавал, что не только ничем не может облегчить ее боль, но, что еще хуже, сам является причиной этой боли.

— Я уезжаю, — произнес он, остановившись на пороге.

— Да.

— На тот случай, если я понадоблюсь, в ближайшие несколько дней меня можно будет найти в трактире «Собака и заяц» в Литтл-Хенти.

— Да. Что мне передать Эвелин? Он пожал плечами:

— Что угодно. Скажи, что мной вновь овладела охота к перемене мест. — Его взгляд упал на огромную книгу, открытую на одной из последних страниц, и это вновь напомнило ему об исходе их соперничества за Милл-Хаус: он победил, она проиграла. Однако Эйвери не считал себя победителем. — Мы с тобой еще увидимся в следующем месяце у Гилкрайста и Гуда.

— Где? — спросила она, на миг выйдя из оцепенения.

— У адвокатов Горацио. Испытательный срок близится к концу, если ты об этом не забыла.

— А! — Она окинула взглядом лицо Эйвери, вспоминая, как его руки поддерживали ее, словно спасательный круг, когда он проникал глубоко в ее тело и дарил ей неописуемый восторг. Все кончено.

— Итак, до встречи в Лондоне. Желаю тебе всего хорошего…

— Нет! — вскричала она в паническом ужасе. — Я не думаю, что мы встретимся с тобой в Лондоне. Он вопросительно приподнял темную бровь.

— Мне совершенно незачем туда ехать. Я не выполнила условий завещания и уж подавно не намерена публично отрекаться от своих связей с движением суфражисток.

— Это очевидно. — Лицо его исказилось от отчаяния. — Ну, а теперь, с твоего позволения…

Он отвесил ей безупречно вежливый поклон, как и подобало джентльмену, словно при прощании с совершенно посторонним человеком, и отвернулся, собираясь покинуть ее навсегда.

— Погоди! Он замер.

— Бернард! — с трудом выдавила Лили. — Как быть с ним? У него наверняка возникнет множество вопросов… Или ты хочешь, чтобы я и ему тоже ответила первое, что придет в голову?

Ей показалось, что Эйвери тяжело вздохнул, однако, когда он снова обернулся к ней, лицо его было спокойным и задумчивым.

— Я совсем забыл про мальчика, — пробормотал он.

По своей давней привычке, которая была так хорошо ей знакома, Эйвери вынул из кармана позолоченные часы и не спеша открыл крышку. Посмотрев на циферблат, он снова защелкнул ее, легонько нажав пальцем. От глубокой сосредоточенности на лбу его выступили морщины. Видя, с каким тщанием он искал наилучший подход к болезненно впечатлительному подростку, Лили ощутила столь сильный прилив любви и нежности в сердце, что ей пришлось быстро заморгать, чтобы скрыть подступавшие слезы. Однако Эйвери все же успел заметить единственную слезинку, скатившуюся по ее щеке. Он сделал шаг в ее сторону, но вдруг остановился, крепко стиснув зубы, а взгляд его снова стал пустым и тоскливым.

— Как только они вернутся, пошли мне на постоялый двор записку, — произнес он наконец. — Я задержусь там до возвращения Бернарда, а потом приеду сюда и сам с ним поговорю.

Лили прикусила губу и кивнула в знак согласия.

— Лил…

Она опустила глаза, не в силах смотреть на того, кто так хладнокровно — впрочем, мужчины всегда славились своим хладнокровием — воспринял решение, которое для нее означало крушение всей ее жизни. О да, он, без сомнения, сожалел о том, что между ними произошло. И разве он сам не предупреждал ее минувшей ночью, что утро принесет с собой угрызения совести и взаимные упреки? Однако он не захотел предупредить ее о том, что душа ее окажется разорванной на части, что он-то все вынесет, тогда как она…

Нет, она не будет больше лить слезы. Она должна быть такой же сильной, как и он.

— Хорошо, — ответила она. — Я ему передам.

Когда она снова подняла голову, Эйвери в комнате уже не было.

Глава 26

Гостиные и спальни Милл-Хауса опустели, и только гулкое эхо разносилось по коридорам. Посыльный доставил записку от Эвелин, извещавшую о том, что она намеревалась остаться в Клив-Кроссе до конца недели вместе с Бернардом и мисс Мейкпис.

Поскольку у Лили пропал аппетит, а больше готовить было не для кого миссис Кеттл совсем забросила кухню. Единственные оставшиеся обитатели старого дома, Мери и Кэти, прочно обосновались в комнате Терезы, воркуя над малышами и сравнивая свои животы. К Лили они относились по-дружески снисходительно, объединившись в сплоченный кружок будущих матерей, в котором ей не было места.

Преследуемая воспоминаниями, считавшая каждый день, оставшийся до ее окончательного отъезда из Милл-Хауса,

Лили взялась за уборку. Она проводила целые часы, натирая до блеска латунные ручки и вычищая мраморные полки каминов, моя окна, и полировала доски пола до тех пор, пока не улетучился сладковатый аромат сухих духов Франциски, и лишь терпкий запах табака Эйвери прочно держался на портьерах в библиотеке. Лили всячески старалась избегать этого места — так же как спальни на третьем этаже дома, гостиной, мельничной запруды и…

Что ж, возможно, это даже к лучшему, что она потеряла Милл-Хаус. Всего за три недели Эйвери ухитрился сделать его своим. Дом, служивший ей приютом в течение пяти лет подряд, вдруг стал для нее темницей, сны — тяжким бременем, воспоминания — мукой.

Теперь, когда дом выглядел таким же пустым и безжизненным, как саркофаг, готовый принять тело покойника, Лили решила привести в порядок бумаги, касавшиеся ее опеки над поместьем. Она сидела за письменным столом с раннего утра и встала из-за него лишь в конце дня. Первым делом она позаботилась о будущем своих горничных, подготовив для каждой из них рекомендательные письма и подробные характеристики, а также отметив для себя имена людей, которые помогут им найти новое место, и названия организаций, куда они смогли бы обратиться в поисках жилья. Наконец она оставила короткую записку Эйвери, в которой просила его сохранить у себя ее лошадей. Она знала, что ради нее он исполнит ее просьбу.

Она уже почти покончила с делами, когда в комнате появилась запыхавшаяся Кэти:

— К вам какой-то джентльмен, мисс Бид.

Эйвери? Лили хотела было подняться с места, но тут же одернула себя. Нет. Кэти сказала бы ей об этом прямо. Кроме того, будь это Эйвери, он бы вторгся в комнату без всякого объявления, скорее всего неся на руках Кэти.

— Если это какой-нибудь торговец, Кэти, передай ему, что я в его услугах не нуждаюсь.

— Нет, это не торговец. Я же сказала — джентльмен, значит, так и есть. К тому же иностранец.

— Иностранец?

— Да. Такой смуглый, худощавый малый с огромной шляпой и каким-то странным акцентом. Говорит, что приехал сюда специально, чтобы встретиться с вами. Он так и сказал: «Пожалуйста, доложите обо мне мисс Бид». Поэтому я оставила его в гостиной, а сама отправилась искать вас.

— Очень хорошо, — отозвалась Лили нехотя и, отложив в сторону перо, проследовала за Кэти в гостиную.

Какой-то незнакомый стройный молодой человек поднялся при ее появлении, сжимая в кулаке необычной формы шляпу с высокой тульей. Его загорелое дочерна лицо расплылось в широкой улыбке. Гость отвесил ей низкий, вежливый поклон, и когда он снова выпрямил спину, в его карих глазах вспыхнули веселые искорки.

— Лилиан Бид! — Он рассматривал ее с нескрываемым удовлетворением. — Я так счастлив, просто безумно счастлив наконец с вами встретиться!

Судя по акценту, этот человек был американцем.

— Похоже, вы меня знаете, сэр, а я вас — нет… — произнесла она.

Он ответил ей низким раскатистым смехом.

— О, прошу прощения, мисс Бид. Вы наверняка сочтете меня невеждой по части хороших манер. Позвольте мне представиться. Я Джон Нейл. — Видя, что его имя ни о чем ей не говорит, он добавил:

— Я имел честь… то есть иногда это можно было назвать честью… — Его лучистые глаза вспыхнули еще ярче, словно приглашая ее разделить с ним его радость. — Время от времени я даже считал чер… то есть потрясающей удачей, а в одном случае прямо-таки даром провидения быть спутником Эйвери Торна в его путешествиях без малого пять лет подряд.

Спутник Эйвери? Лили задумалась. Ах да, конечно. Он не раз писал ей о молодом американце, который возглавлял их экспедицию, потом подхватил малярию и вновь присоединился к ним лишь после выздоровления. С сердечной улыбкой на губах она протянула руку гостю. Джон схватил ее руку и с воодушевлением пожал.

— Я прибыл в Англию два дня назад и немедленно отправился сюда. Я просто обязан был повидаться с бесстрашной, единственной и неповторимой в своем роде мисс Лилиан Бид!

Улыбка исчезла с ее лица, на лбу проступили морщины. Неужели малярия так повлияла на рассудок бедного малого?

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду. — Лили указала Джону на кресло, с которого он только что поднялся. — Пожалуйста, присаживайтесь. А ты, Кэти, — добавила она, метнув строгий взгляд на горничную, которая вертелась вокруг них с метелкой из перьев для смахивания пыли, — будь любезна подать мистеру Нейлу и мне чай.

Кэти обиженно посмотрела на нее и, надув губы, выскочила из комнаты.

— Эйвери пытался убедить нас в том, что с виду вы настоящее страшилище с усами и глазами, на которых впору яичницу жарить, однако я оказался куда проницательнее его. Вы именно такая, какой я вас себе представлял, — пояснил Джон, расположившись в кресле и едва удерживая свою шляпу вместимостью в десять галлонов на коленях. — Я догадался о том, что вы настоящая красавица, по вашим письмам.

Ее брови поднялись еще выше.

— Моим письмам?

— Разве Эйвери ничего вам не рассказывал? — Он снова непринужденно рассмеялся. — Как это на него похоже! Он часто читал нам ваши письма вслух, мэм, — конечно, не целиком, но отдельные отрывки. Он сохранил их все — все без исключения — и никогда с ними не расставался, в любых путешествиях, в любых самых рискованных переделках. Иногда, когда нам приходилось трудновато, — тут огонек в его глазах потух, и Лили поняла, что слово «трудновато» было слишком слабым определением для тех испытаний, через которые им пришлось пройти, — Эйвери доставал какое-нибудь из ваших писем и читал вслух, чтобы нас подбодрить.

Она смотрела на него в ошеломленном молчании, не веря собственным ушам. Так, значит, Эйвери хранил все ее письма? Само собой разумеется, она тоже берегла те послания, что получала от него, но делала это только ради Бернарда — во всяком случае, так ей самой хотелось думать. Лили прикусила губу. Нет-нет, она не позволит сбить себя с толку.

— Никогда не забуду, — весело тараторил между тем Джон, словно не замечая того впечатления, которое произвели на нее его последние слова, — как однажды в Бразилии наших проводников увело в плен враждебное индейское племя, из-за чего нам пришлось блуждать по джунглям самостоятельно в течение, дай Бог памяти, почти целого месяца. — При этом воспоминании его зубы блеснули в ослепительной улыбке. — Должен признаться, мы все изрядно пали духом, однако Эйвери при помощи ваших писем сумел нас расшевелить. «Выше головы, парни! — говорил он нам. — Если мисс Бид нимало не тревожится за нашу безопасность, то почему об этом должны беспокоиться мы?» И когда кто-то — возможно, даже я сам — спросил его, чем вызвано подобное равнодушие, он ответил: «Дело в том, что — я позволю себе процитировать мисс Бид — само провидение заботится о детях и слабоумных, и потому, будучи мужчинами, вы вдвойне ограждены от всяких неприятностей».

Лицо Лили залилось румянцем. Джон расхохотался.

— В другой раз мы были в Турции, и нас пригласил в гости некий бедуинский шейх. Одна из сестер этого малого — между прочим, принцесса по рождению — прониклась к Эйвери нежными чувствами до такой степени, что изъявила желание выйти за него замуж. Должен признаться, она нас здорово удивила, — добавил Нейл с широкой улыбкой.

Лили, в сердце которой уже начала загораться ревность, изумленно уставилась на собеседника:

— Почему?

— Видите ли, — объяснил Джон, — при всех его претензиях на звание образцового джентльмена никто ведь не примет старину Эйвери за Оскара Уайльда, разве не так? Я имею в виду, что хотя он остроумен, как все… как все люди его круга, но…

— У него прекрасные манеры, — возразила Лили.

— У него вообще нет никакого понятия о манерах! — Джон рассмеялся, впрочем, без всякого злорадства. — Грубый, неотесанный малый, в котором не больше деликатности, чем в ударе дубинкой по голове, — вот каков Эйвери Торн.

У Лили не нашлось ответа на столь неслыханную дерзость, и она нахмурилась.

— Так или иначе, — продолжал Джон, — Эйвери остался к девушке равнодушным, и когда шейх спросил его о причине, он ответил: «Из меня выйдет скверный муж. Я слишком ребячлив, беспомощен и безответствен. Более того, если верить одному весьма авторитетному источнику, а именно мисс Лилиан Бид из графства Девон, то, что я пытался представить в глазах читающей публики как исследование последних белых пятен на поверхности земного шара, на самом деле является не чем иным, как стремлением найти самого крупного из ныне живущих приматов, чтобы затем вызвать его на кулачный поединок!»

Джон снова разразился неудержимым хохотом, который длился целых пять минут, так что в конце концов ему пришлось утирать слезы краешком рукава.

— Видели бы вы лицо того шейха!

— И что, его это смутило? — холодно спросила Лили.

— Нет! — выпалил Джон. — Вот это-то и есть самое забавное. Он прекрасно все понял! Он с глубокомысленным видом кивнул, вздохнул и заявил, что не прочь взять вас в

Жены!

— Я рада, что мои слова доставили столько радости многим людям.

— О да, могу вас заверить! — Он ободряюще улыбнулся ей сквозь слезы. — Неудивительно, что Эйвери так дорожил вашими письмами.

Лили замерла.

Как раз в этот момент в комнате снова появилась Кэти, слегка согнувшись под тяжестью чайного сервиза из гравированного серебра. Джон тут же вскочил и, приняв у нее поднос, поставил его на стол.

— Мне трудно выразить словами, с каким нетерпением мы ожидали каждого следующего вашего обмена письмами, — продолжал он тем же беззаботным тоном. — Не знаю, кто из нас был более горячим их поклонником — Эйвери или все остальные в нашей группе.

— Ты можешь идти, Кэти, — обратилась к горничной Лили.

— Хорошо, вот только открою окна. Сегодня такая чудесная погода…

— Иди, Кэти.

Горничная обиженно поплелась к выходу. Как только она скрылась за дверью, Лили поднялась со своего места.

— Мистер Нейл, боюсь, вы…

— Прошу прощения, — отозвался Джон огорченно. — Пожалуй, манеры у меня не лучше, чем у Эйвери. Врываюсь в чужой дом и сразу же начинаю выкладывать всю вашу историю. Просто у меня сложилось такое впечатление, будто мы с вами давно знакомы, вроде как члены одной семьи. К тому же я стольким обязан Эйвери, что вряд ли когда-нибудь смогу вернуть ему долг, и, что еще важнее, мне по-настоящему нравится этот здоровый сук… здоровый малый. Я мог бы сказать вам, что Эйвери для меня все равно что брат, — добавил он, и в первый раз за все время их разговора на лице его проступила грусть, — но это было бы не правдой. Эйвери Торн — мой предводитель и был им с самого начала, несмотря на то что именно я затеял эту экспедицию. Будь я одним из ваших шотландских горцев, он мог бы стать моим лэрдом. Будь я индейцем, он мог бы стать моим вождем. На всем свете нет другого человека, с которым я без единого протеста согласился бы пойти навстречу любой опасности и которому я бы с большей охотой доверил свою жизнь — что я и делал, притом не один раз, — заверил он ее самым серьезным тоном. — И Эйвери еще никогда меня не подводил, хотя сам он думает иначе. — Он начал беспокойно теребить свою шляпу. — Знаете, а ведь вы спасли ему жизнь! Лили покачала головой:

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— О гибели Карла. — Улыбка исчезла с лица гостя, уступив место глубокой скорби. — Эйвери медленно убивал себя угрызениями совести. Не то чтобы он говорил с нами об этом, нет! Тогда бы мы знали, что ему ответить. Просто он не хотел лишний раз обременять нас, как мы постоянно обременяли его своими проблемами.

Он тяжело вздохнул, как будто воспоминания о случившейся трагедии до сих пор давили на него своей тяжестью.

— Нам не следовало перекладывать так много на его плечи, возлагать на него столько ответственности, однако он так легко со всем справлялся, понимаете?

Лили молча кивнула.

— Эйвери всегда делал то, что от него требовалось, всегда умудрялся найти выход, шла ли речь о переправе через реку, или о дипломатических переговорах с правительствами враждебных стран, или о чем-либо еще. Но после гибели Карла… Даже со стороны можно было заметить, что в нем что-то надломилось. Он стал вдруг замкнутым и молчаливым, нерешительным в мелочах и опрометчивым во всем, что касалось его личной безопасности. А потом пришло ваше письмо. — Джон, не удержавшись, дружески потрепал ее по руке. — Да благословит вас Бог! Я не знаю, что вы там ему написали, потому что Эйвери никогда не читал его нам вслух — да мы его об этом и не просили, — зато я не раз замечал, как он перечитывал его тайком, когда думал, что рядом никого нет, особенно после того, как нам случалось попасть в очередную крупную переделку, и тогда он буквально оживал на глазах. Ваше письмо сняло бремя с его души, понимаете?

Она молчала, и тут Джон, похоже, вспомнил о правилах приличия, равно как и о том, что они были, по сути, совершенно посторонними друг другу людьми. Его смуглое лицо покраснело, и он принялся смущенно вертеть в руках шляпу.

— Впрочем, я приехал сюда вовсе не затем, чтобы портить вам настроение своими рассказами. Сегодня у меня знаменательный день — наконец-то я встретил женщину, которой удалось женить на себе Эйвери Торна.

— Что?! — Новое известие сломило ее окончательно.

— Где же он сам? — осведомился Джон. — Прокладывает новое русло для реки? У этого малого куда больше энергии, чем необходимо для здоровья. — Тут он заметил ее полные муки глаза и понял свою ошибку. — Разве вы не женаты?

— Нет! — вырвалось у нее. Это слово разбило тишину между ними на тысячу маленьких осколков. — Нет, мы не женаты.

— Извините, — с трудом выдавил гость, совершенно подавленный. — Просто… видите ли, я думал, именно этого следовало ожидать после всех ваших писем. Со стороны казалось очевидным, что вы оба… добивались расположения друг друга. И когда мне сообщили адрес Эйвери и оказалось, что он совпадает с вашим, я решил… Что ж, такой поступок был бы вполне в духе Эйвери, да и в вашем тоже, судя по тому, что я о вас знаю, — просто взять и пожениться, отбросив все условности! Мне очень жаль, если мои слова заставили вас страдать. Честное слово, мне очень жаль, — закончил он грустно.

— Все в порядке. Просто я не ожидала подобного вопроса, — ответила Лили, мысли которой вращались вокруг невольной ошибки, допущенной Джоном, — вероятно, потому, что на самом деле он не так уж и ошибался. Эти письма действительно были для них формой ухаживания. — Мистер Торн сейчас в трактире «Собака и заяц» в Литтл-Хенти.

— Понятно. — Смущенный взгляд американца был сосредоточен на кончиках его ботинок. — Что ж, в таком случае, полагаю, мне лучше отправиться туда и разыскать его. Благодарю вас за чай и за несказанное удовольствие увидеть вас воочию. Вы еще прекраснее, чем я предполагал, — добавил он, улыбнувшись, — и намного спокойнее.

Улыбка исчезла с его лица.

— Хотя в этом есть и моя вина, не так ли? Я просто не могу выразить словами, как я сожалею о том, что позволил себе сболтнуть лишнее. Я…

— Нет-нет, что вы! Пожалуйста, не думайте об этом!

— Тогда позвольте мне пожелать вам всего хорошего, мисс Бид.

Джон поднялся с кресла, хлопнув своей огромной шляпой по бедру, и направился к двери. Уже на пороге он обернулся и отвесил ей низкий поклон. Когда он выпрямился, на губах его снова появилась веселая усмешка, а в глазах вспыхнул лукавый огонек.

— Раз уж вы отказали Эйвери, мисс Бид, может быть, моя кандидатура покажется вам более приемлемой?

О душевном состоянии Лили можно было судить уже по тому, что она не стала отвечать на это нелепое предложение. Она как будто вовсе не расслышала его слов.

— Всего вам хорошего, мистер Нейл.

Лили поднялась наверх, в спальню Эйвери. Целый поток воспоминаний и ощущений обрушился на нее, пока она стояла на пороге, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног. Вот здесь он поднял ее на руки. Тут он осыпал ее поцелуями — бесчисленным множеством мягких, нежных, страстных поцелуев. А вот сюда он ее отнес…

Она пригладила волосы и осторожно вошла в комнату. Все здесь хранило его запах. Слабый привкус дорогого табака, аромат сандалового мыла, свежесть чистых льняных простыней и едва уловимый запах хвои, исходивший от его старых дорожных костюмов, висевших в шкафу.

Краешком глаза Лили заметила книгу, брошенную на пол, и наклонилась, чтобы ее подобрать, но тут ее внимание привлек лист бумаги, валявшийся на ковре рядом с креслом. Края его стерлись от времени и от того, что его слишком часто держали в руках. Она подняла его и, развернув, осторожно разгладила складки, чтобы бумага не порвалась.

Это было ее письмо.

Мой дражайший враг!

Я очень озабочена.

Ваше последнее письмо не пестрело, как обычно, комплиментами и лестными замечаниями, оно оказалось предельно кратким. Что я должна об этом думать? И неужели я брошу своего самого главного соперника в его горе? О нет. Вы просто не вправе позволять вашей утрате перенестись через моря и континенты, чтобы она стала и моей тоже. Это было бы недостойно джентльмена.

Разрешите мне хотя бы на минуту снять с ваших плеч то бремя, которое вы сами на них взвалили. Вам не следует обвинять себя в гибели вашего друга. Даже для вас это было бы уже слишком.

Неужели вы хотите навечно остаться в ладье Харона, вырвав весла у него из рук, чтобы не дать вашим друзьям покинуть мир живых? А кто тогда окажет ту же самую услугу вам, Эйвери? И согласитесь ли с этим вы сами? Или же вы обрушитесь в праведном негодовании на любого, кто помешает вам сделать хотя бы один-единственный шаг по той дороге, которую вы для себя избрали? Осмелюсь предположить, что нам обоим уже известен ответ.

Вы пишете, что Карл Дерман погиб, не имея ни дома, ни родины, ни близких, но я-то знаю, что это не правда. Вы были рядом с ним, Эйвери. Карлу Дерману пришлось вынести в жизни много утрат: его дом был сожжен, семья убита, страна разорена. Однако в вашем обществе он сумел найти не только замену всем этим вещам, но и выход из одиночества. Разве вы сами не называли его братом? И кто может лучше нас с вами понять, как тесно это слово связано со словом «дом» ?

В своем письме вы упомянули о том, что Карл не раз выражал желание жениться на мне. Так вот, я не желаю лишаться сразу поклонника и соперника. У меня и без того слишком мало знакомств, чтобы пренебрегать хотя бы одним из них, тем более если учесть, каких больших умственных затрат требует наша с вами переписка.

Поэтому позвольте мне взять на себя роль его вдовы и сказать вам то, в чем охотно заверила бы вас на моем месте любая любящая жена. Карл погиб в результате несчастного случая, который никто не в силах был предотвратить. Он умер в расцвете лет, живя той жизнью, которую сам для себя выбрал, а не убегая от нее, и оставил после себя друзей, которые оплакали его кончину. Дай Бог, чтобы обо всех нас после смерти можно было сказать то же самое.

Итак, мой дражайший враг, я сделала нечто большее, чем просто улыбнулась. Я почтила его память своими слезами. Полагаю, вам сейчас самая пора утереть ваши.

Искренне ваша, Лилиан Бид.

То самое письмо, о котором упоминал Джон Нейл. Те злополучные, чудесные, непостижимые письма… Почему, о Господи, почему они не могли и дальше продолжать в том же духе?

Лили положила письмо на стол и зарыдала.

Глава 27

Они вернулись вчера вечером.

Лилиан Бид.

Эйвери сложил записку. Под словом «они», без сомнения, подразумевались Эвелин, Бернард и мисс Мейкпис. Одной короткой фразой Лили выполнила свое обещание. Пожалуй, от женщины, которая даже из новой ливреи для кучера извлекала тему для объемистого письма, можно было ожидать большего — какого-нибудь намека или предостережения… Боже правый, подумал Эйвери, скомкав записку, еще совсем недавно они делили ложе, так неужели ей нечего было сказать ему в этой записке, кроме каких-то четырех слов?

Он швырнул листок на узкую кушетку, которую снимал за шесть шиллингов в сутки в трактире «Собака и заяц». Ему не хватало Милл-Хауса — вернее, того, что Лили сделала из Милл-Хауса: его спокойной, непринужденной атмосферы, полной домашнего тепла и уюта.

И еще ему не хватало Лили. Той самой незаурядной, поразительно прекрасной женщины, которая не оставила камня на камне от его предубеждений и сумела завоевать его полное и безоговорочное уважение. Его привлекало в ней все — ее острый язык, ее чисто хозяйская скупость в делах, ее нелепая кампания по спасению скаковых лошадей и даже то искреннее смущение, которое вызывала в ней юношеская влюбленность Бернарда. Он уже не представлял себе, как сможет жить без нее дальше.

В любом случае ему казалось немыслимым жить в Милл-Хаусе без Лили. Этот дом принадлежал ей. Все в нем, от дешевой копии севрской вазы и до удобной гостиной на первом этаже, носило на себе отпечаток ее индивидуальности. Даже эти проклятые портреты в до смешного претенциозной фамильной галерее почему-то связывались в его сознании с нею. Милл-Хаус мог оставаться его домом лишь до тех пор, пока Лили была в нем хозяйкой.

Эйвери нагнулся и, достав из-под примятого матраса потрепанный саквояж, вынул оттуда туго перевязанный сверток. По крайней мере он еще мог найти достойный выход из того переплета, в который угодил не по своей вине.

Затем он сорвал с вешалки пиджак и покинул трактир, кивнув мимоходом раскрасневшейся служанке, которая мыла выбеленные известью ступеньки. Путь его лежал в Милл-Xayc.

— Вот, возьми. Этого вполне достаточно, чтобы восстановить конюшню и снова сделать поместье доходным. — С этими словами Эйвери швырнул на стол толстую пачку купюр.

Вид у Лили был холодным и неприступным. Похоже, она уже успела взять себя в руки. Ее безупречно чистые штаны и накрахмаленная рубашка были жесткими, словно одежда китайского мандарина. Она посмотрела на сверток:

— Это еще что такое?

— Твои деньги.

Она подняла голову, и он поймал на себе ее спокойный, настороженный взгляд.

— У меня нет никаких денег.

— Нет, есть. Это те самые деньги, которые ты высылала мне в течение пяти лет. Мое содержание. Я не истратил ни пенни.

На какой-то миг в ее потухших глазах вспыхнули искорки интереса. В данную минуту у него оставалось лишь одно, что он мог ей предложить, единственный дар, который она еще могла от него принять, однако ему придется действовать крайне осторожно, иначе даже такая ничтожная, с его точки зрения, мелочь будет ею отвергнута.

— Я тебе не верю, — ответила она.

— Мне ровным счетом наплевать, веришь ты мне или нет, — солгал он. — Перестань строить из себя оскорбленную в своих лучших чувствах дебютантку и подумай хорошенько.

Его слова возымели желаемое действие. Выражение боли и настороженности исчезло с лица Лили.

— Я вовсе не считаю себя оскорбленной в своих лучших чувствах, — произнесла она громко. — Уверена, что ты предложил мне свои деньги из самых благородных побуждений…

— Послушай, Лили, — перебил он ее, вытащив из кармана портсигар и задумчиво уставившись на его содержимое. — Я сделал ставку на тебя — и проиграл. Возможно, я эгоист, но надеюсь, что это не мешает мне оставаться джентльменом.

— О да, — донесся до него чуть слышный ответ. — Никто и не спорит с тем, что ты джентльмен.

Эйвери взял наконец сигару, не спеша откусил ее кончик, зажал между зубами и лишь после этого поднял на нее глаза.

Она не шевельнулась.

— В общем, — продолжал он, не вынимая изо рта сигары, — если ты поразмыслишь над моими словами хотя бы минуту, то поймешь, что перед тобой действительно те самые деньги, которые ты мне присылала. Вспомни хотя бы о моей гордости, Лили. Ты всегда всеми силами стремилась показать, что я наделен ею даже сверх меры. Можно ли представить себе более подходящий жест для такого человека, как я, со склонностью — как ты там однажды выразилась? — к «мелодрамам в духе Дюма»?

— Я написала это потому, что была на тебя сердита, — отозвалась Лили, обворожительно покраснев. Он отвернулся, чтобы не видеть этого зрелища. — Я не хотела, чтобы с тобой что-нибудь случилось, а ты всегда бросался очертя голову из одной опасности в другую…

Ему хотелось заткнуть уши. Ему просто невыносимо было слышать, что она с самого начала была к нему неравнодушна и переживала за него.

— Ты же сама знаешь, что я никогда бы не принял от тебя никаких денег, — сказал Эйвери. — И мне ничего другого не остается, как только вернуть их тебе.

Он щелчком подтолкнул к ней пачку купюр и улыбнулся. Лили инстинктивно отшатнулась, а потом брезгливо, двумя пальчиками приподняла сверток с деньгами с таким видом, будто они были замараны грязью.

— И что мне с ними делать? — спросила она.

— Построй новую конюшню. Подведи баланс в твоих книгах. Ты победила, Лили. Возьми себе Милл-Хаус.

— Почему ты мне его отдаешь?

— Потому, что он твой, — невозмутимо ответил он. — Ты трудилась ради него, принесла себя в жертву ради него, боролась за него до последнего. Ты его заслужила.

— И не забудь о том, — добавила она, высоко вздернув подбородок, — что я отдала ради него свое тело.

Кровь отхлынула от его лица, руки похолодели. Он молча смотрел на нее, не в силах даже шевельнуться.

— Теперь я поняла! — Голос Лили был полон невыразимой боли. — Ты предложил мне эти деньга как плату за услуги — или для очистки совести?

Она подняла тяжелую пачку купюр и, пересчитав их, отложила в сторону.

— Видно, твои угрызения совести и впрямь не давали тебе покоя. Но это не мои деньги, Эйвери, а твои. Пусть я потеряла Милл-Хаус, но мне бы хотелось уехать отсюда, зная, что я честно выполнила все взятые на себя обязательства, одно из которых состояло в том, чтобы ты своевременно получал свое содержание. Как ты поступишь с этими деньгами, меня не касается. Построй себе новую конюшню, купи акции, швырни их в печку, если тебе угодно, но я их от тебя не приму.

— Не будь дурочкой, — огрызнулся он.

— Не надо меня уговаривать.

— Тебе же так нужен Милл-Хаус! Я просто предлагаю тебе средства, чтобы добиться желаемого.

— Мне больше не нужен Милл-Хаус.

— Не правда.

Сигара разломилась между его пальцами, и два окурка незамеченными упали на пол. Он внимательно посмотрел на нее.

— И куда ты отправишься? Что ты будешь делать? — спросил он.

— Это не должно тебя волновать,

— Черта с два! — не сдержавшись, вскричал он. — Меня волнует все, что касается тебя.

Лили открыла рот, собираясь что-то возразить, однако его вид остановил ее. В течение долгого, томительного мгновения Эйвери смотрел ей в глаза, и когда он заговорил снова, голос его был полон ярости и страстной тоски:

— Даже если ты никогда не разделишь со мной ни имени, ни ложа, ни крова — все равно ты остаешься предметом моей заботы. Ты можешь уехать отсюда, исчезнуть навсегда из моей жизни, но ты не можешь избавить себя от моей… моей заботы. По крайней мере этого вам у меня никогда не отнять, мисс Бид, и тут я вовсе не обязан просить вашего согласия.

Его слова глубоко потрясли ее. Она мысленно заглянула на десятилетия вперед и увидела перед собой бледный призрак того, что будет преследовать ее каждый миг, шаг за шагом, до последнего дня ее жизни.

— Твоя забота неуместна.

— Об этом предоставь судить мне, — ответил он спокойно.

— Я… я не желаю иметь к этому никакого отношения, — пробормотала она едва слышно, мысленно проклиная себя за дрожь в голосе. — Я не стану делиться с тобой своими планами. Они касаются только меня. Тебе достаточно лишь знать, что к концу недели меня здесь уже не будет.

Она посмотрела на его рослую фигуру, угрожающе маячившую в дверном проеме. Его широкие плечи, казалось, могли выдержать любую тяжесть, на лице застыло выражение непреклонной решимости. Кто бы смог устоять против такого человека? Она невольно попятилась.

— Не беспокойся, — мрачно улыбнулся Эйвери. — Я уезжаю. Нейл готовит экспедицию в глубь Африки. Ему нужен надежный человек, чтобы присматривать за багажом.

Стало быть, Эйвери снова намерен подвергать себя опасности, безоглядно рисковать собственной жизнью? Ее сердце замерло от страха.

— Нет! — воскликнула она. — Неужели ты плохо меня расслышал? Или ты уже не способен что-либо понять? Тебе не удастся настоять на своем только потому, что ты мужчина и гораздо сильнее меня. Я уезжаю!

Он перегнулся через стол, опираясь о него руками.

— Так, значит, по-твоему, я самоуверенный деспот, а ты — беспомощная жертва? Скорее уж я…

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Бернард. Лицо мальчика было перекошено от ужаса.

— Я все слышал, — задыхаясь, сказал он. — Я как раз шел сюда, чтобы поговорить с Эйвери… Я слышал весь ваш разговор — и то, что он вам сказал, и ваш ответ. Вы не можете уехать отсюда, мисс Бид, нет! — Он побледнел, в глазах стояли слезы отчаяния, его трясло как в лихорадке.

Лили всхлипнула, пытаясь сдержать подступившие к горлу рыдания, и этот сдавленный звук лишил Эйвери последних остатков самообладания. Чуть слышно выругавшись, он схватил со спинки кресла пиджак и протиснулся в коридор мимо Бернарда.

— Мой дорогой наивный мальчик, — проскрежетал он сквозь зубы, — она может все!

И с этими словами быстро вышел из комнаты.

Ноги Лили, которые уже не раз грозили изменить ей в течение последних десяти минут, подкосились, и она без сил опустилась в кресло рядом с письменным столом. Бернард провел по влажным от пота волосам широкой ладонью, так похожей на руку Эйвери, и шагнул к Лили.

— Вы не можете уехать отсюда. Вам же некуда идти!

— Ты ошибаешься, Бернард, — ответила она, пытаясь его успокоить. — У меня есть друзья, мои сестры — суфражистки…

— И что из того? — возразил он, изможденный и жалкий. Лили заметила, что мальчик начал задыхаться. — Вы будете для них просто гостьей, временным жильцом. Ваш дом здесь.

— Нет, — возразила она. — Это дом Эйвери. Он победил. Я проиграла. Все справедливо…

— Он должен был предложить вам остаться! — крикнул Бернард. — Как джентльмен, он просто не мог предложить вам уехать отсюда. Он же дал мне слово!

— Никто не предлагал мне уехать, и он действительно хотел, чтобы я осталась, — ответила Лили. — Уверяю тебя, Бернард, я уезжаю только потому, что сама так решила.

— Но ведь вы любите Милл-Хаус. — Мальчик с трудом сдерживал рыдания.

Охваченная тревогой, Лили поднялась со стула.

— Да, — отозвалась она спокойно, взяв его за руку и увлекая к креслу.

Бернард вырвался и отскочил в сторону.

— Возможно, Милл-Хаус и был для меня домом в течение последних пяти лет, — попыталась объяснить ему Лили, — но он мне не принадлежит, и кроме того… — Как могла она признаться мальчику, что сама мысль о том, чтобы жить под одной крышей с Эйвери, не будучи ему ни женой, ни возлюбленной, после той единственной страстной ночи, которая связала их навеки, казалась ей куда ужаснее, чем все муки ада, так красочно описанные Данте?! — Я не хочу остаться здесь в качестве просто гостьи.

— Почему бы и нет? Я думал, что вам такое предложение должно понравиться. Это было бы наилучшим выходом…

— Выходом?

Мальчик вскинул вверх руки, словно умоляя ее о пони-, мании.

— Да! Если бы вы не сумели выполнить условия завещания деда, Милл-Хаус перешел бы к Эйвери. У него есть средства для его восстановления. В этом случае не было бы необходимости продавать Милл-Хаус или его часть. Вы оба должны были жить в этом доме. Эйвери обещал мне, что не позволит вам уехать.

— О Господи, Бернард! — только и смогла сказать Лили, едва ей в голову пришла страшная догадка. — Что ты наделал?!

— Простите меня! — взмолился он, подойдя к ней и схватив за руки. — Я только хотел, чтобы вы остались. Я сделал это ради вас и вашего будущего. Мной двигала только забота о вас.

— Значит, это ты разбил вазу, — произнесла она. Бернард кивнул. Из его сине-зеленых глаз, так похожих на глаза Эйвери, струились слезы.

— Да! — выдавил из себя он.

— И окно тоже. И ты поднес огонь к…

— Я только хотел поджечь скирду. Я не предполагал, что пожар перекинется на конюшню. Я бы ни за что не стал подвергать опасности лошадей…

Его признание неожиданно прервалось частым хриплым кашлем. Воздух со свистом вырывался из его легких, словно из прохудившихся мехов. Опустив голову, он тяжело рухнул в кресло и спрятал лицо в ладонях.

Боже милостивый, подумала Лили, своим поступком он уничтожил все, чего она с таким трудом добилась! Она никогда не воспринимала всерьез предположение Франциски насчет тайного недоброжелателя, орудующего в доме, и даже если бы это было так, ее подозрения скорее пали бы на Драммонда, который терпеть не мог работать на женщин. Даже Полли Мейкпис с ее непримиримостью казалась ей более приемлемым кандидатом на эту роль. Но чтобы этот мальчик втайне готовил ее разорение — и все это ради ее же блага?!

Как это по-мужски!

Лили с трудом подавила в себе приступ истерического хохота. Бедняга и без того чувствовал себя хуже некуда. Голова его по-прежнему оставалась опущена, узкая спина содрогалась от кашля.

— Бернард! Успокойся, прошу тебя. Все в порядке. Бернард?

Мальчик уже не шевелился. Она дотронулась до его плеча, и он в беспамятстве свалился на пол. Глаза его закатились, а из груди вырвался слабый звук, подобный тому, какой издает лопнувшая струна.

— Бернард!

Мальчик потерял сознание. Лили в панике выбежала из комнаты, и ноги сами понесли ее по длинному коридору к парадной двери. Она распахнула ее и сразу увидела высокую фигуру Эйвери, быстро шагавшего по мощеной дороге.

— Эйвери! — во весь голос крикнула она. — Эйвери! На помощь!

Он мгновенно развернулся и спустя несколько секунд, взлетев по ступенькам парадного крыльца, уже стоял рядом с ней. Лили схватила его за рукав и увлекла за собой в дом.

— Бернард! — еле выговорила она. — Я не могу привести его в чувство.

Оттолкнув ее, Эйвери побежал в библиотеку. К тому времени, когда она достигла двери, он уже стоял на коленях, подсунув руку под безвольное тело мальчика. Свободной рукой Эйвери похлопывал его по спине.

— Бернард? — окликнул он своего кузена низким, сдавленным голосом, полным страстной мольбы. — Бернард?

Он приподнял его чуть выше, подставив локоть под голову мальчика, чтобы ему было легче дышать.

— Чем я могу помочь? — шепотом осведомилась Лили.

Эйвери повернулся к ней. На лице его не осталось ни следа прежнего высокомерия и обиды, в сине-зеленых глазах плескался ужас.

— Не знаю, — ответил он хрипло, по его загорелому лицу струились слезы. — Не знаю Молись.

Лили опустилась рядом с ними на колени, беззвучно шепча молитвы и беспомощно наблюдая за тем, как Эйвери продолжал похлопывать по спине Бернарда, время от времени тормоша его и повторяя его имя в отчаянной попытке вернуть мальчика в мир живых.

Так прошло несколько часов, которые складывались из долгих, томительных минут, и каждая из них казалась им вечностью. Наконец Бернард сделал глубокий судорожный вдох и глухо застонал. Эйвери взглянул на Лили, в его глазах вспыхнула надежда. Мальчик закашлялся.

— Воды, — приказал Эйвери.

Лили налила полный стакан воды из графина и подала ему. Эйвери осторожно усадил Бернарда на ковре, прижав его к груди и приподняв ему голову.

— Выпей это, Бернард. Только осторожно. А теперь постарайся дышать как можно глубже и медленнее, от самого живота. Сделай вдох, сосчитай до пяти, затем выдохни воздух и снова сосчитай до пяти. Так. Отлично.

К Эйвери постепенно возвращалось самообладание. Голос его звучал уверенно и слегка заискивающе, однако от Лили не укрылось выражение его глаз, которое еще не успела скрыть привычная маска. Впервые Лили увидела перед собой не сверхъестественную личность, наделенную всеми мыслимыми достоинствами, но человека, одолеваемого теми же желаниями, сомнениями и страхами, что и она, — человека крайне уязвимого, мучимого сознанием того, что все его усилия могут оказаться недостаточными, чтобы обеспечить благополучие и безопасность людей, которых он любил. Даже сейчас он не осмеливался показывать Бернарду, как сильно его тревожил этот обморок, иначе его беспокойство передастся мальчику, вызвав новый приступ. Эйвери не смог бы оправиться от горя, если бы кто-нибудь отнял у него его дитя.

— Хорошо, — приговаривал он, осторожно массируя широкой ладонью спину мальчика. — Еще чуть-чуть, и я позволю тебе посидеть на диване… Да, Лили здесь. Ты ее здорово напугал.

— Правда? — недоверчиво спросил Бернард. Из его легких все еще доносилось слабое посвистывание. — Извините меня. Я не собирался устраивать пожар. Просто я хотел, чтобы она осталась с нами. Ведь именно здесь ее настоящее место.

— Тс-с… — Лили опустилась на колени рядом с мальчиком и откинула волосы с его лба. — Ты можешь на меня положиться, Бернард. Я знаю, где мое настоящее место.

Похоже, мальчик воспринял ее слова как обещание. Со слабой улыбкой он закрыл глаза и расслабился в надежных объятиях своего кузена.

Глава 28

В конце концов не кто иной, как Полли Мейкпис, взяла бразды правления в свои руки. Будучи дочерью фермеров и сама обладая немалым опытом по медицинской части, она невозмутимым тоном приказала Эйвери перенести Бернарда в детскую комнату на верхнем этаже, выходившую окнами на море, широко раскрыла окна, чтобы соленый морской воздух очистил его легкие от сгустков мокроты. Сама Полли осталась в комнате якобы для того, чтобы составить компанию Эвелин, однако очень скоро стало ясно, что именно ее надежное и бдительное око помогло матери и сыну вновь обрести то душевное равновесие, которое было так необходимо им обоим, и они смогли наконец успокоиться и отдохнуть.

Эйвери, осунувшийся и обессиленный, отправился в сад, чтобы привести в порядок свои чувства. Там его и застала Лили. Он сидел прислонившись спиной к старой яблоне, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Она бесшумно опустилась на траву рядом с ним, с наслаждением вбирая в себя сладковатый, отдающий сидром запах спелых яблок. Девушка понятия не имела о том, сколько времени она провела здесь, любуясь им спящим, однако когда Эйвери снова открыл глаза, воздух уже утратил утреннюю свежесть и солнце стояло высоко над горизонтом. Он увидел ее и вскочил на ноги.

— Бернард? — С ним все в порядке. Он сейчас отдыхает. Я искала тебя. Эйвери кивнул и снова уселся на землю. Теперь, когда долгожданный момент наконец настал, она не знала, что сказать, и, заметив ее колебания, он решил сделать первый шаг и начать весьма неприятный и болезненный для них обоих разговор. Джон Нейл был прав, когда утверждал, что Эйвери всегда делал то, чего от него ждали, даже если его действия приносили ему больше вреда, чем пользы.

— Я помню твои слова о том, что ты собираешься покинуть Милл-Хаус, Лили. Конечно, не в моей власти тебя удержать, но я бы очень хотел, чтобы ты передумала. — Взгляд его был спокойным и усталым. — Со стороны Горацио было крайне несправедливо ставить нас обоих в подобное положение, но особенно чудовищным мне кажется то, как он обошелся с тобой. Он был убежден, что ты не справишься с задачей, более того, даже рассчитывал на это — и тем не менее заставил тебя целых пять лет трудиться в этом поместье лишь для того, чтобы ты убедилась, что мужчины в некоторых случаях могут добиться большего, чем женщины.

— Я знала об этом, — ответила она, — но все равно согласилась.

— А кто бы не согласился? Какой образованный, уважающий себя, к тому же несколько стесненный в средствах человек, — он робко улыбнулся, — не воспользовался бы представившимся случаем?

— Ты бы так не поступил.

— Скажешь тоже! — презрительно фыркнул он, обхватив руками колени.

— Ты бы так не поступил, — стояла на своем Лили. — Ты бы сразу понял, что за всем этим стоит. Что предложение это было сделано Горацио отнюдь не для того, чтобы дать бездомной, хотя и независимой девушке возможность обрести крышу над головой, но для того, чтобы посильнее уязвить молодого человека. Кроме того, если бы ты добился поставленной цели, это было бы несправедливо и даже бесчестно по отношению к законному наследнику.

— Но ведь никто не предполагал, что тебе удастся добиться успеха.

— Это не должно было иметь для тебя никакого значения. Скажи мне, если можешь, что я ошибаюсь. Ты согласился бы принять его вызов?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет. Из груди ее вырвался сдавленный смешок.

— По крайней мере ты никогда не утверждал, что чувство порядочности присуще только мужчинам.

— Возможно, я и думал так когда-то. До тех пор, пока не встретил тебя.

— И я помогла тебе распознать это чувство в других, доказав его полное отсутствие у себя самой? — спросила она, понимая, что ее слова куда глубже уязвляли ее, чем собеседника.

— Тебе не следует винить себя за поступок пятилетней давности, Лили, — отозвался Эйвери мягко. — Ты так суетилась из-за этого, изводя себя угрызениями совести, и вот теперь наконец у тебя есть предлог отказаться от сделки.

— Я вижу, мы с тобой усердно предаемся размышлениям каждый о своем, разве не так?

Он не смотрел на нее. Уловив направление его взгляда, Лили увидела перед собой Милл-Хаус — добротное прямоугольное строение, купающееся в теплых лучах летнего солнца. Покрывавший его плющ слегка потемнел и приобрел легкий оттенок кларета в преддверии наступающей осени. Окна дома сверкали чистотой, мощеная дорога поблескивала в золотистом сиянии. Зрелище и впрямь было великолепным.

— Это дом, Лили, и расстаться с ним нам обоим будет непросто. Но еще труднее отказаться от того, что он для нас означает.

— Что же это? — Она посмотрела на него.

— Семья, — произнес Эйвери тихо и, не дождавшись ответа, добавил тем же ровным, спокойным тоном:

— Я люблю тебя, Лили.

Он улыбнулся такой доброй и вместе с тем грустной улыбкой, словно отнимал у нее последнюю надежду, вместо того чтобы стать для нее воплощением всех ее самых заветных грез. Оцепенев от смущения, она ждала. Они сидели всего в нескольких футах друг от друга, он только что признался ей в любви, и все равно им казалось, что между ними пролегала глубокая пропасть.

— Я полюбил тебя очень давно — вероятно, еще задолго до того, как впервые тебя увидел. Когда же мы наконец встретились, я был так поражен твоей красотой, что все прежние сомнения вернулись ко мне с новой силой. Я уже тогда желал тебя, однако мне и в голову не могло прийти, что ты ответишь мне взаимностью. Потом ты меня поцеловала, и я не могу выразить словами, какую бурю чувств это вызвало в моем сердце.

Лили подалась вперед под действием той самой таинственной силы, что влекла ее к нему с самой первой минуты.

— Эйвери…

Он чуть отодвинулся от нее — едва уловимое движение, которое, однако, причинило ей боль.

— Я никогда не был дамским угодником, Лили. Наше нелепое соперничество, соединенное с любовью и желанием, до такой степени отягощало и запутывало наши отношения, что я не раз совершал глупые поступки, однако ни один из них не может сравниться с тем, что я сделал, когда переспал с тобой.

— Нет, — ответила она, протянув к нему руки, — это не было ошибкой. Это было… великолепно.

— Великолепно? — эхом отозвался он, словно смакуя последнее слово. — Да, да и еще раз да — но вместе с тем глупо и мучительно для нас обоих. Ведь ты сама говорила мне, что не собираешься выходить замуж, а я знал, что ты не станешь высказывать вслух то, чего на самом деле не думаешь.

Эйвери запрокинул голову. Лучи солнца преломлялись в его глазах, делая их похожими на крохотные сине-зеленые озера.

— Я люблю тебя, Лили. Но я никогда не соглашусь жить с тобой иначе, как в законном браке.

Она внимательно прислушивалась к его словам, находя в них нечто большее, чем надежды и обещания, — и поверила ему.

— Я был бы недостоин имени отца, — продолжал он после короткой паузы, — если бы отказал ребенку, рожденному от нашей любви, в той защите, тех выгодах и преимуществах, которые лишь я один в состоянии ему дать. Я буду любить наше дитя не меньше, чем люблю тебя, Лили.

Хмурая складка пересекла его лоб, взгляд упал на руки, зажатые между коленями, и Лили с удивлением заметила, что костяшки на его пальцах побелели.

— Лили, ты средоточие моего сердца и всех моих устремлений, моя подруга и моя возлюбленная. Неужели ты не можешь довериться мне так же, как я доверяю тебе? Единственное, чем ты можешь причинить мне боль, — это навсегда меня покинуть. Но знай, Лили, что эта рана станет для меня роковой, потому что я никогда больше не встречу другой такой, как ты. Я много странствовал по миру, с нетерпением ожидая того дня, когда вернусь домой. И вот я здесь. Пожалуйста, не прогоняй меня!

По его напряженной позе и плотно сжатым губам Лили поняла, с каким нетерпением он ждал ее ответа. И тут душа ее вдруг словно обрела крылья. Ее охватило чувство неимоверного облегчения, и с плеч свалилась огромная тяжесть. Тихая радость заполнила все ее существо. Она подсела поближе к Эйвери и, обняв его, прижалась щекой к его груди. Его руки сомкнулись вокруг нее в страстном объятии.

— Лили, глупышка, — прошептал он. — Знаешь, почему я так долго не решался дотронуться до тебя? Неужели ты не понимала, что как только обниму тебя, я уже никогда не буду в силах разомкнуть объятия?

— В этом нет нужды, Эйвери, потому что я люблю тебя.

— Боже правый! — воскликнул он, прижимая ее к себе еще крепче и повторяя слова любви нежным, срывающимся от волнения голосом.

— Мое сердце с тобой, Эйвери, — сказала она после долгой паузы, — в твоих руках мое прошлое и будущее. Просто я была слишком слепа, чтобы понять это раньше.

Примечания

1

Суфражистка — сторонница избирательного права для женщин. В более широком смысле — человек, выступающий за женское равноправие.

2

Kettle (англ.) — чайник.

3

Итон — одна из старейших мужских привилегированных частных школ, основанная в 1440 г., воспитанниками которой были многие будущие премьер-министры Великобритании. Расположена в г. Итон.

4

«Необыкновенные путешествия» — общее название цикла из 63 отдельных романов выдающегося французского писателя Жюля Верна (1828-1905), действие которых происходит в разных странах и на разных континентах.

5

Харроу-скул — одна из десяти старейших в Англии мужских привилегированных частных школ, основанная в 1571 г., где учатся главным образом дети аристократов, бизнесменов, крупных чиновников и т.д.; находится в пригороде Лондона Харроу-Хилл.

6

Имеются в виду популярные в свое время комические оперы с элементами сатиры, авторами которых являлись композитор Артур Салливан и либреттист Уильям Гилберт. Впервые были поставлены в театре «Савой» в 1875 г. Наиболее известные из них — «Микадо», «Крейсер „Пинафор“» и «Пираты Пензанса».

7

Иглу — эскимосское жилище изо льда.

8

Имеется в виду игрушка в форме шкатулки с выскакивающей Фигуркой.

9

Стоун — мера веса, равная 6, 35 кг.

10

Так называли придворные английскую королеву Елизавету I (1533-1603).

11

По преданию, преданность друг другу двух философов, Дамона и Пифиаса (они жили в 4 в. до н.э.), так поразила сиракузского тирана Дионисия, осудившего их на смерть, что он отпустил друзей и попросил принять его в их союз.

12

Майорат — имение, переходящее по наследству к старшему в роду.)


home | my bookshelf | | Мой милый враг |     цвет текста   цвет фона