Book: Кремлёвские тайны



© Камиль Мусин

[email protected]

(О книге – см. http://kamil-musin.livejournal.com/13655.html)

Кремлевские тайны

Интерnote 1икс

История журналистки Елены Трибуховой, рассказанная ей самой, но никем не подтвержденная, и обстоятельства ее вербовки лубянским мудрецами.

Все персонажи, организации и события этого комикса являются вымышленными и никакого отношения к действительности не имеют.

А кто подумает нехорошее, тот сам дурак.

В свой последний рабочий день сэр Реджинальд Морсби, советник ее Величества, пришел, как всегда, секунда в секунду.

Секретарь Джеймс и все, кого он встретил в коридорах Форин Офиса пока шел к своему кабинету, были одеты подчеркнуто строго. И все они пришли раньше Морсби. Этого нельзя было не заметить. Он просил не устраивать шумных проводов, но люди нашли, чем отметить его выход на пенсию.

В кабинете на столе он обнаружил привычную картину – поднос, белоснежную салфетку, вареное «в мешочек» яйцо на подставке, ложечку, крекер с померанцевым джемом и кружку дымящегося чая.

Расправившись с ранним ленчем, он вызвал Джеймса.

– Надеюсь, хоть этот день я проведу спокойно? – спросил он, глядя на увесистую пачку папок в руках секретаря.

– Увы, сэр. Большинство – обычная рутина, но в красной папке, предпоследней, неотложное дело. Русские хитросплетения, там сам черт ногу сломает. Никто не взялся, отослали к вам. К вечеру просили дать заключение. И ваша личная папка – последняя.

– Хорошо, я все сделаю.

Джеймс подхватил поднос, подошел к двери и оглянулся.

– Сэр?

– Да, Джеймс.

– А если вас не отпустят? Ведь замены вам нет.

– Это мое пятое прошение. Вчера мне дали понять, что на этот раз мне это удастся.

Джеймс вышел.

Морсби не спеша принялся разбирать папки. Там действительно не было ничего особенного. Джеймс бы и сам справился.

До красной папки очередь дошла быстро. Она была намного толще других. Интересно, что там такое может быть? Морсби открыл ее наугад. В глаза ему бросился необычный, но хорошо знакомый русский язык.

«– Укусил! Укусил! Едва оперился, едва встал на ноги – и тут же укусил. Тут же. Глупо, торопливо, все еще глядя в глаза, укусил. Подумать только – я, именно я, вот этими вот руками, сам создал это чудовище! Где только были эти глаза?! Где были мозги?! Ведь столько раз мне говорили – не доверяй, не доверяй гебульникам, пусть даже бывшим! Буренко говорил, Доннэр говорила, – ну все, все, разве что за пиджак не хватали! А я… Эх…

Слова эти произнес Борис Ваграныч, стоя у окна мини-ресторана в здании Стабо-Плаза на 15-м этаже. За окном, вернее, это была просто стена из стекла, расстилалась панорама деловой части Москвы, вдали торчали башни Кремля. Было 9 утра, город только просыпался, дороги еще не были заполнены машинами, но Борис Варганыч был уже на ногах, пытаясь хотя бы засчет утренних часов спасти части своей распадающейся империи.

Еще недавно всесильный олигарх и второе лицо в Кремле (а по слухам, фактически первое), он стремительно терял свои позиции. И деньги тоже. Миниресторан, и весь 15 этаж Стабо-Плазы все еще принадлежали ему, да и все здание тоже, но многое другое было уже нагло отнято, без суда, явочным порядком. Уже отняли телеканал. А сейчас оттяпывали недвижимость. Просто приходили чужие люди, занимали помещение, а прежний персонал не пускали. Вот так, просто и цинично. Рейдерство, как это нынче называется. И в суд на них не подашь – там документы нужны, а какие документы во время приватизации-то были?

– Вы ешьте, ешьте, – обратился он ко мне, – вы такая худенькая. Это ваше первое интервью? Я имею в виду, такого ранга?

– Угу, – рот мой был заполнен всякими вкусностями. Но глаза и уши работали, запоминали. Плюс диктофон, разумеется.

Он походил еще немного у окна и продолжил.

– Война – и та была на моей стороне! Война в Дагестане началась в самом выгодном для меня раскладе. Все развивалось сначала правильно – и заложники английские, и взрывы домов, и вторжение в Дагестан – ну все было под контролем. Мне звонили в кабинет прямо из окопов – вон, мол, Басаева в джипе видим, он у нас в прицеле, мочить? – и я отвечал нет! Нет! И его не трогали! Вот когда вертикаль-то была! Еще немного, и…

– Да? Что «и»? – спросила я, выждав приличную паузу.

Борис Ваграныч не услышал меня.

– Но в последний момент он все испортил… Но ничего, ничего. Ситуация динамичная, надо действовать. Тут я кое-что умею. Стратегически тупость никогда не побеждала. Скоро он захлебнется своей победой. Я задам ему жару. Я создам ему оппозицию. Я обрушу на него все СМИ. Он просто не успеет отреагировать. Еще до конца этого года его не станет.

Он помолчал, глядя на панораму за окном. Его длинные, чувственные пальцы сжимались и разжимались в такт его невысказанным мыслям.

Затем он еле слышно пробормотал:

– Надо взорвать страну.

– Ой, – я поперхнулась кексом от неожиданности.

– И вот что я сразу сделаю… Впрочем – он обернулся ко мне, – Вам этого знать пока не обязательно. Разумеется, я выразился фигурально. Давайте приступим собственно к интервью. У нас 20 минут. Вам хватит?

– Да. Первый же вопрос: куда вы отправитесь через эти 20 минут?

– Тренировка у меня. Восточные единоборства. Сегодня техника владения копьем.

– Ого! Про это можно писать? И про то, что вы только что говорили?

– Как хотите, – подмигнул он.

Интервью вышло что надо. Я вышла из Стабо-хауса немножко ошарашенная от обилия информации.

Я пошла в редакцию «Гражданина» пешком.

Мне впервые понравилась утренняя Москва. Вообще, я убеждённая сова, и когда просыпаюсь раньше десяти утра, у меня возникает жесточайшая депрессия со стойким убеждением, что жизнь кончена. Этот синдром знаком многим москвичам. Приехала я всего полгода назад из Пескоструйска, где была легендарной совой по тамошним меркам. Но то ли от лихорадочной столичной суеты, затихавшей в лучшем случае к двум ночи, то ли от густого, загаженного бензиновым перегаром воздуха, я стала вставать еще позже, чем дома. Вернее, я все-таки вставала с расчетом попасть на планерку в «Гражданине», ибо моя шефиня Ирина Максимовна Василевская была, увы, жаворонком. В лагерях, где она при советской власти отсиживала за диссидентство, ее на всю жизнь натренировали.

Так или иначе, оживала я обычно только во второй половине рабочего дня.

Но оказывается, и утром можно делать серьезные дела и даже получать удовольствие от жизни.

Я сознательно сделала небольшой крюк, чтобы подойти к редакции «Гражданина» по солнечной стороне. Сегодня мне можно было слегка опоздать.

«Гражданин» – одно из немногих бескомпромиссно-оппозиционных изданий, оставшихся в стране после оттепели 90-х. Я горжусь работой в нем и еще больше горжусь тем, что мы не получем ни копейки денег от режима, который критикуем и обличаем. Поэтому мутное настроение с утра оставалось моим личным делом, тем более, что я научилась отсыпаться в выходные (тогда они у меня еще случались), за рабочим столом минут по десять-пятнадцать, в автомобиле нашего водителя Жоры, в метро – в общем, в любое время и в любом месте.

Кроме того, я, жертвуя большей частью заработка, сняла однокомнатную квартиру в пределах Садового Кольца. Это давало стратегический выигрыш – я могла быстро попадать не только на работу, но и в большинство нужных мест, и если надо, пешком.

Как сегодня.

Застроенное домами круглое пятно на Земном шаре, окруженное вечно гудящим Садовым Кольцом, есть место примечательное во всех отношениях. В центре этого географического объекта находятся подобный осколкам зеркала Снежной Королевы Кремль и Лубянка – последние оплоты тоталитаризма в мире. Несколько километров кичливой и безвкусной архитектуры вокруг отделяет их, словно болезненный нарост, от разграбляемой страны. За ним простирается еще один слой – собственно Москва, город обслуги тех, кому режим разрешил наворовать. А за кольцевой автодорогой – несколько элитных поселков знати, укрепленные, как средневековые крепости, и далее – непрерывно до самого Тихого Океана, нищающая, оболваненная, спивающаяся и стонущая страна.

Ранее в пределах Садового Кольца жила интеллигенция. Здесь звучали стихи и песни, физики дискутировали с лириками, гуляли влюбленные, стучали костяшки домино, играли дети. Но даже стойкая советская интеллигенция не выдержала жуткого прессинга последних годов. Теперь здесь каждый квадратный метр золотой. Практически все продано. Сюда набиваются с утра те многие, кто насилует страну, словно оккупант, и те немногие, кто пытается, этом воспрепятствовать, подобно тому, как антитела в больном организме бросаются на расплодившихся паразитов.

Днем здесь процветает ярмарка тщеславия и бурлит показной и назойливый шик.

А гламурные офисы заполняются толпами лоснящимися бездельников, длинноногих секретарш, убивающих время в сплетнях, просмотре порнографических сайтов и компьютерных играх. Эта пародия на тот самый «средний класс», который якобы гарантирует Кремлю физиологическую страховку от голодных бунтов во всей остальной стране.

Немногие не продавшие свои квартиры коренные москвичи стараются днем не высовываться – кто от отвращения, кто от страха наткнуться на банды черных риэлетров, которые могут запросто выгнать человека из собственного дома.

Но с утра «золотой миллион» откровенно дрыхнет, и я шла по полупустым улицам.

Около последнего перехода, уже напротив редакции, на меня наскочила растрепанная цыганка и вцепилась мне в рукав со словами:

– Эй, девушка, почему Солнце черное?

Ага, знаю я эти штучки.

Взяв сумочку в другую руку (там же диктофон!), я вежливо освободилась и быстро огляделась. Вроде никаких ее сообщников не было видно.

Она преградила мне дорогу.

– Солнце черное, – и показала на небо коричневым пальцем.

Я мельком глянула: Солнце, как Солнце.

– Дайте пройти.

– Ты думаешь, грабить тебя буду? На смотри.

Она протянула мне кусочек темного стекла. Сама отошла.

Я смерила до нее расстояние – до сумочки не допрыгнет – и посмотрела на Солнце через стеклышко. Так и есть, часть солнечного диска была отрезана ровной дугой.

– Это затмение. Частичное затмение. Бывает Ничего страшного, – ответила я – сейчас кончится. Кончается уже.

– Затмение? Что это? Почему?

– Это просто Луна проходит между нами и Солнцем.

Как могла, я объяснила. Цыганка расслабилась.

– Ай, спасибо, миленькая, ай, спасибо, цветочек. Хочешь погадаю бесплатно? Дело скажу, не обману.

– Не надо мне, – отмахнулась я.

– Не хочешь – как хочешь. Я тогда одно скажу – ты спать плохо будешь, – сказала она.

Я пошла дальше. Странно, что цыгане не знают таких вещей, как затмение. Ах, надо же ей стеклышко отдать. Я оглянулась – ее уже не было.

Дойдя до редакции, я сразу побежала на планерку. Поспела как раз к моменту раздачи контекстов.

Ирина Максимовна вела ее как всегда споро и жестко.

– Огурцов.

– Какой-то институт под названием Freedom Research Foundation опубликовал “рейтинг свободы”. Мы на 77 месте, после Нигерии. Позор.

– Согласна. Через парочку часиков заноси. Только подавай помягче, с юморком.

– Яволь!

– Я тебе покажу «яволь»! Следи за языком. Мне за фразу «работать как негр» уже всю плешь проели.

– Не буду я же я писать «работать как «афроамериканец»!

– Придумывай другие. Например, как «папа Карло».

– Он итальянец.

– Тогда вообще не используй такие фразы. Пиши «как рабы»… нет, «как крепостные». Мы издание европейского уровня и мы должны быть политкорректны. Методичка у тебя на столе. Все. Так следующий.

– Можно я? – спросил Валера.

– Потом. Сейчас Маленкина.

– Демография. Катастро-о-о-офа, – зевала вечно невыспанная Маленкина.

– Опять демография?

– Вы же сами сказали, не меньше раза в месяц.

– Ах да… Ладно. В ближайшее время придумаем еще катастроф. А то про эту демографию сейчас только ленивый не пишет. Следующий. Перцев.

Обстоятельный Перцев воздвигся над столом и начал зачитывать свой очередной шедевр:

– «Проходя мимо Кремлевских стен, мы слышим стоны. Чьи это стоны?…»

– Не надо всего зачитывать. Таких статей в России по 100 штук в день выходит. Уже 8 лет. Весь Интернет забит. Что по существу?

– Есть. Резкое усиление активности налоговых служб является отголоском нового этапа подковерной войны силовых ведомств.

– Больше ничего не нашлось?

– Когда есть из-за чего, аналитическую статью любой дурак напишет, – небрежно парировал Перцев.

– Гм… ну ладно. Пусть будет.

Ирина уважала Перцева. Что бы он не написал, все сводилась к панике в Кремле. Это был его фирменный контекст. Марка и бренд «Гражданина».

В редакции ходила шутка, что даже если Перцев выпустит статью с заголовком «Карлики-трансвеститы изнасиловали инопланетян-гомофобов», то и она будет начинаться со слов «По сообщениям от анонимных источников, близких к аппарату президента, Кремль реагирует с необычной даже для него нервозностью…».

Несмотря на однообразность схемы, материал в контексте «в Кремле паника» хорошо воспринимался, особенно за рубежом. На него ссылались всевозможные кремлинологи в своей аналитике о России. Появлялись обстоятельные статьи с графиками и туманными угрозами кризисов. Эти статьи перепечатывались обратно на русский, отмываясь тем самым до статуса «иностранных» и служили уже здесь поводом для вторичной волны статей, которая начиналась с более солидного, экспертного, посыла: «Западные аналитики обеспокоены вестями из России».

Следующей была Наташка. Моя подруга, с которой мы вместе пришли в газету. Из Молдовы приехала. Я ей немного завидовала – страна ее без пяти минут Европа, одной ногой в НАТО, а она сюда рванулась, добровольно в самое пекло.

– Удушение свобод, – объявила она контекст, – разбор интервью Тыклинского.

– Гы, – вставила Маленкина, – так он еще жив? И еще здесь?

– Жив, и мы даем под него полосу, – ответила Ирина, – Наташа, кратко, что там.

– У оппозиции нет доступа к СМИ. В стране не созданы здоровые условия для цивилизованной политической борьбы.

– И это все? Для полосы маловато.

– Вы же знаете, ему это бесполезно объяснять. А выкинешь хоть слово – скандалить будет.

– Выкидывай. Вставляй свои. Пусть скандалит. От него сейчас толку все равно никакого, так пусть спасибо скажет, что мы ему бесплатно скандал в прессе устроим. Как сделаешь, занесешь мне, я там вверну пару оборотов – он от них потом постесняется отказаться.

– А если он в суд подаст?

– Ему через месяц ехать в турне по американским университетам, лекции читать. Зачем ему все эти суды-шмуды, если за каждую лекцию он по тридцать тысяч баксов огребает, причем совершенно легально? А если накануне еще и статья остренькая выйдет, так еще и побольше дадут. Так что сыпь перцу, не жалей.

– А куда его пиар смотрит? – недоумевала Наташка, – давно бы раскрутили его как преследуемого лидера оппозиции.

– А никуда, – ответила Ирина, – они там чистоплюи, но такую помощь от нас примут. Все, про это хватит. Следующий.

– Нападение Китая, – отозвался военный обозреватель Леня Фелькенгольц.

– Когда?

– В 2016 году. Скоро то есть.

– Откуда известно?

– Генерал в отставке баял. Нам нечего противопоставить. Пока в Кремле закатыват дежурные истерики по поводу продвижения НАТО, наши восточные соседи осваивают новейшее оружие. А зачем осваивают? Чтоб напасть. Им позарез нужна рудная база Сибири.

– Прямо таки и «позарез»?

– Точно позарез. У меня статистика подобрана. Им металлов не хватает. Молибдена, вольфрама всякого. Кушать не могут, так вольфрама этого хотят.

– А где ты его взял? Генерала-то? Опять в пивной?

– Это мой личный источник. Анонимный, – Леня и Перцев схлестнулись короткими взглядами, – но форма у него есть, сам видел.

– А каких войск-то? Велосипедных? – не удержался Перцев, но Леня презрительно проигнорировал его вопрос.

Ирина, поколебавшись, вынесла вердикт.

– Анонимный источник убрать. Пишешь все от себя.

– Можно заменить на секретный меморандум Пентагона, недавно ставший достоянием общественности. Там этих меморандумов как грязи, на любой вкус, они их специально сливают в СМИ.

– Хорошо. Вольфрам убрать. 2016 год заменить на 2010. «Позарез» смягчить. Пусть будет просто картина роста их вооружений на фоне российских – этого достаточно.

– Бу сделано.

Подошли к главному.

– Валера. Что у тебя там?

Валера всю планерку нервничал и не находил себе места. Он работал только полгода и все пытался отличиться.

– Тут неудобняк получается. С нападением на корреспондента БТВ Рината Шарпеева. Контекст – ксенофобия.

– Что с ним?

– Вчера это было подано, как нападение фашистов. Я еще переспрашивал у Полянской из «Новой России»: «Точно скинхеды были? – Точно, говорит. – Точно ему голову бутылкой разбили? – Точно говорит. Точно, свидетели видели убегающих бритоголовых молодчиков в армейских ботинках на толстой подошве и черных куртках с нацистской символикой? – Точно, говорит, именно это они и видели.» Я дал заметочку с приписками типа «редакция «Гражданина» с обеспокоенностью следит за ростом ксенофобии» и что «завтра тема будет продолжена».

– Текст видела. Ну и что?



– А то, что назавтра к утру, то есть сейчас, выяснилось что все наоборот.

Не на него напали, а он полез что-то там доказывать двум молодым людям и их девушке. Пиво было у него, а не оппонентов. Его уговаривали, но он полез опять, пытаясь обрызгать их пивом. Бутылку у него отняли и облили его самого. После этого, бутылка нечаянно разбилась, но не об его голову, а об дверь. Когда поезд подъехал к станции, его просто выкинули на платформу.

Так называемая «разбитая голова» свелась к царапине на лбу, на месте которой красуется пластырь.

– Откуда это известно? – не сдавалась Ирина.

– Показания дежурной по станции. Показания медиков. Это все мне сказали в его же собственной редакции, которая вообще не лезла в это дело. Они сказали, что Ринат им просто позвонил тогда из медпункта и никакого события из этого не делал.

Я вообще не понимаю, откуда это взялось. Похоже, кто-то из редакции сболтнул по телефону и пошло. Полянская клянется, что она отошла пообедать, а когда пришла, у нее на столе лежала распечатка от РИА-Новости. Кто положил, выяснить не удалось. Она открыла сайт Vox Moscovitem – там было подтверждение. Сейчас новость снята, там у них теперь свое расследование. В Интернете тут же появилась видеозапись. Выяснилось, что она вообще не про Рината, и даже вообще про Лондон. Но круги-то пошли! Интернет на рогах. Центральные каналы отметились. «Филин» уже погнал телегу за границу, там сейчас буча поднимается.

– Упс, – подвела итог Маленкина. Ее эта ситуация веселила, но под тяжелым взглядом Ирины она сделала озабоченное выражение лица.

В свое время именно Маленкина подняла первую волну публикаций о зверствах скинхедов, она даже пробралась на тренировочную базу МВД, где милицейские инструкторы обучали бритоголовых приемам уличной драки.

Этой волне не дали ходу, о скинхедах забыли, а когда они начали нападать снова, про Маленкину никто не вспомнил. На тему бросили молодежь, и теперь Маленкина улыбалась и мстительно молчала, когда они наступали на элементарные грабли.

– Какие будут идеи? – спросила Ирина.

– Выйти из игры, – сказал Валера, – пока не поздно.

– Еще есть? – спросила Ирина.

Идей не было.

– Значит, тот, кого мы объявили жертвой нападения фашистов, оказывается сам полез драться? Я правильно поняла? И только из-за этого нам предлагают «выйти из игры»? Поджать хвосты, скулить и оправдываться?

Нет уж. Да, это ошибка, и не наша ошибка – но ведь за это ухватятся пропагандисты от власти. И в этой ситуации мы должны проявить настоящие бойцовские качества. Качества «Гражданина», из-за которых нас так боятся и так уважают. Извините за пафос.

В этот момент она была похожа на себя в молодости – прямую, смелую и красивую, не боящуюся ни лагерей, ни тюрем, ни самого черта.

Когда я была еще маленькой, я дико завидовала своим старшим друзьям, прошедшим школу диссидентского выживания при советской власти. Я так жалела, что опоздала родиться и не успела хлебнуть той, настоящей жизни. Теперь же, кажется, я еще никуда не опоздала и этого хватит мне еще с лихвой. И, возможно, я тоже похлебаю тюремной баланды под холодной звездой Колымы.

– Ну? – ждала Ирина, – Давайте, давайте идеи. Это наша работа, наносить удары власти из любого положения, в любой ситуации. Как Джеки Чан.

Все по-прежнему мялись. Только я робко пробормотала:

– А кто его довел до этого?

– Что? – не поняла Ирина.

После небольшой паузы Огурцов подхватил мысль.

– Да, действительно, давайте все подумаем, почему он стал таким.

– Пропаганда насилия и национализма по государственным каналам. – сделала первый ход Маленкина, – делает ксенофобию обыденным фоном московской жизни.

– Он услышал их разговор, который они нарочно завели в его присутствии. И дал отпор фашистам. Южный темперамент, при слове «черножопый» не умеет себя сдержать. – поддержал Огурцов

– Это новая тактика скинхедов – провоцировать на драки, – вставил Перцев.

– Несомненно, разработана в недрах ФСБ.

– И не скинхеды они нынче, отрастили волосы, маскируются.

– С молчаливого согласия, если не сказать больше, одобрения властей в обществе поддерживается националистическая истерика, отравляющая сознание молодого поколения. Власть искусно внушает населению ложный выбор – или нынешний режим, или эти отморозки.

– Только не «искусно», а «исподволь». А то уж больно власть получается у нас умелая.

– Правительство окончательно упустило бразды правления страной, миф о стабильности всем надоел, чудовищные провалы уже не скрыть – но виной всему оказываются кавказцы и любые брюнеты.

Посыпались новые предложения.

– Стойте, стойте, – остановил всех Валера, – Есть одна неувязочка: Ринат Шарпеев – блондин с голубыми глазами. Это отец у него татарин, а мать русская. Южного темперамента там в помине нет. К нему, к отцу то есть, уже приезжали за интервью. Он тоже голубоглазый блондин, у татар это бывает. Отец сказал, что сын любит нарываться, в половину подросткового периода провел в детской комнате милиции. Папаша вообще сам как фашист рассуждает, чурок ругает. Пока его, Рината, то есть, уговорили походить с перевязанной головой, чтобы посолиднее было. Отпуск дали, чтобы уехал на дачу и не отсвечивал. Но вообще эти татары инертные все какие-то. Уж больно они тут хорошо устроились. То ли дело таджики…

– Валера, – прервала его Ирина – это уже полная ерунда. Ты уже получил достаточно идей. Действуй. Я знаю, ты умеешь, у тебя получится.

– Сделаем, конечно, – вздохнул Валера,

– Вот видишь, решаются же проблемы. Не дрейфь, не такое видали. Планерка окончена. По амбразурам. Ты останься.

Это было адресовано мне.

– Про «кто его довел до этого» – сама придумала?

– Нет, в Интернете где-то видела.

– Забавный контекст. Потенциально богатый. Надо его обжевать как следует. У Ваграныча была?

– Была.

– Как он там?

– Завывает. Как Вещий Олег.

– Вы на 15 этаже были? Кто еще был?

– Никого. Только мы двое.

– В 9 утра – и никого? Еще недавно туда не протолкнуться было. Сплошь министры, губернаторы, чиновники, банкиры. И все вроде бы как «мимо шли, случайно заглянули». Чтобы по 300 долларов за чашечку кофе заплатить. И чтобы не то чтобы поздороваться или поговорить – просто попасться к нему на глаза. А иногда его и не было там вовсе. Так они там и сидели часами, смехота.

– А зачем он нам?

– Мы его поддержим.

– Да он же авантюрист безбашенный. Хотя, конечно, обаятельный.

– Да, это он привёл к власти Вована, и тем самым запустил механизм уничтожения в стране гражданских свобод. Но только он один может исправить эту ошибку. А для этого ему придется стать гарантом существования в России независимых от государства СМИ. А дальше… дальше посмотрим. Пиши.

Я с энтузиазмом погрузилась в работу, пытаясь отразить каждый ньюанс личности Бориса Ваграныча и замечания Ирины.

Получилось очень даже неплохо, но интервью моё ждал жесточайший разнос.

Ирина перечеркнула практически каждое слово, при этом обозвав меня всякими обидными словами и заставила тут же при ней переписывать. Пока я, глотая слезы, переписывала, Ирина слушала диктофон и только цокала языком.

Когда я все переписала, экзекуция состоялась снова.

И снова.

Под конец, когда в моем интервью не осталось ничего ни от меня, ни от Бориса Ваграныча, Ирина пробурчала, «ладно, иди, я доделаю».

На ватных ногах я выползла из ее кабинета, и столкнулась с Огурцовым.

– Чего так долго вы там сидели? Вставляли тебе фитиль? – жизнерадостно поинтересовался он.

– Отстаньте от меня все!

– Ты что обиделась? Дурочка, только так и можно чему-то научиться. Раз Ирина тратит на тебя столько времени, значит, она в тебя верит. Ты ей за сегодняшнее еще сто раз спасибо скажешь.

Он отвел меня в кафе на первом этаже и накормил ужином. Рассказал несколько интересных вещей и вывалил кучу сплетен. Я окончательно успокоилась.

Интервью вышло на следующий день. Хотя под ним стояла моя подпись, я ничего в нем не узнала. Я выглядела восторженной идиоткой, а Борис Ваграныч – Фантомасом, вещавшим из подземелья. Почти сразу началась звонки в редакцию – недовольны были все, и особенно Кремль. Ирина, демонстративно не закрывая двери в свой кабинет, громко давая отпор очередному чиновнику, возомнившему, что можно давить на свободную газету. Она включила громкую связь – видимо для меня. В выражениях она не стеснялась, противники же давили занудством, угрозами и жалобами на свое требовательно начальство. К обеду звонки поутихли, и Ирина, все еще хмурая от неразвеянной в воздухе ругани, скупо поздравила меня с дебютом и выдала новое задание.

Это было новое интервью и с ним история повторилась почти один в один.

Ирина опять не стеснялась в выражениях, я опять ревела, Огурцов снова кормил меня супом, а утром начинался цирк со звонками.

И опять. Так за пару месяцев я обошла целую кучу знаменитостей.

Точно также она обращалась и с Наташкой.

Мы даже с ней повадились кормить друг друга обедами после каждого разноса, отставив от этой обязанности доброго Огурцова.

Так, весело в общем-то, прошел месяц. Ирина гоняла меня в хвост и в гриву, пока я просто не выучила наизусть все ее придирки.

Наконец, она заявила:

– Хватит тебя учить. Экзамен. Баранович. Готовься.

Из всего что я слышала об Барановиче, можно было составить только один портрет – серая клякса на сером фоне.

– Так и есть, – сказала Ирина, – вот ты и сделай его интересным. Столько народу брало у него интервью, а все чушь какую-то несли.

И я пошла делать Рому «интересным».

Созвонилась я с его аппаратом быстро, и через полчаса к нашему подъезду за мной подъехал высланный за мной микроавтобус с зеркальными окнами.

– Удивительно, – сказала я Ирине, – Ведь с нему чуть ли не за полгода записываются.

– А я полгода назад тебя к нему на прием и записала, – подмигнула Ирина и сунула мне в руки какую-то папку: – Пригодится.

Когда я села в автобус, увидела двух мужиков. Двое из ларца, совершенно одинаковых с лица, видимо близнецы были. Они приветливо поздоровались, после чего вежливо, но настойчиво действуя, натянули мне на голову мешок, а сумочку отняли. И папку – я даже не успела посмотреть, что там было.

Машина после этого еще долго ездила и постоянно сворачивала, видимо чтобы я не запомнила дорогу.

Повороты я считала, но потом сбилась.

Когда мешок сняли, то я увидела, что мы находимся в закрытом помещении и понять где это, совершенно невозможно.

– А моя сумочка?

– На обратной дороге получите обратно.

– Но там же диктофон!

– Мы Вам выдадим свой.

Они сопроводили меня в комнату без названия. Там сидел еще один тип – вовсе не Абрамович. Начальником его охраны представился.

Допрос, последовавший после этого я буду помнить всю жизнь. Он просто вывернул меня наизнанку, выведывая всё что со мной было от четырех лет. Пришлось перечислить одноклассников, соседей, родственников вплоть до тети Капы. Тянулись часы, я обливалась потом, во рту пересохло, спина болела, глаза жгло, а он все спрашивал и спрашивал. Я впала в транс – начала вспоминать казалось бы навсегда забытые события, а потом вообще принялась сочинять что попало.

Подловив этот момент, он, наконец, прекратил мои мучения.

– Вы допущены к проведению интервью. Возьмите Вашу папку, кстати.

– А что в папке?

– Вы разве не знаете? Ваши медицинские данные. Мы требуем это от всех посетителей. Иначе полный медосмотр. Нельзя же, чтобы сюда притащили какую-нибудь заразу.

На несгибающихся ногах я зашла в следующий кабинет.

Там сидела дама в очках, похожая на злую училку.

Я, не спрашивая разрешения, схватила с ее стола графин и осушила его одним залпом.

– Садитесь, милочка, – сказала она.

Я села. Мы посидели. Она смотрела на меня, я смотрела в никуда, отходила от допроса.

Время шло.

Она ничего не говорила, только рассматривала меня. Изучала вроде. Потом подсела поближе и долго пялилась мне прямо в глаза. У самой-то глазищи как у змеи. Брр. Близко так придвигалась, нюхала что-то. Мне было все равно, до того я устала после допроса, но все-таки странно.

– Ладно, даю вам 20 минут, – вдруг сказала она, – и помните, милочка, дверь будет открыта, я отсюда все слышу. Только интервью, никакой самодеятельности, никаких муси-пуси. За муси-пуси будет сильное атата и аяяй. А еше ферфлюхтер дрек и полное шайзе. Понятно?

– За что, за что шайзе?

Вместо ответа мне брызнула в лицо струя какой-то гадости из баллончика. Я было возмутилась, но тут мне стало совершенно все равно. Впрочем, сознание и координация не отключались, и диктофон, любезно сунутый мне в руки, я даже сумела включить.

Передо мной, как во сне, открылась настежь следующая дверь. И не закрылась, как и было обещано.

Я попала в тупиковый коридор. В конце стоял стул. Одна сторона коридора была стеклянная. Я доплелась до стула и грохнулась на него, умильно улыбаясь не поймешь чему. Если бы я вдыхала, а не выдыхала в момент брызгания, я бы, наверное, вообще уснула бы сразу. Но видимо в легкие попала ничтожная часть наркотика, и поэтому я держалась.

За стеклянной стеной я разглядела роскошный кабинет. Сам Баранович сидел в глубине, улыбаясь еще глупее, чем я.

Коварная секретарша, оказавшаяся у него за спиной, подкатила его кресло прямо к стеклу.

– Пуленепробиваемое, – сказала она мне зачем-то.

Слышимость была отличная. Она ушла вглубь кабинета, затем ее шаги раздались сзади, из ее кабинета.

– 20 минут. И помните, милочка, дверь не закрыта. Я все слышу.

Я совершенно забыла, что хотела спросить. Мне было абсолютно все равно. Барановичу судя по всему тоже было абсолютно все равно, что отвечать. Мы некоторое время сидели напротив друг друга. С уголка его губ стекала слюна. Я стала суетливо вытирать запястьем свой собственный рот – видимо, все-таки не все равно мне было, течет ли слюна у меня тоже.

Вдруг Баранович подмигнул мне, приставил палец к губам и указал куда-то на стену.

Я обернулась. В стене, где был тупик, медленно и бесшумно отодвигалась скрытая дверь. Баранович сделал мне знак, и я вошла туда. Через пару секунд я оказалась по ту сторону стекла. Баранович, хитро подмигивая, достал из кармана диктофон, такой же как у меня, включил его и положил перед стеклом.

Помещение наполнилось двумя голосами – женский задавал вопросы, мужской принадлежал самому Барановичу.

Была хоть и неполная, но добротная иллюзия того, интервью началось. Женский голос был немножко пьяный – видимо предыдущую интервьюершу тоже обрызгали успокаивающим. Но и голос Барановича был тягучим, речь сбивалась и перемежалась глупым хихиканьем.

Меня же от отвел меня в глубину необъятного кабинета и усадил в кресло за один из дальних столиков.

– Если говорить тихо, то там ничего не услышат, – прошептал он.

– А что это все значит? – спросила я.

– Охрана. Они меня так берегут. Чтобы меня не украли, не соблазнили, не заразили, не убили и так далее. Нате, выпейте это, через минуту очухаетесь.

– А Вы?

– А меня это уже давно не берет. Но я пока имитирую.

– Классно имитируете.

– Вы мне должны кое-что рассказать. У Вас 19 минут.

– А интервью?

– Ой, да напишите, что вам угодно. Мне все равно.

Его истинное лицо, свободное от идиотической маски, оказалось вполне интеллигентным и живым. Я же почувствовав, что антидот берет верх на наркотиком, приободрилась.

– Как там? – спросил он.

– Где?

– Ну там, – он ткнул рукой вверх, – на воле.

– Вы по-прежнему один из богатейших людей России. И мира. Но…

– Это радует.

– Но вы же появляетесь на публике. Вы что, при этом ничего не соображаете?

– Эти охранники сообразили, что я для них золотое дно и счастливый билет. И сразу как они мне брызнули в лицо этой дрянью, я уже ничего не помнил. Где-то ходил, что-то говорил. Вроде они мне все это надиктовывали по наушнику. Глупо получалось, да?

– Ага. Но как вы это терпите? – возмутилась я шепотом.

– Сам виноват. Слишком большую зарплату им положил. Но ничего, у меня теперь иммунитет выработался, выкручусь. А как наши – Гусик, Ваграныч? Как Дороховский?

– В опале. Раскидало их… Да у нас уже новый президент давно!

– Ничего себе!

– А вы зато – в фаворе. Новый президент вами очень доволен.

– Ух ты! Гм… Это надо обдумать… А каков этот новый президент?

– Авторитарный хам, тянущий страну в прошлое. Народ его ненавидит.

– Гм… наверное, мне стоит поприкидываться идиотом и далее. Ну ладно, разберусь.

– А как вы стали таким богатым?

– Ха! Отличный вопрос. Я ведь и сам не пойму.

– Да ну!

– Точно. История удивительная. Сказочная. Ну, в общем так. Был я Роман Баранович скромным бизнесменом, торговал игрушками. Не шибко прибыльное дело было, возни много прибыли пшик. Но хоть и малые денежки, зато свои кровные. И взял я их как-то в карман – тогда они туда все помещались – и поехал в Москву за чем-то – не помню даже зачем, какие-то бумаги выправлять, с кем-то встречаться, в общем ерунда какая-то.

Искал я тогда какую-то конторку, чтобы бумаги выправить. Ходил, ходил по-центру, да и заблудился немного. Сел на лавку, да и вздохнул.

И вдруг откуда ни возьмись, какая-то баба рядом оказывается, вроде цыганка.



– Что же ты касатик, вздыхаешь так тяжко? – говорит, – неужто горе какое? Или дела плохие?

– Да нет, мамаша, – говорю я ей, – все у меня нормально, даже хорошо. Только вот денег немного не хватает.

– Смешно сказал, касатик, – заулыбалась она, – денег-то всем не хватает.

– Но не у всех все хорошо, – парировал я, – В общем, на тебе 50 рублей, погадай мне что ли. Буду ли я богат?

Села она рядом, глянула на ладонь мою и говорит:

– Вижу, парень ты хороший, добрый. Отца и мать почитаешь, зла на людей не таишь, Бога боишься. Будут тебе деньги, да такие, какие за всю жизнь человек честным трудом не заработает. Завтра придут. Сюда приходи в это же время и жди. И не отказывайся ни от чего. Все будет хорошо, только морока бойся. А контора, которую ты ищешь – вот она за углом.

Глянул я за угол – и действительно, вывеска та, которая нужно. Откуда же цыганка про то знала? Вернулся я, а ее и след простыл.

Ну и ладно, думаю, хотя прикольно получилось. И так бы и забыл про нее, но в конторе мне сказали прийти завтра. Пришел я назавтра, выправил бумаги, потом нашел ту лавочку и жду.

И вдруг прямо надо мной открывается окно, высовываются какой-то тип и говорит:

– О! Слышь, мужик, ты местный?

– Из Сибири я.

– Паспорт с собой?

– Да.

– Отлично. Ты-то нам и нужен. В нефтянке разбираешься?

– Нет.

– Ну и ладно, разберешься. Заходи вон в тот подъезд и иди с комнату 17.

Боязливо мне стало. Но вспомнил, как цыганка говорила «не отказывайся», вот я и пошел.

Вхожу, а там тот тип меня за стол сажает, и говорит:

– Объяснять все долго и сложно, а времени нет. Нам тут срочно понадобился человек ниоткуда. Надо на кого-то нефтяную компанию записать, а кого не возьмешь, – все с кем-то уже связаны. Так что ты порулишь немного нефтью. Ничего сложного, там все само работает, главное не вмешиваться. Подписывай. И паспортные данные сюда запиши.

Я и читать не стал. Подписал. И номер паспорта проставил. Тип тот глянул в бумаги.

– А ты еще и еврей у нас что ли?

– Да, а что?

– Ничего. Так даже смешнее. Недаром говорят, что вам везет. Поехали.

Вышли, а у подъезда уже мерс стоит с правительственными номерами. И поехали мы в Кремль. Ну а дальше все уже по телику показали. Выстроили нас, пересчитали и назначили первыми русскими олигархами.

– Так прямо ни за что и отдали нефтяную компанию? – удивилась я.

– А я тем более удивился. Такое вот оно, еврейское счастье. Я потом сам разобрался – олигархи позарез нужны были, чтобы на Западе видели, что у нас капитализм, как у взрослых. Но такие олигархи, чтобы не пытались своими деньгами власть повалить. Ведь деньги – это сила. Каждый по одному был уже опасен. А если бы двое объединили капиталы – вообще бы преград им не было. Вот и пришлось им совершенно постороннего человека в олигархи записать, чтобы на подставную фигуру не нарваться. Меня потом Ваграныч к себе звал. Ох как звал, прямо в ногах валялся. Но Бог миловал, не пошел я к нему сразу, а потом уже не до того мне стало.

Но сначала страшновато было. А деньги-то сразу как повалят – ну как лавина. Первые полгода сидел тихо, думал, придут сейчас и отнимут все. Да и еще боялся, что убьют. Ведь вся эта затея с олигархами не нужная оказалась совершенно. Но не трогали они меня, денег не отбирали. Потом вроде я осмелел, в свет выходить стал. Да вот нарвался с непривычки, – охрану эту дурацкую нанял, да еще деньги им немереные положил. Вот они и постарались. Два года я под наркозом ихним ходил. Что делал, что говорил – не помню. Как цыганка и говорила – морок напал. Я точно за это время не отчебучил?

– Ничего. Очень странно смотрелись, правда. И лицо у Вас все время было… Ну… идиотское в общем. И что вы теперь будете делать?

– Вообще или сейчас?

– Вообще. И сейчас.

– Вообще не знаю. Буду жить как простой миллиардер. Деньги-то при мне все остались. За минусом гонорара охране.

– А сейчас?

– А сейчас я тебя изнасилую.

– Хаха… Вы это что, серьезно?

Повисла пауза.

В том конце комнаты лениво текло монотонное псевдоинтервью. Открытая дверь бдительной секретарши виднелась за стеклом.

Баранович придвинулся поближе и, продолжая мило улыбаться, прошептал:

– У этого проклятого наркотика побочное действие такое. Если его перестать принимать, то жуткая похоть разгорается. Я ничего не могу с собой сделать. У нас еще 10 минут есть. А я два года ждал. Не бойся, все будет хорошо, я быстро.

И он схватил меня за руку и потянул к себе. Рука его была сильной. Я поняла, что мне не вырваться.

Я изрядно опешила. Звать на помощь – значит выдавать Барановича его охране. А если не звать… И стать потом мадам Баранович? Дети мадам Баранович. Машина мадам Баранович. Самолет мадам Баранович. Яхта. Бриллианты. Футбольная команда. Чем плохо? Я быстро метнула на него взгляд. Эти сильные руки. Эта застенчивая улыбка. Эти внимательные серые глаза. И эти бабки…

А он уже завелся не на шутку. Мы не сражались – он надвигался, я пыталась отползать, все еще не решив, как себя вести. При этом мы оба старались ничего не уронить и вообще поменьше шуметь.

И тут мой взгляд, в отчаянии метавшийся по комнате, остановился на золотой статуэтке, стоявшей рядом на столе. Статуэтка как статуэтка. Полуобнаженная девушка с лампой в руке. А ведь у меня фигурка-то получше будет, автоматически заметила я про себя. И бедра покруче. И талия у меня есть. И вообще…

Но она – золотая. А я?

Все эти размышления заняли лишь долю секунды. Решение было принято.

Ах, будь что будет! Я остановила свое попятное движение и тут же почувствовала на себе его руки. Я закусила губу – очень даже ничего ощущение оказалось. Вот он рванул мою блузку. Пуговицы так и посыпались на пол…

Это и было нашей ошибкой.

Сирена ударила в уши, в комнату ворвалась охрана. Меня зафиксировали как есть – с расстегнутой блузкой и полуспущенным чулком.

Вошла, цокая копытами, эта ужасная секретарша.

– Шшшшшайзе! Все-таки просочилась, дрянь, – процедила она, – Так-так…

Она принялась осматривать и обнюхивать Барановича. Тот сидел спокойненько так, снова пуская слюну и классно имитируя идиотизм. Только подмигнул мне почти незаметно. Фашистская мымра закончила исследование и изрекла:

– Фу, вроде пронесло. Успели. Компенсатор в вену. Два кубика. Ванна, массаж, сон.

Она, не оборачиваясь, указала в мою сторону.

– А эту – на медосмотр. И вон отсюда.

– Вы не имеете пра…, – глупо заверещала я, но мне брызнули в лицо из баллончика…

… очухалась я в машине без окон. Меня везли обратно. Напротив сидели те же охранники-близнецы, которые везли меня туда.

– Вам легче? – участливо спросили они?

– …ва! Это противозаконно! Я буду жаловаться! Вы за это ответите! – докончила я фразу и набрала воздуха для следующей.

Но они смотрели на меня с такой неподдельной добротой, что я заткнулась.

– Вы себя хорошо чувствуете?

– А что такое? – с вызовом ответила я.

– Вы в ходе интервью вдруг упали в обморок. Врач сказал, что это духоты. Ну и от волнения, наверное. Вы что-то кричали в бессознательном состоянии. Но ничего. Врач сказал, что у Вас все в порядке и просто надо отвезти Вас обратно.

– Но я не закончила интервью. Отвезите меня обратно.

– К сожалению босс срочно улетел в Цюрих.

– А когда он вернется?

– Мы не знаем. Но вы можете подать повторную заявку. У него очень напряженное расписание, но наверное месяца через три для Вас снова найдется окошко.

Я провела рукой по блузке – пуговицы были на месте.

В сумочке лежала папка с медсправками и мой так и незадействованный диктофон и еще один из конторы Барановича. Последний и включать не понадобилось, чтобы понять, что это тот самый прибор, с помощью которого Баранович пытался обмануть охрану. Бесполезные, то есть, оба.

Машина остановилась, дверь отъехала в сторону.

Тут же всунулась Ирина:

– У тебя все в порядке? Мне позвонили, сказали, что ты отрубилась.

Я растерянно оглядывалась. Я ничего не докажу. Я и себя-то не смогу убедить, что мне это все не приснилось. Близнецы продолжали приторно лыбиться мне прямо в лицо.

– Ну, – не терпелась Ирине? – ты ходить-то можешь?

Я молча кивнула и вылезла. За спиной лопнула дверь, взревел мотор и машина уехала.

– Интервью хоть успела взять? – спросили Ирина.

– Типа да.

– Давай, обрабатывай. Жду к вечеру.

Не помню, что я там написала в интервью – злоба и растерянность занимали меня тогда целиком. Просто лепила материалы и сплетни друг к другу, а недостающие места заполняла сочиненными тут же якобы откровениями Барановича. Это оказалось одно из самых ярких и смелых интервью с ним, к тому же совпавшим с его повторным выходом в свет волной интереса к нему.

Ирина открыто признала это моим крупным успехом, но я грустила. Мой поезд ушел и я отлично понимала, что предназначенное для меня купе вот-вот займут. Когда крепость готова к сдаче изнутри, ее не спасет никакая охрана.

Так и вышло. Немногим позже я встретила Барановича на одном из приемов. Он меня не узнал, он продолжал идиотски улыбаться глядя в никуда, может, снова имитировал. Но красивая блондинка, которую он вел под руку жестко скрестила со мной взгляды.

В ее чистых и больших, как озера, глазах я прочитала все, и даже увидела как растерянная секретарша произнесла свое «шайзе» в последний раз.

Погоревала я еще немного, да и успокоилась. Будет еще на моей улице праздник.

«Работай честно, на совесть, и карьера пойдет» – так учил меня отец. И я работала. Сама работа была интересной и отнимала все время, некогда было думать о карьере.

Однако предсказания папы скоро сбылись.

В тот вечер я собиралась идти домой, но Ирина тормознула меня:

– Сиди. По твою душу придут.

– Кто?

– Абзац.

– А зачем?

– Зайдет она ко мне, но я ее попросила еще и для тебя небольшой мастер-класс провести.

Мне было и страшно, и интересно одновременно. Сама Евгения Абзац, легенда российской журналистики, самый слушаемый диктор на Vox Moscovitem, лично будет рассказывать мне то, чего я, наверное, нигде больше не узнаю. Я уже была ей представлена – Ирина представляла меня всем своим именитым гостям. Видимо сейчас Ирина решила, что настал момент, я созрела и меня пора продвинуть на ступеньку выше.

Я терпеливо ждала, от волнения перепила кофе.

В это время в редакцию, пряча глаза, приходили всякие чиновники и офицеры силовых структур, приносили компроматы на начальство и жаловались Ирине на свою тяжкую вертухайскую и лизоблюдскую жизнь. Это были те самые «анонимные источники», рассказывавшие Ирине подноготную и позволявшую ей наносить удары в самые чувствительные места власти.

Ирина пила с ними водку и терпеливо выслушивала их стенания. Меня же от них мутило.

Видимо, чтобы не видеть это позорище, Евгения пришла с заметным опозданием.

На лице царапина, палец был перевязан.

– Что это с вами?

– Спустила с лестницы одного мерзавца. Прямо у нас, на радио.

– Прямо в эфире?

– Практически да. Пришлось его от микрофона оттаскивать. Тяжелый, гад. Потом бегала фиксировать повреждения в травмпункт, а то он потом развоняется, налжет с три короба, и не докажешь ничего.

– А что он такого сделал?

– Не сделал, а сказал. Мерзость, повторять не хочется. Грязная фашистская мразь. Я давно подозревала, что он в глубине своей душонки обыкновенный фашист и антисемит. А ведь сколько лет прикидывался порядочным человеком! Гнать таких надо беспощадно из профессии, из порядочного общества гнать. Иначе загадят все.

– А что он такого сказал-то?

– Передача была про Косово. Он сказал, что Милошевич – жертва обстоятельств. Это Милошевич-то, коммунистический ублюдок, у которого руки по локоть в крови албанских детей, подонок, хуже Гитлера, его терпели-то в Европе так долго только из вежливости – и он жертва?

– Но…– я порядком опешила от взрыва ее знаменитого темперамента – а антисемтитзм-то где?

– А я что, сказала про антисемитизм? Значит, был и антисемитизм. Такие скоты, они всегда антисемиты. Вот увидишь, скоро мы увидим, как он братается со всякими патриотами, имперцами, скинхедами и прочей еще большей мерзостью, чем он сам. Ну да ладно, хрен с ними. Показывай.

Я достала папку с моими последними статьями. Евгения за пару минут прочитала их все по диагонали, хмыкая в нужных местах.

Потом перечитала несколько статей повнимательнее и отдала мне.

– Все ясно. Чувствуется школа «Гражданина» и твердая рука Ирины. Это вам не журфак сопливый. Но… Все равно макулатура.

– Вам не понравилось? – я снова опешила от такого поворота, даже забыв, что надо бы расплакаться.

– Дело не в этом. Языком ты владеешь. Слог легкий, читается незаметно. Но ты слишком добрая. Ты все еще наивная добрая русская девочка. Ты пытаешься оправдать обе стороны. А надо жестче. Мы – правы. Они – нет.

– А как же объективность?

Евгения вздохнула и взяла меня за руку. На меня глядели ее черные глаза, полные вековой печали и мудрости. Она устало произнесла.

– Идет борьба. Борьба требует других орудий. И других личных качеств. Противники не брезгуют ничем. Они люто ненавидят нас, свободных и независимых, и дай им волю, они убьют нас всех, как в 37-ом. И они уже убивают нас, когда им это удается. По-настоящему, до смерти. У них спецслужбы, армия, милиция, власть, государственные СМИ, послушное и агрессивное быдло. Помнишь: «Чудище обло, озорно, огромно и лаяй».

– Стозевно еще.

– Да-да. А у нас – только правда, нравственность и культура. Но этого мало. Чтобы выстоять, чтобы победить, ты тоже должна научиться ненавидеть.

Она сказала это с той же интонацией, как моя мама произносила: «Дочка, надо уметь любить».

Так Евгения Абзац фактически стала моей второй мамой.

Статьи после этого у меня пошли веселее.

Взгляд на происходящее в политическим медиапространстве, как на перипетии борьбы, значительно упрощал понимание многих вещей и открывал новые важные детали, на которые я до этого легкомысленно не обращала внимания.

Я почти безошибочно научилась с первой строки отличать настоящих рыцарей свободы от тех, кто, освоив устоявшуюся в нашем кругу лексику, пытается придать своей писанине некое общественное звучание.

И, разумеется, за версту было видно платных кремлевских провокаторов и лизоблюдов.

Последних я раньше не читала, полагая скучными, но теперь, когда я поняла их функцию, читать их пришлось дословно. Меня просто выворачивало иногда наизнанку от того, как они раболепствуют и холуйствуют перед властью, оправдывают любые ее преступления, превозносят любой идиотизм.

Впервые я обратила внимание на них еще во время операции НАТО против режима Югославии. Тогда, вопреки очевидным фактам зверств клики Милошевича, в тот момент, когда сербские генералы, отдававшие приказы об убийствах сотен тысяч албанских женщин и детей по национальному признаку, они особенно рьяно выполняли идеологический заказ и загадили все газетные площади и эфир пропагандистскими завываниями.

А ведь достаточно было залезть в Интернет и перечитать материалы мировых агентств или отчёты международных гуманитарных организаций, пестревшие сообщениями об очередных найденных массовых захоронениях расстрелянных мирных албанцев – и все становилось на свои места. Но страх потерять кормушку лишал их всего человеческого, даже остатков совести и рассудка.

Тогда за ними стоял блок Жулькова-Трюмакова, рвавшийся к власти в Кремле на волне имперского угара. Их победа означала бы установление в стране невидимого фашизма – страшного авторитарно-тоталитарного строя, хуже немецкого. С поражением их стратегии ползучего переворота псевдо-патриотическое камлание должно было кончиться также неожиданно, как и началось.

Однако их примитивные, но броские лозунги подхватило самое низкопробное быдло. Антизападная истерия стала выгодным трамплином для многих больших и маленьких политиканов, готовых пожертвовать добрыми отношениями с цивилизованным миром ради удовлетворения своих властных амбиций.

Для образа врага они избрали интеллигенцию, называя ее интеллегИенцией и даже интеллигНИенций. Ненависть к тем, кто принес им свободу, которой они не смогли воспользоваться, была страшной. Особенно ядовитой она была к эмигрантам, закономерно и даже как-то буднично преуспевавшим в свободной демократической среде западного общества. Им псевдо-патриоты из-за своего мелкокорыстного устройства мозгов не могли простить этот естественный жизненный успех. Стоило эмигрантам сунуться в Интернет и сказать что-нибудь, не вписывающееся в кремлевские методички, как их, инакомыслящих и даже инакоживущих обвиняли в «предательстве» и «русофобии», как когда-то обвиняли диссидентов «антисоветчине». А затем возникла новая мода – гомофобные наезды на секс-меньшинства, отказ им в правах на безобидные и красочные парады и мирную пропаганду нетрадиционной любви. Казалось, этому не будет конца.

Обстановка в городе и в стране накалялась. Участились избиения кавказцев, пронеслась похожая на Варфоломеевскую ночь позорная антигрузинская кампания, фактически разгромившая безобидную и хлебосольную грузинскую диаспору в Москве. Вина их была смехотворна – «нелегальные иммигранты» – и это в то время, когда в Европе открываются все и всяческие границы! До сих пор в глазах у меня стоят картины библейского накала – прячущиеся по подъездам и подвалам Староконюшенного переулка грузинские дети, которых власть вдруг вздумала «пересчитать», пьяные милиционеры, охотящиеся на них с петлями, которыми ловят бродячих собак, и огромные самолеты для перевозки скота, куда их и их родителей свозили со всех концов Москвы, чтобы отправить обратно в Грузию.

Один за другим во власти и околовластных структурах разражались скандалы. Народ глухо роптал, но вслух высказывались только озверевшие после грабительской монетизации льгот старушки в гигантских очередях за мизерной пенсией. В ответ Кремль отправил в отставку Косянова, чудом выбившего из бульдожьих челюстей генералов и олигархов копеечные добавки к этим самым мизерным пенсиям, – и сразу на него завелось уголовное дело по поводу дачи его тещи в шесть соток без газа и воды.

Менты ходили по метро с дубинками и противогазами и через день с собаками. Те, кто попадали в «обезьянник», возвращались избитые и ограбленные, а женщины все были поголовно изнасилованы.

Что-то назревало.

И вот хмурым утром Ирина начала планерку с того, что попросила всех встать.

– Только что в подъезде собственного дома кремлевскими наймитами подло была убита Таня Минутковская. Предлагаю почтить ее память минутой молчания.

Потрясенные, мы и так не знали что сказать.

– Садитесь, – махнула Ирина, – планы редакции изменятся. На экстренный номер у нас вроде все есть. Фотографию я где-то у кого-то видела…

– У меня, – сказал Огурцов, – разрешение хорошее, на целую полосу можно увеличить.

– Правильно мыслишь. А некролог я сама напишу, – сказала Ирина, – Огурцов, Манаенкова и Фелькенгольц – за дело. Татьяна Ивановна на телефоне. Через 2 часа всё должно быть готово. Остальные – на улицу.

Ирина включила телевизор.

Дикторша, возбужденно сверкая глазами, повторяла ужасную новость.

– Радуется, сволочь, по глазам видно, – скривив рот, прокомментировала Ирина, – ну никак из этого народа не искоренишь это быдлячество и обычай плясать на трупах. Дикари, чисто дикари.

Зазвонил телефон.

– Да, – сказала Ирина, – разумеется. Все минус я и смена для выпуска экстренного номера.

Она положила трубку и указала нам на экран телевизора. Там было что-то про Берлускони, но Ирина сказала:

– Вот. Народ уже выходит на стихийную демонстрацию. Тысячами! Все должны быть там. Все! Сегодня может стать великим днем в истории. Я и дежурная смена присоединимся к вам позже. У кого есть возражения, я готова выслушать.

Уговаривать нас было совершенно не нужно.

Мы и так рвались в ряды демонстрантов. Через минуту мы высыпали на улицу.

Флаги, флаги, флаги – вот, первое, что бросалось в глаза. Самые разные – я большинство и не узнала. Зато все с черными ленточками. В стране не было человека, который не читал бы пронзительные статьи Минутковской и не сочувствовал бы борьбе мирных и гордых народов Кавказа против русского великодержавного фашизма, превзошедшего в зверствах свой немецкий аналог.

Небольшие струйки народа вытекали из подъездов, сливались на улицах в ручейки и вливались в полноводную реку на Тверской.

Там формировались колонны. В центре площади у мэрии стоял грузовик. Оттуда выступали Косянов, Закарпов, Пельсинов. Виднелась монументальная фигура Валькирии Ильинишны Новопрудской и еще многих известных общественных деятелей.

Ни хрена, правда, слышно не было. Из доносившихся до нас слов я различала только «власть», «позор» и «доколе».

– Митинг развели, – скривилась Наташка, – а надо просто на Кремль идти!

Народ прибывал. Откуда-то сбоку, из переулка, выдвинулась, рассекая толпу как свинья ливонских крестоносцев, колонна коммунистов.

На грузовик полез Пампилов, его спихивали, но он, как обезьяна, ловко облез все преграды и пробился к микрофону.

То, что он говорил, опять же не было слышно, до нас доносились те же «власть-позор-доколе», но публика встретила его многоголосым гулом и заметно развеселилась.

– Эх, упускаем момент! – нервничала Наташка, – да что они, не наболтались что ли? Вон для кого они красуются – она показала на понаехавших западных корреспондентов. А надо – туда!

Она выставила руку, как Пожарский (или Минин? Я их вечно путаю) в сторону уличного спуска, в конце которого маячил Кремль.

Жест произвел магическое действие на толпу.

Люди сами потянулись туда, и это было видно по сдвинувшейся массе флагов.

– Остановитесь, это провокация! – орал Закарпов, но было уже поздно.

Толпа стронулась и потекла по Тверской.

Впереди несли огромные, похожие на иконы Богородицы, портреты Тани.

Мы с Наташкой шли в середине колонны. Она тревожно крутила головой по сторонам.

– Начинается, – проворчала она, – эх, опоздали! Сейчас эти уроды все испортят.

Я и сама заметила – сбоку, из переулков и дворовых арок выбегали по одному и группами какие-то молодчики и затесывались в ряды демонстрантов. Они орали что-то свое, выхватывали знамена и самодельные плакаты из рук опешивших демонстрантов и махали ими, как на футбольном матче.

Тем временем, колонна достигла Манежной площади.

В конце уже стояли, как редут, пригнанные друг к другу грузовики, а перед ними выстроилась цепь ОМОНов в космических шлемах.

– Демонстрация незаконна, разойдитесь, – сказал кто-то из-за их спин в мегафон.

В ответ им неслось:

– Убийцы!

Народ только прибывал. Флагов стало столько, что уже нельзя было оценить количество демонстрантов. Сзади напирали. Провокаторы, пьяные и наглые, просачивались вперед.

С другой стороны нас продолжали увещевать.

Тем временем, за спинами первой шеренги космонавтов показалась другая.

А за ними подъехали грузовики, в кузовах которых виднелись диковинные раструбы.

– Генераторы Гельмгольца, – определила Наташка, – сейчас начнется.

И началось.

Кто-то спереди заорал:

– Долой жидовскую власть!

В сторону космонавтов полетели камни и фальшфееры. Захлопали выстрелы из травматических пистолетов. Кто-то из провокаторов влез на крышу машины и стал на ней выплясывать.

Космонавты пошли вперед.

Совсем рядом от нас закипела драка.

У меня заложило уши и заломило зубы – это генераторы включились.

Омоновцы в одно мгновение оказались рядом. Рядом с нами двое космонавтов избивали ногами старика-пампиловца с самодельных плакатом «Позор!». Мы завизжали. Один из жлобов бросился на Наташку. Наперерез ему кинулся парень.

Он получил удар дубинкой по голове и рухнул к нашим ногам.

Космонавт занес дубинку над головой Наташки. Не в силах помочь, я только прокричала, не слыша своего голоса:

– Вы будете прокляты своим народом!

Случилось чудо – космонавт замер.

Мы с Наташкой воспользовались моментом, подняли парня и потащили его прочь.

Позже мне сообщили, что нас с Наташкой узнали – откуда-то за всем процессом внимательно следили руководители разгона – и менту поступил приказ не трогать нас. Он бы расколошматил наши головы, как дыни, не терзаясь никакими муками совести, ее там им специально отжигают, заставляя тренироваться на манекенах. Просто его начальники побоялась нас трогать без указаний свыше.

Так или иначе, мы вытащили парня. Сзади нас кипела драка, а навстречу нам все еще шли демонстранты, и нам приходилось пробиваться.

Тем временем по бокам колонны послышался звон разбитого стекла.

– Мародеры, – определила Наташка, – все, надо сматывать.

Мы уже почти добрались до площади и видели грузовик, откуда еще неслись речи.

Но цепочка из блестящих шлемов показалась на нашем пути. Голова колонны оказалась зажатой с двух сторон.

Митинг тут же кончился, грузовик с вождями, оказавшимся вне окружения, рванул наутек с такой силой, что Валькирия Ильинишна чуть не выпала.

Мы втащили парня во дворик большого дома. За нашей спиной нарастал шум и крики.

Я знала, что если пересечь двор, мы были бы в безопасности, но вдруг нам преградили путь несколько пацанов в камуфляжных брюках. Нас тут же окружили бритоголовые дегенеративные хари. Оглядевшись, я поняла, что мы попали в самую гущу провокаторов, причем самых худших из них – патриотствующих нашистов, садистов и убийц, которых власть вербовала из самых подонков общества. Раз в год их отвозили на Селигер, где они устраивали семинары, заканчивающиеся отвратительными сексуальным оргиями. После них оставались горы презервативов, шприцов и всякого мусора, к которым боялись подойти местные жители.

– Вы что удумали? Против царя? Бунтовать? – заорал на нас один из них, распаляя себя и других. Он был крупнее других, рожа была в прыщах, а во рту не хватало одного зуба.

– Тихо, – прикрикнул на него кто-то сзади, – никакой самодеятельности, всем ждать приказа.

– Так что, они так просто уйдут что-ли?

– Ладно, только, быстро, – разрешил старший.

Нашисты одобрительно загудели.

Прыщавый сказал.

– А ну-ка, жидовки, покричите хором «Россия для русских!» и «Наш Вован – намба ван!» – тогда мы вас отпустим.

– Да здравствует свобода! – хором крикнули мы с Наташкой.

Нашисты заржали, а прыщавый указал жирным пальцем на парня, который уже немного очухался и, рыча, рвался в драку:

– Ой, а ктой-то у нас под красным знаменем раненый идет?

– Не трогайте его, гады,

– А если он на сам потрогает? Ой баюс, баюс, – притворно запричитал прыщавый.

Парень вырвался из наших цепких рук, принял боевую стойку слегка присел и поднял кулаки.

– Один на один.

– Да кто ты такой, шимпанзея из музея?

– Антифа.

По нашистам пробежало смятение, от прыщавого отступили. Тот побледнел, но продолжал хорохориться.

– Да я тебя…

Антифа смело бросился вперед. На противника обрушился град ударов, он закрылся руками и отступал.

Из-за спин нашистов выскочил старший – рослый детина с милицейским пищащим и шипящим передатчиком на поясе.

Одним ударом он отправил нашего защитника в нокаут. Тот грохнулся в песочницу, мы с Наташкой бросились к нему. Нашисты обступили нас.

– Прекратить! – заорал старший.

Нашисты вытянулись в струнку.

– Выдвигаемся. Обрабатываем два квартала вверх по улице с обеих сторон. Стекла в магазинах бить, в квартирах не трогать. В магазинах все ломать, вещи не брать. Повторяю, ничего не брать. Кого засекут на видео или возьмут с вещами, того мы не знаем и знать не хотим. На все 20 минут. В конце участка рассредоточиться. И по одному в точку номер два. Там всем быть через полчаса.

Вопросы?

– А машины можно поджигать?

– Можно. Только быстро, не скапливаться всей толпой. Не загорится – бросай. Я в толпе, присматриваю за всеми. Ко мне не подходить. Так, принять наркомовские – и за дело.

Ряды нашистов обходила женщина с сумкой. Она раздавала мерзавчики.

Быстро вылакав водку прямо из горла, они разбивали бутылки об стену и уходили в арку. Скоро уже никого не осталось,

У стены образовалась изрядная груда осколков.

Женщина подошла к нам.

– А вы кто будете? Ой, да у вас мальчонку зашибли.

– Надо вызывать скорую, – сказала Наташка, – два раза по башке – это много.

– Сейчас.

Тетка достала такую же рацию, как у старшего и сказала.

– Говорит пятая, обеспечение. Буханочку на точку один. Нет, похоже просто сотрясение.

Она убрала рацию и пояснила.

– Так быстрее будет, а по ноль-три сейчас не дозвонишься.

Скоро во двор въехал зеленый уазик военного образца с красным крестом на боку.

Вышли санитары, доктор.

Быстро осмотрев парня, доктор скомандовал погрузку.

– Я с ним, – сказала Наташка.

– Садитесь, – разрешил доктор.

– Звони если что, – крикнула я Наташке.

Та кивнула из-за стекла. Машина умчалась.

Женщина села рядом со мной на борт песочницы и спросила:

– Водки дать?

Я кивнула.

Мне выдали холодную бутылочку со Сталиным на этикетке. Наблюдая как я вожусь с пробкой, тетка усмехнулась.

– Да, я не из ваших, – ответила я на ее незаданный вопрос.

Она взяла бутылку из моих рук, сковырнула пробку ногтем и вернула со словами:

– Отпей немного, но глоток делай сразу.

Я последовала ее совету. Водка проскользнула внутрь, не оставив никаких неприятных ощущений.

– А скажи-ка милочка, сколько вам платят? – спросила тетка.

– Кто?

– Беси.

– Кто?

– Жиды американские.

– Я сама. По зову сердца. За свободу. За вашу и мою.

– Ааа. Ну-ну. А нам по пятьсот за смену дают. А ваши по двести давали, да и целую демонстрацию за это отстоять надо, поорать что-нибудь про преступный режим. За интервью – еще сотку, но на интервью только блатных выпускали. А что же ты не закусываешь? Вот, шоколадку возьми.

– Не хочу. Спасибо.

– А переходи к нам. И подружку свою бери.

– За деньги? И вам не стыдно?

– А зачем вы капитализм делаете? Чтобы все всё за деньги делали. Это при социализме за деньги было стыдно. А сейчас за деньги не стыдно. Сейчас бесплатно стыдно. Беси так сказали. Сейчас вроде Бога-то нету, так я нынче за деньги.

– Разве вы не понимаете, что это просто иудство?

– Иуда, он Христа продал. За те же деньги, – ни секунды не задумываясь ответила тетка, – а Христос что говорил? Кесарю – кесарево, а Богу богово. От Бога вся власть.

– Кому это он говорил?

– Пилату.

– Так это ж Пилату.

– И нам тоже.

– Но раз за деньги продаваться плохо, почему вы их берете? – попыталась я ее поддеть.

– А где мне еще денег взять? – простодушно ответила та, – Это вы, молодые, учиться и заработать можете, а я учительницей домоводства всю жизнь в школе проработала. А потом беси пришли и сказали, что не нужно никакое домоводство. Плохо я жила, а потом с ребятами познакомилась – они против бесей. Отчего же мне теперь от своих ребят денег не брать?

Я раскрыла рот, чтобы обрушить на эту… быдлячку?… весь свой арсенал аргументации, который ежедневно оттачивала на работе, но слов не нашла. Уж больно просто у ней все. Мозги ее до стерильности промыты гебульно-поповской пропагандой, мутным потоком хлеставшей из всех государственных СМИ. Это не сознание, это застывший гудрон. Туда уже негде вставить росток здравой мысли. Вспомнила совет Евгении Абзац и – но ненавидеть не получалось.

Пробурчав слова прощания, пошла в редакцию.

От водки, выпитой на голодный желудок, меня изрядно мотало из стороны в сторону, но до редакции я добралась.

Ирина усадила меня писать репортаж. Позвонила Наташка – все «нормально», обычное сотрясение без осложнений.

Я быстро написала что-то сумбурное и бессвязное, Ирина выхватила черновик у меня из рук, показала большой палец и побежала дорабатывать. Так репортаж о демонстрации за моей подписью попал в траурный номер и поэтому имел широкий резонанс. Он был даже с фотографиями.

Меня заметили. Незнакомые люди украдкой пожимали мне руки прямо на улицах, а иногда я ловила на себе злобные взгляды и слышала шипение за спиной.

Удачно сложилась судьба контекста «кто его довел до этого». Я стала замечать его в статьях самых разнообразных авторов, вплоть до передачи открытых текстом.

Мне стали очень много писать. Почта распухла и мне приходилось тратить несколько часов в день на электронную переписку, а в основном на отсеивание ненужных писем.

Были курьезы, например, почти ежедневно, преодолевая любые антиспамовские меры, приходило одно и то же письмо: «Совет ветеранов Центрального Административного округа приглашает Вас на постоянную работу на должность сотрудника отдела аналитики и мониторинга прессы.

Гарантируем интересную работу, хорошие условия труда и достойную зарплату.

[email protected]»

Но меня заметили и Интернет-бригады. В моем блоге, прежде унылом, честно говоря, местечке, и на политических форумах, которые я изредка посещала, вдруг началась бешеная перепалка между нормальными посетителями и какими-то патриотическими идиотами.

Несколько позже я узнала, что в Кремле было принято решения создать так называемые веб-бригады. Публика, обычно тусовавшаяся на порносайтах и сборниках анекдотов, толпой хлынула в политическую вселенную рунета, прежде отличавшуюся интеллигентной предупредительностью, толерантностью и либеральными методами дискуссий. На содержание этих стай было выделено несколько миллиардов рублей, сумму, сравнимую с затратами на космические программы.

Все это уходило на создания информационного шума, подделки чужих сообщений, личных провокаций против оппонентов, массированной нецензурной брани десятками страниц. Всякая критика власти вызывала коллективные паранодиально-шизофренические припадки пещерного антиамериканизма, прославления Вована, милитаризма, антисемитизма, шовинизма и ксенофобии. Зазвучали недвусмысленные угрозами физической расправы над оппонентами и их родственниками, что вынуждало многих из либерально-настроенных участников покидать веб-форумы и на длительное время выходить из каких-либо дискуссий. То там, то здесь появлялись сообщения о чистке интернетовских кадров – независимых специалистов-компьютерщиков меняли на некомпетентных в информатике и журналистике, но зато абсолютно послушных людей.

Несчастные уволенные слонялись по Москве, их нигде не брали на работу. Некоторые спивались, опускались, превращались в бомжей. Многие уехали за границу.

Я боролась с интернетовской заразой как могла. Никогда в жизни на меня не выливалось такого концентрированного количества ненависти, подлости, вранья и издевательств. Я сразу перешла на грязный язык этих подонков и ублюдков, ибо по опыту коллег я знала, что другого обращения эти холуи и жополизы власти не понимали. Ирина подсказывала мне наиболее хлесткие обороты из своей богатой лагерной жизни, ошарашенные противники на время оставляли меня в покое, но через некоторое время лезли опять. Они вовсю использовали приторно-вежливые обороты, но мразность свою скрыть все равно не могли. Особенно они веселились во время операции в Ираке: с напускным равнодушием они комментировали события, вызвавшие неподдельное чувство облегчения у всего мира, лицемерно придирались к деталям суда и казни чудовищного тирана Хуссейна и, уже отбросив все приличия, плясали на трупе каждого погибшего американца. Наконец, устав от их непрерывной паранойи, я закрыла свой блог, вызвав массовый припадок лицемерных упреков в подавлении свободы слова.

Я перестала с ними общаться, но понимала, что это только их раззадорит.

Зависть к благополучному и процветающему Западу с подачи кремлевских пропагандистов уже к тому времени овладела массовым сознанием, породив уродливые имперские комплексы даже у казалось бы образованных и мыслящих людей.

Их активно поддерживала и прослойка полубандитов, которым в обмен на лояльность власти она прощала преступления и разрешала называть себя бизнесменами.

А в самом низу социальной пирамиды томился народ. Растерянный, разобщенный и оглушенный петросянами, рекламами пива и бесконечными сериалами, он стремительно превращался в быдло, хлебающее в стойле свое жорево и пойло. У него снова отняли свободу. И вернуть ее было нелегко. Бегать за каждым – не набегаешься. Пока объясняешь одному, другой ужеиииииир снова сует голову в кормушку. Надо как-то встряхнуть всех сразу. «Взорвать страну», как говорил Борис Варганыч.роо

Евгения два раза уже ссылалась на мои статьи в своих передачах. Я попала в общество «рукопожимаемых», меня стали запросто приглашать на посиделки «Хартии журналистов», о которых я доселе и не мечтала. Видя мои успехи, Ирина подстраховывала меня, например, заставила меня заучить наизусть целый список тезисов и антитезисов на тему Холокоста, без которых я бы села в лужу раз двадцать точно.

«Хартия» собиралась в квартире Маши Слоновской, почти в самом центре Москвы. Квартира досталась ей по наследству, от легендарного дедушки-разведчика. Вся квартира была увешана старыми фотографиями еще молодого дедушки. Со вкусом подобранная старинная мебель не выпускала из своих объятий. Огромные, в всю стену, книжные полки содержали собрания сочинений авторов, имена которых я даже и не знала. Дедушка был одним из тех чекистов, которые хранил идеалистические взгляды на революцию до самого расстрела. Он до самого последнего дня собирал эти книги, спасая их от сожжения в печах НКВД, скручивания на самокрутки и от гниения на помойках после ареста их прежних владельцев. Мебель он спасал тоже – иначе ее бы сожгли в буржуйках.

Предки многих из «Хартии» и гостей были из числа восторженной интеллигенции начала века, которая поверила большевикам и их сказкам о светлом будущем. Они воевали на фронтах Гражданской, поднимали промышленность, служили в НКВД – но не Сталину и Берии, а своей стране, которая тогда называлась СССР. Это была элита, генофонд нации, мечтатели и бессребреники, ученые, поэты и художники, ненавидевшими карьеризм, косность и мещанство. Многие, втянутые в горнило гражданской войны, стали теми самыми «комиссарами в пыльных шлемах», смело бросавшихся в бой с врагами на войне и с ложью и несправедливостью в мирное время. Фактически они одни сохраняли для народа образцы высокой морали и нравственности и готовность к самопожертвованию в то время как страну захлестывала первая волна торжествующего быдла. Жизненные пути почти всех их пресеклись в кровавой вакханалии 37 года. Не они, но их тени донесли эти идеалы до 1991 года, дав последний ярчайший всплеск экономических «камикадзе».

И горькой иронией судьбы стало то, что их внуки доделывали то, что не успели их деды, продолжая бороться против обожествления памяти их палачей и нового огосударствления палачества, опять начатого серыми людишками в погонах.

Квартира Маши была огромной, в одном конце ее можно было сладко спать (чем я нередко злоупотребляла) в то время как в другом могли кипеть нешуточный страсти.

Типичная запомнившаяся мне картина – я, растрепанная и продирающая глазки, выползаю из темноты на свет, а блистательный Зариховский вещает:

– Покаяние! Вот, к чему мы должны призвать этот народ! Никогда в этой стране не будет никакого прогресса, пока народ довольствуется этой властью, этой историей и этой страной.

Сколько не повторяй «Россия – часть Европы», никакие западные ценности не приживутся на этой выжженной ленью и самодовольством ментальной почве. Хлеб есть, зрелищ уже всем по горло хватило, все жуют и молчат. И радуются. Радуются, понимаете? А если не приживутся западные ценности, то будьте уверены, вырастет что-нибудь такое, что нас всех погубит.

Да и не возьмут нас в Европу. Нас боятся, и правильно. Только покаяние может перевесить в глазах цивилизованного мира те пуды зла, которые Россия принесла в мир в 20 веке.

А потом – потом будет суд. Очистительный. Справедливый…

Окончание речи потонуло в аплодисментах – народу тогда собралось много.

Я позже рассказала об этом Ирине Максимовне.

– Покаяние – хороший контекст, – подтвердила она, – только про суд не надо. Спугнем.

Зариховский был одним из моих кумиров. Он входил в Белый Список России, куда мы с Машей заносили самых умных, совестливых и высоконравственных представителей еще сопротивлявшейся интеллигенции. Чтобы ни делала власть, члены Белого Списка это критиковали, жалили точно и язвительно, часто вызывая истерически припадки в Кремле. Мы знали, что режим, основанный на лжи и насилии, ненавидимый собственным народом и всем миром, подтачиваемый изнутри повальной коррупцией, когда-нибудь падет, и тогда члены Белого Списка станут новой властью России, властью свободы, справедливости и правды.

Большинство в Белом Списке составляли люди, которые финансово не зависели от власти, не пачкали рук деньгами, отнятыми у народа. Они жили бедно, но их поддерживали гранты, выделявшиеся западными правительствами и пожертвования независимых частных организаций. Последние аккумулировали трудовые доллары простых европейцев и американцев – фермеров, клерков, бизнесменов, домохозяек, всех кто искренне желал российскому народу счастья и процветания – и под строгим контролем распределялся между правозащитными, демократическими и прочими оппонирующими власти организациями в России. Власть и ее патриотические холуи постоянно пытались доказать, что эти деньги якобы поступают от ЦРУ, клеветали в подручных СМИ, перекрывали то один, то другой ручеек поступления грантов. Но все их попытки были тщетными и служили только дополнительной рекламой оппозиции. Так, на наших глазах зарождалась новая политическая культура сопротивления интеллигенции и других свободных людей России жесткой и звереющей с каждым днем власти. Нравственная планка была задана, поддержка простых людей Запада была гарантирована, дело было только за количеством тех, кто согласится жить по этим высоким стандартам здесь, в этой стране.

Попасть в Машин Белый Список было сложно, а выпасть из него легко, достаточно было засветиться в поддержке власти или просто промолчать, когда перед носом творился явный произвол. Многих выкидывали оттуда. Но Белый Список пополнялся и рос. Все больше и больше людей уже не могли заглушить голос своей совести. В минуты сомнений, упадка сил и, откровенно говоря, страха, мне достаточно было перечитать его. Если есть люди, которые так беззаветно преданы свободе, стыдно бояться.

Мы вели и Черный Список России – это список лиц и их преступлений, которые покрываются нынешним режимом. Вносили туда не только кремлевских палачей, но и маленьких людей творящих безнаказанно маленькое зло. Ибо эти маленькие человечки и есть опора тоталитарных режимов. Горький опыт истории и пример Гаагского Трибунала научил нас – надо записывать все и запоминать всех. Чтобы по приходу к власти провести честное расследование по всем лицам и эпизодам, в соответствии с Законом РФ.

Мы часто обсуждали с Машей и другими членами «Хартии», какого рода приговоры должен будет выносить этот будущий Московский Трибунал. Некоторые еще питали какие-то гуманистические иллюзии, но большинство было уверено, что повторять ошибки 1991 и 1993 года нельзя – никакие амнистии эту публику ничему не научат, и они будут рваться к власти снова и снова. Те, кто ведет себя подобно Гитлеру, Милошевичу и Саддаму Хуссейну, сами вычеркнули себя из рядов человечества и дело суда только в том, чтобы поставить на их никчемных жизнях точку физически.

Власть бдительно следила за деятельностью «Хартии», понимая, что гражданская война в пределах квартиры Маши не кончилась. Мы знали, что квартира насквозь прослушивается, и даже не искали жучков. Мы говорили нарочито громко и отчетливо. Пусть слушают, и повнимательнее, авось и среди слухачей кто-нибудь поддастся обаянию свободы.

Попытки расколоть наши ряды позорно проваливались.

Мне пришлось присутствовать и при сцене разоблачения провокатора ФСБ Кулемина. Долгое время этот сутулый косноязычный человечек, малозаметный даже в узких журналистских кругах, пользовался правами давнего друга семьи хозяйки дома, за что ему прощалось пристрастие к алкоголю, сальным шуточкам и похабным анекдотам. Мне лично были неприятны его постоянно бегающие глазки, желтые от дешевого табака зубы и манера повторять все два или три раза. Пописывал какие-то эротические стишки, имел специфических поклонников и аудиторию. Но при всех его свойствах сатира, он считался безобидным и своим в доску.

Еще вчера он с нами подписывал заявление в защиту Дедицкого, который, как мы знали, был похищен в Чечне спецслужбами и подвергался ежедневным извинениям и пыткам в зинданах прокремлевских чеченцев, о зверствах которых ходили легенды даже на Кавказе.

Но сегодня он пришел без звонка, какой-то взвинченный и растерянный. На стол он поставил большой пакет, набитый видеокассетами. Из его сбивчивых объяснений мы поняли, что якобы приехал его брат из Чечни и привез отснятые повстанцами кассеты, будто бы готовых к отправке за границу. Вроде бы брат самолично нашел их в каком-то Грозненском подвале и везет руководству ФСБ, а ему, Кулемину, типа, дал на сутки отсмотреть и убедиться в том какой он, журналист Кулемин, идиот. Отсмотрев и убедившись в диагнозе брата, Кулемин принес кассеты нам.

Эта шитая белыми нитками версия сразу заставила нас переглянуться.

На мимоходом заданный кем-то вопрос, что же он раньше не говорил, что его брат служит в Чечне, он разразился сбивчивыми объяснениями, что, мол, сам не знал, и что считал, что брат служит в Москве при штабе писарем.

Этого было уже достаточно, чтобы указать ему на дверь. Опытная и проницательная Алла Вернер поджала губы, а Маша аккуратно, пока Кулемин не видел, выразительно постучала по двери.

Одну кассету мы посмотрели.

Сразу бросился в глаза непрофессионализм съемок, с головой выдающий ФСБ-шных самоделкиных. Даже чудом выжившие после беспредела сербского спецназа косовские албанцы снимали на случайно попавшиеся видеокамеры трупы своих соотечественников более внятно.

Камера скакала в руках, планы начинались ниоткуда и обрывались, не закончившись ничем. За кадром монотонно бубнил голос на непонятном языке – видимо, чтобы внушить зрителю иллюзию достоверности происходящего. На них повстанцы завтракали где-то в лесу.

Следующим эпизодом был подрыв грузовика с карателями – так Кулемин сказал. Грузовика не было видно – за домами просто вздыбилось облако взрыва, и повстанцы встретили это событие удовлетворенными репликами.

Послышался треск автоматов, и камера снова заскакала. Некоторое время мы наблюдали сменяющиеся обломки кирпичей, затем наступило затемнение.

– И это все? – вежливо спросила Маша.

– Сейчас, – сказал Кулемин, глупо скривив рот, – сейчас.

На следующем кадре красовались двое увешанных оружием свирепых бородачей. Между ними на коленях стоял человек с явно славянской внешностью с русой бородкой. Это настолько отдавало постановкой, что я уже набрала воздуха, чтобы высказаться, но Маша жестом остановила меня.

Бородачи произнесли какой-то непонятный набор слов, после чего картинно перерезали дрыгающемуся мужику горло. Полилась бутафорская жидкость, очевидно, долженствовавшая изображать кровь. Мужик сразу упал за обрез кадра.

Камера снова задергалась.

– Довольно. – сказала Алла Вернер, – не верю.

Повисла тишина.

– Вот что Кулемин, – раздался бас обозревателя Vox Moscovitem Черкасова.

Мы все подобрались. Черкасов был страшен во гневе. Но на этот раз он был подчеркнуто вежлив.

– Забирай-ка ты свое дерьмо и катись. Минута на сборы.

Кулемин обвел нас затравленным взором.

– Ваша дешевая провокация провалилась, – добавила Алла Вернер, – и мы больше не желаем видеть вас в этом доме. Вон отсюда.

Шурша в полной тишине пакетом, Кулемин удалился.

– Маша, – сказала Алла, – вытри стул. Он тут сидел. И стол, тут стояло оно.

Позже я узнала, что на следующий день эти кассеты были уже переведены и показаны иностранным корреспондентам, съехавшимся за какой-то надобностью в Москву. О просмотре им сообщили в последний момент, чтобы никто из наших не успел подъехать и указать на очевидные ляпы в этих фальшивках. Иностранцы, конечно, всему поверили. Один наивный итальянец даже упал в обморок на эпизоде, который мы все безошибочно распознали как фальшивку.

Позорная кампания в Чечне уже завершилась очередным поражением России, которое, правда, власть усиленно пропагандировала как победу. Все переговороспособные повстанцы были уничтожены, а на их месте засел садист и палач Мойдодыров. Он и дотаптывал последние ростки свободы, которые уцелели после ковровых бомбежек и карательных рейдов армейских головорезов.

Кулемина мы тут же исключили из рукопожатных. И правильно сделали – через месяц он уже объявился в прокремлевской телепрограмме и, уже откинув всякие признаки совести, вовсю поливал грязью борцов за свободу.

Время поскакало галопом. Утром я как штык торчала на планерке и получала свою порцию помоев, затем весь день я носилась как собака, потом допоздна готовила материалы. Спала по 4-5 часов в сутки. Но каким-то чудом все успевала. Ирина Максимовна мне ничего не говорила вне планерки, не подсказывала тем, а это означало, что она была мною довольна. Да и сама я чувствовала, что вот-вот стану не по годам матерой журналисткой.

Однажды вдруг в непрерывной суматохе обнаружилось окно – целое утро оказалось не загруженным ничем, и я, слоняясь по редакции, наткнулась на Наташку. Мы обнялись, будто не виделись сто лет. Она тут же потащила меня за собой:

– Время есть? Тогда пойдем на лекцию. У нас здесь, на третьем этаже. По конспирологии. Один жутко ученый чувак читает. Бесплатно.

Лектор был бородатым мужчиной в толстых очках, с детским голосом и с необычной фигурой. Он был необыкновенно широк в талии, словно нетолстому от природы человеку внутрь всунули огромный мяч. Это, впрочем, не мешало ему жить и, судя по уверенной грациозности, с которой он двигался, ничуть не стесняло. Он вытер доску от следов собрания активистов МЛМ и начал рассказ:

– На прошлой лекции я формально описал эгрегоры, создаваемые конусоподобными кластерами и операции с ними, а вы выслушали это все и не уснули. Теперь вы будете вознаграждены за свое терпение, и мы займемся, наконец, конспирологией в живую.

Мы все слышали о заговорах. Мы все знаем, что некий глобальный жидомасонский Заговор управляет в стране всем, что хоть чего-то стоит, а менее существенная мелочевка приходится на сиротские чечено-хохловские и инопланетно-коммуняцкие заговоры. Также вовсю обсуждается некий антисемитский заговор, по названию долженствующий противостоять жидомасонскому, но на практике оказывающийся его частью. Отдельной строкой проходит заговор чекистов под кодовым названием «вертикаль».

Правители страны, а также многочисленные кланы и семьи, приближенные к правителям, а также лоббисты и отраслевые и профессиональные мафии, а также местные «элиты», а также группы неформального регионального влияния (сиречь бандиты) весьма впечатляются успехами жидомасонов в их заговоре и пытаются на свои лады учудить свои заговоры.

Действительно, то там, то сям даже дилетантам удаются сравнительно несложные заговоры. Но если заговор прост, то результат его никто не замечает, да и толку от него мало. Ну, нефтяную компанию оттяпали, ну пристрелили конкурента – разве это дела?

Как видно из такого изложения, заговоры есть ни что иное, как открытые эгрегоры. Действительно, они демонстрируют все признаки открытых эгрегоров: они нестабильны, перенасыщены и неравновесны. Простые эгрегоры, соответствующие несложным заговорам, могут не взаимодействовать друг с другом и реализовываться, ведь именно благодаря своей перенасыщенности энергией они надежно закрыты снизу.

Но мы знаем, что всех интересуют заговоры сложные, а они-то как раз натыкаются на резкое возрастание управленческих издержек и, как следствие, чреваты потерей управляемости.

Помните, на прошлой лекции я рисовал вам кластеры. Так вот, доказано, кажется Бёллем, что если суммарная сложность заговора, то есть всех связей конусообразного кластера равна эль, то сумма энергетических затрат на управление таким кластером равна эль квадрат, деленное на два пи в квадрате. Доказательство достаточно просто, я его опущу.

Как это влияет на эгрегор такого заговора? А вот как – эгрегор всегда открыт, ибо нечем закрыть его расширение книзу, все уходит на поддержание энергетического барьера около его вершины и по бокам.

На практике это можно выглядит следующим образом. .

Сначала все идет как по маслу и заговорщики, уже чувствуя в руках хвост Судьбы, формируют заговоры помасштабнее. Но вдруг они натыкаются на какой-то необъяснимый бардак, на неумолимую энтропию, которая разваливает сложные конструкции, превращая их в позорный или смехотворный маразм.

Неудачливые заговорщики, а также неосведомленная общественность принимаются выдвигать и обсуждать версии о сверхзаговоре, коему провалившийся заговор был как будто бы ширмой и отвлекающим маневром. А дальше происходит эскалация маразма на новый качественней уровень. Участники бездарно развалившегося или не достигшего поставленных целей заговора вынуждены признать или дать понять, что на самом деле все «шло по плану», и что достигнутые ими цели просто не видны постороннему наблюдателю. Даже отрицая это и честно признаваясь в неудаче, они не могут сбросить с себя тень сверхзаговора и только усиливают подозрения.

Вокруг заговоров создается индустрия: комментаторы и политологи изощряются в версиях, журналисты роют компроматы, результаты опросов общественного мнения становятся резиноподобными, мошенники и политтехнологи всех мастей паразитируют на заговорщиках, чиновники осваивают новый эзопов язык и сами с удовольствием к месту и не к месту намекают на нечто запредельное и необъяснимое. Да и народ пристрастился везде искать второе и третье дно, газеты специальные выходят, писатели романы пишут вовсю.

Там, где слишком много людей кормятся, возникает положительная обратная связь: чем больше заговоров, тем больше разговоров о заговорах, тем больше веры в действенность заговоров, тем больше народу стремится что-то в этой обстановке для себя выгадать, тем больше заговоров и т.д. Сама истинная природа происходящего и причинность пропадают в груде версий, комментариев, обсуждений и т.д.

То есть мы видим рождение несомненно нового эгрегора, назовем его конспиративным, с признаками замкнутости снизу, самостабилизацией и отрицательной производной по энергетике. А что все это как не явные признаки закрытого эргегора по Вышеславцеву?

– А по Попперу? – вдруг звонко выкрикнула Наташка.

– Кому по попперу? – не понял лектор.

Сидевший за передней партой экономический обозреватель «Прозрачного бизнеса» обернулся и грозно отчитал нас:

– Девушки, здесь лекция, а не мужской стриптиз. Ведите себя.

– Очевидно, девушки имели в виду Карла Поппера, – нашелся лектор. – да, действительно, в характеристиках конспиративного эгрегора ясно проглядывают ассоциативные связи с понятием нефальсифицируемости по Попперу. Спасибо, это интересное замечание. Но мы сейчас не будем отвлекаться.

Итак, глядите. Я нарисую это для наглядности. Мы имеем… – мел застучал по доске, – вот эгрегоры заговоров, вот их вершинки, вот их открытые донышки… а вот и наш энергетически отрицательно направленный конспирологический эгрегор и его замыкание.

Помните, мы убедились на прошлой лекции, что отрицательный эгрегор всегда остается ненасыщенным. Что произойдет, если в случае скачка нестабильности самого активного эгрегора или среды будет преодолен энергетический барьер на его границе? Это в теории защита эгрегора непоколебима, а на практике всегда происходят всякие случайности – небрежность исполнителей, сбой в оборудовании, хакерские атаки и т.п. Не говоря уже о таких вещах, как преднамеренная утечка или слив информации или провокационные статьи в прессе.

И вот наш несчастный эргегор пробит. Куда из него выходит энергия? Разумеется, в сторону отрицательной активности закрытого эгрегора и чем больше, тем быстрее.

Формула, этого процесса, если кто забыл с прошлого раза, такова. Устремляем время тэ к тэ-один… – Эти множители уничтожаются… И вот вам, результат – все компоненты зет-итые обнуляются.

Это значит, что проходит немного времени и – вуаля – конспиративный эгрегор поглощает все энергетически более насыщенные эгрегоры реальных заговоров, а с ними разговоров о заговорах, мнений об этих разговорах и т.п.. Точно также как черная дыра поглощает вокруг себя все: звезды, газы, космическую пыль и неосторожных космонавтов.

Лектор подчеркнул эффект, стерев все мелкие конусы и оставив один большой.

– А теперь мы оставим ненадолго реальную жизнь и снова погрузимся в формулы, ибо впереди нас ждет самое интересное – операции с закрытыми эгрегорами и выход на общие законы конспирологии. А потом, если останется время, мы немного пофилософствуем. Но все это после небольшого перерыва. Мне надо позвонить маме.

Мы с Наташкой вышли в коридор. Мужики закурили, с ненавистью косясь на нас.

– Ну ты и воткнула этим своим Поппером, – восхищенно прошептала я.

– Не надо, я сейчас сама от смеха лопну. «Кому по попперу?»

– Давай отойдем.

Мы вышли на лестницу и только набрали воздуха и раскрыли рты, как наткнулись на Татьяну Ивановну.

– Где тебя носит? – заорала она на меня через пролет, – быстро наверх!

– А что такое?

– Тебя Марта Генриховна вызывает. На реасесмент.

Марта Генриховна – это вам не хухры-мухры. Это вам не шалтай-болтай. Представитель владельца издания. Та, кто раскладывает наши «черные» баксы по конвертикам, в то время как этой власти официально мы демонстрируем довольно сиротскую зарплату и платим копеечные налоги.

Я ее только пару раз видела, первый когда нанималась и еще когда у Ирины был юбилей. Кто она такая и кем была раньше, никто не знал. В молодости Марта была наверняка куколкой и сохранила талию и приятную округлость щек. Но потом это все пропиталось ботоксом изнутри и законсервировалось под косметикой извне и сейчас даже возраст ее нельзя было угадать. Она тогда произнесла невнятную речь, синтетически улыбнулась и подарила Ирине потрясающе безвкусную безделку, которую та теперь держит на своем столе, чтобы все видели. Если бы не та безделка, я бы и не вспоминала кто такая Марта.

Через минуту я робко постучалась в ее дверь.

– Да-да, прошу.

Я вошла.

В комнате царил полумрак, лампа ленинского типа с зеленым абажуром освещала стол и часть Марты. Она не спеша просматривала бумаги, делая отметки на полях. Посмотрела на меня поверх очков.

– Садитесь.

Я села и некоторое время наблюдала, как она неторопливо, как удав, вершит судьбы моих сослуживцев.

Затем ее глаза снова вскинулись на меня.

– Наркотики употребляете?

– Нет.

Она продолжала смотреть на меня так, что мне захотелось сказать «да», лишь бы она отвязалась.

– И не пробовали ни разу?

– Нет. То есть один раз было. Давно. В школе.

– И что?

– Не помню всего, мы пьяные были. Выпускной вечер, – помнить-то я помнила, но рассказывать всего не хотелось.

– Я спрашиваю что пробовали?

– Кокаин. Борька Ламицкий притащил. Показывал, как с руки нюхать и как через трубочку.

– Понятно. Бойфренд есть?

– Нет. То есть был. Сейчас нет.

– А почему так?

– Ну… дурак он.

– В постели дурак?

– Да.

– С этим понятно тоже. А с подругами баловались?

Я в ответ попунцовела так интенсивно, что Марта криво усмехнулась и сказала:

– Ладно, можете не отвечать. А вообще, какие у вас интересы? Чем вы интересуетесь?

– Ну, вот… Поппера читаем. Карла.

– Ааа, – кажется, она ни хрена не знает про Поппера.

Она снова принялась читать бумажки, видимо всякие записки про меня. Я ждала. Вдруг она сказала:

– Вы будете работать от нашей газеты в кремлевском пуле. Ирина рекомендовала вас. Я согласилась с ней. Вы грамотны, находчивы, преданы делу. Знаете что такое кремлевский пул?

– Знаю. А как же Наташа?

– Какая Наташа? А, Наташа! Она тоже молодец, но у нас на нее другие планы. Нагрузки у вас будут большие, дела ответственные, много разъездов. В обязанности также входят еженедельные рабочие встречи со мной. Оклад, понятное дело, повысится на 30%. Дальше посмотрим. Все, вы можете идти, инструкции получите у Ирины Максимовны. Успехов.

– До свиданья.

Выходя, я чувствовала ее неподвижный взгляд на своей спине. Брр.

Наташка, вопреки моим опасениям, нисколько не обиделась на то, что я ее обошла по карьере.

– А меня Абзац к себе зовет в группу. Новая задумка – активная молодежь против фашизма. Которая и акции уличные проводит, демонстрации, флеш-мобы всякие, и в интернете марку держит. Там такие мальчики – закачаешься. Помнишь, мы парня тащили с демонстрации? Он тоже там. У нас это… любовь-морковь. Абазц обещала ему протекцию устроить – он в один университет поедет в Штаты, на кафедру гей-культуры, свободным исследователем на грантах. Представляешь, как интересно! А Кремль, хоть с виду и логово врага, но на практике там все козлы перенапряженные и официоз нудный. Грызут друг дружку, потом жалуются на всю страну. Вот увидишь. Они тебе всю плешь проедят своими интрижками.

Зато Ирина была очень суетлива.

– Вот здесь – она протянула мне пачку бумаг, – всевозможные инструкции. Тебе придется много ездить, часто неожиданно и часто в самые идиотские места. Как себя вести, как ночевать, с кем, куда бежать в случае опасности, как доставать билеты на поезд или на самолет, когда их нет, как не заболеть желтухой, и так далее. Всего, конечно, не предусмотришь, соображать будешь сама. Ты будешь самостоятельной боевой единицей, в ранге командира торпедного катера. Никто тебе не подскажет, когда и какую торпеду выпустить и как уйти из-под огня. Выкручиваться будешь сама. Утонешь – никто не поможет. Зато если продержишься год – я тебе буду не нужна.

А сейчас надо составить список вопросов – завтра или послезавтра у тебя полноценное интервью.

– С кем?

– Отгадай с одного раза.

– Уй…

– Угадала. Завтра утром он должен уже быть отослан ихней пресс-службе. Порядка десяти-двенадцати вопросов. Выверенных, точных и взвешенных. У нас, то есть у тебя время до утра.

– А можно я поучаствую? – вмешалась Наташка, – у меня с ним свои счеты.

– Можно. Вот что, девки, поехали ко мне домой. Мозговой штурм сделаем. Я сейчас Жору найду. А вы давайте, начинайте думать.

Мозговой штурм прошел лихо. Начался он и еще в Жориной машине. И Жора приложился. Когда мы доехали, Ирина приказала все это быстро записать, пока не выветрилось. Как назло ни у кого из нас не нашлось ни ручек, ни бумаги. Поймали какого-то пенсионера, который был настолько любезен, что подождал, пока мы его ручкой на обрывках каких-то рекламных газет зафиксировали свои находки.

Жора в это время сбегал за водкой.

Принес три.

И уехал.

Пенсионер, осыпанный благодарностями, обнаглел и попытался сесть на хвоста, но получил от Ирины подробный мотивированный отказ на лагерном сленге. Я ничего не поняла, но пенс, пробормотав, «недодавили вас, гадов», смылся в момент.

Мы поднялись на квартиру к Ирине и тут пошел настоящий процесс. Водка кончилась моментально, даже вроде не успев начаться. Ирина расчувствовалась, достала литровую бутыль вискарика и приказала присоединиться.

Рассказала много интересного, про лагеря, про 70-е, про известных диссидентов. Походя обозвала Марту сучарой. Мы с Наташкой бурно поддержали последний тезис.

– Понимаете, девки, это же наша миссия. Наша. Мы воюем на переднем краю и подставляемся под пули, а она со всех сторон прикрытая только деньги дает. Мой покойный муж, царство ему небесное, говорил «Мы целились в коммунизм, а попали в Россию». Сентиментален был, мир его праху. Я тогда переживала, а сейчас скажу: да, мы тогда поступали правильно и сейчас надо еще раз поаккуратнее прицелиться в эту самую горько-кисло-сладкую. И шарахнуть по ней из всех стволов, врезать так, чтобы пух полетел от этого затвердевшего сгустка вороватого начальства и агрессивно-послушного быдла. И если надо для этого сотрудничать с Мартой, будем сотрудничать с Мартой. Да хоть с самим чертом. Но это огромное недоразумение в одну седьмую часть суши, этот чудовищный нарост на пути прогресса должен быть ликвидирован. Кроме нас этого никто не сделает.

В общем, к четырем утра все было закончено, вопросы вылизаны и отосланы, Ирина побрела спать и Наташка вызвалась ей помочь, а я еще ковырялась на кухне. Питие кончилось. Спотыкаясь, пришла Наташка.

– Уложила?

– Ага. Прикинь, она вся в наколках! А смотри что я нашла.

– Что?

– Костяной нож. Чукчи делают. Из моржовых окаменевших клыков. Ирина как-то рассказывала – вроде не острый, а если с силой вдарить, втыкается в тело как в масло. Ей на севере подарили, когда она из лагеря возвращалась. Раритет, сейчас чукчи таких не делают почти. Ломкий только и не режет, поэтому они больше стальные ценили.

Я повертела нож в руках. Он мне сразу понравился.

Мы посовещались и, оставив записку, пошли ко мне домой – идти было недалеко. Нож я взяла с собой, для самообороны от ночных хулиганов. Ну и еще кое для чего. Пришли, проговорили до шести. И свалились как попало.

Утром – если можно назвать девять часов утром, – мы едва успели продрать глаза и добежать до работы.

Ирина была уже там, бодрая как суперогурец, устроила всем привычный бенц-разнос.

Мы с Наташкой были никакие. Ирина сжалилась и отпустила нас домой.

Дойдя до подушки, я свалилась и встать уже не могла.

Так начался мой первый день в ранге журналиста кремлевского пула.

Вован сидел напротив меня на том конце длинного стола.

Даже на расстоянии была видна его бледность. Он сутулился, его знаменитый взгляд «мертвого судака», заставлявший осекаться даже президентов других стран, потух. Вдобавок он держал руки под столом, что делало его маленьким и похожим на бюст пионера-героя.

Он молчал и только нервно двигал скулами. Я терпеливо ждала и рассматривала невероятно роскошное убранство Георгиевского зала, затем переключилась на узоры на малахите стола.

Вошел референт.

Подойдя к Вовану, он зашептал ему на ухо театральным шепотом, я уловила только «никто не придет».

– Тоже мне, «кремлевский пул», – горько усмехнулся Вован, – ну что же начнем без них. Вы новенькая?

– Да, – ответила я, – от независимой газеты «Гражданин».

– Ох уж этот «Гражданин», – буркнул Вован в ответ, – каждый раз настроение мне портит на весь день. Вечно вы какие-то темы негативные находите.

– Мы пишем правду, – спокойно парировала я.

– Ну вот и пишите: сегодня я принял решение радикально отредактировать Конституцию с тем, чтобы учредить монархию. Я назначаю себя императором Владимиром Первым-дробь-Третьим, а Российскую Федерацию переименовываю в Священную Российскую Империю.

Империя на грани кризисов и катастроф и поэтому я вынужден возложить на свои плечи этот тяжкий груз. Рассуждать в парламентах уже поздно, только прямое действие может спасти страну. И только императорская форма правления способна предпринимать и проводить в жизнь такие действия.

– А что случилось-то? Что за катастрофы?

– Как что? Да вы любую газету возьмите, да хоть «Гражданина» своего, – каждая вторая статья про кризисы и катастрофы. Народ нищает и вымирает. Здоровый бизнес удушается на корню. Промышленность и оборонка разваливаются. Коррупция и воровство процветают как никогда. Везде наркотики и СПИД. Субъекты откалываются. В смысле субъекты федерации. И так далее. Понятно, о чем речь?

– Да. Но…

– Что еще за «но»? Неужели ваши газеты врут? Идем дальше. Первоочередные меры по наведению порядка будут… Что там за шум?

Откуда-то рядом донеслось «бу-бух», потом еще раз «бух».

Мы подошли к окну и подняли занавески.

Из-за зубчатой стены Кремля поднималась стена черного дыма. На ее фоне по самой стене беспорядочно металась охрана.

Вбежал референт:

– Восстание! Народ под руководством либеральной оппозиции штурмует Кремль.

– Что им надо?

– Свергают тирана. То есть вас.

Референт убежал.

– Но я даже не успел объявить себя императором! – недоумевал Вован, – откуда они узнали?

– В Москве все секрет, но ничего не тайна, – объяснила я.

– Проклятый город! Проклятая страна! Проклятый народ!

– Вы сами очень постарались вызвать всеобщую ненависть.

Вернулся референт.

– Вас в полном составе отказались поддержать МО, МВД, МЧС, ФСБ, Альфа, МВФ, ВТО, ООН, МАГАТЭ… В общем, список большой. И персонал Кремля мародерствует и разбегается.

Шум с улицы стал заметно громче. Кто-то истошно заорал. Мы выглянули в окно.

– Они уже здесь! Почему?

– Охрана открыла ворота.

– А кто орет-то так?

– Линчуют вице-премьера. Он один остался вам верен. – крики внезапно стихли – Оставался.

– У меня еще есть верные войска?

– Только гвардейцы Рамзана Мойдодырова. Но они выдвигают условие.

– Что там еще?

– Вы должны перейти в мусульманство. В ислам то есть.

– Ладно, я согласен. Нашли время. Скажи им, что пока я буду переходить, все уже кончится.

Референт исчез.

Раздалася голос Закарпова:

– Сдавайся Кровавый Тиран! Сопротивление бесполезно. Ты окружен со всех сторон. Кремль в наших руках. Весь народ против тебя. Чаша твоих преступлений переполнилась! Тебя ждет справедливый суд в Гааге. Гарантируем гуманное обращение, адвоката и трехразовое питание.

Его поддержал рев тысяч голосов

– А почему «кровавый»-то? Я еще не успел ничего кровавого сделать – обиделся Вован. Вбежал референт.

– Ну?

– Они говорят, что достаточно того, что вы согласны. Обряд проведут после боя.

– Хорошо. Пусть занимают позиции.

В зал ворвались вооруженные до зубов бородачи в тренировочных костюмах с отвислыми коленками. Они деловито распределились по окнам, выбив стекла гранатометами и дулами пулеметов.

– Сдавайтесь! Время истекло, – кричал с улицы Закарпов, – не усугубляй своего положения ненужной кровью. Что же, мы исчерпали мирные средства. Молчишь, трус?… У тебя еще есть несколько минут. Сейчас подъедет Си-эн-эн и мы начинаем штурм!

– Потопите это быдло в крови, – приказал Вован.

– Аллах акбар, – хором ответили чеченцы.

Референт бочком выскользнул за дверь, не забыв прихватить китайскую вазу эпохи Мин. Я тоже двинулась наружу, но Вован схватил меня за руку.

– Куда? Вы будете заложницей, – сказал мне Вован, – ничего личного, но я же теперь «кровавый», сами сказали. Пусть эта ваша либеральная шушера убьет вас перед камерами вашего сиэнена. Отдадите жизнь за свободу, как у вас говорят, польете своей кровью деревцо свободы, разве плохо?

Он потащил меня к окну. Настал мой час.

Я достала из сумки костяной нож – его не заметила охрана и не засек металлоискатель, – и воткнула ему в грудь. Раздался хруст, как от рвущегося папье-маше и тошнотворное бульканье. Тиран пал.

Один из чеченцев выкрикнул «А, шайтан!», все обернулись и развернули на меня свое оружие.

Загрохотали очереди и острые куски стали начали рвать в клочья мое тело…

Настойчиво звонил телефон. Я вскочила как ошпаренная. В ушах еще тарахтели пулеметы.

– Алллёоооо…

– Вам звонят из администрации президента. Вы сможете прибыть на интервью сегодня, через час?

Остатки кошмара еще носились по комнате. Я встряхнулась.

– Алле, вы слышите меня? – домогались в трубке.

– Да… Сегодня? Ну… могу. А почему сегодня-то?

– Наши планы изменились. Так вы сможете сегодня? Вопросы мы ваши получили, ответы готовы, так что вам предстоит собственно беседа.

– Смогу, конечно.

– Очень хорошо. Записывайте адрес.

Я записала.

– Но это же не Кремль. Это же ресторан какой-то.

– А вам надо обязательно Кремль?

– Нет, но…

– Так вы будете?

– Да.

Я вскочила и принялась приводить себя в порядок. Через полчаса – рекорд! – была готова. Костяной нож, как я уже давно придумала, засунула за чулок, а торчащую ручку прилепила к ноге скотчем. Покрутилась перед зеркалом. Вроде незаметно. Ходить почти не мешает. И удобно доставать – в юбке как раз был разрез. Эх, клофелина бы еще пузырек, чтоб ему в кофе вылить. Гм, а что если клофелин и кофеин уравновесят друг друга? Но – некогда думать, вперед, Шарлотта Корде!

Подходы к улочке, на которой был ресторан, были перекрыта. Но меня без разговоров пропустили. Улочка была пуста. Я уже подошла к ресторану, как навстречу мне из дверей вышел сам Дороховский, глава ЖУКОСа. Благородное лицо его было перекошено, по щеке катилась слеза.

– Здрассь, – пробормотала я.

Он глянул на меня, кивнул, но разговаривать не стал. Только безнадежно махнул рукой и пошел прочь.

Я проводила его взглядом. Его широкие плечи его содрогались от рыданий. Что же такое надо было сделать с этим сильным человеком? Выглядело это неестественно поэтому вдвойне жалостно.

А ведь еще недавно я брала у него интервью на квартире у Маши – он был жизнерадостен, остроумен и полон планов. Мы с ним проговорили о будущем России целый час. Помню, как он сказал:

– Если в Кремле не захотят договориться с нами по-хорошему, мы обыграем их в два счёта. Потому что они в политике учился играть ещё в домино, а мы уже играем в шахматы.

В ответ я напомнила ему о травле и судьбе талантливого медиа-магната Кусинского, в которой Дороховский принимал участие.

– Ты еще не знаешь, кто играет на моей стороне, – загадочно усмехнулся он в ответ.

И вот теперь он проиграл, и явно не в шахматы, а в «чапаевцы». Кто бы там ни стоял у него за спиной, помочь ему не смог.

Из дверей высунулся охранник:

– Вы на беседу? Позвольте, мы вас немного осмотрим.

Я вошла.

Как я и ожидала, они осмотрели сумочку, поводили вокруг меня рамкой и пропустили, а нож не заметили.

Ресторан был пуст. Говорят, он раньше принадлежал Борису Вагранычу. Меня проводили до отдельного кабинета.

Там был Сам и несколько его амбалов.

Перед ним стояла початая бутылка шампанского и несколько пустых тарелок.

Он указал мне на стул рядом с собой.

– Садитесь.

– Я опоздала?

– Нет. Я просто иногда веду прием тут. В Кремле слишком много формальностей.

– Что вы сделали с Дороховским?

– Просто указал ему его место. Наглеет пацан.

– Имейте в виду, я знаю его, как исключительно честного бизнесмена, заработавшего каждую свою копейку честным трудом и изобретательной торговлей.

– Какое совпадение! Я тоже знаю его, как исключительно честного и изобретательного бизнесмена. Шампанского?

– Нет.

– Ну как хотите.

Он поднял бокал, подмигнул одной из своих бесцветных гляделок, и выпил.

Щелкнул кадыком.

– Может приступим к интервью? – спросила я, еле сдерживая отвращение.

– Ваши вопросы обработает моя пресс-служба. А мы давайте поговорим о чем-нибудь приятном, а?

Я незаметно отодрала скотч с ручки ножа. Это я-то подумала, что незаметно, я он проследил мою возню под юбкой и заинтересовался.

– Вы интересно делаете свою карьеру. Мне нравится.

Опять хлебнув шампанского, он похвастался.

– А у меня сегодня как раз опереточное настроение.

Его заметно развезло – видимо он изрядно выпил раньше. Понес какую-то чушь про детство, потом схватил меня за коленку на глазах своих амбалов.

Я высвободила коленку, движение получилось неловким, и я с ужасом почувствовала, как по поверхности другой ноги нож неудержимо проваливается в чулок.

Чтобы как-то разрядить обстановку я, твердо глядя ему в глаза спросила:

– Что вы от меня хотите?

– Я это… хочу… хочу… сделать вас жертвой своих самых низменных наклонностей! Во что хочу!

Не могла же я ему сказать «Подождите, я сейчас достану нож», а в голову ничего не приходило, и я лепила что попало.

– Но мама не разрешила мне целоваться в первое свидание.

– К черту маму! – включился в игру он.

– Отстаньте, низкое животное!

– Ваше сопротивление только распаляет мою похоть!

– Я буду кричать!

– Бесполезно! И персонал и посетители ресторана уже привыкли к женским крикам из этой комнаты.

Он прижал меня к стене. Меня обдало ароматами съеденного им и начавшего перевариваться бифштекса с луком. Я, уже не стесняясь, пыталась достать нож из чулка, но тот стал скользким, как селедка , и все время выскальзывал. От этого дрыгалась я, наверное, весьма сексуально. Рот же мой изрыгал чушь собачью:

– Да, вы можете получить мое тело, но вы никогда не получите мое сердце. Вы такой же подлец, как ваш бывший шеф!

При упоминании о мэре СПб Супчаке его лицо его исказилось отвратительной гримасой. Казалось, мрачные воспоминания поднялись из запретных глубин его памяти и отравили предвкушение животных удовольствий. Железные тиски его лап, сжимавшие мои дрожащие плечи, ослабели. Он выпалил мне в лицо:

– Ссука…

И, едва не вывихнув мне руку, толкнул меня к своим присным со словами «надругайтесь над ней по очереди». После чего, бормоча какие-то новые ругательства, вышел из комнаты.

Амбалы приближались. Они еще что-то тихо говорили друг другу – очередь, наверное, устанавливали – и гнусно хихикали. В ужасе я снова прижалась к стене. Наконец, каким-то чудом я достала нож, а в другой руке сжала ремешок от сумки, чтобы отмахиваться. Конечно, таких лосей этим не остановить, но хоть что-то. Вдруг открылась потайная дверь и чья-то рука втянула меня в узкий проход. Сверкнула знакомая лысина.

– Борис Ваграныч!

– Бегите! Этот тайный ход выведет вас прямо к Манежу.

– А вы? Как же вы?

– Мое кун-фу еще не так совершенно, но в этом узком коридоре они теряют преимущество в числе и в маневренности. Я применю стиль утки-мандаринки – и задержу их. Не беспокойтесь за меня. Мне не впервой вырывать невинных девушек из лап этого негодяя. Встретимся на пресс-конференции.

Я метнулась было в проход, но вернулась и запечатлела благодарный поцелуй на его высоком лбу мыслителя.

Он скупо улыбнулся и сказал:

– Довольно, девочка, тебе пора.

Первый амбал уже пер по коридору, громко сопя. Из-за его спины виднелись туши других.

Хрустнули сжимаемые кулаки Бориса.

Я , наконец, бросилась бежать. Сзади раздались первые звуки ударов. Его аристократические пальцы… нет, лучше не думать.

Я попала в длинный освещенный коридор, в конце которого виднелась дверь.

Приоткрыв ее, я с опаской заглянула.

Впереди был новый коридор и новая дверь в конце.

Я бросилась вперед и в один миг подлетела к двери. Она также была незаперта.

Новый коридор был также пуст и снова дверь в конце.

Потеряв всякий страх, я побежала через бесчисленные коридоры и двери, боковым зрением отмечая наличие в стенах еще каких-то дверей и боковых коридоров.

Это было похоже на дурной сон.

Я никого не встретила, лишь в одном боковом коридоре мне показалось, что я вижу каких-то людей в военной форме. Они крикнули мне «Эй! Вы к кому?», но преследовать не стали.

Наконец, открыв очередную дверь, я попала в подсобку какого-то магазина, а из нее выбралась подземелье Манежа.

В уши ворвался базарный гул.

Где-то рядом играла зазывная музыка.

Народ сновал вокруг меня, не обращая никакого внимания. Аппетитные запахи доносились из маленьких ресторанчиков. Я как-то сразу успокоилась. Нож, который я все еще держала в руке, я сунула в сумочку, чтобы не пугать народ.

Мирное и уютное царство рынка – таким я и представляла его холодными зимними вечерами во времена СССР, когда мы с подругами собирались на моей маленькой кухне в родном Пескоструйске и необыкновенно вкусную ели картошку в мундире. Картофелины моя мама-уборщица приносила закрытого распределителя, где отоваривалась партийная элита. Картошку и прочую еду туда привозили отборную, но жены партбонз все равно брезгливо отбраковывали часть. И бросали в ящик, откуда мама доставала ее и несла домой – в иерархии магазина она была на самой низшей должности и больше ей ничего не было разрешено. И это было уже удачей. Мы читали вслух Солженицина и Бжезинского, и мечтали – о красивых машинах, поездках на далекие острова, сильных и богатых иностранцах в смокингах… А в это время за окнами завывала метель и изредка проносились зловещие черные воронки.

Воспоминания о наивной молодости меня окончательно успокоили. Нисколько не опасаясь уже преследований, я спокойно походила вдоль витрин, отмечая то там то сям милые безделушки и вещи для дома.

Шляпка одна дико понравилась и я уже рванулась было внутрь, на ходу расстегивая сумочку, чтобы достать бумажник – такую шляпку могли перехватить в любую минуту. Но тут я вспомнила о Борисе Ваграныче – как он там?

Его телефон не отвечал. Полная самых мрачных мыслей, я ушла подальше от магазина – брать в такой момент шляпку было бы кощунством, но невыносимо было бы и увидеть, чтобы ее купили при мне.

За углом обнаружилось кафе, я села за пустой столик и принялась думать – чего я, признаться, терпеть не могла всю жизнь.

А подумать было надо.

Куда я теперь пойду? Ведь он и его банда теперь меня не оставят в покое. Переехать на другую квартиру? Сменить работу? Уехать из Москвы? Найдут везде.

Бежать из страны? Эта мысль показалась мне совершенно глупой – что я диссидент какой-нибудь? Но тогда, как ни крути, найдут… и убьют…

На мое плечо легла рука.

Я было взвизгнула, но это был Борис Ваграныч.

– Жив! – выдохнула я.

Он сел напротив. Кулаки его были разбиты, остатки волос всклочены, рукав пиджака порван – но в целом он был в форме. В руке какая-то коробка.

– Ну как утка-мандаринка? Победила боевое самбо?

– Да какое-там самбо, дилетанты попались, – отмахнулся он, – могло быть хуже.

– Вы их обратили в бегство?

– Типа того. Телефон вот разбили. От Сороса подарок.

Он достал из кармана мобильник с заметной вмятиной.

– Травматические пистолеты у них были. Спецназовская модель. Пришлось мне повертеться. – пояснил он. – можно я позвоню с вашего?

– Да, конечно.

Он набрал номер и сразу заговорил:

– Это я. Да, у меня все в порядке. Давай сюда Мишу… Нет его? Тогда этого, новенького, как его Андрея…

Он говорил, а я откровенно пялилась на него, открыв рот от изумления. Какой матерый человечище! Ноги мои, как будто сами по себе начали двигаться, принимая наиболее выгодную для показа позицию. Боковой разрез на юбке раскрылся сам собой, показав треугольник белой кожи над кружевом чулка. Я отметила, что его взгляд задержался на нем – но разве что на миг. По крайней мере, ровный тон его разговора не сбился.

«Боже, кого я тут изображаю! И это после того, как меня только что чуть не изнасиловали!" – удивилась я себе. «Молчать, ханжа!" – ответила я же себе же – «потом будем об этом думать. А сейчас – жить! Свободно! Как мечтала!»

Напряжение отпустило окончательно, стало удивительно легко.

Мне захотелось просто прижаться к нему и замурлыкать.

Тем временем он прекратил разговор и окинул меня задумчивым взглядом, от которого сладкая дрожь пробежала у меня по спине.

Пододвинул ко мне коробку.

– Это вам.

Я открыла… О боже, там была эта шляпка!!! Я онемела. Глаза мои, видимо достигли размера 7 копеек. Или 8.

– Я шел мимо витрины, думал вам такая пойдет, – произнес он извиняющимся тоном, видимо, озадаченный моей реакцией, – нормально?

А смогла только кивнуть.

Сейчас, сейчас, когда я смогу говорить, первое что я скажу: «Борис, мы едем ко мне. Отмените все дела. Никаких возражений.»

Но он заговорил первым.

– Новости плохие. В Кремле паника и разносы. Он приехал злой как собака, а еще узнал, что я вмешался, вообще взбеленился. Ни Вам, ни мне это даром не пройдет. Мне придется бежать – нет, нет, не беспокойтесь, я давно уже к этому готов. Паспорта все есть, деньги переведены, английское гражданство на мази. У меня есть время, чтобы доехать до аэропорта.

Но и Вам надо поспешить убраться отсюда. Я приставлю к вам охрану. Через несколько минут сюда подойдет мой человек – его зовут Андрей Угловой. Доверьтесь ему, он вас будет защищать. Надеюсь, увидимся в Лондоне.

Не знаю, сколько я просидела в некоем подобии обморока или ступора или транса или как там еще в медицине это называется.

Но очнулась. Я снова была одна за столиком.

Передо мной была коробка с этой самой идиотской шляпкой и телефон.

Был ли Борис Ваграныч?

Не приснилось ли мне это все? Еще… – я глянула на часы – еще полчаса назад я входила в пустой ресторан, прокручивая в голове вопросы для интервью и на заднем плане обдумывая как провести вечер – и тут все так поменялось! Глупо звучит, но со мной такого никогда не бывало.

Я взяла телефончик, еще, кажется, не потерявший тепло его рук и повертела в руках.

Ну, позвони…

И он позвонил!

– Борис Ваграныч!

– Это не Борис Ваграныч. Это Андрей. Охранник.

– Ааа…

– Слушайте меня внимательно. Сейчас вы должны уйти отсюда.

– Хорошо, иду…

– Коробку не забудьте.

– Ах, да… Вы где?

– Не надо вертеть головой. Я вас вижу. Не торопясь, выходим из кафе. Очень хорошо. Теперь спокойненько так, направо, к выходу. Не оборачивайтесь.

Я пошла вперед, сворачивая как механическая кукла, когда требовал Андрей.

Поднялась по эскалатору – до поверхности оставалось пройти немного и подняться по небольшой лестнице.

И вдруг грянул взрыв. Под ногами качнулась земля и я упала, но тут же вскочила. Вокруг все заволокло белой известковой пылью, звенели рушащиеся стекла и все кругом принялись носилиться туда-сюда. Замигал и погас свет. Стало страшно.

Толпа понесла меня к светлому пятну в пылевом облаке – это был выход на улицу.

Там, на лестнице, была давка, но меня постоянно толкали в спину и я быстро пробралась наверх.

Вылетев на улицу, я побежала к газону. Вокруг носились люди с открытыми ртами – они, наверное, орали, но я не ничего слышала. Но что-то целенаправленно вело меня

Обнаружив, что сила, двигавшая мной, наконец, ослабла, я плюхнулась на траву.

Рядом кто-то орал так, что я слышала даже через свои оглохшие уши.

Как-то до меня дошло, что орала я сама. Я закрыла рот и огляделась.

Рядом со мной стоял молодой человек со шляпной коробкой в руках. Это Андрей, догадалась я и это он толкал меня в спину. И коробку подобрал. И сумочку тоже.

Мы некоторое время молча смотрели друг на друга, затем он спросил, наклонившись прямо к моему уху:

– С вами все в порядке?

– А?… Не знаю. Вроде да.

– Не кричите, я вас отлично слышу. Это от взрыва. Это сейчас пройдет.

– А что это было?

– Кажется, вас пытались убить.

– Меня? Убить? – я театральным жестом указала на кремлевскую стену – Здесь?

– Не кричите.

Над выходом из перехода клубилось белое облако, как будто там произошел миниядерный взрыв.

Туда уже бежали менты и спешили какие-то гражданские с кинокамерами.

Некоторое время я тупо смотрела на прибытие скорых и пожарников и считала вслух их машины. Место происшествия уже начали оцеплять. Андрей в это время закончил разговоривать по телефону и протянул мне руку.

– Вставайте. Надо сматывать

– Зачем?

– Тут везде скрытые кинокамеры и их люди. Пока они думают, что вы погибли при взрыве, у нас есть время уйти.

Он вручил мне коробку со шляпой и потащил за собой. По дороге я вертела головой, пытаясь увидеть кинокамеры.

– Скрытые камеры, скрытые, – сказал Андрей, видимо угадав причину моих кривляний.

– Что вы меня таскаете, как дуру? – вспыхнула я.

– У меня приказ охранять вас.

– Вы мне руку вырвете. У меня синяк будет.

Он не ответил и руки не разжал. Пришлось бежать за ним вприпрыжку.

Мы поймали частника – Андрей отпустил первых двух и взял третьего, как в шпионских фильмах. Мы втиснулись в старенькие жигули – и помчались. Куда?

– В Бирюлево. – Андрей снова прочитал мои мысли. – Я там живу.

Мы ехали молча. Водитель включил радио. Понеслись новости о взрыве. Про террористов, чеченцев. Потом забубнил мэр Жульков.

– Ааааа, сволочи! – заорал в сердцах водитель.

– Кто, – осторожно спросила я? – кто сволочь?

– Жиды! Все продали, суки!

– Жиды? Вы имеет в виду евреев? – я тут же вспомнила милую Таню Минутковскую с ее мягким тактом, бьющим в глаза бессеребреничеством и обезоруживающей человечностью.

– Вы уверены? Так прямо и продали?

– Да, да, сволочи, комиссары проклятые! Понаехали тут из своих местечек, все засрали, черных понавезли…

Водителя понесло. Понятно, очередной шизик, отравленный государственной антисемитской пропагандой и лужковским телевидением.

Я не стала участвовать в обсуждении. Водитель, похоже, и не требовал ответа на свои излияния, только радио слушать мешал.

– Телефон, – сказал Андрей, – давайте его сюда.

Он почти вырвал мой телефон из рук и вынул из него батарейку и симку. Отдал это мне.

– Так они не отследят, где вы.

Я сомнамбулически засунула телефон и его потроха в карманчик сумки.

Мы проезжали Добрынинскую. Андрей слегка толкнул меня и указал на выкатывающиеся из переулков ЗИЛы, из которых прямо на ходу выскакивали спецназовцы, морские пехотинцы и десантники.

Мы проскочили оцепление одними из последних.

Тем временем водитель, исчерпав свои претензии к жидам, принялся за «чурок» – армян, грузинов, чеченцев, прибалтов, украинцев и почем-то еще и калмыков.

Досталось всем.

Не хочется пересказывать всю эту грязь, накопившуюся в навсегда отравленной имперскими ядами душонке этого чванливого москвича. И не таких как он давила и сламывала ежедневная отвратительная лужковская пропаганда.

Я, наконец, оглядела Андрея.

Он был еще молод, свеж. Небось, недавно еще за партой у друга-очкарика списывал. Рассудителен и смел. Здоровый румянец, чистая кожа. И у него была хорошая фигура, формы которой не могла скрыть обычная мужская одежда – из тех, которые мне всегда нравились и которые я совсем недавно еще тщательно вырисовывала в тетрадке на нудных уроках физики. Мускул за мускулом…

Как ни странно, сейчас меня это не сильно впечатляло. Да, он только что спас мне жизнь, и наверняка, рискует ради меня и сейчас. Вот так, просто и буднично спасает незнакомку.

Но Борис Ваграныч – вот кто не выходил у меня из головы. Может, я геронтофилка?

Но что-то надо делать с этим.

Я представила, что мы приедем в Бирюлево – отвратительный район, днем состоящий из бесконечных рядов серых домов, разбавленных огромными неубираемыми помойками и серыми силуэтами градирен ТЭЦ на горизонте.

А ночью – царство молодежных банд, огромных стай диких собак и вонючих бомжей. И время от времени – грохот и вой электрички.

Неужели он там живет всю жизнь?

Я стала представлять, как мы поднимемся в грязном, темном, изрисованном матом и диковинными членами лифте, войдем в тесную, заваленную хламом и пропитанную запахом тлена квартирку, с унылым видом из всех окон на другой такой же дом.

Брюхатые тараканы лениво побегут по полу в стороны. Одного он раздавит и отшвырнет ногой под неубранную кровать.

Из соседней комнаты его окликнет прикованная к постели мать, бывшая заслуженная учительница пения – и он, извинившись, вынесет судно, пошуршит там чем-то еще и, наконец, вернется ко мне и плотно прикроет за собой дверь с надорванным и пожелтевшим календариком на 1989 год с Клаудией Шифер.

– Может чаю?

А я, которая делала вид, что рассматривает корешки томов «макулатурных» Майн-Рида и Эжена Сю в пыльном книжном шкафчике, наконец, обернусь и, исподлобья взглянув в его честные глаза, расстегну первую пуговичку на блузке и спрошу хриплым голосом:

– А водка есть?…

Проклятье, снова оцепление. Быстро же они реагируют. Машины в потоке стали замедляться, вдалеке замаячили военные.

Водитель, не переставая ругаться – фокус его внимания уже вышел за пределы бывшего СССР и теперь мы выслушивали нелицеприятные характеристики поляков и румын – резко свернул.

Андрей завертел головой. Машина мчалась по какой-то безлюдной промзоне.

– Шеф, тормозни, мы выходим, – решительно сказал Андрей, но тот, не прерывая свой монолог, умудрился объяснить, что «сейчас выберемся, он знает лазейку».

Машина въехала на какую-то безлюдную автобазу, поплутала между шеренг автокранов и поливальных машин, заехала в ангар и встала. Водитель резко замолк и вышел, вынув из зажигания ключ. Все это случилось очень быстро.

– Попали… – оценил Андрей.

Сразу за нами в ангар въехали несколько черных волг, и наш жигуленок в одно мгновение окружили несколько десятков рослых жлобов. В окна уперлись дула пистолетов.

– Выходим, – вздохнув, сказал Андрей, – ничего не попишешь.

Нас выволокли из машины, относительно вежливо связали и посадили на стол рядышком. Даже не обыскивали. Сумочку и коробку бросили рядом.

И как будто забыли.

Рядом с нами остался только один охранник, остальные разбрелись по ангару, а часть собралась вокруг водителя жигулей, который уже не так спеша, но с тем же пафосом излагал причины своего непреодолимого отвращения к англичанишкам и французишкам. Зрители одобрительно кивали и подбадривали оратора.

Подъехали еще машины.

– Питерские… – сказал кто-то.

Повылезавшие на свет божий «питерские» заметно отличались от местных, «московских». Если первые были в основном «быки», «лоси», «шкафы» и т.п., то есть полагавшиеся на грубую силу, но в общем-то предсказуемые и даже добродушные пацаны на государевой службе, то вторые выглядели жилистыми и нервически бледными отморозками, с ничего не выражающими рыбьими взглядами. От них можно было ждать чего угодно в любой момент.

Прибывшие церемонно поздоровались.

Московские, хоть и не сдвинулись с мест, но заметно подобрались.

Рассказ водителя оборвался, но после небольшой паузы, все-таки шагнул через океан, к «пиндосам» и «негритосам».

Питерские сбились в свои кучки, московские остались в своих.

Время шло. То тут то там вспыхивали сигареты, да бубнил водитель. Знатный этнограф, надо сказать, в другой обстановке заслушаешься.

Наконец, проехавшись по «пидарам из Сан-Франциско», он запнулся об следующий океан. Меня так и подмывало подсказать ему: «ну же – японцы, острова», но он вдруг заявил:

– Кстати, был я тут в этом самом хваленом Питере – ну и козлы же они там все…

Я уж размечталась, что сейчас от группы питерских отделится фигура и лениво пересечет кусок пустоты, отделяющую его от водилы и его поклонников. Повиснет пауза, в тишине негромко прозвучит нечто, что я не расслышу или не пойму, в ответ громыхнет гадкое словцо – и начнется. В суматохе мы с Андреем как-нибудь развяжемся ведь руки связаны впереди, а не за спиной и если зацепиться зубами… Да и зачем – вот же сумка рядом, а в ней костяной нож!

Нет, увы.

Прошел какой-то мне незаметный сигнал. По рядам вертухаев пробежало смятение. Все вскочили и некоторые принялись по-военному оправлять на себе курточки.

Откуда-то из бездонной глубины ангара тихо выкатилось несколько черных мерсов и еще какая-то желтая машинка в конце. Помещение стало напоминать автосалон в базарный день.

Из переднего мерса вышел Сам и еще какие-то типчики, которых я видела у ресторана. Ростом еще меньше его.

Один из них ломаным фальцетом крикнул «Вольно!».

Процессия подошла к нам.

Сам сначала осмотрел Андрея, потом подошел ко мне. Свита послушно просеменила за ним.

– Вы по-прежнему жаждете меня изнасиловать? – я произнесла это как можно более громко.

Он ухмыльнулся и, выдержав паузу, отчеканил:

– Охота прошла.

Видимо, он ожидал от меня дерзостей и применил эту «домашнюю заготовку».

Московские угодливо заржали. Питерские сохранили невозмутимость.

– Гнусливое животное. – только и нашлась прошипеть я.

Тем временем желтая машинка, приехавшая последней, нагло протырилась сквозь толпу прямо ко нам. Откинулась наверх дверь, из машины не спеша вылезла вся из себя донельзя прикинутая мочалка и, развязно виляя бедрами, подошла ко мне.

Бесцеремонно оттеснив Самого, взяла меня за лицо холодными и пахнущими каким-то невероятными духами пальцами и внимательно его осмотрела, как тушку курицы в магазине.

– Не, такой я не помню.

– Точно?

– Точно. Не было тогда такой у папаши. Даже в обслуге.

Я рассмотрела ее. Сквозь наслоения косметики и бранзулеток было видно, что это совсем еще молодая женщина.

Лицо ее можно было даже назвать красивым, если бы оно не было немножко непропорционально вытянуто вниз. Но это вовсе не портило ее и даже придавало некоторую неподражаемую индивидуальность этой особе. Именно особе, ибо слово «девушка» совсем не вязалось со стоимостью надетого, развешанного, намазанного, набрызганного – но наиболее ясно ощущался некий ясно витавший вокруг нее дух бесшабашной и циничной порочности, полностью уверенной в себе, всегда «берущей свое» и не ведающей ничего другого.

– Неее, – твердо повторила она и – это не наш вариант.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Папаша бы вообще на такое сооружение не на запал. Даже выпимшы. Зуб даю.

Она криво усмехнулась, и я увидела – зубы были о-го-го, как у лошади. Тут я, наконец, узнала ее. Та, которой в этой стране можно все. Сразу вспомнились те ужасные, неестественные и леденящие кровь слухи, которые только шепотом пересказывались в курилках пресслужб.

– Гы, глянь, как подруга задергалась. Не боись. Слушай, а отдай-ка ты ее мне. Типа на опыты.

– Ну… ну бери. Только, Катюха, чтоб не было как в прошлый раз. Целый подъезд чистить пришлось.

– Ладно, ладно, один раз только сорвалась, и теперь все будут мне всю жизнь этим в нос тыкать. И всего делов-то, даже без жмурья – по совокупности только на среднюю тяжесть потянуло. Обоим.

Из толпы вертухаев послышался смешок.

Катюха, чуть повернув голову вдруг рявкнула на весь ангар.

– Это кому еще там весело?

По ангару метнулось эхо и растворилось в звенящей тишине.

– А этого куда? – спросил кто-то из свиты после значительной паузы.

Они бросили меня и изучили Андрея.

– К вам, в подвалы? – снова угодливо спросил сопровождающий.

– Ага, – с заметной скукой в голосе протянул Сам, – а впрочем, нет. К Петровичу. На опыты. Точно, он меня просил достать именно такого. Хихихи.

Свита угодливо захихикала, но по их лицам было видно, что «опыты» Петровича они предпочитали не вспоминать. Андрей тоже при них знал – до этого бодрившийся, он побледнел как бумага и его губы задрожали.

Пришло время и мне вставить словцо.

– А вы уверены, что находящиеся у меня компроматы не заинтересуют мировую общественность? Все надежно хранится в ячейке одного иностранного банка и даже если его выдам под пытками, вы не сможете его взять. Там про вас такое, что… что…

Опять мимо. Особенно про иностранный банк я явно ляпнула.

– Ну и знай себе, – отмахнулся Сам, – про меня кто только не знает. Вот ты, – он указал на первого попавшегося в толпе вертухаев, – ко мне. Тот мухой подлетел и вытянулся по стойке смирно.

– Капитан Латвиенко.

– Здравствуй, капитан.

– Здравия желаю.

– Имеешь на меня компромат?

– Так точно… То есть никак нет…

– Ага, рассказывай. А кто позавчера в обслуге был? Кто поднос в номер заносил?

– Я… но я…

– А тебя тогда кто-то просил войти? Ладно, расслабься, капитан. Ну видел что-то там – ну и что? Куда ты с этим пойдешь? Кто тебе поверит? Пусть даже пленки у тебя будут – нынче на это разве что «Пульс Тушина» клюнет. Никому это неинтересно.

Тут он был прав. Десятки всяких историй про его амурные похождения печаталось и рассказывалось по радио ежедневно. Кремль на них не реагировал вовсе. Публика просто привыкла к ним и теперь бесполезно доказывать, что часть из этих историй – и вероятно, самая мрачная часть – чистая правда.

Но что же такое могла знать я, на что он так отреагировал тогда в ресторане. Могла знать, но, как выяснилось, не знала? Чего он все-таки так боится? Тут какая-то тайна, как говаривал товарищ Буратино.

Тем временем выставка в ангаре пополнилась еще одной машиной – армейским газиком, утыканным здоровенными антеннами.

– Что? – спросил Сам у выскочившего лейтенанта.

– Самолет уже воздухе. Рейс на Лондон.

– Упустили! Да я вас…Он еще в нашем пространстве? ПВО готово?

– Все готовы. Отдайте приказ.

Лейтенант протянул переговорник.

– Генерал? Здорово. Видишь птичку? Ведешь? Дай ей только отлететь подальше, понял? Потом, если надо, на Украину свалим – у них там как раз опять учения. Что? Ну тогда на Польшу.

Бедный Борис Ваграныч! Надо было что-то делать.

– Постойте – закричала я. – не делайте этого!

– Чего этого?

Он обернулся ко мне, и я даже не узнала его перекошенное от злобы лицо.

– Не трогайте самолет! Там же люди! Вам-то какая разница? Ведь вы же сами говорили, что компроматов не боитесь. Ну что, что может знать о вас Борис Ваграныч?

– Что? Гм. Да ничего. Да пусть он сдохнет! Достал он меня.

– Не надо, – взрыдала я – Я…Я отдамся вам!

Это вдруг развеселило его. Приступы поистине сатанинского хохота овладели им, человеком, очевидно не знающим, для чего предназначен смех, но полагающим что в этом месте надо смеяться. Это была ужасная и гротескная имитация второсортного голливудского злодея. Самым тошнотворным было то, что он никак не останавливался и, вдохнув поглубже, снова и снова принимался корячиться.

Его клевреты подхихикивали и почтительно поддерживали его, когда он терял равновесие.

Наконец, изрядно измотав этим отвратительным зрелищем мне и всем нервы, он успокоился, и спросил:

– Какие варианты?

– Есть, – ответил один из клевретов, – действительно, можно повернуть все так, что он будет посмешищем. Бункер как раз работает над этим. А в случае чего наша агентура сработает. Никуда он не денется. Главное, пусть ему кажется, что он свободен. У него язык без костей, он сам такого наговорит, что мы даже и представить не можем.

– Гм, это будет даже прикольное. Там, в бункере, такое потянут?

– Обещали.

– Генерал ждет приказа, – лейтенант снова протянул шуршащую помехами коробочку.

– А, это… Генерал, отбой. Пускай несется в свой Лондон, дерьмо к дерьму. Всем отбой. Этой – он указал на меня – чип под кожу.

Вынырнул доктор с огромным, как в детской книжке про айболита, шприцем. Он зашел мне за спину. Боли я не почувствовала. Вскоре доктор опять появился, кивнул хозяину – мол, все сделано, и исчез.

– А этого на опыты. Сопровождающий…

– Можно я?

– Латвиенко? Хорошо, ты сопровождающий. Заодно поассистируешь там, поучишься у Петровича.

Латвиенко грубо сдернул Андрея со стола.

– А ну, шевелись, сволочь либеральная. Ты не боись, как зомбаком станешь, убьешь кого и не вспомнишь.

Ноги Андрея подгибались от страха. Латвиенко хлестко ударил его по лицу. Профессионально ударил – лицо Андрея тут же залилось кровью. Но он встал на ноги.

Его поволокли в гущу машин.

Все задвигалось.

Последнее, что я услышала от Андрея:

– Я убью тебя, капитан Латвиенко.

Захлопали дверцы, взревели моторы, закрутилась карусель из машин, ангар заполнился удушливым туманом от выхлопов. Я закашлялась, потекли слезы.

Когда, наконец, они схлынули и кашель прошел, все исчезло, кроме желтой машины.

Передо мной стояла Катюша.

– Чо, шикса, думаешь пронесло?

Она заглянула в коробку и достала злополучную шляпку, повертела в руках и надела мне на голову. Сумочку повесила мне а шею.

– Тэээкс. Сельпо-бутик, Урюпинск, первая улица 26 бакинских самураев. Годится. Погнали. Ты это, смотри, не обосрись в машине.

Не развязав мне руки, она затолкала меня на сиденье. Дверцы опустились и машина рванулась – но не на улицу, а в глубину ангара, где оказался вход в тоннель. Машина пронеслась по нему как бешеная, в глазах у меня рябило от проносящихся огней. Грохот стоял как в метро. Вдруг машина выскочила на свет – я даже не поняла где – и, сделав несколько лихих поворотов, по безлюдным аллеям, выскочила в районе Воробьевых гор.

Встроившись в поток, мы чинно двинулись к центру. Да что там чинно – восемьдесят. Уже был вечер, движение поредело и можно было себе позволить такую скорость.

– Куда вы меня везете?

– На расправу. Но сначала я заеду на арт-тусовку. Ноблесс у меня, а он оближ. А потом заглянем в пару-тройку клоак – найдем для компании кого-нибудь.

Тут я предприняла отчаянную попытку освободиться. Нож достать было нереально, но я навалилась на Катюшу и, схватив связанными руками руль, принялась его крутить туда-сюда, а ногу свою просунула под педаль тормоза.

Машина завизжала и завертелась на дороге.

Катюша на секунду опешила, но затем отбросила меня назад. Получив увесистый удар локтем поддых, я выбыла из борьбы.

Машину развернуло и, только чудом не побив другие, мы встали. Вокруг нас образовался небольшой затор.

Тут же образовался милиционер. Я было потянулась к нему, хватая воздухом рот как рыба, но он, узнав скорее машину, чем ее владелицу, достал полосатую палку и остановил движение.

Катюша медленно развернулась и снова поехала вперед.

– От так от, овца, от так от, – приговаривала она, прямо на ходу сковывая меня наручниками со стразами и затейливой инкрустацией прямо поверх веревок. Сама же, судя по рассеянному взгляду, направленному сквозь меня, думала свою думку.

Мы подъезжали к центру по Якиманке.

Она достала необычную толстую и короткую сигару и закурила.

По салону машины пополз удушливый и совершенно не похожий на табачный дым, я закашлялась. Голова моя закружилась, стало немного подташнивать.

– Э, э, аллё, не спать, – скомандовала Катюша, – нам еще бабки надо отбить за тебя. А пока от тебя только разор один.

Недокуренная сигарка вылетела в окно. Красная ракета улетела в вечерний воздух, попрыгала по асфальту, улеглась. На нее наехали и притушили, наконец. Вот она, моя жизнь, – вдруг с неестественной отчетливостью поняла я. Так же отчетливо я вспомнила маму – прямо потрогать можно было – и бурно разрыдалась.

– Молчать! – гаркнула Катюша.

Мои слезы моментально прекратились.

Поток застрял в пробке и двигался рывками. Кругом нас блестели и переливались невероятными кислотными огнями рекламы дорогих бутиков и модных салонов. Яркие шары тянули к нам сияющие щупальца, размазывались по бокам автомобилей или же взмывали вверх и там взрывались фейерверками. Мы медленно двигались по этому переливающемуся ущелью в стаде мигрирующих блестящих стальных насекомых, радиаторы которых напоминали сплющенные рыла инопланетян.

Одна переливающаяся жужелица подъехала близко. Окна были опущены. Оттуда доносилась автомобильная музыка «бум-бум-бум». Катюша в это время смотрела в другую сторону. У меня был шанс, и я начала орать «Спасите!», стараясь перекричать музыку. Чтобы привлечь внимание, я пыталась махать связанными руками.

Из окна выглянуло холеное лицо женщины, обернутое шелковым платком.

У ней было три глаза, два нормальных, этакие голубые льдинки, как в гламурных журналах, а третий горел во лбу нестерпимым рубиновым блеском.

Нормальные ее глаза смотрели куда-то вдаль, зато третий выпучился на меня так, что я отползла обратно.

Пробка проехала еще немного, и я выглянула в окно снова. Стальных насекомых вокруг было много, но пассажиры вряд ли могли мне помочь. В каждой извивались один или несколько вроде бы людей, но, вглядываясь своим новообретенным зрением, я видела жутких тварей, сошедших с полотен Босха, похожих одновременно на жаб, зловещих птиц, тритонов и прочих неопознанных мною гадов.

Вся эта публика ехала тратить деньги. Лицо Катюши вроде не изменилось, но застыло как маска сфинкса. То есть оно и было сфинксом. Я стала просто смотреть на все эти хари – когда еще такое увидишь?

Пару раз мы проехали мимо знакомой цыганки, стоявшей на тротуаре. Хоть одно человечье лицо в этом зоопарке.

Третий раз я взмолилась:

– Цыганка, помоги!

Та покрутила пальцем у виска и сказала:

– Какая я тебе цыганка, я осетинка. Стеклышко мое отдавай.

Я принялась копаться в сумке связанными руками, и, надо же, нашла стеклышко. Целое и невредимое. Но цыганки-или-как-ее-там уже не было. Да и хрен с вами, со всеми, подумала я и успокоилась. Это сработало – глюки вроде рассосались. Машины стали машинами, огни сжались, лица людей приняли привычные очертания – но я то уже знала, кто они! Я все видела, меня теперь не обманешь!

– Не обманешь, ёшкин кот! – орала я, выдыхая из себя фиолетовый клокастый дым. Катюша косилась на меня с отвращением, но не била.

Тем временем мы выехали из потока, покрутились по переулкам и приехали. Полезли в какой-то подвал, пошли по сырому бетонному коридору, освещенному убогой лампочкой.

Вдоль стен сидели крысы. И дергались. Надо было, конечно, завизжать, но я откуда-то знала что они искусственные. Художественное оформление ресторана. Феншуй типа, эксклюзивненький. Каждый гость, если с дамой, является в зал под ее звуковое сопровождение.

Толкнули тяжелую железную дверь. Внутри играла вежливая скрипичная музыка, народу почти не было. Высокий парень в шейном платке при виде нас помахал рукой.

– Ой Катюша, сколько лет сколько зим!

– Маратка, привет!

– А кто это с тобой? И почему в наручниках?

Я вспомнила, что видела его в какой-то передаче. И еще на какой-то презентации мы даже чокались. Под его лицом было видно скрывающегося попугая, но мне было не до этого.

– Спасите меня! – взмолилась я, – Она куда-то меня тащит.

– На расправу, – подсказала Катюша.

– На расправу! Да! Меня хотели изнасиловать! Коллективно и индивидуально два раза. Даже три. То есть последние два я сама хотела, значит за половину примем. И того опять два! А дальше мне предстоят какие-то неслыханные издевательства и мучения! Она безнаказная, потому что ее отмазывают гебульники. Гебульники, они поработили страну! Они захватили все рычаги власти, выстроили вертикаль и грабят Россию, меня, наш народ. Вован лично украл 40 миллиардов и выстроил себе дом в Швейцарии – девять этажей под землей! Жакузи с хрустальным дном над пропастью! Ванадиевый унитаз, обитый мехом панд! Песок на дорожках – и тот из лунного грунта! А про страну забыли! Самолеты падают, лодки тонут, манежи взрываются, поезда падают в пропасть! Космонавты наши славные – их всех забыли на Луне! Народ катастрофически нищает и спивается от безысходности. Интеллигенция, зашельмованная, обескровленная и отрезанная от СМИ, лишенная условий для цивилизованной политической борьбы вынуждена прозябать в глухой оппозиции в одной компании с маргиналами и экстремистами всех мастей. Или торговать своими идеалами, продаваться режиму. Везде коррупция, все берут взятки у всех! Очередные выборы побили установленные на прошлых выборах рекорды бесстыдства и продажности! А Москва? Во что превратили Москву? Понастроили небоскребов да капищ! По улицам ползают здоровенные насекомые! А на мировой арене что? Что на мировой арене, я вас спрашиваю? – Провал за провалом! Имидж испорчен навсегда, сквозь дыры в натянутой прозападной риторике проступает отвратительное имперское мурло. Кремль в панике цепляется за любую соломинку, в ход идут самые безнравственные и аморальные методы. Власть сознательно разжигает антизападную истерию для идеологической мобилизации масс, создания атмосферы осажденной крепости, в которой легко заткнуть рот любым критикам режима, объявив их предателями, шакалящими возле западных посольств! Россия на пороге глубокого системного кризиса! Кто спасет ее? А? Я спрашиваю кто спасет Россию? Пушкин? Пушкин, да? А где он, этот Пушкин? Пушкин, ты где?

– Нету его. Убили Санька, – рассеянно отозвалась Катюша, которая и не вслушивалсь в мой наркотический бред, но отреагировала на знакомую фамилию.

– Пушш… кышшш… – она меня сбила с какой-то очень важной мысли, и теперь слова в моей голове рассыпались на слоги и буквы. А как их собирать-то?

– А, я понял, – жеманно протянул этот остолоп Маратка. – Это твой новый арт-проект.

– Да, сырой пока, – Катюша только поддерживала разговор, а сама шарила глазами по залу.

– Эклектическая импровизация. В стиле раннего Диброва. Веселая была шняга, зря ее забросили. Пожалуй, возьмусь за это, – угодливо заулыбался Маратка, – сколько хочешь за идею? Или будешь сама рулить?

– Полста, и все концы твои. Моя фамилия скромно в титрах.

– Лады, я к тебе присылаю свою команду.

– Присылай… А Хашим-то здесь? Почему я его не вижу?

– Здесь, за тряпочкой примостился.

Мы пошли дальше. Ноги мои заплетались, зато сознание мое прояснилось и дополнилось космическим глубинами. Полезли всякие формулы, музыка, афоризмы. Жизнь людей предстала передо мной во всей своей неприглядной и наивной простоте. И уж такая ерунда, как загадка Вована стала мне ясна как дважды два. Но сказать я ничего не могла, – язык ворочался, губы открывались, из горла шло мычание, но вместе все это никак не вязалось. Но зато можно телепатировать. Чего хочешь и кому хочешь.

Мы зашли за занавеску и открыли маленькую дверцу – точно такую же, из которой утром выскочил Борис Ваграныч. Хихи, Борис Ваграныч, привет!

(– Кто здесь? – Борис Ваграныч испуганно оглядывается в своем еще не обустроенном офисе в Лондоне.

– Потом поговорим…)

Мы были в отдельном кабинете, без каких-то там особых примет и излишеств.

Стоял низкий столик с фруктами и графинчиками. На диване сидел лысый дядька, лицо которого было украшено большими, как у Брежнева, бровями. Внутри его таился хорек. Саблезубый. Он мирно потягивал винцо и листал журнальчики.

– А, Катюша, – он поднял бокал, – я есть как раз вспоминай тебя. Как это по-русски – легкий на поминках, да? Ну, кого ты привел? Ой, да это какой-то это… лахурдо… я правильно сказал? Ты обмануть меня хочешь, да? Ой, она еще и обдолбатый.

– Хашим, никакого обмана. Журналистка она. Просто я покурила, а она в машине сидела. Вот и развезло ее.

– А, ну тогда я понимай.

Хашим встал и принялся меня аккуратно щупать и осматривать. Осмотрел ногти. В зубы поглядел. Оттянул веки. Снял шляпку, сунулся носом мне за ухо, прямо в волосы, и втянул носом воздух. Нахлобучил шляпку обратно.

Я только хихикала в ответ – язык отказывался произносить слова. Он уселся обратно на диван, хлебнул винца, и принялся буровить меня взглядом. От него исходил вязкий и приторный запах Востока и аура черной смерти.

– Не тяни кота за органы чувств, – поторопила его Катюша.

– Здоровый она. Без никакой анализ видно. Кровяное молоко – так по-русски, да? Но ты сказала – она женщин-журналист? Ее искать будут.

– Не будут.

– Ладно, верю тебе. Сколько хочешь за нее?

– Пятьдесят.

– Идет.

– Завтра заберешь.

– Эээ, какай-такай завтра. Ты сейчас ночную жизнь туда-сюда делать будешь. Я тебя знаю – завтра от нее тряпка останется. Двадцать.

– Внтури-то все цело будет.

– Это только если она спокойно спать будет в свой кроватка. А разве она будет? Разве в кроватка? Разве спать? К утру внутрь в этих почках будет адреналин, гормон всякий ненужный. В других местах тоже всякая дрянь будет. И еще неизвестно, чего вы её накачаете. А я ведь доверчивый, не гляжу-беру. Двадцать пять специально для тебя.

– Тридцать.

– Идет.

– Ай, какая хорошая у вас страна! – зацокал хлебалом Хашим. – Как хорошо здесь делать бизнес, как все быстро решается, не то, что с этими сербами. Как тебя зовут, пери?

– Я ваш новый арт-проект, – выпалила я совсем не то, что хотела.

– Ай, она и веселый к тому же. Скажи, красавица, ты может еще и девственник?

– Месс менд! – ответила я, – монгол шуудан!

– Упс! – вдруг сказала Катюша, – Как же я не подумала… Так, все отменяется.

– Не понял, – поднял густые брови Хашим, – что отменяется?

– Все отменяется. Отцепись от девки.

– Как это отменяется? Так дела не делаются. Это отшень плёкхо. Как это по-русски – каффно.

– Отменяется, я сказала. Мы уезжаем.

– Ай, Катюша, ты ведь меня совсем обижаешь.

– Я завтра тебе другую привезу.

– Не обманешь?

– Ты же знаешь, если я говорю, то не зря. Если говорю отцепись, значит надо отцепиться. Если говорю привезу, значит привезу.

– Окей. За пытнадцать. Патамушта упущенный прибыль.

– Ладно, пусть будет пытнадцать, упырь.

– Только чтобы та здоровый был. Как эта. Верю тебе.

– Еще бы ты мне не поверил, куда ты денешься, чурка – эти слова были уже произнесены на выходе.

Снова сорвались куда-то.

Была уже ночь, движение ослабло и машина неслась почти не останавливаясь на светофорах. Я безвольной колбасой болталась на сиденье, тупо созерцая плывущее вокруг море огней. Постепенно их становилось все меньше. Кайф быстро уходил, его сменяла усталость. Я уже не сопротивлялась, погрузилась в транс и отключилась. Последнее что я зафиксировала, это то, как Катюша переговорила по телефону с каким-то Степаном.

На этот раз не было никаких секретных туннелей – мы приехали на окраину Москвы, пронеслись мимо каких-то ТЭЦ, в гущу мрачных брошенных заводских корпусов и всяких недостроенных зданий. Около одного из них Катюша остановилась и вышла, гремя ключами. Мощный свет фар ее машины освещал бетонный забор и потрепанный щит во словами «Институт… Строительство ведет СМУ-120… Срок сдачи объекта 1991… Прораб А.Геворкян». За забором высилось какое-то необитаемое здание, с частично разбитыми стеклами. Его фасад украшал обветшалый и выцветший плакат с восторженной надписью, что-то там насчет прелестей коммунистического труда.

Катюша открыла ворота, вернулась и мы въехали во двор института, напоминавшего изнутри огромный квадратный колодец. Ночь была безлунная и ничего толком не было видно.

Катюша потащила меня за собой.

– Куда это мы? – спросила я, чуя совсем уж неладное. Весь кайф окончательно выветрился.

– Замуж тебя выдадим.

Пройдя каким-то коридорам через чернильную тьму, которую не рассеивал даже фонарик, мы остановились перед массивной железной дверью. Катюша постучала особым стуком.

– Назовитесь, – раздался голос из-за двери.

– Вить, это я.

– А с тобой кто?

– Она.

– Она? Кто… а, понял.

Дверь бесшумно отворилась. Перед нами был какой-то пацан в монашьем халате с капюшоном. В руках его горела толстая свеча.

– Все уже собрались, вас ждут, – сказал он, – Следуйте за мной.

Мы пошли за ним по лестнице вниз, вниз, вниз – я даже сбилась считать этажи. Потом коридоры какие-то, закоулки, снова коридоры. Свет от свечи не давал ничего толком разглядеть. Наконец, куда-то пришли.

Помещение, в которое нас привел Витя, было слабо освещено тусклой лампочкой. В нем находились еще три человека в монашеских балахонах с капюшонами. Стены были изрисованы всякой сатанинской символикой. В углу находились стол и стулья.

Катюша с порога заявила:

– Так, пацаны, у меня сорок минут, потом у меня прямой эфир в Останкино начинается. Уложимся?

– Ты привела ее! – с восторгом в голосе отозвался один из них, и другие закивали головами в знак одобрения.

– Так, Степан, сколько раз тебе говорить, если я обещаю, то я делаю. Принимай.

Она вытолкнула меня в центр освещенного пятна.

– Братья, поприветствуем ее, нашу избавительницу! – Степан и остальные церемонно поклонились.

– Вы собираетесь меня убить? – спросила я.

Братья захихикали, а Степан сказал:

– Тебе что, Катюша ничего не сказала? Девочка, тебя избрал в невесты сам Козловул – демон третьего круга. Дела его настолько ужасны, что… в общем, сама увидишь. Раз в 666 лет он выходит Оттуда, чтобы найти себе невесту – и сегодня как раз такой день. Вернее он ее уже нашел и идет сюда чтобы ее взять. То есть тебя. Разве ты уже не почувствовала его внимания на себе уже давно? Разве не изрыгали уста твои и лжи лукавства? Разве не были писания твои напитаны ядом? Разве не видела ты сегодня с утра черного солнца? Разве не пировала ты с князем безумным в колпаке шутовском? Разве не носило тебя по подземельям и вертепам развратным?

– Это точно, денек выдался дурацкий… – пробормотала я, даже не зная, как на это все реагировать. В чем-то он был прав.

Издалека донесся звук, похожий на вой.

– Грядет! – охнул Степан, выпучив от восторга глаза. – Грядет! Сработало!

Братья переглядывались. Катюша насупилась.

– Готовься, сестра, – обратился ко мне Степан. – ибо сегодня твой великий день. Уже нет времени тебе все рассказывать. В могуществе, которое ты обретешь, ты превзойдешь всех царей земных. Свет будет меркнуть там, где ты ступаешь, правоверные будут насиловать матерей своих, матери будут поедать младенцев, а дети будут убивать отцов, отцы будут… это, как его… в общем, воцариться Блуд Великий, мало не покажется! А тот, кого ты родишь в этом великом нечестивом браке, свергнет самого царя небесного! И наступит, наконец, настоящая свобода! И вкусим мы жизнь вечную, и поклонимся тебе, и будем по правую руку от тебя!

– Чо, мы слугами что ли будем? – спросила Катюша озадаченно.

– Не слугами, а воинами тьмы. Так, Катюша, опять за свое. Я же тебе все объяснял. Не время сейчас, процесс пошел уже.

– Ладно, ладно, молчу. Но все-таки прикольно – эта кошелка нам еще и приказывать будет. Арт-проект, бля.

Степан достал из незаметной ниши в стене бутылку водки и набор рюмок. Разлил со словами:

– Так. Поскольку дело нам предстоит нервное, надо немножечко по русскому обычаю поднапружиниться. Братья, Катюша – ну, с… тьфу, чуть лишнего не сказал. Тьфу, тьфу, тьфу, семьнадесять семериц и сорок сороков тьфу. В общем, будем здоровы.

Хряпнули по рюмочке. Мне не дали. Один из братьев вдруг спросил:

– А она точно девственница?

– Нет!!! – заорала я.

– Девственница, девственница. – авторитетно заявила Катюша, – я в таких делах разбираюсь. Тебе справку что-ли привезти надо было?

– Все-таки надо бы удостовериться, – беспокоился брат.

– А ты знаешь, как это проверять? – спросил Степан.

– Не знаю.

– И я не знаю. Мда… Но проверить надо.

Степан насупился и двинулся ко мне. Проверку он начал с того, что снял с меня шляпку и бросил на один из стульев.

Снова раздался вой, на этот раз уже громче. Степан тут же отскочил, явно с облегчением.

– Ладно, некогда уже. И так сойдет. Погнали… Так, стоп, стоп. Катюша, что у тебя там на шее? Снимай цепочки эти! Быстро!

– Зачем?

– Это же металл. Он нагреется сейчас, как микроволновке. Ожог будет. Снимай, снимай, скорее. Коронок нет металлических на зубах? Штифты там всякие, скобы – никуда не вставляли?

– Нет.

– Хорошо. Короче, снимай все лишнее. Телефон там тоже не нужен.

– Ну ладно… А брюлики?

– Кристаллическая структура может поля усиливать. Не знаешь, что ли? А поля тут вредные сейчас будут. Очень вредные. Чем больше брюлик, тем больше риска. Все снимай, с ушей с пальцев, куда там еще у тебя одето. Пирсинг всякий тоже. Должно быть только тело и рубище на нем. Раздеться надо по-хорошему.

– Вот еще!… Об этом уговора не было.

– Ладно, не раздевайся. Надеюсь, у тебя хэбэ, без синтетики?

– Обижаешь – коттон, сто процентов, – бормотала Катюша, проворно снимать амуницию. – Но куда я их тут дену-то?

– Складывай всё вот сюда, в мешок. Витя посторожит.

– А пряжки на туфлях.

– Снимай туфли. Вот там тапки лежат, одевай.

– А пуговицы – они с латунью же.

– Пуговицы… пуговицы не считаются.

– Но вы же обещали! – заканючил Витя, в мешок которому сыпались Катюшины немалые сокровища, – я же все делал, как вы приказывали, я тоже имею право. А пентаграмма? Как же пентаграмма? Ведь без меня же она не сложится.

– Сиди в приемной. Мало ли что. Ритуал опасный, а ты молодой. Насмотришься еще.

– Я же все делал, как вы говорили. А когда сторож в шахту лифта свалился – кто его добивать лазил? И после этого меня же и не пускают?

– Все, сиди здесь, я сказал. Катюша, вот тебе балахон, накинь капюшон так чтобы только впереди был обзор. Пояс не завязывай, если загорится, скинешь сразу. Ага, вот так.

Вой раздался где-то уже недалеко.

– Но Степан Анатольич, ну я хоть в щелочку погляжу… – возник Витя.

– Витя! Стой здесь. Амулет поправь! – строго прошептал Степан. Тот сник и понуро прижал к себе Катюшин вещмешок, который она как раз закончила заполнять.

– Смотри, не тырь оттуда, – прошипела Катюша, – я все проверю.

Братья пошли в соседнюю комнату и потащили меня, упиравшуюся всеми коленками. Стены были кафельные, а посреди был не то провал, не то пролом в полу, из которого тянуло холодом и тленом. Там еще один стол, похожий на операционный, меня тут же на него уложили и привязали. Окропили какой-то водой. Под голову, в ноги и по бокам разложили амулеты. Рот затыкать не стали, но орать мне не оралось. Я только тихонечко выла.

– Так, всё, приступаем.

Степан расставил своих людей, Катюшу отогнали в дальний угол. Степан обошел помещение, подергал узлы на моих веревках, проверил, все ли на месте, раздал мел и занял свое место на небольшом возвышении. Накинул капюшон.

Все они что-то там нарисовали рядом с собой на полу и по команде Степана пробормотали заклятия. Страхуются, гады, подумала я в бессильной злобе.

Из провала послышались треск, звуки, мерные похожие на шаги. Степан задул свечку, так сделали и все остальные. Комната освещалась еле-еле – от щели в двери, в которую подглядывал Витя. Но вот и эта полоска света погасла.

Степан воззвал:

– Явись, о Козловул, повелитель наш!

– Явись! – хором призвали остальные.

– Явись, Козловул, ибо мы, дети твои призываем тебя.

– Явись! – повторили голоса.

В провале обозначилось движение. Со стола мне было все хорошо видно. Я похолодела. Нечто мохнатое и бесформенное медленно выплывало из тьмы.

– Явись, Козловул, отец наш и прими наш скромный дар!

– Явись, – поддержал Степана нестройный хор.

Откуда-то сбоку повалил холодный туман – прямо как на рок концерте. Я вжалась в стол.

– А теперь, братья, соратники мои, – голос Степана звенел от напряжения – замкнем уста и очистим мысли от всего земного, чтобы не мешать таинству великой свадьбы. Гряди же, о Козловул, к своей суженой, ибо ждет она тебя. Аминь.

– Аминь – ответили голоса.

Козловул что-то промычал в ответ. Туман, наконец, заволок все.

В кромешной тьме слышалось какое-то сопение, тихие шаги и даже хихиканье.

Потом стало тихо.

Я лежала на каменном столе, но ничего не происходило. Страх мой нарастал, чувства обострялись. Я слышала свое дыхание, стук сердца, похожее на щелчки лопанье век. Снова возникла какая-то возня рядом и волна мурашек пробежала по всему телу. Чьи-то шаги и натужное сопение звучали совсем рядом. Вот оно… Но… снова все смолкло.

Туман уже начал рассеиваться, как вдруг по моим ушам резанул чудовищный вой. Одновременно моей оголенной руки коснулась колкая шерсть.

Это было слишком. Я вскочила и, разорвав веревки, в одно мгновение вылетела из «жертвенной» в «приемную».

Там была только Катюша – выла она.

– Все вынесли, гады, сволочи, – брюлики, рыжье, часы, карточку платиновую беспиновую, телефон Верту… ключи от тачки…. все! Все! Там же миллионы баксов! Каззлы, гады, святоши сраные, кинули, как лохушку, развели суки – дальше последовала тирада, которую я при всем желании не смогла бы запомнить. Ленинградская школа вербальной компенсации экстремальных чувств.

Отгремев, она уставилась на меня.

– А ты… Ты чо молчала? Ты, сссука, ты ответишь. Ты мне этот арт-проект отработаешь. Я тебя сама на органы распотрошу, я тебя…

За моей спиной послышалось цоканье. Я отшатнулась к стене. Катюша – надо ей отдать должное, – даже не пошевелилась. Из тумана, раскачиваясь на задних копытах вышел здоровенный мешок шерсти, увенчанный козлиной головой.

Прошествовав мимо меня и вежливо обойдя сопящую и искрящуюся молниями и даже не дрогнувшую Катюшу, оно обошло стол, устроилось на кресле Степана и хрюкнуло:

– Ой, девчонки. Привет. А кто орал-то? Никого не зарезали?

Из-под шерсти высунулись вполне человеческие руки и сняли козлиную голову. Под ней обнаружилась грязная башка бомжа, похожая на сморщенный и гнилой помидор.

– Девки, мне тут Степан Анатольич бутылку обещали оставить. Вы не видели? А вот она!

Он булькнул пару раз из горла, крякнул и, откинувшись на стуле, повозился и откинул гремучие копыта. Затем с любопытством осмотрел Катюшу.

– Девушка, а я вас где-то видел. Это не вы в Доме-два снимаетесь? Вас не Катюша зовут?

– Оооооооооооооооооооооо-йооооооооо! – простонала Катюша. И села.

На мою шляпу.

У меня в глазах потемнело. Я достала из сумки костяной нож и двинулась на неё.

Снова зазвонил телефон.

И одновременно будильник.

– Аллёууу, – я продрала глаза. Я была дома. Как это?

Звонила Ирина Василевская.

– Слава Богу, ты нашлась. У тебя мобильник отключен.

– Ааа, да, сейчас…

– Мы видели тебя в репортаже о взрыве в Манеже. Мы все больницы обзвонили. Ты цела? Тебя не контузило? Работать сможешь?

– Смогу. А чего надо?

– Через два часа у тебя интервью в Кремле. Ты готова? Или Наташу пошлем?

– Аааа. Да! То есть как это через два часа? А вчера? Оно же вчера было!

– Так, так… тебя точно не контузило? Работать сможешь? Тут уже приходила Марта и говорила…

Тут Ирина Максимовна понизила голос до шепота, но Марту передразнила мастерски:

– Что видела тебя вчера в ресторане сомнительной репутации в неадекватном виде.

– Да пошла она, прошмандовка брайтонская! – заорала я так, что окончательно проснулась.

Ирина хрюкнула от счастья на другом конце, но тут же отчеканила:

– Так, давай приводи себя в порядок и позвони через 15 минут. Не позвонишь – автоматом высылаем Наташу.

Я села на кровати. А было ли то, что было вчера?

Какая-то розовая тварь шмыгнула под кровать. Остатки вчерашних глюков, ясно. Кыш!

Я собрала телефон, умылась. Оглядела себя в зеркало. Ни царапин. Ни синяков. В голове только легкий туман, но в целом очень даже ничего. И никаких тайн – вдруг я вспомнила, что еще вчера мне все стало ясно.

Позвонила Ирине. Убедила, что да, адекватная я. Оделась. Причесалась. Шляпка… Эх, бедная ты моя шляпка!..

Пошла.

У подъезда стоял мерс, а из него приветливо махал рукой давешний водитель-этнограф-ксенофоб. Так-с, опять началось…

– Меня прислали тебя подвезти.

– С каких это пор мы на ты? – холодно спросила я.

– Ты что, обиделась что ли? – простодушно удивился он, – Садись, не дуйся. Помиримся.

– Нет уж я лучше сама.

– Слышь, подруга, у меня приказ тебя подвезти. Ты что хочешь, чтобы я на виду всего двора тебя в машину пихал, а ты бы еще орала как ненормальная? Давай, давай, лезь сама не порть себе прическу. Нам еще на опознание надо, кстати, заскочить.

– Какое опознание? – я сразу подумала об Андрее.

– Козлолюбивых ваших вчерашних взяли. Надо опознать. Паспорт с собой?

– А Катюша?

– Вот ты сядь в машину, я тебе и про Катюшу и расскажу. А так не стану.

Я села и машина тронулась. Но не на дорогу, а в подземый гараж около нашего дома. После вчерашнего я совсем не удивилась тому, что один из боксов гаража был входом в подземный тоннель. Мы проехали по узкому проходику и выскочили на широкую подземную улицу.

Где чуть не столкнулись с каким-то джипом, который нас оббибикал и из окна высунулась рука с волосатым пальцем.

– Дожили, – возмутился водитель, – уже и черные сюда пролезли.

Машин под землей было непривычно много. Водила застонал аж:

– Все, ну все сюда уже перелезли. Министерства, депутаты, помощники депутатов, комитеты, олигархи эти паршивые, банки-шманки, мэрия-шмерия – кого тут только нет! И у всех спецпропуска – не подкопаешься. Ууу, коррупция проклятая! Вчера вообще видел сюр – автобус с экскурсией для вип-иностранцев. Типа «тайная жизнь Москвы». Тьфу. Скоро пробки уже начнутся, как наверху. Будем еще один уровень копать.

– А что было вчера? Почему я ничего не помню? А как вы нас нашли.

– Дык, тебе же чип зачем воткнули?

– Ааа… Но я не помню ничего. Козла помню, а потом… Что было потом?

– Нервный срыв. Бывает. Тебе врач наш что-то там вколол, ты и вырубилась.

– А мой нож?

– Мы забрали. Занятный ножик. В музее ему самое место.

– А Катюша что?

– А ей-то что сделается? Отряхнулась, да и поехала оттуда на телевидение. Сейчас дома спит. Обдолбалась какой-то новой китайской синтетикой, до обеда не встанет. Ага, вот и прокуратура.

Я несколько приободрилась, осознав, что реальная опасность хоть и не была вчера ликвидирована, но до обеда мне не грозит.

Однако, подумала я, однако, как они все это успевают – жрать, пить, нюхать, колоться, куролесить, тусоваться, развратничать – и всегда выглядеть свежими и молодыми. Их только «новая китайская синтетика» валит, и то на полдня. А я как посижу на работе, как приеду домой, как схожу в магазин – ну ни что уже не гожусь, даже поесть иногда сил нет! Наверное, из пассионариев она. Та же порода, что у Бориса Ваграныча, только с обратным знаком.

Тем временем мы въехали в гараж, остановились у ожидавшей нас группы и вышли.

Прокурор был лаконичен.

– Это? – спросил он у меня, указав на стол. Там были разложены Катюшины пожитки.

– Да.

– Эти? – он перевел палец на задержанных. Витю и Степана я узнала, других нет – но ведь я их толком и не разглядела. Но сказала.

– Эти.

– Тогда у меня все.

Прокурор широким жестом сгреб драгоценности в чемоданчик, каковой вручил водителю, и удалился.

– Спасибо, – вслед ему крикнул водитель.

– Чем могу, – отозвался прокурор.

– А теперь, голубчики, буду говорить я – сказал водитель, напустив на себя серьезный вид, – ты, Степан, стой здесь, остальные бодрым спортивным бегом вон в ту дверь, наверх по лестнице и на улицу. И чтоб духу вашего тут не было!

Витя и братья послушно исчезли. Остался одни Степан. Водитель поглядел на него так, что тот вжал голову в плечи.

– Тебе, гражданин Грабовский, уже было прозрачно намёкнуто, и не раз – не шалить. Забыл?

– Я же… это… мы пошутить хотели.

– Пошутил ты на полтора лимона, ага. В ломбарде взяли вас, шутников. Короче, кувшин твоих глупых шуток показал дно. Понял смысл восточного речевого оборота? Мне приказано передать, что еще раз засветишься без приказа – вылетишь обратно, на Курский вокзал в артель к своим гадалкам. Или вообще сядешь. Так что торчи в своем астрале и не высовывайся. Всё. Пшол вон.

Степан Грабовский бодро затрусил к выходу.

– Взрослые вроде люди, а как дети, – пробурчал водитель. – Так, теперь в Кремль.

Мы поехали.

– Скажите, – спросила я водителя, – я у вас что, теперь типа своя?

– Вроде бы так получается.

– Скажите, а много народу знает, что их двое?

– Вованов-то? Да, в общем, много уже. Кота в мешке не утаишь. Особенно, их двое и у каждого шило. Шутка.

– И что? Долго это все будет продолжаться?

– Слишком общий вопрос задаете, девушка. Мне это, конечно, не нравится, но мое дело приказы выполнять. А сколько это будет продолжаться, сейчас сама спросишь. Приехали. Я заезжать не буду. Вылезай, дальше пешком. Вон туда.

Подземный вход в Кремль выглядел буднично. Дверь с гербом, за ней солдат с автоматом. Я подошла, показала паспорт, меня пропустили, указали на лифт.

Я поднялась и вышла – уже на ковры на «обычном» этаже. Меня встретил референт и проводил до кабинета.

В кабинете сидел сам Вован, вернее, второй Сам. Или первый. Один из, короче.

– Здравствуйте, – он галантно приподнялся, – садитесь. Прежде всего, позвольте принести извинения за вчерашние недоразумения.

Вблизи было ясно, что это совершенно разные люди, несмотря на стопроцентное внешнее сходство.

– Чтобы не тратить зря время, вот ответы на все ваши вопросы – он пододвинул ко мне папку, – там распечатка и вордовый файл на флешке. Но вы, кажется, хотите спросить что-то еще?

– Да. Почему…

– Минуточку. Мы выяснили, что вы хотите кое-что спросить, но я не дал вам разрешения спрашивать. Прошу не обижаться на мои слова, это просто небольшой урок дисциплины. Вам она в дальнейшем понадобится. В целом же, мне очень приятно видеть вас в наших рядах.

– Разрешите все-таки вопросы?

– Разрешаю. Но у вас одна минута. Йеменская делегация на подходе. Поэтому буду отвечать кратко, возможно, вы не все поймете.

– Почему вчера меня не убили?

– Потому что как только ситуация с моим напарником вышла из-под контроля, вы попали в поле зрения наших аналитиков, которые предложили наилучший вариант развития ситуации. В этом варианте вы становитесь на нашу сторону. Но вывод созрел не сразу, и эти дальнейшие ваши приключения – уже чистая случайность. Приятно видеть, что все опасности вас миновали.

– А с чего они взяли, что я приму вашу сторону?

– Вас просчитали психологи. Вы уже на нашей стороне, просто еще не привыкли к этой мысли.

– Вы пользуетесь жестокими методами.

– Ага. Ну и что? Разве те, на кого вы работаете в газете, пользуются методами рыцарскими?

– К вашим я никогда не привыкну.

– А вам они и не понадобятся. Внешне ваша жизнь не изменится.

– Гм… Вернемся к вчерашнему – как это у вас получается, что ситуации из-под контроля выходят?

– Ничто не совершенно. И мы тоже. Вы же помните, какое наследство нам досталось. Мы только начинаем всерьез наводить порядок. Да и контингент оставляет пока желать лучшего, но мы на подъеме, учимся на ходу… Все. Минута истекла. Спасибо. Еще раз – очень приятно было увидеться. Честное слово президента. Надеюсь не в последний раз. Текст интервью и флешку отвезут в вашу редакцию с фельдъегерем.

– А я куда?

– Туда, где вы сможете задать еще несколько вопросов. Референт проводит вас.

Он вышел. Явился референт и жестом пригласил меня подойти к стене. Дубовые панели раздвинулись и я вошла в новый лифт.

Вышла я не поймешь где, но это было точно подземелье. За стеной что-то погремело и смолкло – может метро?

Передо мной была дверь с табличкой «Отдел кадров». Я вошла.

В комнате было уютно – аквариумы, кресла, картины с Арбата и портрет какого-то дядьки с усами на почетном месте. За большим столом сидел румяный старичок. Перед ним была свалена гора книг, судя по обложкам, дешевые приключенческие издания. Лицо старца показалось мне знакомым. Он тоже, как и Вован наверху, привстал и сел только после того, как я устроилась в кресле напротив.

– Чаю? Кофе?

– Правды. Кто вы?

– Пенсионер.

– Я не это имела в виду. Кто вы… ну по званию, что ли?

– Генерал. В отставке.

– Опять не то. Как Вас зовут?

– Николай. Фамилия Кружков.

– Письма вы мне писали?

– Ага.

– Постойте… вы же тот самый. Из ГКЧП. Вас не расстреляли?

– Тот самый. Как видите, жив. Ну что, нравится вам эта правда? – он весело подмигнул, – а вы тут кого ожидали встретить? Смелее. Искусство правильно задавать вопросы – это целая философия, но ее можно освоить, только начиная с малого.

– А чем это вы тут …. занимаетесь?

– «Ведь кино то уже кончилось» – передразнил он и ответил: – руковожу небольшой ветеранской организацией, консультирующей органы власти. Заодно курирую проект «Двойники и близнецы».

– А что эти, там наверху, еще и близнецы?

– Да. Двойники устарели и возни с ними слишком много. Близнецы удобнее.

– И вы полагаете, что все идет отлично?

– Все идет вполне удовлетворительно, предсказуемо. Конечно, хозяйство беспокойное, но настоящий кошмар миновал.

– Вы, небось всех близнецов в стране под контролем держите?

– Да.

– А это кто? Дзержинский? – я указала на портрет усатого.

– Отто Бисмарк фон Шенгаузен. Ему приписывают слова «Никогда не воюйте с Россией. Потому что на всякую вашу хитрость она ответит непредсказуемой глупостью». Уроки истории обычно никто не учит, но мы выучили этот урок и реализовали его по-немецки досконально. Впрочем, давайте, пройдемся по бункеру. После небольшой экскурсии, вам будет проще спрашивать.

Мы вышли в коридор, прошли несколько шагов и оказались на большой балконообразной галерее. Гигантским кругом она опоясывала зал, который, совсем как в современных офисах, был разбит на «кьюбикли», а в них, как личинки в сотах шевелились сотрудники. Другие фигурки сновали туда-сюда. Обстановка была рабочая, как в улье. Зал и гудел соответственно.

На стенах нижнего зала висели многочисленные табло, самыми большими были огромная карта Москвы и огромная карта России. На них вспыхивали и гасли сотни огоньков. По самой галерее тоже шмыгало изрядное количество народу, большая часть дверей в кабинеты была открыта там явно кипела работа.

Зал был увенчан куполом, где горела какая-то суперлампа, освещавшая все.

Мы пошли вдоль перил. Я с любопытством вертела головой.

Кружков начал экскурсию.

– Вот отсюда мы и химичим. Простираем свои руки в дела человеческие.

– Монументальненько.

– Это старый штаб и командный пункт ПВО, еще при Сталине начали строить. Сейчас военные переехали, а помещение осталось. Вот мы его и заняли – чего такому помещению простаивать.

– А это что? – я указала на нестерпимый блеск в вершине купола.

– Солнце. Настоящее. По световоду сверху подается, почти без потерь, только без тепла. Люди же под землей сидят, им нужно немного ультрафиолета.

– А что делает публика внизу?

– Разное. Вон нефтяной отдел, рядом газовый. Вон партийно-депутатский.

– А те кто? А вот те?

Совершенно не таясь, он охарактеризовал мне функции и настоящие задачи каждого отдела, на который я показывала пальцем.

– Это интернетчики и медийщики, коллеги ваши. Это отдел близнецов и двойников. Вон еврейский, а вон ИОР – «Идиотизм в Оппозиции Режиму». Вон научный. Вон военный. Вон чеченский. Вон отдел персональных проектов – Белкович, Павлович и прочие. Всех не пересчитаешь – проблем в стране много. Даже мебельный отдел есть.

– Мебельный?

– Вы же слыхали о махинациях в мебельном бизнесе? Да и министр обороны у нас из мебельщиков.

Так мы обошли круг по галерее и вернулись в кабинет.

– Ну? Продолжим?

– В чем сущность вашего заговора?

– Противостоять Марте Генриховне и ее хозяевам. Их цель – взять Россию без войны. Путем скупки элит. И этого они все еще могут достичь. Они, увы, сильнее нас. Еще Андропов бил тревогу, но хмыри из политбюро не хотели этого признавать и мы упустили время. Организация врагов мощнее идеологически и богаче финансово. Они могут оболванить многих и купить всех. Они долго организовывали и отлаживали свою сеть. Дошло до того, что мы знаем их людей, знаем их структуры, видим их денежные потоки – но никого не можем схватить за руку!

Но мы не сдавались и не сдаемся.

В 90-е годы мы прошли перигей бессилия – люди были растеряны, ложные ценности заполняли оставшийся после распада СССР идеологический вакуум, страна была на грани развала, история как имперская, так и новейшая была оболгана. В Кремле открыто рулили воры, предатели и лица с двойным гражданством. А мы едва-едва успевали менять двойников предыдущего президента – как спички сгорали!

Догадайся американцы тогда потратить несколько миллиардов долларов на подкуп еще нескольких ключевых фигур, или даже просто прояви они немного терпения – и в России сейчас было бы то, что в Ираке. Или хуже. Кроме того, оттуда, – он показал наверх, – к нам рвался ваш знакомый Борис Ваграныч, тогда еще секретарь совета безопасности. Он на этой должности уже разгромил несколько спецслужб, и нас бы не пожалел.

Но они поторопились и сделали стратегическую ошибку – в Югославии они позволили выглянуть из-под савана информационных войны то, что там прячется – войну настоящую.

Они сделали это очень нагло и публично. Люди в России, до того, безоговорочно доверявшие западу и всяким его ценностям, опешили и призадумались. Критическая масса лиц, причастных у правлению страной, еще не было скуплена. Даже здесь в Кремле, была растерянность. Пусть даже ненадолго. Но мы были к этому готовы и нам удалось воспользоваться моментом, расставить несколько своих людей и перехватить инициативу.

Мы не стали с ними играть в игру, в которую уже проиграли в 80-х. Мы все еще были очень слабы. Но мы придумали асимметричный ответ. Они ожидали от нас контригры, чтобы разбить нас в своей игре по своим правилам с сухим счетом. Но мы, наоборот, стали им подыгрывать, доводить все ситуации до маразма. Мы не стали отрицать их пропаганду – мы сами принялись ругать и поносить себя стократно. Мы не стали бороться с их идеологией – мы стали ей помогать. Мы устроили так, что все, что они сочиняли и сочиняют о нашей стране, стало моментально и многократно сбываться.

Они пишут о скинхедах – и пожалуйста, мы инсценируем целую волну нападений бритоголовых пацанов на очень даже аутентичных иностранцев. Они пишут о шпиономании – по стране немедленно прокатываются кампания ловли шпионов, одна идиотичнее другой. Они пишут о репрессиях против грузинов – и униженные и ограбленные грузины на неделю-две заполняют все передовицы всех газет. Они пишут об избиениях демонстрантов – и действительно, сочные и драматические избиения тут же организуются прямо перед камерами прессы. Они только вякнут про коррупцию – и тут же начинаются аресты оборотней в погонах. Они намекают на проделки лубянских мудрецов – а нате, вот он я! Они пытаются собирать компроматы – им тащат чемоданы оных. Им уже не надо, но мы тащим новые и новые чемоданы – подавитесь, мол.

На международной арене то же самое, хотя и в ограниченном масштабе.

Они расширяют НАТО – и мы занудно просимся в НАТО. Они хотят построить на нашей границе радар – мы им предлагаем свой. Они хотят организовать картель против нефтяных цен – мы просимся в ихнее ВТО. И так далее. Тут у нас, правда, пока маловато опыта и пока мы боимся переборщить.

Еще одни слой путаницы добавляет то, что официально мы то отрицаем что-нибудь, то подтверждаем, то опровергаем, то замалчиваем, то допускаем утечки, то распускаем слухи – это еще более усложняет картину, ибо дополняет те же действия с их стороны в сторону усложнения. И все это тонет в океане разговоров, статей, версий, оценок экспертов, докладов политологов и т.п. Этот шлюз мы открыли настежь. И с недавнего времени процесс стал самоподдерживающимся. Мы уже почти не вмешиваемся. Следим, иногда вносим в реальные события долю абсурдности, насколько позволяют наши силы.

– А пример можно? Где это работает?

– Можно. Возьмем ту же Марту Генриховну. Она зарабатывает бешеные бонусы на направлении в нужное русло медийных кампаний в России. Ирина ваша повесится на подтяжках покойного мужа, если узнает, какие деньги она отбивает для Марты, а сама не получает. Но деньги эти Марта Генриховна получает только потому, что она пишет правильные отчеты своему начальству. Спрашивается, зачем ей писать, что газету «Гражданин» реально никто не выписывает и не читает, если она может предъявить показатели общественного резонанса на статьи этой газеты? А уж эти-то показатели мы обеспечим в лучшем виде, будьте уверены. И за это ей спускают новые задания. И она старается. Мы ей сначала «помогали». И она быстро достигала успеха. Теперь она успешна, она стократно-супер-успешна. Привыкла к этому. Она уже подсознательно не хочет думать о том, что вне ее кабинета уже давно реально ничего не происходит. А это давно уже так, даже без нашего вмешательства. Может, она и ощущает диссонанс, но никогда не признается в этом начальству. Потому что, чтобы признать, что ты проигрываешь глупому противнику, надо иметь мужество, а какое мужество может иметь эта рабская душонка? У них, там, на эти должности мужественные люди не идут.

И мы им помогаем. Мы создали для нее и для подобных ей среду, где они уснули в сладких грёзах. Их начальство тоже подсело на этот наркотик. Они строят планы, раздувают штаты, увеличивает финансирование. Им кажется, что вот-вот еще немного усилий – и они переломят незримый барьер, по их теориям чисто остаточное сопротивление российской среды. Но это лишь их грёзы, ибо они действуют в пространстве образов, принимаемых ими за настоящие. А чего можно добиться во сне? Ничего.

– Конспирологический эргегор поглощает реальный эгрегор заговора, – вспомнила я.

– Вот именно. А вы, кажется, знакомы с теориями моего сына!

– Он еще и ваш сын?

– Очень талантливый мальчик. Весь в маму. Он здесь. В аналитическом отделе трудится.

Он нажал кнопочку на столе и сказал:

– Зайди, Андрюш.

– Иду. Только пирожки мамины разогрею, – раздался знакомый голос.

– Он, наверное, сможет объяснить кое-какие детали. И жена моя тоже здесь – в котр… контпр, копрор…. тьфу, контрпропагандистском, тьфу, слово какое неудобное. На самом острие копья, как говорится. Здесь многие работают семьями. У нас тут хорошо, коллектив дружный, новый год вместе празднуем, КВНы проводим. Стенгазета есть «Хроники Нескучного Абсурдистана» – между прочем высшего класса публикации, народ наизусть заучивает. Бассейн есть, спортзал, питание хорошее, кремлевское. Плюс своя кухонька, с микроволновками. Свадьбы были, дети растут. Даже метро свое есть, до Спортивной можно доехать и до Внуково. Медицина очень хорошая. И заметьте – за всю историю ни одного психиатрического случая. Пионерлагерь. Ну и прочее.

– А если Марта Генриховна и ее хозяева догадаются, что всю малину им кто-то портит?

– А они уже подсознательно догадываются, и не только они. «Кто такой Вован?» – то и дело вопрошают. Аналитику разводят. Да и каждый писака считает своим долгом отметиться. – Крючков демонстративно пнул горку томиков на столе. – Напрягаются, анализируют, но охватить разумом саму возможность такой громады, как наш бункер, пока никто не решается. А мы уже приняли превентивные меры – отменили режим строгой секретности – все равно все всё узнают. Наши аналитики посчитали-покумекали – и разрешили свободно распространять любые сведения о нас. В результате они стали общедоступны и, автоматически обесценившись, попали в разряд конспирологии. И веры им поэтому нет никакой, а путаницы они добавляют изрядно.

– А Вы не боитесь, что это плохо кончится? Возьмет, к примеру, Вован, и затопит ваш бункер. Или другой Вован. Или они сговорятся.

– Риск есть, конечно. Но лучше уж «плохо», чем как на Украине или в Югославии.

– А если вы не справитесь с материалом? Ведь народ читает все это и может не понять ваших хитростей.

– А народ это и не читает.

– У нас же подписчики, тираж, и он раскупается мгновенно.

– Он даже не доходит до торговых точек. Вы видели своими глазами вашу газету «Гражданин» в свободной продаже?

– Нет.

– И правильно. Мы скупаем ее у распространителей. А потом сами раскладываем немного для приличия в холлах гостиниц и торговых центров. А количество ваших подписчиков равно количеству аналитиков, которые читают это по долгу службы. И вот вам результат…

Он достал из ящика свежий номер «Гражданина».

– Вот статья – наугад беру. Чиновник A пересел в из кресла X в кресло Y. Целая полоса о том, что бы это значило, и что думает по этому поводу политолог B и аналитик центра Карнеги C. Вы всерьез уверены, что народу это интересно?

– Но у нас же есть Интернет. Сайт активно посещается, на форуме страсти кипят. У людей есть гражданская позиция.

– Отдел, который этим занимается, я вам показывал.

– Но… Но как же все-таки свобода? Люди же искренне мечтают о свободе. Вы же не можете убить мечту.

– Про свободу я ничего не скажу – по этим делам у меня жена спец. Но возражу так. Люди еще недавно мечтали о коммунизме. Помните? И мечта эта двигала горами. Но – пока коммунизм не попал в передовицы газеты «Правда». Вы читали передовицы газеты «Правда»? Не читали? Так вот, поверьте мне, бывшему члену Политбюро, на слово, они его и убили. Медленно, как холестериновые бляшки. Люди постепенно перестали верить в коммунизм. Перестали сомневаться в нем. Перестали вообще переживать по его поводу. Он стал ритуальным заклинанием, доносящимся из каждого ведра, написанным на каждой стене. Его ежедневно упоминали в передовицах газеты «Правда», но их никто не читал. А если кто и читал, не мог удержать их в памяти более нескольких минут. Там язык был такой, что его невозможно было читать вообще. И теперь коммунизм уже не построишь вообще, он мертв. Он стал темой для анекдотов. На то, чтобы выжечь из него все живое, потребовались десятилетия. А чтобы нейтрализовать любую синтетическую идею, транслируемую вами через «Гражданина», достаточно несколько месяцев подавать ее всем насильно с интенсивностью передовиц газеты «Правда». И мы это делать умеем. Вы привлекаете к ней внимание, а мы делаем так, что сначала от нее будет всех тошнить, а потом она становится фоном, автоматически отсекаемым подсознанием от разума. Если надо, мы само понятие правды раздуем методом передовиц газеты «Правда» до стабильного подсознательного отторжения. Но нам пока это не надо.

Я молчала. Он побил все мои возражения. А которые не побил, довел до полного абсурда. Я медленно и с трудом постигала объемность всего этого горгульеобразного сооружения, которое вопреки всем законам и самому здравому смыслу, существовало, здравствовало и господствовало. Вот куда делись все эти отставные кагебешники! Мы думали, что они давно на пенсиях, в бизнесе и в охранных фирмах, а они снова сплотились в очередное многоголовое чудовище. Только не «лаяй» оно, поэтому мы его наивно не замечали, – а ведь все же его признаки были у нас перед носом! Многие, слишком многие вещи в моей голове, которые я раньше полагала недоступными моему разумению или непонятыми, прояснялись и с неприятными щелчками намертво подгонялись одна к другой.

Как я уже говорила, думать я не привыкла, а тут думалось само и наверное, меня при том здорово колбасило – судя по тому, с каким интересов Кружков наблюдал за мной.

– А зачем вы мне все это рассказали?

– Это была вводная часть. Я излагал вам обстановку, в которой вам предстоит действовать.

– Подождите, подождите, я еще не давала согласия действовать для вас. Если я выйду отсюда живой, я первым делом напишу книгу об этом. Переправлю на Запад, будьте уверены, перехватить не удастся. И плевать, что в нее никто не поверит.

– Да хоть две. Мы вам и издательство хорошее сосватаем. Примите совет пожилого человека – просто переждите пару дней. Информации слишком много, она должна перекипеть, отстояться. Вы можете принять решение позже.

Я встала.

Сейчас я разобью ему об голову… что? – ну хоть вот этот графин. Выйду в коридор. И какой-нибудь солдат распорет меня автоматной очередью от шеи до… положим, до пупка. Я мгновенно умру, весь этот абсурдистан для меня кончится, а солдат получит отпуск на родину и сфотографируется у знамени. И фотографию ему не отдадут, потому что секретная. И будет потом всю жизнь невыездным, мучаясь по ночам от угрызений, а днем от видений. Так, так, не отвлекаться, мы собираемся убить Кружкова. Пусть Вован ушел от моего ножа, но он не уйдет от моего графина. Я сжала холодное стеклянное горлышко. Кружков с недоумением и беспокойством уставился на меня. Быстрым движением я занесла графин над его головой…

Внезапно приоткрылась дверь и раздался голос.

– Коленька, извини, Андрюшка зайти не может, я сама принесла пирожки.

От самого звука этого голоса рука моя разжалась и графин упал на пол.

Когда в кабинет вошла его обладательница с бумажных пакетом в руках, я только успела прошептать:

– Валькирия Ильинишна???

И как колода рухнула прямо в лужу с осколками.

От запаха нашатыря я очнулась.

Нет, это был не кошмар.

Господи, ну когда же это кончится, – то просыпаюсь, то очухиваюсь!

Я сидела в кресле Кружкова, сам Кружков маячил в сторонке с озабоченным видом, а Валькирия Ильиниша заботливо поправляла подушки под моей головой.

– Вы не ушиблись, милочка? Не порезались?

– Ааааааааа… Нееееее…. Выыыы…

– Да, милочка, это я.

У меня не было сомнений. Этот скрипучий от многолетнего сарказма голос, эти живые глазки за толстыми линзах очков, эта нездоровая пухлость. Это была она, никаким двойниками это подделать невозможно.

– Кажется, мое появление вас слишком потрясло. Извините.

– Вы! Вы!… С ними?!!

– Да, я с ними. Вернее, я – это уже давно «они». С конца 70-х. Сначала я вроде вас тоже боролась за свободу с коммуняками, но однажды меня после очередного ареста привели к Андропову. Мы проговорили с ним всю ночь. И он сумел меня заинтересовать.

– Вы предали святое дело!

– Да ничего я не предавала. Оно и не потребовалось. КГБ тогда уже все про всех знало. На 99% добровольными доносами самих борцов. Когда я их прочитала и взглянула на нашу борьбу глазами Юрия Владимировича, мне стало смешно и горько. Да, я была отчаянно смела, я искренне любила свободу, я и сейчас ее люблю. Но что я делала в среде этих лицемерных стукачей и ничтожеств? Ведь до сих пор я на фоне этих проститутов практически единственная борюсь честно, не получаю грантов! И тут он предложил мне одно интересное дело – вроде соревнования – продолжать жить так как я жила, говорить то, что говорила, но доводить все до настоящего, бескомпромиссного логического конца. И посмотреть, чья возьмет. Во что оно развилось, Коля вам сейчас покажет.

– Показал уже, – ответил Кружков.

– Кроме того, в меня влюбились оба моих следователя. Чего я от себя ну никак не ожидала. Были настоящие страсти, любовный треугольник, все было. Один в итоге стал моим мужем, а другой написал рапорт и уехал куда-то. Еще что-нибудь желаете обо мне услышать?

– А как же свобода?

– Свобода – это возможность заниматься интересным делом. Вот и всё. Ну, не переживайте, милочка, Вот, съешьте пирожок. Они горячие еще. Сама готовила.

Я автоматически вцепилась зубами в пирожок. Кисло-сладкое, еще теплое смородиновое варенье брызнуло мне в рот. Как кролик на удава, я смотрела на Валькирию Ильинишну, эту архиренегатку, а боковым зрением засекла недалеко от кресла несколько осколков разбитого графина. Если быстро нагнуться и подобрать вон тот, они ничего сначала не поймут, а потом – решительное чик-чик! – и вот две головы гидры издохнут.

Не переставая жевать, я осторожно, я принялась подвигать кресло на колесиках к ближайшему осколку. Они ничего не подозревали, продолжали описывать мне тонкости своего конспирологического существования.

Вдруг что-то изменилось во мне. Какая-то тяжесть отцепилась от самого дна души и канула в бездну. Я остановила движение к осколку. Я стала вслушаться в их слова. Мне стало тревожно и легко. Мне стало безумно ИНТЕРЕСНО!

И, справившись с пирожком, я сказала:

– Ладно, излагайте мое задание.»

Последняя страница рукописи отсутствовала. Об этом свидетельствовало и примечание в сопроводительном письме.

Сэр Реджинальд Морсби положил перевод обратно в папку, откинулся в кресле и погрузился в размышления.

Ему нужно было принять решение о предоставлении гражданства Великобритании журналистке, написавшей эти строки. Он поглядел на ее фотографию – лицо молодой женщины выглядело усталым и опустошенным. Вполне годилось для жертвы репрессий. Или для обычной наркоманки. Годилось оно и для несчастной параноидальной истерички, которые нынче толпами жалуются из России на постоянную слежку, психотронные лучи и на жуков в стенах. Психиатры дали свое заключение, но как всегда неоднозначное и расплывчатое.

Сэр Морсби вздохнул и погрузился в отчет МИ-6. Он тоже не прибавлял ясности. На каждого из упомянутых фигурантов – от Борис Ваграныча до Грабовского – давно уже имелось пухлое досье, за горой фактов и цифр по сути не стояло ничего, что могло бы гарантировать их поведение в следующую минуту. А зачем, спрашивается, тогда нужны эти досье?

Морсби отправил отчет разведки обратно в папку, достал из жилетного кармана заветную монетку и подбросил над столом. Монетка упала, покаталась по столу и улеглась. Орел. Морсби старательно вывел свою резолюцию на деле репатриантки, залопнул папку и положил ее на верх стопки обработанных.

Потом взял папку снова и потряс над столом.

Выпал кусок черного стекла. Морсби глянул через него в окно. Британское Солнце было безупречно круглым.

Он выбросил стекло в урну и уже навсегда положил красную папку обратно.

Прощайте, дела Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

На левой части стола осталась последняя папка.

Морсби открыл ее и, найдя конец незавершенного текста, дописал его:

«… Исходя из вышеизложенного, я пришел к выводам столь неутешительным, что просимая мною у Вашего Величества отставка представляется мне единственной возможностью сохранить уважение к себе, доброе имя и, наконец, сам здравый рассудок.

Выводы перечислены в приложении к сему прошению, а вкратце суть их такова:

стратегия управляемого хаоса, столь тщательно разработанная нашими лучшими умами и много лет все более и более искусно направляемая нашими тактическими кадрами, успешно работала во многих странах. На вполне резонные возражения противников выпускания джинна из бутылки, каковым принадлежал и покорный слуга Вашего Величества, не обращали внимания. Всем, особенно нашим яйцеголовым партнерам из-за океана, нравилось, что стратегия работала.

Но в России с ней случилось худшее из худшего, чего не могли предвидеть даже самые въедливые критики – она попала на среду, основанную на особенностях русского национального характера. Вряд ли такая среда была искусственно создана противником в превентивном порядке. Недооценка этого фактора, явно лежит на совести упомянутых мной выше парней из Ленгли и Госдепа. Но виноватых искать уже поздно.

Как бы то ни было, в результате мы потеряли возможность истолковывать сами результаты нашего управления хаосом. Я дал этому явлению название «кризис достоверности». Любое увеличение наших усилий приводит только к усилению хаотичности происходящего. Разве можно победить страну, о которой что мы ни скажем, все сбывается? Теперь мы должны приложить все усилия, чтобы эта зараза хотя бы не выползла за пределы России. Это, увы, означает для нас сворачивание всех наших проектов в России и переход к идеологической обороне. Ибо если мы допустим эскалацию кризиса, то произойдет подрыв самой основы верификации событий, и мир погрузится уже в настоящий хаос без надежды выбраться.

Возможно, более молодые и энергичные умы справятся с этой напастью, но такой старый конь Вашего Величества, как я, уже не поднимет эту целину.

Да поможет нам Бог!

Примите уверения в преданности,

верный слуга Вашего Величества,

Реджинальд Морсби»

Он захлопнул папку, нарочито небрежно бросил ее на стол и вызвал секретаря.

– Джеймс, вот это все вниз, а эту наверх. После этого на сегодня Вы свободны.

– Благодарю вас, сэр. Спасибо за все. И удачи Вам.

– Удачи и Вам с новым боссом, Джеймс.

Секретарь унес папки.

Реджинальд Морсби потянулся, расслабил галстук и даже поковырялся в носу.

Дела его закончены все.

Задание, которому он отдал 30 лет жизни и на котором состарился, наконец-то зажило самостоятельной жизнью и теперь его вмешательства не требовалось.

А как гласит китайская пословица, «когда дело сделано, человек должен удалиться».

Через неделю его обгорелый труп найдут в развалинах взорвавшегося от утечки газа дома, опознают только по зубным коронкам и слегка оплавленной знаменитой «монетке Реджи» и похоронят с почетом.

А еще через неделю он скромно сойдет на перрон Белорусского вокзала и вдохнет грязный и порочный воздух Москвы.

Что ждет его в этом Городе Желтого Дьявола? И кто ждет его там?

Тридцать лет – не шутка. Город, из которого он уезжал, давно уже не тот – это он видел по телевизору. Страны даже той нет. Люди в нем другие, друзья давно его забыли. Шеф, благословивший его на операцию, недавно умер. Он будет никто, тень.

В родной семье он уже вряд ли будет своим, поселится отдельно. Каждое воскресенье он будет ходить в ведомственную поликлинику и жаловаться на болезни или, проехав через весь город, прилежно сидеть с внуками, пока их родители катают с сослуживцами шары в боулинге и пьют пиво. Или есть ложечкой кефирчик с мюслями, поглядывая на новости первого канала вперемешку с сериалами о ментах.

Он будет еще ловить себя на том, что норовит подписаться постылой фамилией Морсби, а не своей родной, которую основательно подзабыл и которая теперь выглядит свежо и забавно.

А каждый понедельник он будет садиться в метро, рано утром, пока нет давки и даже можно посидеть, доезжать до секретного музея, который максимум раз в год посещают секретные курсанты, стирать несуществующую пыль с костяного ножа и других экспонатов, которые никто никогда не рассекретит, а потом мирно дремать в кресле.

Или же он будет доезжать до «Театральной», открывать своим ключом незаметную дверь в углу подземного перехода, и, поплутав по окрашенным зеленой краской коридорам, открывать еще одну дверь, заходить в лифт, спускаться, выходить из лифта, здороваться с прапорщиком, заходить в кабинет с аквариумом и там уже до самого вечера читать дешевые детективчики, потом мирно дремать в кресле.

Ему все равно – он будет счастлив в любом случае. Ведь он будет жить в самом интересном месте мира. Там, где человек может не знать, что случится в следующую минуту и поэтому быть по-настоящему свободным.

Апрель-июль 2008

Замечания об опечатках и ошибках, впечатления, отзывы, предлагаемые сюжетные ходы, а также иллюстрации (в стиле комикса), присылайте по адресу

http://kamil-musin.livejournal.com/13655.html

Notes

note 1

нет-ком

home | my bookshelf | | Кремлёвские тайны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу