Book: Волчья ягода



Волчья ягода

Ольга Егорова

Волчья ягода

Всегда – Карине

ЧАСТЬ 1

Ночью ему снились какие-то экзотические рыбы.

В синеватой, хрустально-прозрачной пустоте они висели почти неподвижно, лишь изредка плавно покачивая фосфоресцирующими в пробивающемся сквозь толщу воды солнечном свете плавниками. Все рыбы были разноцветными. Одна из них, самая крупная, рубиново-красная в мелкий белый горошек, висела совсем рядом, так близко, что можно было различить и ее печальный оранжево-черный глаз с правой стороны, и каждую сверкающую чешуйку, и даже мелкий ряд жемчужно-белых зубов, выглядывающих из приоткрытой в меланхолической задумчивости пасти.

Вокруг этой рыбы висели, как сверкающие игрушки на нежно-голубой елке, десятка два еще более мелких рыбешек, каждая из которых поражала многоцветьем. Несколько плоских, похожих на камбалу жительниц этого странного сна имели расцветку, которой мог бы позавидовать любой уважающий себя попугай из африканских джунглей. Синий, желтый, фиолетовый, зеленый и красный цвета сменяли друг друга с какой-то божественной плавностью, и невозможно было, как ни старайся, различить границы этих переходов из одного цвета в другой. Внизу, в некотором отдалении трехмерной поверхности сна, в пучке темно-зеленых бархатных водорослей копошились мальки, похожие на крошечных светлячков. Прозрачные пузырьки воздуха медленно поднимались к поверхности, по дороге наверх лопались и разлетались хрустальными осколками, превращаясь в искрящийся фейерверк. В самом низу, на дне, этот свет отражали подвижные перламутровые раковины, пропускали его через себя и становились тоже почти прозрачными, до такой степени прозрачными, что можно было даже разглядеть сквозь них беззащитно-розовое тело спрятавшегося внутри моллюска.

Вокруг царили полная тишина и умиротворение, которыми можно было наслаждаться бесконечно.

Но внезапно все изменилось самым печальным образом.

Рубиново-красная рыба – та, что была самая крупная и находилась ближе всех, – медленно открыла пасть и запела соловьем.

Соловьиное пение в устах рыбы казалось настолько нелепым, что от этой нелепости ему сразу захотелось проснуться. Остальные рыбы продолжали висеть вокруг совершенно невозмутимо, как будто успели уже привыкнуть к странностям своей рубиново-красной подруги, вообразившей себя птицей. Им даже как будто нравилось это дикое пение, в такт которому они теперь оживленно размахивали плавниками и двигали жабрами.

Как на дискотеке.

– Замолчи, а? – пробормотал он во сне, обращаясь к рыбе.

Рыба в ответ залилась соловьем еще громче, еще протяжнее. Словно в насмешку.

Он резко перевернулся на другой бок, надеясь прогнать странное сновидение.

Рыбы послушно исчезли, а соловьиная трель осталась. Она продолжала надрывно звучать, и некуда было от нее деться, разве только проснуться окончательно, к собственной досаде.

Что он и сделал. Открыл глаза и некоторое время бессмысленно таращился в потолок, а Соловей-разбойник продолжал надрываться в прихожей, в области входной двери.

Наконец он понял, что никакая это не рыба и не соловей.

Это какой-то идиот приперся к нему в гости ни свет ни заря. Будильник, стоящий на прикроватной тумбочке, весело усмехнулся в ответ на эти его мысли, растянув свою плоскую улыбку вдоль квадратного лица-циферблата: пятнадцать минут десятого.

Он нахмурил в ответ брови: это надо еще доказать, что будильник вообще ходит. Может быть, он остановился вчера в четверть десятого вечера. А может быть, Заяц потихоньку подвел ему стрелки, чтобы утром папа удивился.

«Черт, – подумал он, – надо ведь встать и открыть дверь».

Поднялся с кровати, на ходу впрыгивая в домашние шорты, преобразованные путем отрезания нижних частей из прошлогодних джинсов, и помчался в прихожую. Конечно же, налетел по дороге на замок Белоснежки. Замок пошатнулся и рухнул, из него посыпались на пол застывшие полусонные рыцари, и сама Белоснежка беззащитно выкатилась на пол и, как назло, попала как раз под ногу. Чтобы не раздавить Белоснежку, ему пришлось совершить в воздухе головокружительный кульбит, сопровождаемый автоматной очередью отборнейшей брани. Заяц и понятия не имеет, что его папа знает такие слова. Слышал бы он сейчас...

– Да иду, иду уже! – проорал он в прихожую в ответ на очередной нетерпеливый звонок, снова споткнувшись на ходу о гарнизон солдат, призванных нести ночной дозор, охраняя покой Белоснежки. Снова выругался, на этот раз чуть тише, и распахнул наконец дверь, по привычке не посмотрев в глазок и не поинтересовавшись, как учила в детстве мама, кто там, за этой дверью, и зачем он пожаловал.

За дверью стояла совершенно незнакомая девица. Со строгим лицом и холодным взглядом. На плече у девицы лежала толстая и длинная змея с блестящей черной шкуркой, отливающей прохладной синевой. По всей видимости, змея спала, потому что лежала совершенно неподвижно. Змеиной головы видно не было, а на кончике хвоста, спокойно висящем в области девициной талии, поблескивал желтый ободок.

«Кобра», – догадался он почти сразу и даже поежился.

Девица продолжала стоять и таращиться не него с некоторым удивлением. Как будто это у него на плече лежала змея, а не у нее. Тонкие брови сошлись на переносице, образуя крошечную трещинку-морщинку.

Очевидно, она была чем-то недовольна. «Наверное, это потому, что я лохматый», – раздраженно подумал он, протестуя в глубине души против ее необоснованных претензий, но все-таки зачем-то пригладил волосы.

«И какого черта приперлась?» – продолжал он мысленно ворчать, разглядывая ее острые коленки, выглядывающие из-под юбки в клеточку. Острые коленки и странная эта, ужасно старомодная юбка казались принадлежащими девочке-школьнице, затюканной отличнице, но уж никак не дрессировщице кобр и прочих ядовитых гадов. А взгляд у школьницы-дрессировщицы был такой, как будто она... майор милиции.

– Вы вообще-то к кому? – наконец нарушив молчание, спросил он и услышал в ответ совершеннейшую нелепость:

– Я вообще-то повар.

– Повар? – пробормотал он сквозь стиснутые зубы.

Вот как. Повар, значит. А змеюка эта, которая на плече висит, выходит, для котлет предназначена. Или для супа. Все понятно. Непонятно только одно – он-то здесь при чем?! Какого черта надо было будить его, Арсения Волка, который, между прочим, лег спать всего лишь несколько часов назад, потому что почти всю ночь строил для сына замок Белоснежки?! У него ведь, между прочим, сегодня законный выходной, воскресенье. И что же получается? Что эта сумасшедшая со змеюкой на плече решила разбудить его, оторвать от созерцания прекрасного цветного сна с диковинными рыбами только лишь для того, чтобы сообщить ему, что она – повар?

И что ему теперь с ней сделать? Убить, что ли?

– Повар, значит, – снова пробормотал он, не пытаясь скрыть неприязни в голосе. – Поздравляю. У вас замечательная... почетная, можно даже сказать... профессия!

И с силой захлопнул дверь прямо перед самым носом обалдевшей девицы-повара.

В последний момент успел заметить, как колыхнулся в потоке воздуха змеиный хвост, и вдруг догадался, что никакая это была не змея, а обыкновенная коса. Очень черная и очень блестящая. А кольцо на конце – просто резинка...

– Черт, – пробубнил он себе под нос. Глубоко вздохнул, прислонился спиной к прохладной стене и, закрыв глаза, попытался успокоиться. Это ж надо было косу со змеей перепутать! Не успел, наверное, до конца проснуться. Только где это видано, чтоб девицы в наше время носили такие вот длиннющие толстые косицы, скрепленные на конце желтыми резинками? Это ж совсем невероятно. Кобра – она и то вероятнее. И юбки такие, в клеточку и в складочку, тоже уже давно никто не носит. Мама, наверное, носила, в те еще времена, когда в школе училась.

«И вообще», – неопределенно подумал Арсений Волк.

В этом «вообще» чувствовалась странная неловкость. За неловкость он на себя снова разозлился. Открыл глаза и увидел на полу кучу разбросанных солдатиков, и повалившийся замок, и несчастную Белоснежку, которую не уберег... Надо бы собрать все это, привести в первозданный вид, чтобы проснулся Заяц и захлопал в ладоши, чтобы пришел в полный восторг от такого подарка к своему седьмому по счету дню рождения...

День рождения ведь сегодня у сына! Вот теперь окончательно он проснулся и вспомнил про этот день рождения и про замок, который сооружал почти до утра, тревожно озираясь на дверь детской спальни и прислушиваясь с опаской, не проснулся ли там Федор, не вознамерился ли выйти из своей комнаты и застать отца за приготовлением сюрприза. И это только первый сюрприз, а еще сколько предстоит этих сюрпризов! И воздушные шары в комнате, и большой плакат с Винни-Пухом, и поход в парк, и вечернее застолье в кругу верных товарищей-первоклассников, и торт со свечками, и непременно – любимый салат оливье, и обожаемые котлеты из куриного мяса, и не какие-нибудь там полуфабрикаты, нет, Боже упаси, наелся Заяц уже этих полуфабрикатов! Все настоящее, вкусное, из свежих продуктов, только что приготовленное... И не беда, что нет у Зайца мамы, которая могла бы колдовать у плиты, – на этот случай он пригласил настоящего, профессионального повара...

Повара?!

– У-у-у! – завыл по-волчьи Арсений Волк, оправдывая принадлежность к своей волчьей фамилии. Хлопнул себя по лбу громко и больно, снова, в третий раз уже за это короткое утро, выругался нецензурно и помчался, почти без надежды, догонять девицу со змееподобной косой через плечо.

Двери лифта захлопнулись у него перед носом, и он даже успел увидеть, как мелькнула в узком и темном проеме черная коса-змеюка.

– Постойте, пожалуйста! – проорал он лифту, но лифт, конечно же, не остановился, несмотря на уважительное к нему обращение. Арсений помчался вниз сломя голову, перескакивая через три ступеньки, мысленно благодаря судьбу за то, что она предоставила ему шанс догнать девицу-повара, и проклиная себя за собственную несообразительность. Между третьим и вторым этажами ему повстречалась тетя Даша, занятая утренней уборкой подъезда, – маленькая и сухонькая, законсервированная в давно минувших своих пятидесяти годах, всегда улыбающаяся грустной улыбкой.

– Здрасть, теть Даш! – отрапортовал Арсений, на ходу перепрыгивая через алюминиевое ведро и устало прислонившийся к нему веник.

– Здравствуйте, Сенечка, – проговорила вслед тетя Даша, явно чему-то удивившаяся.

Ну подумаешь, скачет по лестнице лохматый мужик в незастегнутых мятых шортах – чему удивляться-то? Может, это у него такая утренняя пробежка? Не всем же нарезать круги на стадионе, иногда полезно и по лестнице побегать... Было бы у него время, он бы объяснил тете Даше про стадион...

Запыхавшись, он остановился напротив дверей лифта, для верности уперся руками в стену с обеих сторон, чтобы не осталось у девицы никаких шансов на побег. Упускать ее было нельзя, потому что за такой короткий срок он уже едва ли сможет найти нового профессионального повара, и, значит, кирдык-капут Федорову дню рождения, и товарищей-первоклассников придется провожать по домам несолоно хлебавши... Эх, это ж надо было так опростоволоситься, а?

Лифт плавно приземлился, призадумался на несколько секунд, стоит ли отдавать на растерзание Арсению Волку несчастную девицу-повара, и все-таки распахнул двери.

Глаза у девицы были огромными и круглыми, когда Арсений запихивал ее обратно в лифт. Закричать она не успела, но то, что успела ужасно испугаться – это было очевидно.

– Это я! – успокоил ее Арсений. – Вы не пугайтесь!

– Вы... кто? – пробормотала она, все еще не понимая, что это не ограбление и не изнасилование.

Вообще ничего плохого.

– Я! – повторил Арсений, удивляясь ее непонятливости. Нажал на кнопку и только после того, как двери лифта снова плавно закрылись, немного успокоился. – Это я, тот, к которому вы шли... Арсений, Волк... Я вас выгнал, извините, я просто забыл про вас, а теперь вот вспомнил... Тьфу, черт, почему он не едет?

Лифт закрылся и стоял на месте не двигаясь.

– Застрял, что ли?! – ахнул Арсений, тут же вспомнив про Зайца, оставленного одного в незапертой квартире. От безысходности опять захотелось завыть. – Черт! – снова выругался он и принялся отчаянно стучать в дверь лифта кулаками. Ударил раз, другой, третий, потом обессиленно ткнулся лбом в прорезиненный промежуток между захлопнувшимися створками железной кабины.

Интересное кино! И сколько времени ему теперь придется торчать здесь, в этой полутемной железной коробке? Час, два, а может быть, три? А если в воскресенье у лифтеров вообще выходной?

– У-у-у, – опять завыл Арсений.

– Вы чего это? – раздался за спиной голос девицы, о существовании которой он уже успел позабыть.

Она тронула его за плечо, заставив обернуться. Он обернулся, а она снова его за плечо потянула, отодвигая куда-то в сторону. Арсений послушно шагнул влево, освобождая панель с кнопками на стене лифта.

Оказалось, что именно это от него и требовалось. Смерив Арсения взглядом, который даже в темноте остановившегося лифта можно было расценить как крайне презрительный, девица спокойно нажала на кнопку с цифрой «пять», и лифт в ту же секунду послушно поехал.

– Вы волшебница? – спросил Арсений, полностью обалдевший от такого поворота событий.

– Я повар, – напомнила девица.

– А лифт тогда почему поехал? – не унимался он, вполне сознавая вопиющую глупость собственного вопроса и все же не имея сил от него удержаться.

– Потому что я нажала на кнопку с цифрой «пять», – терпеливо и совсем не заносчиво пояснила девица. – А вы нажимали на кнопку с цифрой «один». Поэтому он закрылся и остался стоять на месте.

– А-а, – только и проговорил Арсений.

От стыда захотелось провалиться сквозь землю. То есть сквозь пол лифта – вниз, прямо в шахту. Эх, будь он сейчас на ее месте – непременно бы сказал насмешливое «бэ» в ответ на свое глупое «а»! А девица, надо отдать ей должное, деликатно промолчала...

– Я так разволновался, потому что у меня там дверь открытая, и Заяц... Ну, то есть сын... Это я сына так зову, Зайцем, а вообще он у меня Федор... – Запутавшись, Арсений замолчал.

– Волк? – спросила девица.

– Что?

– Я спрашиваю, ваш сын Заяц, он тоже Волк?

– Тоже Волк, – улыбнулся Арсений, почувствовав прилив гордости. – Мой же сын...

– Понятно. – Ее ответ утонул в шуме открывающейся дверной коробки.

– Приехали, – облегченно вздохнул Арсений, торопливо протискиваясь в квартирную дверь и прислушиваясь: нет, кажется, не успел еще Федька проснуться. Ну и слава Богу! Вот ведь как хорошо все вышло: и повара сумел поймать, и лифт остановившийся мгновенно заработал, и Заяц не успел проснуться... Вот теперь осталось только замок подремонтировать, рыцарей по местам расставить, Белоснежку многострадальную усадить на балкончике с резными перилами... – Вы проходите, девушка... Не стесняйтесь...

– Я не стесняюсь, – спокойно ответила девица, по-быстрому расшнуровала кроссовки и интуитивно двинулась в сторону кухни. Арсений поплелся следом, как загипнотизированный глядя на ее черную блестящую косу, которая змеилась теперь вдоль позвоночника, спускалась ниже талии и заканчивалась почти там же, где заканчивалась короткая клетчатая юбка. Ужасно клетчатая и...

И совершенно ужасно короткая. Нарочно, что ли, она надела эту короткую юбку? Специально для того, чтобы застать его, Арсения Волка, в тот самый момент, когда он так сосредоточенно пялится на ее ноги и ничего вокруг не замечает? Чтобы смерить его презрительно-насмешливым взглядом и спросить ядовитым голосом:

– Вы что, не слышите? Я к вам обращаюсь!

– Я... э-э... задумался, извините, – ответил Арсений, почти краснея.

– Я спрашиваю, где продукты?

– В холодильнике, где же им еще быть, – снисходительно ответил Арсений, распахивая дверцу холодильника. Пока он выгружал на стол продукты, она стояла и смотрела ему в спину. Он отчего-то чувствовал ее взгляд, и этот взгляд прожигал его, как будто и не взгляд вовсе, а какие-то совершенно особенные лучи, с помощью которых человек не только видит другого человека насквозь, но к тому же еще и читает его мысли.

А мысли Арсения по-прежнему вращались вокруг девицыных ног, худых и очень длинных, одетых в беленькие носочки.

– У меня здесь полы не очень чистые, – хмуро пробасил он не оборачиваясь. – Вы бы надели тапочки.

– Ничего страшного, – ответила она равнодушно.

– Потом не говорите, что я вас не предупреждал.

– Не скажу. Вы, кажется, курицу забыли.

– Что? – Он захлопнул дверцу холодильника и повернулся к укротительнице змей и лифтов лицом. – Какую еще курицу?

– Ту самую, из которой я котлеты должна делать...

– Котлеты... – простонал Арсений. – О Господи... Котлеты... Вот сволочь-то, а? Вот сволочь!

– Кто сволочь? – устало поинтересовалась укротительница.

– Да Сидор! Сидор, мать его! Сволочь распоследняя... Эх! – Арсений безнадежно махнул рукой.

– Сидор – это тоже ваш сын? Волк?



– Сидор – это кот! – отмахнулся Арсений. – Никакой он не волк, он скотина настоящая... Я же эти грудки куриные на столе оставил... размораживаться... А он, сволочь... Простите меня, конечно... Он их сожрал, гад такой! Эх, убью!

Арсений пулей вылетел из кухни, надеясь отыскать кота и высказать ему все, что он о нем думает.

– Вы что же, – донеслось ему вслед, – всерьез полагаете, что ваш кот съел за ночь полтора килограмма куриного мяса, да? И даже косточки не оставил?

– Полагаю, что эта гадина его затырила... На черный день! И даже знаю куда! – отозвался Арсений, опускаясь на колени перед диваном в гостиной. Так и есть – пахло курицей, остатки которой бледно розовели у стены. Кота поблизости не было.

– Нашли? – послышался любопытный голос. Арсений обернулся и обнаружил в дверном проеме все ту же девицу, о существовании которой в порыве гнева позабыл уже во второй раз за время их недолгого знакомства. Вернее, сначала обнаружил ее ноги. Из положения лежа на полу они выглядели невероятно длинными.

– Нашел, – прокряхтел он в ответ и принял вертикальное положение. – Господи, что за день сегодня такой... Сумасшедший...

– И что вы теперь с ним сделаете? – поинтересовалась девица, взглядом показывая под диван.

– Убью, я же сказал, – равнодушно отозвался Арсений.

Если бы он убивал кота каждый раз, когда собирался его убить, восьми кошачьих жизней определенно оказалось бы мало.

– Что-то не верится, – усмехнулась в ответ девица. Усмешка очень быстро сползла с ее лица, на котором вмиг появилось выражение профессиональной озабоченности. – Из чего же мне теперь делать котлеты?

– Я сейчас... Сейчас схожу в магазин и куплю курицу. Здесь у нас поблизости магазин, там всегда свежие куры, михайловские...

Она молча кивнула и исчезла в дверном проеме. Арсений поплелся следом, пытаясь на ходу сообразить, какую бы мучительную казнь придумать для кота. Чтобы этот гад умер не сразу, а постепенно, чтобы полностью перед смертью успел прочувствовать всю степень своей вины, ощутить всю глубину своего запоздалого раскаяния.

Лапы ему сперва, что ли, отрубить? А потом уши отрезать?

Девица-повар уже суетилась на кухне, не подозревая, какие ужасные мысли бродят в голове ее временного работодателя. По-хозяйски гремела кастрюлями, тарелками и ножами, зажигала газовые конфорки, наполняла кастрюли водой.

Вспомнилась сразу, конечно же, Татьяна, которая буквально еще несколько месяцев назад точно так же гремела на кухне теми же самыми кастрюлями. Несколько месяцев назад – это номинально, в соответствии с перекидным календарем, прикрепленным к кухонной стене канцелярскими кнопками. А вообще с тех пор уже целая жизнь, кажется, прошла...

И даже, может быть, не одна.

Теперь Арсений с Федором остались вдвоем. Два одиноких Волка. А Татьяна, хоть и была тоже Волк, отбилась от стаи, променяла ребенка и мужа на арбузы.

Как выяснилось на десятом году семейной жизни, арбузы были ей дороже, чем ребенок и муж.

Арсений тяжело вздохнул и снова, в который раз уже за это утро, на себя разозлился. И что это он, в самом деле, вздыхает?

– Кажется, вы в магазин идти собирались, – напомнила девушка-повар не оборачиваясь.

– Так я уже иду, – отозвался Арсений, не двинувшись с места.

– Я заметила, – откликнулась девушка. – Вы что же, прямо так и пойдете?

– Прямо так – это как?

– Ну, вот так. Не причесавшись и в этих... бриджах?

– А чем это вам так не понравились мои... бриджи? – всерьез нахмурился Арсений, разглядывая сверху неровно обрезанные и обмахрившиеся штанины, на одной из которых красовалось внушительных размеров масляное пятно, очертаниями напоминающее южноамериканский континент.

– Так вы их хотя бы застегните, – вздохнула девица, по-прежнему не оборачиваясь.

«Заметила, значит», – усмехнулся он мысленно и, к величайшему собственному удивлению, слегка покраснел.

Интересно, если мужик, прожив на свете без малого тридцать лет и ни разу в жизни за эти без малого тридцать лет не покрасневший, внезапно вдруг краснеет – это что значит? Что он совсем свихнулся, или мужиком быть перестал, или...

Или еще что-нибудь?

– Застегнул, – нахально сообщил он девице и даже усмехнулся, пытаясь отомстить ей за предательский юношеский румянец, который никак не хотел исчезать со щек.

– Поздравляю, – спокойно ответила она. Обернулась наконец, отложив в сторону недочищенную ярко-оранжевую морковку, посмотрела на него пристально и сказала: – Вы понимаете, что я не смогу приготовить котлеты из курицы, если у меня не будет курицы?

– Логично, – согласился Арсений. И почему-то опять не сдвинулся с места.

Девица продолжала сверлить его взглядом. Он вдруг испугался, что она, не выдержав его странного ослиного упрямства, просто разозлится, плюнет на все и уйдет, оставив его наедине с недочищенной морковкой и целой кучей разнообразных продуктов, с которыми он практически не умел обращаться. «Нет, так нельзя», – сказал он себе.

– Да вы не переживайте, девушка, я сейчас, мигом... Здесь близко, говорю же...

– Я не переживаю, – ответила она, и по выражению ее лица и по интонации можно было легко догадаться о том, что она переживает, и очень даже сильно переживает из-за того, что связалась с этим полоумным типом, и уже проклинает тот день и час, когда согласилась на эту безумную авантюру, и...

И много еще чего такого можно было прочитать по лицу девицы.

Надо же, вдруг подумал Арсений, столько времени они уже общаются, а он, свинья, до сих пор не спросил, как ее зовут. Все называет ее про себя то девицей, то девушкой-поваром, то укротительницей лифтов, то дрессировщицей змей...

– Кстати, вас как зовут?

– Майя, – ответила она, снова отвернувшись к своей морковке.

– Майя, – повторил Арсений. – Такое редкое имя... Вас так назвали, потому что вы в мае родились, да?

– Нет, – устало ответила она. – Меня все всегда об этом спрашивают. Не поэтому.

– Странно, – удивился чему-то Арсений.

– Что же здесь странного? Вот вы, например, в каком месяце родились?

– Я? Я в августе родился...

– Ну вот, вас же не назвали Августином?

– Не назвали, – отчего-то смутился Арсений. Как будто и правда было что-то неправильное в его имени и на самом деле родители обязаны были назвать его Августином в соответствии с месяцем рождения.

Августин Афанасьевич. Еще и Волк к тому же.

С ума сойти можно.

– В нашей семье давняя традиция давать детям русские имена, – пояснил он. – Отца Афанасием зовут, деда звали Егором, прадеда – Иваном. И еще вот Федора зовут... Федором.

Его собеседница без интереса кивнула, с громким звуком откупоривая банку зеленого горошка.

– Вы и кота своего Сидором назвали в честь этой традиции, да?

– Да, получается, и кота тоже...

Они замолчали. Наконец, поняв, что разговаривать им вроде как больше и не о чем, он повернулся и поплелся в ванную приводить себя в порядок.

Отражение в зеркале выглядело гораздо более ужасающе, чем можно было себе представить. Воскресная щетина родом из утренней пятницы покрывала лицо неравномерными жалкими колючками, делая его похожим на кактус, который три года назад забыли полить.

Побриться, что ли?

Вообще-то он собирался бриться ближе к вечеру, когда придут уже в гости товарищи-первоклассники, или по крайней мере ближе к обеду, когда они с Федором пойдут в парк. Но идти в магазин с такой небритой физиономией вообще было рискованным предприятием, потому что небритого Арсения доблестная милиция почему-то хронически принимает за кавказца и начинает требовать паспорт с пропиской. Если паспорта с пропиской не оказывается – могут и в отделение отвести.

Нет, ни к чему ему сегодня идти в отделение. И выплачивать оправдательную сотню рублей в качестве доказательства собственной национальной принадлежности тоже ни к чему. Сотня ему еще сгодится. На сотню можно купить мороженого и лимонада Зайцу. И еще много чего можно купить, хоть и говорят, что сто рублей – не деньги...

Через полчаса он вышел из ванной, благоухая лосьоном после бритья. Проходя мимо кухни, заметил недовольное лицо девушки-повара.

«Ее зовут Майей», – напомнил себе Арсений.

– Вы все еще здесь? – поинтересовалась она ледяным тоном.

– Я брился, – ответил Арсений почему-то виноватым голосом.

– «Брился», – проворчала она и отвернулась, недовольно передернув плечами.

Вот ведь, подумал Арсений. Ворчит, как у себя дома. Что ж ему теперь, и побриться уже нельзя? Все они, что ли, женщины, такие? Только дай кастрюлю в руки – и все, она уже царица твоей жизни, хозяйка Медной горы? И продолжал размышлять над этим вопросом до тех пор, пока она снова не обернулась и не поинтересовалась:

– Вы что же, издеваетесь надо мной, да? Издеваетесь?

– Нет, – честно признался Арсений. – Не издеваюсь. Я просто думаю.

– О чем вы думаете?

– Я думаю... Все вы, что ли, женщины, такие?

– Такие – это какие?

– Вредные! – выпалил он и, как мальчишка, скрылся за дверным проемом. Если она и собиралась запустить в него горячей отварной картошкой, то опоздала.

Преисполненный чувством собственной гордости за эту маленькую победу, Арсений по-быстрому оделся. Уходя, крикнул с порога:

– Я быстро! – И помчался по ступенькам вниз, не рискнув на этот раз воспользоваться лифтом. Мало ли что может случиться...

Настроение отчего-то стало замечательным.

* * *

С трудом дождавшись, пока за Арсением захлопнется дверь, Майя пулей вылетела из кухни. Распахнула наугад первую попавшуюся дверь – за ней оказалась просторная ванная – и, не успевая уже даже свет включить, согнулась пополам над сияющей, как альпийский глетчер, раковиной-тюльпаном.

Еще несколько секунд – и ее бы вывернуло наизнанку прямо на глазах у этого чокнутого лохматого мужика. Мужик, конечно, неприятный и совсем чужой, но все равно было бы стыдно.

Думать надо было головой, когда нанималась на такую работу!

Вареная картошка и морковь – это пустяки. То ли еще будет, когда она начнет разделывать курицу?

От одной только мысли о курице желудок снова свернулся в каменный комок. Новый приступ ничем, кроме судорожного кашля, так и не закончился. Неудивительно, если учесть, что со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки...

Выпрямившись, она увидела в зеркале напротив свое смутное отражение. Покрасневшие и опухшие веки, лицо в багровых пятнах, слезы в глазах и свекольного цвета нос.

Красавица.

Майя смахнула слезы ладонью, открыла посильнее кран с холодной водой и умылась. Промокнула лицо полотенцем, поморщившись от пряного запаха какой-то сладковатой мужской туалетной воды, и снова ощутила позыв к рвоте.

Ох уж эти запахи!

Они преследуют ее повсюду. В транспорте, в магазинах, в подъезде и на улице. Ужасные, отвратительные запахи еды и парфюмерии. И никуда от них не денешься. Мир словно в насмешку над ее и без того печальной судьбой превратился в сплошные запахи еды и парфюмерии. Мир решил свести ее с ума и наказать язвой желудка за все ее земные прегрешения.

Раньше она даже и не подозревала о том многообразии запахов еды, которые витают в воздухе. Она понятия не имела, что каждое утро соседка с верхнего этажа варит на завтрак своим детям гречневую кашу. Не знала, что другая соседка, с нижнего этажа, так часто печет пирожки с ливером. С ливером, подумать только! Этот ливерный запах относился к числу тех, которыми не просто дышать, о которых даже думать было опасно!

А суп с фрикадельками, который вчера решила сварить соседка, проживающая через стенку?

А шоколадное мороженое, которое позавчера кто-то уронил в лифте?

А весенняя, проросшая, полусгнившая картошка, которую вот уже несколько дней продают с машины прямо у нее под окном? Словно в насмешку, как будто другого места в микрорайоне для продажи этой картошки отыскать было невозможно.

Стать приходящим поваром, когда у тебя такой токсикоз, – это наивысшее проявление идиотизма.

Но деньги-то зарабатывать, с другой стороны, надо? Надо! Еще как надо! Кто же виноват в том, что в свое время она сглупила и не стала поступать в профтехучилище, где готовят маляров? Белила бы сейчас потолки да стены и горя бы не знала, а знала бы одно только счастье! Потому что запах свежей, влажной, непросохшей еще побелки – это и есть настоящее счастье. Нужно было прожить на свете двадцать пять лет и забеременеть, чтобы понять это! Вот и приходится теперь таскаться каждый вечер в ту новостройку, что неподалеку от дома, и ходить по этажам, вынюхивая свежепобеленные потолки, и прикидываться перед малярами дурочкой... То есть потенциальной покупательницей квартиры. Дурочкой прикидываться ни к чему, потому что она и есть дурочка... То есть дура. Самая настоящая, набитая дура. Высшей пробы. С ребенком в животе и без копейки денег, как и полагается настоящей дуре...

Настроение было отвратительным. Состояние – того хуже. Но как там было в русской пословице: взялся за гуж – не говори, что тебя тошнит. Придется вдыхать запах вареной картошки и консервированного горошка еще как минимум два часа, и от запаха сырого куриного мяса тоже уже никуда не деться. Попросить его, что ли, чтоб ведро побелки рядом на разделочный стол поставил?

Так ведь не поймет. И вообще, может, и нет у него никакой побелки. А даже если есть...

Невеселые размышления были прерваны самым неожиданным образом: дверь в ванную медленно открылась. От испуга сердце едва не выскочило из груди, остановило свой бешеный полет где-то в горле и застряло в нем как кость. Сейчас придется держать ответ перед хозяином, что она делала в его ванной. И что она ему скажет?

Но за дверью никого не было. «Видимо, она открылась сама, от какого-то едва уловимого сквозняка», – подумала Майя. Сердце почти успокоилось и потекло по пищеводу вниз, на свое прежнее место. Ликвидировав следы своего пребывания в ванной работодателя, Майя вышла и попыталась закрыть дверь.

Дверь странным образом не закрывалась. Как будто прилипла с той стороны к стене.

Она потянула сильнее – безрезультатно. По всей видимости, этот тип соорудил в дверной коробке какое-то хитрое устройство, которое чутко реагировало на чужих. Теперь уже не удастся скрыть факт своего пребывания в ванной...

– Черт! – Разозлившись, Майя дернула за ручку с такой силой, на какую только может быть способна беременная двадцатипятилетняя дура.

И едва не отлетела к стене назад, с трудом справившись с силой инерции.

За дверью стоял ребенок.

Взлохмаченные волосы цвета воронова крыла, нежно-розовые, помятые от долгого сна щеки и большие круглые глаза, в которых застыл страх, перемешанный с любопытством.

«Заяц, – догадалась Майя. – То есть Федор».

– Привет, – сказала она дружелюбно. – Ты меня не бойся. Я повар. Меня пригласил твой папа, чтобы я приготовила котлеты.

– Котлеты? – с сомнением в голосе переспросил все еще испуганный Федор.

– Котлеты из курицы, – уточнила Майя. – И салат оливье. К твоему дню рождения. У тебя же сегодня день рождения, я правильно понимаю?

Федор молча кивнул в ответ, продолжая сверлить ее недоверчивым взглядом.

– Значит, принимай поздравления! Тебе сколько лет исполнилось? Шесть?

– Семь, – слегка обиженно возразил мальчишка и почесал затылок растопыренной пятерней.

Ребенок был забавным. Разглядывая его, Майя невольно думала о том, что вот и у нее спустя каких-нибудь недолгих семь лет будет точно такой же, свой собственный забавный мальчишка с взлохмаченными волосами и круглыми, как пуговицы, глазами. И он будет любить ее и называть мамой.

Счастье? Еще какое! Настоящее, всем счастьям счастье! А трудности – так они для того и придуманы, чтобы их преодолевать!

Словно услышав ее мысли, ребенок слегка шевельнулся в животе. Майя улыбнулась и довольно вздохнула. Тошнота отступила, и жизнь снова стала казаться замечательной.

– А где папа? – поинтересовался Федор, отступая на шаг от стены.

– Папа скоро придет. Он ушел в магазин за курицей для котлет.

Федор подозрительно сощурился:

– Мы вчера уже покупали курицу для котлет.

– Я знаю, – улыбнулась Майя. – Но ту курицу, к сожалению, съел ваш кот. Папа оставил ее на ночь на столе размораживаться. А кот ее украл и съел.

На лице мальчишки промелькнула робкая тень улыбки. Майя улыбнулась в ответ, чувствуя, как исчезает стена недоверия между ними.

– Папа его теперь убьет.

Майя шутливо нахмурилась:

– Твой папа сам виноват. Нужно было просто закрыть кухонную дверь на ночь, и все. А кот ни в чем не виноват. Он ведь не мог знать, что эта курица совсем не для него предназначена!

– Не мог, – подтвердил Федор, окончательно расслабившись, и сладко, во весь рот, зевнул.

– Не выспался? – посочувствовала Майя. – Иди спи дальше. Тебе как следует нужно отдохнуть. Сегодня у тебя важный и ответственный день. Прием гостей... и все такое.

– Не-а, – возразил Федор. – Я больше спать не хочу. Я сейчас буду желания загадывать.

– Здорово, – одобрила Майя. – Желания, которые загадываешь в день рождения, обязательно сбываются. Только для этого нужно непременно задуть все свечи на праздничном торте.



– Тогда точно сбудутся? – сощурившись, очень серьезно поинтересовался Федор.

– Точно, – так же серьезно подтвердила Майя. – Я проверяла.

– Вообще-то у меня всего одно желание. А если я не все свечки смогу сразу задуть? Если какая-нибудь одна останется? Тогда оно не сбудется, да?

– Все равно сбудется. Если очень-очень захотеть – сбудется обязательно.

– Я очень сильно хочу. Ужасно сильно.

– А какое у тебя желание? – поинтересовалась Майя, заметив, каким серьезным и озабоченным стало лицо мальчишки. Наверняка мечтает о велосипеде. Или о компьютере, если компьютера у него нет. А может быть, успел уже влюбиться в какую-нибудь девчонку и хочет, чтобы она обратила на него внимание... В семь лет человек уже вполне способен влюбиться. Сама она впервые влюбилась, например, когда ей было пять.

– Я хочу, чтобы мама вернулась, – тихо проговорил мальчишка, отводя взгляд.

Воцарившееся молчание казалось неловким.

Майя даже отругала себя мысленно за то, что спросила про желание. Ну кто же знал, что предел мечтаний этого ребенка – совсем не компьютер и велосипед?

– А где твоя мама? – робко поинтересовалась Майя, заранее зная, что Федор на ее вопросы отвечать не станет. – В командировке?

Так и оказалось – он окинул ее взрослым взглядом из-под нахмуренных бровей и не сказал в ответ ни слова. Только помотал головой в ответ, и сразу стало понятно, что все гораздо серьезнее и намного печальнее, чем простая командировка.

Они помолчали еще несколько секунд, глядя друг на друга.

– Ну ладно. Если ты спать не хочешь, давай иди умывайся, чисти зубы. А я пойду резать овощи для салата.

– А хотите посмотреть, как папа мою комнату украсил? – с деланным равнодушием поинтересовался Федор. Было совершенно очевидно: мальчишке ужасно хочется похвастаться.

Майя вздохнула. Вообще-то она сюда пришла не затем, чтобы развлекать ребенка работодателя. Ее дело – салат да котлеты, а для присмотра за ребенком гувернанток обычно нанимают. Поморщилась от собственных мыслей, поругав себя за излишний практицизм. Федор стоял напротив и смотрел на нее, хлопая темными, ужасно пушистыми ресницами. Ну разве можно такому чуду отказать?

– Очень хочу, – ответила она и поплелась вслед за радостно подпрыгивающим Федором, который вскоре распахнул дверь детской комнаты и застыл на пороге, пропуская ее вперед.

– Ух ты! – присвистнула Майя, разглядывая невероятное количество разноцветных шаров, которые гирляндами покрывали всю стену напротив кровати. Другая стена была сплошь усыпана какими-то цветными блестками и новогодней мишурой, и во всю ее длину красовалась надпись: «С днем рождения, Федор!» Даже на тюлевых занавесках висели приколотые швейными булавками, яркие и разноцветные фигурки сказочных персонажей, из которых самым колоритным был старина Карлсон, пожирающий варенье прямо из банки.

– Здорово? – с затаенным восторгом спросил Федор.

– Твой папа, наверное, очень сильно тебя любит? – вместо ответа поинтересовалась Майя.

Хотя на вопрос в принципе можно было и не отвечать. И так понятно, что папа, тот самый лохматый и дерзкий мужик, которого Майя за короткий период знакомства уже успела почти возненавидеть, очень любит своего сына.

И это, кстати, нормально. В этом нет ничего сверхъестественного. Отцы обычно любят своих сыновей. И далеко не в каждом случае отказываются от них еще до рождения, предпочитая абсолютную свободу тяготам брака и отцовства. Кто же виноват в том, что в ее жизни все сложилось по-другому?

«Не вешать нос, – приказала себе Майя, чувствуя, как в горле разрастается огромный комок. – Не хватало еще расплакаться сейчас, прямо перед этим мальчишкой... Да и вообще еще не все потеряно. Еще есть шанс... Один, самый последний, призрачный... Но все-таки он есть...»

– Любит, конечно. Он же мой папа! – немного удивленно согласился Федор.

Майя молча кивнула в ответ. Когда-нибудь и у ее сына будет точно такая же комната. Большая и просторная, собственная детская комната. И она непременно на каждый день рождения будет украшать ее воздушными шарами, и лепить на стены сверкающую, неуместную в середине весны новогоднюю мишуру, и на тюлевые занавески обязательно приколет швейными иголками вырезанные из детских журналов фигурки сказочных персонажей.

Ее ребенок будет расти счастливым.

– Ладно, я пойду на кухню. У меня там правда много дел. Ты не обижайся.

– Я не обижаюсь. Вас, кстати, как зовут? – деловито осведомился Федор.

– Меня зовут Майя.

– Майя? Это потому, что вы в мае родились, да?

Майя устало вздохнула и рассмеялась.

– Нет, не поэтому. Меня назвали в честь балерины. Есть такая знаменитая русская балерина – Майя Плисецкая. Моя мама обожала ее и хотела, чтобы я тоже стала балериной, когда вырасту.

– А вы стали балериной, когда выросли?

– Нет, не стала, как видишь.

– А кем стали? Поваром?

«Вообще никем не стала», – мысленно усмехнулась она, а вслух ответила:

– Я стала врачом. Детским врачом. Вернее, еще не стала... Я училась в медицинском институте, но пока его не окончила. Вот окончу, тогда и буду детским врачом...

– А я, когда вырасту, стану гонщиком.

– Гонщик – замечательная профессия, – похвалила Майя, выходя из комнаты. Федор поплелся следом.

По дороге под ногу Майе попался пластмассовый солдатик, и она чуть не упала. Федор, выявивший на полу причину едва не случившейся катастрофы, издал удивленно-радостный возглас и заспешил в зал, где на полу обнаружился замок Белоснежки.

Минут пятнадцать ушло на то, чтобы расставить по местам всех рассыпавшихся солдатиков-охранников. Помогая Федору, Майя исподтишка разглядывала его. Мальчишка оказался точной копией своего отца, только волосы были чуть светлее, а голубые глаза – ярче, и разрез имел более округлую форму. Взгляд – всегда серьезный, сосредоточенный, движения – деловитые и без суеты. Заметив небольшую стайку веснушек на носу у Федора, Майя попыталась вспомнить, имелись ли такие же веснушки на носу ее временного «босса».

Это слово ее рассмешило. Улыбку она сдержать не смогла, даже прыснула в кулак, но Федор, полностью поглощенный реконструкцией замка, этого не заметил, и объяснять ничего не пришлось.

Вернувшийся из магазина Арсений застал их вдвоем, сидящих на полу в зале и сосредоточенно расставляющих по местам многочисленных обитателей нешуточной пластиковой конструкции. Федор, заметив отца, застывшего в дверном проеме и с какой-то блаженной детской улыбкой на лице наблюдавшего за ходом восстановительных работ, тут же вскочил и сиганул на шею Арсению.

Майя поднялась, одернув юбку. Успела заметить взгляд Арсения, скользнувший по ее коленкам, и подумала с неприязнью: «Вот ведь – сына обнимает, а сам на мои ноги пялится, козел!»

Молча протиснувшись мимо обнимающихся, она прошествовала на кухню, прихватив по дороге пакет с купленным куриным мясом. Настроение отчего-то испортилось, и тут же снова нагрянула тошнота. По всей видимости, и настроение, и наличие тошноты в это утро напрямую зависели от степени удаленности «босса».

Чем он дальше – тем лучше, и тем меньше проявляется токсикоз. Чем ближе – тем ужаснее она себя чувствует.

Может, попросить его, чтобы он снова ушел? Странно, и отчего это она его так невзлюбила? Ведь по большому счету он ей ничего плохого не сделал. А то, что слишком уж долго собирался в магазин – так ведь он и понятия не имел, как сильно у нее желудок скрутило! Если б знал – освободил бы, наверное, побыстрее квартиру от своего присутствия, чтобы дама могла остаться наедине с унитазом, в полной тишине и покое...

Достав из кармана мятную жевательную резинку, Майя сунула в рот сразу три пластинки и принялась усиленно двигать челюстями. Тошнота слегка отпустила, и она героически принялась за разделку куриного мяса.

Работодатель, определенно умеющий читать мысли на расстоянии, в кухне больше не появлялся. Лишь изредка доносились из комнаты голоса отца и сына, с восторгом обсуждающих планы на сегодняшний день. Потом заработал телевизор, зазвучала музыка из какой-то детской передачи. Пока жарились котлеты, Майя успела замесить песочное тесто для торта и даже раскатать его на коржи. Заглянувший в кухню Арсений улыбнулся довольной улыбкой, похвалил ее за оперативность и снова исчез из поля зрения.

Майя была благодарна ему за невмешательство. На самом деле, в ее состоянии варить на плите основу для заварного крема и при этом поддерживать светскую беседу было просто невозможно. Или одно – или другое, а еще лучше – ни то и ни другое, а третье.

Третье – бродить по квартирам в новостройке неподалеку от дома и вдыхать вожделенный запах свежей побелки...

В душе отчего-то нарастало чувство обиды. И, как ни старалась, заглушить его она так и не сумела. Покончив наконец с котлетами и установив в холодильнике огромное блюдо с тортом, покрытым шоколадной глазурью, она вышла из кухни, сухо отчиталась о проделанной работе, напомнила, что торт можно есть не раньше чем через пять-шесть часов, потому что он должен пропитаться кремом, забрала заработанные деньги, педантично отсчитала сдачу и вручила ее Арсению, несмотря на активные протесты с его стороны и уговоры «оставить на мороженое».

– Я не ем мороженое. Меня от него тошнит, – честно сказала Майя.

Прозвучало грубовато.

Арсений уставился на нее с удивлением, но ничего не сказал. Молча засунул сотню обратно в портмоне и проговорил: «Спасибо».

– Не за что. До свидания, – ответила Майя и вышла из комнаты.

Уже на пороге, обуваясь, она вдруг поняла, откуда взялось это чувство обиды.

Она обижалась на Федора! Более того, ревновала его к отцу! Вот ведь, так замечательно они общались целых полчаса, успели почти подружиться, а тут появился этот... этот отец. И все – как отрезало.

– До свидания, тетя Майя! – послышался громкий крик в тот момент, когда Майя уже почти закрыла за собой дверь. – До свидания! Спасибо!

– Не за что, – пробурчала она себе под нос, а вслух сказала: – С днем рождения!

Не став дожидаться лифта, быстро сбежала вниз по ступенькам. Вышла из подъезда, зажмурилась от яркого солнца – и вдруг рассмеялась. Над собой и над своими странными обидами.

Проходящий мимо пожилой мужчина подозрительно на нее покосился. Наверное, решил, что она сумасшедшая.

«И правильно решил!» – усмехнулась она мысленно и бодро зашагала к остановке.


До чего же странно складывается иногда жизнь!

Странно и неправильно.

Интересно, это только у нее, Майи Аксеновой, жизнь сложилась неправильно и странно, или это у всех так? Вот, например, сидит сейчас напротив нее в автобусе женщина средних лет. Женщиной ее можно назвать с большой натяжкой, потому что признаков женственности за давностью лет практически не осталось. Скорее существо женского пола в возрасте от сорока и до шестидесяти. Тетка. С огромным желтым пакетом на коленях, сквозь который просвечивают силуэты сдавленных со всех сторон картошкой и луком сосисок, сверху торчат сочные оранжевые верхушки первых весенних морковок. А пахнет от пакета почему-то сырой печенкой, и к этому запаху примешиваются еще десятки других. Тетка держит пакет крепко, двумя руками, прижимает к груди, всем своим видом давая понять: вот пусть только попробует кто-нибудь покуситься на эту ее драгоценную собственность. Уж она за эту собственность постоит – так, что мало не покажется. И видимо, весь смысл жизни этой женщины без возраста и признаков пола только и состоит в том, чтобы охранять пакет с продуктами. А глаза – тусклые, равнодушные, и мысли все на лице написаны. Мысли простые, нехитрые: как бы успеть за выходные все дела домашние переделать, щей наварить, белье перестирать, перегладить, а неплохо бы еще и накрахмалить, квартиру убрать, полы перемыть. А в понедельник – на работу. Нелюбимую, надоевшую за долгие годы. Вахтершей на проходной, санитаркой в больнице, в лучшем случае – инспектором отдела кадров или фасовщицей в магазине.

А ведь было когда-то этой тетке двадцать пять лет, продолжала свои размышления Майя. И не думала она, не гадала, что жизнь ее вот так безрадостно сложится. Мечтала наверняка стать телеведущей или стюардессой... Или, например, балериной, как мечтала Майя в детстве. А жизнь показала большой кукиш и превратила двадцатипятилетнюю девушку в тетку без возраста, которая теперь уже ни о чем не мечтает и от жизни никаких радостей не испытывает – одну только беспросветную, нескончаемую усталость... И ждет, наверное, когда уж она кончится, эта жизнь нескончаемая...

Несостоявшаяся стюардесса-телеведущая неодобрительно покосилась на Майю и многозначительно кашлянула. Майя отвела глаза, почувствовав легкий укор совести: в самом деле, ни к чему было пялиться на тетку так, будто она музейный экспонат, живая иллюстрация неправильно сложившейся жизни. Таких вот неправильно сложившихся жизней кругом – полно, хоть в банки укладывай и консервируй, как огурцы с грядки в урожайный год. Автобус ими битком набит. И даже симпатичная, не в пример тетке с пакетом ухоженная женщина с длинными, красиво уложенными волосами – и она тоже смотрит в окно с такой тоской, что вся ее ухоженность кажется лишь маскарадом. Защитным панцирем, чтоб никто не догадался, что внутри – все та же пустота несостоявшейся жизни.

Майя вздохнула. И угораздило же ее родиться на свет такой пессимисткой! Другая на ее месте в тетке с большим пакетом моментально разглядела бы счастливую и довольную мать семейства, только и мечтающую о том, как бы поскорее воссоединиться со своими домочадцами и накормить их вкусным обедом. А в женщине с красиво уложенными волосами – романтическую особу, пребывающую в состоянии легкой грусти от предстоящей недолгой разлуки с возлюбленным.

А Майя все видит в черном свете.

Нет, не всегда, конечно. Бывает, и очень даже часто, что в розовом.

Зато потом, по контрасту с розовым, черный цвет мира становится еще чернее.

И так – всегда. А сегодня – особенно. Почему именно сегодня – непонятно.

Хотя, если быть объективной, не так уж и ужасно складывается ее жизнь.

Да, мечтала в детстве стать балериной. Да, не получилось. Не взяли в балет из-за лишнего веса. И сбросить его Майя не могла, как ни старалась. Зато потом, в подростковом возрасте, когда началась гормональная перестройка организма, лишние килограммы исчезли сами, прихватив с собой еще несколько совсем нелишних. Но начинать заниматься балетом было уже поздно.

Да, хотела стать врачом. Хотела так сильно, что целый год просидела над учебниками, половину лета готовилась к экзаменам, даже на пляж ни разу в жару не вылезла. Мечтала поступить в медицинский – и поступила. И проучилась почти три года. И доучилась бы до конца, если бы...

Если бы не любовь эта дурацкая. Если бы не Гоша.

Вот ведь, до сих пор: стоит даже мысленно произнести его имя, и сразу дрожь в коленках, и сердце замирает, а на глаза слезы наворачиваются. Дура? Дура, давно доказано. Но от этого не легче.

Гошу она встретила три года назад, будучи студенткой третьего курса мединститута. Круглой отличницей, между прочим, несмотря на доказанное впоследствии полное отсутствие мозгов. Наверное, в то время они у нее все-таки были, а потом просто расплавились от испепеляющей страсти. Теперь ни мозгов, ни Гоши, ни института. Зато ребенок в животе и полная растерянность перед жизнью.

Игорь Отставнов был ни много ни мало сыном главы администрации Заводского района, в котором Майя проживала с детства. Единственным и горячо любимым сыном, которому было позволено абсолютно все. Они познакомились на концерте какой-то попсовой группы, куда Майя попала не по доброй воле, а из жалости к однокурснице, которая купила билет на этот концерт за сумасшедшие деньги, а сама накануне заболела тяжелой формой гриппа и пойти на концерт не смогла. Однокурсницу звали Аллочка Сазонова, за нее-то Майя и пострадала... Хотя тогда ей казалось, что это сама судьба заставила Аллочку купить билет на концерт, а потом наслала на нее тяжелую форму гриппа. Потому что если бы не купила Аллочка билет или не заболела, то Майя никогда бы с Гошей не встретилась. И это была бы катастрофа.

Они сидели на концерте рядом, и как-то неожиданно завязалась между ними беседа, а под конец они уже вместе прихлопывали и приплясывали, подпевали наугад, почти не зная слов и не разбирая их из-за жуткого качества фонограммы.

Но все равно было весело.

Игорь Отставнов принадлежал к тому типу мужчин, которых Майя тихо презирала. Насквозь брутальный, с внешностью кинозвезды и замашками владельца нефтяной компании размером с небольшое европейское государство. Без внешних признаков интеллекта, зато с развитой мускулатурой, с ног до головы упакованный в фирменные тряпки, стоимость каждой из которых сопоставима с ее стипендией за три года.

А с ним оказалось весело. Не нужно было рассуждать о высоких материях, зато можно было смеяться до слез. Хотя, как выяснилось впоследствии, о высоких материях с Гошей очень даже можно было поговорить. Несмотря на внешнюю брутальность, он оказался вполне начитанным товарищем и обладал недюжинными познаниями едва ли не во всех областях науки и искусства.

Все это выяснилось в первый же вечер, когда Гоша провожал Майю после концерта домой. Она уже тогда влюбилась в него без оглядки. Оставила номер своего телефона и, как героиня классического любовного романа, принялась мучиться от любовной истомы, ожидая звонка.

За те две недели она успела возненавидеть телефонный аппарат и саму себя. Практически забросила учебу и съела три упаковки валерьянки. Поставила на своей жизни крест. Собралась уходить в монастырь.

А потом он позвонил как ни в чем не бывало и предложил вместе уехать на море.

Причем – на Красное. И не на неделю и даже не на две, а на целый месяц.

Она согласилась не раздумывая. За несколько дней оформила заграничный паспорт и уехала в твердой уверенности: впереди ее ждет только счастье.

Так и оказалось. Ультрамаринового цвета море, прозрачное даже на самой большой глубине, стаи разноцветных рыб вокруг и нежное солнце – все это было лишь красивым фоном для их любви. Сумасшедшей и дикой – такой любви, которой ни в одном фильме Майя не видела, о которой ни в одной книге не читала.

Когда срок пребывания в стране закончился, Гоша продлил визу, и они остались еще на две недели.

Вернувшись из Египта – загоревшая до черноты и сильно похудевшая от бессонных ночей, Майя узнала, что из института ее отчислили.

По этому поводу она переживала ровно полчаса, а потом позвонил Гоша, и она снова стала счастливой.

– Ерунда, – весомо сказал он. – Если хочешь, в институте тебя завтра же восстановят. Один только звонок от моего папашки... Ты же понимаешь... Только – оно тебе надо?

– Не знаю, – неуверенно ответила Майя. Кажется, кроме Гоши, в тот момент жизни ей и правда было ничего не надо. Только одного ужасно хотелось – снова вернуться в Египет, снова оказаться вдвоем в целом мире...

– Значит, не надо, – все так же авторитетно заявил Гоша. – И правильно. Успеешь еще в институтах поучиться. Пока молодая – надо жить. Так что через полчаса я за тобой заеду – отправимся в ресторан отмечать твою свободу...

Ее жизнь в последующие два года была похожа на один сплошной, непрерывный праздник. За это время они успели еще два раза побывать в Египте, один раз – в Греции и один раз – в Испании. А потом Гоша заскучал.

Вернее, это случилось не сразу.

Майя, доставшаяся ему двадцатитрехлетней девственницей, воспринималась на первых порах сверх всякой меры искушенным в этих делах Гошей как подарок судьбы. Ему безумно нравилось наблюдать за тем, как из робкой и стыдливой старой девы она постепенно превращается в женщину, как она раскрепощается, становится требовательной и даже жадной. Он ощущал себя Великим Учителем, едва ли не Богом плотской любви, нашептывая ей на ухо свои желания, замечая, как розовеет от стыда ее теплая щека, и наслаждаясь, когда она, превозмогая стыдливость, робко включалась в любовную игру, сценарий которой он создавал каждый раз заново и каждый раз – исключительно для них двоих.

Но рано или поздно все заканчивается. Однажды поняв, что ему больше уже нечему учить свою пылкую любовницу, Гоша начал стремительно терять к ней интерес.

Он всегда шел по жизни легко, не останавливаясь и не растрачивая эмоции по пустякам.

Майя это знала. Только не могла предположить, что в категорию «пустяков» однажды попадет и она сама. И не верила, просто не хотела верить в то, что стала ему неинтересна. Разрыв был неминуем, а Майя все утешала себя мыслями о том, что Гоша просто устает на работе, что хандрит из-за разладившихся отношений с отцом, что на телефонные звонки не отвечает, потому что не слышит – ведь мобильник у него вечно работает в режиме вибровызова.

И еще множество оправданий она сумела придумать для Гоши. И наверное, придумывала бы их и дальше, если бы в один прекрасный день, как водится, ее не поставили перед фактом.

Факт имел место в Гошиной квартире, которую они снимал в центре города. Квартира считалась их «гнездышком». Естественно, от «гнездышка» у Майи имелся собственный ключ. События развивались, как в банальнейшем анекдоте, с той лишь разницей, что в отведенной незадачливому мужу роли рогоносца пришлось выступить ей самой. Она уезжала к матери – Анна Андреевна вот уже несколько лет жила на берегу Черного моря, в Ялте, куда настоятельно порекомендовали ей переехать врачи из-за состояния здоровья. Майя уехала в Ялту на неделю, но не выдержала и вернулась раньше. Причем сюрпризом.

Как оказалось, сюрприз ждал ее. Да еще какой, всем сюрпризам сюрприз! Двойной, если учитывать количество особ женского пола, извивающихся на широкой двуспальной кровати их уютного «гнездышка» в компании любвеобильного Гоши.

Даже теперь, вспоминая об этом, Майя иногда вздрагивала.

Тогда она бежала по улице, не помня себя, с одной только мыслью – умереть побыстрее. Какая-то женщина обнаружила ее на скамейке в парке и отвела домой. Напоила чаем, запихала в рот две таблетки снотворного и ушла, оставив номер своего телефона.

Майя ей так и не позвонила. Зато, проснувшись на следующий день, позвонила Гоше. И услышала в ответ на свой вопрос о вчерашнем:

– Милая, между нами все кончено. Разве ты этого еще не поняла?

А она-то ждала объяснений! Оправданий! Извинений! Она еще раздумывала, простить или не простить Гошу, и почти пришла к выводу, что простить придется, потому что жить без него она не сможет... Никак не сможет.

Оказалось, что выбора у нее нет. Придется жить без него, и никто у тебя не спрашивает, сможешь ты или не сможешь...

Неделю она провела одна взаперти в своей квартире. Отключила все телефоны и целыми днями лежала плашмя на диване, уставившись в потолок. Почти не вставала, а к концу недели поняла, что вставать уже практически не может – нет сил. Да и откуда им было взяться, если за семь дней, кроме литра апельсинового сока, найденного в холодильнике, она в рот ничего не брала?

«Вот и хорошо, – подумала тогда Майя. – Значит, еще несколько дней поживу – а потом умру». От этой мысли впервые за прошедшую неделю она почувствовала облегчение...

Но умереть ей не дали. В воскресенье заявились две подружки-однокурсницы, встревоженные долгим ее отсутствием и недоступностью телефона. Долго и настойчиво звонили в дверь. Майя не открыла бы, ни за что в жизни бы не открыла, если бы знала, что там, за дверью всего лишь подружки-однокурсницы...

Но подумала: а вдруг это он?

И поплелась к двери из последних сил. Открыла – и упала, потеряв сознание.

А очнулась уже в больнице, под присмотром врачей и все тех же подружек-спасительниц.

Очнулась живая. Да к тому же еще и беременная...


Новость сразила ее наповал. Она даже ощутила некоторую благодарность к спасительницам, которые не дали ей умереть. Нет, конечно же, не известие о том, что она скоро станет матерью, вдохнуло в нее жизнь. Ребенок сам по себе тогда не представлял для нее ценности. Ребенок как средство вернуть Гошу – вот что заставило ее снова ощутить вкус к жизни.

С надеждой она прожила еще три дня. Выписавшись из больницы, заскочила домой, привела себя в порядок и без предупреждения отправилась к Гоше.

Уж лучше бы, наверное, предупредила...

Новоявленный отец, ничуть не смущаясь присутствием при разговоре очередной своей полуобнаженной подружки, заявил, что отцом признавать себя не желает. Потому что он понятия не имеет, с кем она там, в Ялте, успела «перепихнуться».

Он закрыл дверь у нее перед носом, на прощание сухо бросив, чтобы не надоедала ему больше, не маялась дурью и сделала по-быстрому аборт.

Даже денег предложил – следует отдать должное его благородству.

Майя от денег отказалась. У нее оставались еще свои кое-какие сбережения, которые и решено было потратить на аборт.

И она бы его сделала. Непременно сделала бы. Если бы во время осмотра врач не сказал: особенности ее анатомического строения таковы, что при любом раскладе факт зачатия следует рассматривать не иначе как чудо.

Он так и сказал: «Чудо».

И не стал уговаривать Майю, чтобы она оставила ребенка. Решение пришло в самый последний момент, когда медсестра в строгом темно-зеленом хирургическом костюме и с маской на лице уже набирала в шприц раствор для наркоза.

В тот момент Майе вдруг показалось, что ребенок шевельнулся у нее в животе. Хотя, конечно же, на таком раннем сроке это было невозможно. Она знала, что невозможно, но слово «чудо» настойчиво звучало в сознании, не утихало, и она вдруг поняла, что не может, не имеет права уничтожить его, это чудо. Поднялась с операционного стола и сказала:

– Извините, я передумала.

Медсестра что-то недовольно проворчала себе под нос, а анестезиолог, хмурый пожилой дядька, у которого тоже за маской были видны одни только глаза, улыбнулся.

Теперь нужно было привыкнуть к мысли о том, что в ближайшем будущем ей предстоит стать матерью-одиночкой. Перспектива не из приятных, если учесть отсутствие образования, работы и не слишком высокие шансы трудоустройства из-за отсутствия опыта и наличия беременности.

Почти два месяца она потратила на безрезультатные поиски. Но время даром не теряла. Делала уколы и перевязки соседке по лестничной клетке, мыла по вечерам полы в детском садике, связала на заказ несколько джемперов и экономила на всем, на чем только можно было экономить.

На четвертом месяце малыш зашевелился по-настоящему. К этому времени она уже любила его, разговаривала с ним, называла его чудом, на ночь сказки рассказывала и понять не могла – как это ей в голову тогда пришло убить своего ребенка? Теперь при одной только мысли об этом она испытывала панический ужас.

Хотя при мыслях о будущем иногда приходилось испытывать похожее состояние.

Как она сможет вырастить ребенка – одна? О том, чтобы рассчитывать на помощь матери, и думать не приходилось. Анна Андреевна, работающая в Ялтинском краеведческом музее экскурсоводом, за свою работу получала не такие большие деньги, которых могло бы хватить на семью из трех человек. По-хорошему это Майя должна бы помогать уже матери, а не на помощь с ее стороны рассчитывать.

Рассчитывать приходилось только на себя.

И еще – чуточку, самую малость, в глубине души первое время она все-таки рассчитывала на Гошу. Понимала, что это глупо и даже мерзко, ругала себя за эти мысли, но все равно ничего не могла поделать. Думала – а вдруг он исправится? Поймет? Оценит?

«Оценит, как же», – тут же возражала сама себе, нахмурившись, и отгоняла мысли о нем. Ведь, если разобраться, никакой любви уже не осталось. А то, что было, может, и не любовь вовсе, а просто страсть, зов плоти, извечные хитрости маскирующегося либидо?

Да и какая теперь разница! Надо думать о себе. О себе и о ребенке. И кто сказал, что жизнь не сложилась? Разве ребенок – это не счастье? И с чего она вообще взяла, что с годами ей суждено превратиться в тетку с желтым пакетом, набитым овощами и сосисками? Не захочет – не превратится! Будет цветущей молодой женщиной. А окружающие будут смотреть на нее и на ее сына и думать, что Майя – его старшая сестра...


Майя спорхнула с подножки троллейбуса, едва не проспав свою остановку. Не зря говорила мама в детстве – эта ее вечная задумчивость до добра не доведет. Теплое майское солнце пряталось в молодой листве, заливая золотыми бликами чистый сухой асфальт и едва пробивающуюся сочную зелень на газонах.

От остановки до дома было всего лишь несколько шагов.

Майя прошла их едва не вприпрыжку, рассуждая о том, всем ли беременным женщинам свойственны столь резкие перепады настроения, или это все же свойство ее натуры? Кажется, до беременности она не была такой переменчивой. Или была? Она уже не помнила. И хотя всего-то четыре с небольшим месяца было ее беременности, иногда казалось, что она была беременной всегда. Или по крайней мере очень-очень давно. С детства.

А иногда казалось, что та, другая, спокойная, рассудительная и ни капельки не беременная Майя – вообще какой-то другой человек. Куколка, из которой появилась гусеница, недвусмысленно намеревающаяся в ближайшем будущем стать бабочкой и воспарить к небесам не хуже быстрокрылой птицы... И эту куколку она уже не помнит. Или просто делает вид, что не помнит, потому что ничего хорошего по большому счету вспомнить не может...

Куколки, гусеницы, бабочки, птички... Майя усмехнулась. Привычно скрипнул в замке ключ.

– Вот мы и дома, – сказала она, обращаясь к ребенку, который тут же отозвался, скользнув ножкой внутри живота. Или ручкой? Поди разберись, где у него там ручки, где ножки. Да это и не главное. Главное – он ее слышит и понимает. – Сейчас обедать будем. Или завтракать? Кажется, мы с тобой сегодня не завтракали... Ну ничего, сейчас быстренько наверстаем упущенное.

На кухне в полупустом холодильнике оставались еще помидоры, огурцы и огромный пучок зелени, завернутый в мокрый полиэтиленовый пакет и наверняка прекрасно сохранившийся. Помидоры – тепличные, непонятного цвета, полупрозрачные, совсем не пахнущие помидорами, – в последнее время были практически единственной пищей, которую Майя принимала с удовольствием. Зелень и огурцы щедро добавляла в салат из благородных, но никак не вкусовых побуждений, а из-за большого количества содержащейся в них фолиевой кислоты, которая была в ее состоянии жутко полезной. Майонез в холодильнике в принципе отсутствовал как продукт вредный и вызывающий жуткие приступы тошноты, салат заправлялся исключительно растительным маслом, рафинированным до последней степени отсутствия вкуса и запаха.

Кроме пресловутой фолиевой кислоты, в такой еде особого проку, естественно, не было. Но по окончании трапезы вдогонку салату проглатывалась волшебная таблетка – 12 витаминов и 17 минералов, и Майя заканчивала трапезу с приятным чувством исполненного долга.

До каких пор это будет продолжаться – непонятно. Врач, Ираида Степановна Галибина, старой закалки гинекологиня из консультации по месту прописки, сказала, что затянувшийся токсикоз – явление редко встречающееся и не слишком предсказуемое. Может закончиться совершенно внезапно, без видимых причин, а может не отпускать еще долго, поэтому на всякий случай посоветовала Майе набраться терпения и побольше бывать на свежем воздухе. Правда, не объяснила, где отыскать свежий воздух в промышленном районе загазованного города. Разве что в кислородном баллоне?

– Ничего, – продолжила Майя беседу, проглотив таблетку и запив ее огромной кружкой крепко заваренного и почти не сладкого чая. – В эти выходные не получилось, работа подвернулась. Зато в следующие – непременно на дачу к Масловым поедем. На целую субботу и воскресенье. А еще лучше – вообще в пятницу вечером уедем и будем целую ночь спать на веранде, на свежем воздухе под теплым одеялом. Эх, надышимся! На неделю уж точно хватит, а там – посмотрим. Договорились?

Масловы были соседями сверху, которых Майя знала и любила с самого детства. Александра, или попросту Шурка, дочка тети Вали и дяди Жени Масловых, была Майиной ровесницей, самой давней и самой близкой на свете подругой, а масловская дача – местом самых ярких детских воспоминаний. Росли они как сестры, и родители были почти общие, только папа один на двоих, потому что у Майи своего отца никогда не было. Но на даче у Масловых были своя собственная крошечная комнатка, своя собственная полка с книгами и даже личный туалетный столик. Масловы уехали на все лето на дачу еще в начале месяца, регулярно звонили и звали Майю, а она все обещала, но никак не могла выкроить время из-за работы.

– Ну ничего, теперь-то уж точно поедем, – пообещала она. – Жаль только, Шурки не будет.

Шурка в отличие от Майи была не дурой, поэтому после окончания школы уехала в Москву, поступила там в институт, получила уже профессию, а полгода назад вышла замуж за преуспевающего московского бизнесмена. К тому же еще и по любви. И тоже уже ждет ребенка. При этом ей не нужно беспокоиться о том, чем она этого ребенка будет кормить...

– Кстати, о птичках! – Сложив в раковину посуду, Майя вспомнила, что забыла самое главное.

А самым главным в ее жизни было сейчас заработать побольше денег.

Как можно больше денег. Чтобы хватило потом, когда она уже не сможет временно их зарабатывать, на жизнь. На пеленки, памперсы, соски, бутылочки, игрушки, визиты к врачу, на фрукты и всякие непредвиденные обстоятельства... Мало ли что может случиться в жизни? Нужно быть готовой ко всему.

Зарабатывать деньги, неистово и одержимо, она начала сразу же после того, как сбежала из операционной, приняв решение оставить ребенка. Достала из верхнего ящика забытый крючок и несколько клубков симпатичной меланжевой пряжи, из которой больше года назад собиралась связать для себя кофточку. За два вечера связала джемпер, позвонила старой маминой подруге, которая имела свой собственный магазинчик готовой одежды, и попросила помочь «с реализацией».

Джемпер купили на следующий же день.

Получив деньги, Майя решила хранить их в коробке с зефиром.

Теперь коробочка жила в морозильной камере под кодовым названием «первая коробка». В этой первой коробке лежала валюта. Раз в месяц Майя регулярно обменивала заработанные рубли на евро, в нерушимость которого искренне верила, и перекладывала в первую коробочку из коробочки номер два, с рублями.

Морозильная камера в качестве места хранения самой ценной коробочки была выбрана путем долгих и мучительных раздумий. Можно было, конечно, хранить деньги в банке, как делают все нормальные люди, живущие в цивилизованном мире. Но хранить по старинке, в «чулке», почему-то казалось надежнее. Во-первых, деньги всегда под рукой – это на случай непредвиденных обстоятельств. Достал из морозилки зефирную коробочку – и вот они, не нужно никуда за ними ехать и еще, не дай Бог, стоять в очереди. Во-вторых, не придется платить проценты за обналичку. А в-третьих, что тоже оказалось немаловажно, можно хоть каждый вечер доставать коробочку из морозильной камеры и пересчитывать холодные купюры... Ну и пусть со стороны это выглядит смешно. Никто же не видит! А ей процесс пересчитывания денег, может быть, греет душу...

В морозильной камере у Майи ничего, кроме зефирной коробки, не было. И даже если в дом проникнут грабители, рассуждала она, ведь не станут же забирать у девушки последнюю коробку зефира? Или все-таки станут? Это, наверное, смотря какие грабители ей достанутся... Не всем же грабителям, наверное, свойственна необходимая в данной ситуации степень галантности... На всякий случай она всегда клала коробку так, чтобы сразу было видно дату изготовления. Дураку понятно – зефир давно просроченный. Кому нужен просроченный замороженный зефир?

Вторая коробка, с рублями, хранилась в шкафу с постельным бельем, на самой верхней полке. В этой коробке было гораздо меньше денег, но за них она постоянно тревожилась. Что и говорить, место для хранения было банальным. Отыскать деньги – раз плюнуть, только сбрось вниз с полки стопку простыней и наволочек, вот и вся недолга...

Пожалуй, все-таки следовало перепрятать эту коробку.

Вот только куда?

Вопрос был из категории высшей сложности.

Достав из кошелька заработанные тяжким кулинарным трудом четыреста рублей, Майя бережно сложила их в стопочку, рядышком с другими сотенными купюрами. Да, в этом месяце ей удалось заработать не так уж много. Хотя от месяца прошла пока еще только половина. И унывать не стоит, потому что две новые кофточки почти довязаны, три другие уже успешно продались и превратились в желанные купюры, которые нужно только пойти забрать... И станет майская стопочка денег уже не такой тоненькой, а впереди еще целых две недели, можно еще кучу кофточек навязать, и три заказа на праздничные торты у нее уже есть, и еще заказы будут непременно, и курс пенициллина у старушки соседки еще не закончился, хотя это уж совсем маленькие деньги, которые и в коробочку не положишь... Так, на мелкие текущие расходы...

В общем, все не так уж и плохо, утешила себя Майя, закрывая коробочку номер два и тщательно перевязывая ее капроновым шнуром. Но мысль о том, что деньги спрятаны не очень надежно, по-прежнему ее тревожила. В поисках нового тайного места для хранения нажитых тяжким трудом сбережений она задумчиво бродила по квартире, переходила из комнаты в комнату, некоторое время потопталась в ванной, но потом снова начала колесить прежним маршрутом.

И вдруг остановилась как вкопанная перед дверью на лоджию.

Старый бабушкин шкаф! Ну конечно же, и как она сразу не догадалась!

Шкаф стоял на лоджии уже много лет и был завален разнообразным хламом. Целая куча «раритетов», припахивающих нафталином, которые давно уже не нужны, но выбросить жалко, а отдать некому. Школьные тетрадки, в которых Майя-первоклассница рисовала нетвердой рукой первые закорючки. Школьная форма, в которой она пошла в первый класс, – коричневая еще, с белым и с черным фартуками, которые отменили уже на следующий год. Подшивка журналов «Здоровье» за 1972 год с огромным количеством полезных советов на все случаи жизни...

И много чего еще было в этом шкафу. Всего и не упомнишь. Последний раз его разбирала мама, а мама здесь не живет уже почти пять лет...

Самым главным достоинством этого тяжелого, покрытого выцветшей и местами полопавшейся красноватой полировкой шкафа в данном случае было отнюдь не его содержимое. Все дело было в том, что шкаф запирался на ключ! И замок был необычный, какой-то странной конфигурации.

Замечательной конфигурации, мысленно добавила Майя. Именно такой, которая современному взломщику окажется не по зубам. Этот старый шкаф вполне сгодится на роль сейфа... При желании, конечно, замок можно вырубить топором, но это ведь сколько шума будет! Лоджия выходит во двор, а во дворе на скамейке практически в любое время суток сидят бдительные старушки... И нужно быть полным идиотом, чтобы рисковать своей свободой ради какого-то старого, пыльного, заброшенного шкафа, в котором ничего, кроме хлама, и нет...

Похвалив себя за находчивость и поругав за то, что раньше не сообразила про шкаф, Майя отыскала в тумбочке необычной формы ключ и отправилась на балкон устраивать хранилище для «клада». Полки в шкафу, как и ожидалось, были до отказа забиты пожелтевшими стопками журналов и тетрадей. На самой верхней полке лежали одежда и клубки шерсти, оставшиеся еще от бабушки.

«Вот и отлично», – подумала Майя, решив, что такое загромождение ей только на руку. Чихнула пару раз, поморщилась от стойкого запаха пыли и старой бумаги и принялась выгружать с самой верхней полки круглые серые клубки и старые платья. Насколько бы надежным ни казалось место для хранения денег, все же лучше не оставлять коробку на виду, а засунуть подальше для верности.

Нутро у шкафа было глубоким и очень вместительным. Стоя на цыпочках, кончиками пальцев она захватила конец какой-то старой кримпленовой юбки и облегченно вздохнула: наконец-то полка свободная. Еще раз приподнялась, пошарила рукой, пытаясь дотянуться до самой глубины.

Возле стены еще что-то лежало. Судя по всему, книга или какой-то толстый журнал. А может быть, тетрадка.

Это показалось ей немного странным: вещи в шкаф укладывала мама, а мама всегда была очень педантична в этом отношении. Книги и журналы имели в шкафу свою собственную, отдельную полку и ни в коем случае не должны были находиться на полке с вещами и старой шерстью. Это называлось беспорядок, а беспорядок мама очень не любила и всегда с ним боролась. Если бы на полку с одеждой журнал или тетрадку положила Майя, это было бы другое дело.

Но Майя не имела к этому шкафу никакого отношения. И если бы она положила на полку журнал или тетрадку, мама точно бы это заметила и непременно отругала бы ее, как в детстве, несмотря на то что Майя давно уже стала взрослой.

Все это было немного странно и интересно. Майя придвинула к шкафу низкую табуретку, забралась на нее и извлекла с верхней полки обыкновенную старую тетрадку толщиной в девяносто шесть листов в сером клеенчатом переплете. Кажется, несколько таких тетрадей у нее было во время учебы в институте. «Наверняка какие-нибудь лекции по анатомии или психологии», – подумала она с некоторым разочарованием. И зачем это, интересно, понадобилось маме хранить в старом шкафу ее институтские лекции? Да еще к тому же прятать их на верхней полке со старой одеждой?

Но тетрадка оказалась совсем не институтской. Майя поняла это сразу же, как только присела на табуретку и открыла первую страницу, исписанную ровным и очень мелким, бисерным почерком. Таким знакомым почерком...

Тетрадка оказалась маминой.

Прочитав несколько первых предложений, Майя сразу же поняла, что это дневник. Хотя, судя по тому, что даты записей нигде не были проставлены, это был даже не дневник, а воспоминания... Или, может быть, даже рукопись...

Неприятное чувство осознания того, что она делает сейчас что-то недозволенное и неприличное, заставило ее на миг оторваться от исписанной страницы. Но только на миг. Возможно, если бы первые строки этого странного послания к самой себе оказались бы другими, Майя закрыла бы дневник, справившись с болезненным любопытством.

Но, прочитав эти строчки, она уже не могла остановиться, поняв, что они обращены именно к ней...


Нет, я пишу это не для тебя. И даже не для себя, наверное. Может быть, я пишу это для своей дочери... Для нашей дочери, которая имеет право знать, что была рождена в любви.

Я пишу для нее, но обращаюсь все же к тебе. Я просто привыкла за долгие годы разговаривать с тобой мысленно. Наверное, в этом все дело.

Ты помнишь тот день, когда мы встретились?

С тех пор сто лет прошло уже, кажется. Может быть, и не сто, а долгих двадцать, но для меня они были как двадцать длинных, нескончаемых жизней, двадцать мучительных казней, каждую из которых пришлось пережить, перетерпеть до самой последней ее капли и все-таки снова остаться живой, и снова без тебя.

С утра было пасмурно, и я расстроилась, увидев серое небо и почерневшую воду. Вода и небо слились воедино на линии горизонта, образовали вокруг замкнутое и давящее пространство. Собирался дождь. Дождь я всегда любила, но в тот день он оказался совсем некстати. Это был последний день отпуска, в сумке лежал уже обратный билет на поезд, и мне очень хотелось в этот последний день насладиться еще раз солнцем, теплой водой и солеными брызгами.

Я мечтала о море с детства, но впервые увидела его в двадцать с лишним лет, выкроив две недели из напряженного рабочего графика и отправившись «дикарем» в Крым, в тихий поселок Мисхор, что в семидесяти километрах от Ялты. Я влюбилась в море с первого взгляда – в его прохладную синеву и соленый запах, в ракушки и камешки, которыми усыпан сероватый песок у кромки воды, в белые кудри волн и крики взволнованных птиц. Увидев все это, я подумала, что в прошлой своей жизни наверняка была рыбой... Или, может быть, птицей, летающей над морем. Или просто травинкой, тоненьким и кудрявым стебельком, счастливо и спокойно колышущимся на самом донышке.

А может быть, я была просто запахом моря.

Шумом моря.

Или была его цветом.

Я была как-то связана с ним, это точно.

Едва увидев его, я сразу почувствовала, что вернулась туда, где когда-то была моя стихия. Каждая ракушка, лежащая на берегу, узнавала меня, песок поскрипывал под ногами, что-то шепча, а волны тихо радовались, касаясь моих ступней короткими и нежными поцелуями.

Дождь в последний день был совсем некстати. Почерневшее море казалось чем-то рассерженным и даже опасным. Это незнакомое ощущение страха перед морем немой болью отдавалось в груди, и мне казалось, что это фантомная боль, вернувшаяся ко мне из моей прошлой жизни в наказание за то, что когда-то я отреклась от своей стихии. Как Русалочка из сказки – оставалось только попытаться вспомнить, во имя чего было совершено это дикое отречение.

Оно сердилось, как будто не хотело меня отпускать.

«Зачем, ну зачем этот дождь?» – тихо шептала я, медленно прогуливаясь вдоль кромки воды. Волны шумно разбивались о берег, с ног до головы обдавая солеными брызгами. Налетел холодный ветер, и я совсем продрогла в своем мокром платье, прилипшем к телу, как тонкая корка соленого льда.

Пляж был как раз напротив пансионата, но я не любила пляж и почти никогда там не купалась, разве что поздно вечером, когда находиться в отдаленных местах становилось опасным. Уже в первый день отдыха я отыскала и полюбила тихое укромное местечко в небольшом ущелье над песчаным обрывом. Вода здесь была всегда светлая и прозрачная, стаи мальков кружились у берега. Их чешуйчатые спинки светились под водой маленькой золотистой радугой, и каждая чешуйка отражала солнечный свет по-своему, отливала то синим, то зеленым, то ярко-розовым...

Но главное – здесь, в отдалении от пляжных баров и дискотек, совсем не было людей. Я приходила всегда на рассвете, раздевалась и некоторое время сидела на большом валуне, любуясь игрой красок, впитывая в себя каждый звук, цепенея от прикосновений ласкового соленого ветра.

Это было МОЕ СОБСТВЕННОЕ место.

Поэтому я очень удивилась, когда в свое последнее непогожее утро на море увидела вдруг на этом месте тебя.

Нет, не удивилась даже. Я была возмущена и дико расстроена. Я готова была кричать и топать ногами, лишь бы побыстрее остаться снова одной, наедине с морем, которому я принадлежала.

Ты оказался третьим лишним, совершенно ненужным. На небе хмурились тучи, угрожая вот-вот пролиться ледяным дождем.

Все это было ужасно. Мне даже некуда было присесть, потому что ты сидел на МОЕМ камне.

Я остановилась в двух шагах, не зная, что делать. Тебя было трудно рассмотреть в лучах солнца – оно слепило глаза, и я видела лишь черный силуэт мужчины, который сидел, склонив голову набок, и смотрел вдаль, не замечая ничего вокруг. Ты даже не заметил моего появления.

Не знаю, сколько времени это продолжалось, только вдруг где-то совсем близко вскрикнула чайка, и ты повернулся, чтобы увидеть ее, а вместо чайки увидел меня – босую, в мокром платье, с лицом, как у злого волчонка, обнаружившего незваных гостей в родительском логове.

– Привет, – сказал ты.– Не возражаешь, если я посижу немного здесь, на твоем камне?

Мне сразу понравился твой голос, но я не хотела себе в этом признаваться. Человеку в принципе несвойственно признаваться в симпатии к врагу. А в тот момент для меня ты был настоящий враг, который вторгся на мою территорию без объявления войны.

– Нет, – сказала я. – Возражаю. И откуда вы знаете, что этот камень – мой? Следили за мной, что ли?

– Нет, – ответил ты. – Просто это написано у тебя на лице. И давай уж сразу будем говорить друг другу «ты».

Я передернула плечами: еще чего! Я вообще не собиралась с тобой ни о чем разговаривать и всем своим видом давала понять это.

– Не злись, – сказал ты. – Лучше иди сюда и сядь рядом. Я расскажу тебе о море. О море и... о тебе. Ты ведь, наверное, не знаешь, что раньше море было твоим домом, потому что ты была Русалкой?

Я удивилась, услышав эти слова, и неуверенно пробормотала в ответ:

– Русалок не бывает.

– Бывают. То есть сейчас их уже нет. Ты была последней Русалкой в этих краях.

– В вашем возрасте пора бы уже начать читать что-нибудь посерьезнее сказок Андерсена. – Я усмехнулась, но сердце забилось сильнее, потому что я не могла понять: откуда ты ЭТО про меня знаешь?

Ведь я сама прожила на свете почти двадцать лет, а узнала – только теперь.

– Все это глупости. Только сказки достойны того, чтобы их читали и перечитывали – снова и снова. Только сказки. А все остальное, поверь, не имеет никакого значения. Иди сюда, ближе. Сядь рядом. Не бойся, я не причиню тебе зла.

Моя злость куда-то испарилась – отчасти, возможно, потому, что я была очарована твоим голосом. Я подошла и смогла наконец рассмотреть тебя – ты оказался большим, смуглым и черноглазым. Взгляд у тебя был цыганский, и волосы на голове слегка кудрявились, как шерсть у ягненка. Блестели и казались очень мягкими. Мне понравились твои волосы, даже захотелось их потрогать.

Но я сдержалась, села рядом и стала молча наблюдать, как поднимается из-за черных туч, заполонивших горизонт, ярко-красный диск солнца.

– Сегодня будет страшный дождь, – сказал ты, разглядывая облака с какой-то неуместной нежностью во взгляде.

– Ты обещал рассказать... Про меня, – напомнила я, почему-то уже поверив, что ты расскажешь что-то очень важное.

– Ах да. Последняя Русалка. Тебя звали Арзи...

– Арзи? Странное имя! Не русалочье!

Имя мне на самом деле не понравилось, я даже захотела попросить тебя, чтобы ты придумал другое.

Все равно ведь все это неправда.

Хотела попросить – но не попросила. Что-то меня остановило. Сама даже не знаю что.

Ты улыбнулся в ответ.

– Русалкой ты стала уже потом. А сначала была просто девочкой. Да, ты не любила это имя. И даже часто не отзывалась на него, когда была маленькой, надеясь, что взрослые устанут звать тебя этим именем и придумают тебе другое.

Здесь, на крымском побережье, в маленькой деревушке Мисхор твой отец выращивал виноград и персики. Абу-ака его звали, и больше всех на свете он любил свою красавицу дочку. Черноокая Арзи была прекрасна, как утренний свет. Ее длинные черные волосы, заплетенные в сорок тонких косичек, сбегали по плечам до самых колен, струились вниз, как струятся тонкие ручейки в потоке горной речки. Глаза у Арзи были черными, как ночное небо над цветущими в садах яблонями, губы – пурпурными, как спелые вишни, а нежные ее щеки были румяными, как персики...

Я сидела, притихшая, и зачарованно слушала сказку. И странное чувство росло внутри меня – я словно бы вспоминала все то, о чем ты рассказывал, и так ясно видела и себя саму, и всех, кто меня окружал, и отца своего, и даже виноград в саду...

Мне стало страшно от этого, и я хотела даже попросить тебя остановиться – но не смогла вымолвить ни слова, как будто губы мои кто-то слепил невидимой клейкой лентой, наложив печать молчания...


– Все село любовалось прекрасной Арзи, и даже из других деревень люди часто приходили смотреть на девочку, узнав от других людей о ее необыкновенной красоте. Но недобрый глаз положил на красавицу Арзи хитрый и старый купец Али. Поговаривали, что вместе с товарами на кораблях своих провозил он в Стамбул редких красавиц и продавал их за несметные сокровища турецким шахам в их гаремы...

Шли годы, красавица Арзи подрастала и с каждым днем становилась все прекраснее. Настал день, и превратилась она в прекраснейшую из женщин, о которой теперь мечтали, засылая каждый день сватов в дом к Абу-ака, все мужчины в округе. Молодые и старые, бедные и богатые – каждый хотел привести в дом красавицу жену и разделить с ней супружеское ложе.

Однажды, прогуливаясь возле фонтана, повстречала красавица Арзи молодого и веселого парня из соседнего села. И с того дня поселился он у нее в сердце, и ни о ком другом уже не могла думать девушка, только с ним одним мечтала разделить жизнь свою, стать ему верной женой.

Настал день, и прислал возлюбленный юноша сватов в дом Абу-ака. Подумал было отец, что не хочется ему отдавать любимую дочь свою в чужое село, но по одному только взгляду прекрасной Арзи понял, как сильно она мечтает стать женой этого юноши, и дал свое согласие.

Накануне свадьбы рано утром, до рассвета, встала Арзи и тихонечко вышла из дома, чтобы попрощаться с морем и любимым фонтаном. С медным кувшином в руках спустилась она к струящейся горной речке и подставила его под прохладные струи воды. Тихо напевая, раздумывала прекрасная Арзи о том, как сложится жизнь ее вдали от родного селения. Жалко было расставаться с отцом, но без возлюбленного жизни своей она не мыслила.

И не подозревала несчастная Арзи, что в это время за ней неотступно наблюдает пара грозных очей...

Послышался вдруг легкий шум, и две руки крепко обхватили Арзи. Закричала она, но крепкие большие ладони заткнули ей рот, накинули на голову темный плащ, а сверху связали веревками.

А когда прибежали на крик односельчане и несчастный Абу-ака, было уже поздно. В трюме купеческого судна красавица Арзи плыла в Стамбул, чтобы стать наложницей самого турецкого султана.

Тосковали о бедной девушке все жители деревни. Больше всех убивались отец родной и жених нареченный. А фонтан, у которого повстречала Арзи своего суженого, зачах...

Тосковала и несчастная Арзи по родному дому, по отцу, по суженому...

Вскоре родила она девочку. Но ребенок не принес облегчения ее душе. Ровно через год после того, как разбойники силой увезли ее в далекий край, поднялась Арзи с ребенком на угловую башню султанского сераля и бросилась в пучину Босфора.

И в тот самый вечер, когда это случилось, жители деревни увидели, как к фонтану у берега Мисхора подплыла печальная Русалка с младенцем на руках. И с тех пор каждый год в тот же самый день подплывала Русалка Арзи к берегу и сидела у фонтана, глядя печальным взором на родную деревню. И потом, опустившись в морские волны, исчезала в них до следующего года...


Ты замолчал и долго смотрел на море, вдаль, словно надеясь разглядеть в темных волнах ту самую русалку...

– А юноша, ее нареченный? Что с ним стало? – спросила я напряженно, чувствуя, что твой ответ для меня очень важен.

Ты вздрогнул, услышав мой голос, как будто совсем не ожидал увидеть меня здесь. Долго и пристально смотрел в глаза, потом грустно улыбнулся и тихо сказал:

– А что юноша? Юноша погрустил и женился на другой.

– Но почему? – Мне стало больно от этих слов. – Ведь он любил Арзи! Ведь это легенда, а в легендах все должно быть по-другому...

– Он любил Арзи, – согласился ты, по-прежнему улыбаясь. – Но ту, другую девушку, он любил тоже...

Я едва не плакала, а ты смотрел на меня и смеялся. Потом сказал:

– Глупышка. Да что с тобой? Эту легенду здесь все знают, неужели ты ее ни разу не слышала? И фонтан этот на набережной до сих пор стоит, и бронзовая Русалка с ребенком на руках из воды поднимается... Не ездила, что ли, на экскурсию по городу?

– Нет. – Я закусила губу, чтобы не расплакаться. – Не ездила. Я весь отпуск здесь провела, у моря. Мне море важнее, чем экскурсии.

Ты кивнул, соглашаясь. Но смотрел по-прежнему с насмешкой.

– Странная ты... И... хорошая очень. У тебя глаза необыкновенные. Ты правда похожа на русалку.

Я отвернулась и тихо сказала:

– Если бы я на самом деле была Русалкой, ни за что в жизни не согласилась бы променять жизнь под водой на земную жизнь.

– Не зарекайся. Ведь сейчас ты здесь. А значит, тому есть причина.

– Да, сейчас я здесь, – задумчиво повторила я. – Но для чего? Для чего я покинула море?

– Как знать? Возможно... Возможно, для того, чтобы встретить меня.

Ты говорил правду – но тогда я этого еще не знала...

Усмехнувшись твоим словам, тихо сказала:

– Жаль, не получится увидеть Русалку. Я сегодня вечером уезжаю...

– Жаль, – согласился ты и взял меня за руку. – А может быть, останешься? На три дня всего, а потом вместе поедем... Останешься?

– Нет, – сказала я. – Не останусь.

– Останешься. Вот увидишь.


Двадцать лет уже прошло, а я так отчетливо помню этот день, как будто все случилось только вчера. Дождь застал нас на берегу. Молнии сверкали на почерневшем небе хищными желтыми змеями. Ты прижимал меня к себе, украдкой целовал мои мокрые волосы, а я все делала вид, что ничего такого не замечаю. Это была такая игра, и мне она ужасно нравилась. Только хотелось большего, нестерпимо хотелось, и тогда я сама подняла мокрое лицо и нашла в сверкающей яркими бликами темноте твои губы. И прежде чем поцеловать тебя, прошептала:

– Останусь...


Я и в самом деле осталась с тобой – на три дня.

Такой короткий срок был у нашей любви.

А потом наступила разлука.

Я знала о ней. Предчувствовала ее, ощущая невидимой тенью. Она была рядом с нами – пряталась в парке под каштанами, за большими валунами на морском берегу, под окнами гостиничного номера, где мы любили друг друга так, как будто каждый раз был последним.

Провожая меня на вокзале, ты сказал, пряча глаза:

– Хочется, милая, сказать тебе, что мы скоро увидимся. Хочется сказать, что мы будем вместе всегда. Только я не могу...

– Почему? – спросила я, глотая слезы. – Ведь ты любишь меня, я знаю. И не думай даже меня обмануть, не получится. Не смей говорить, что не любишь...

– Люблю. Люблю тебя, Анечка. И всегда буду любить. Жаль, что мы поздно встретились с тобой...

– Но почему? – снова спросила я, на этот раз отчаянно, почти плача. – Даже если ты женат...

– Да, я женат. Извини, что не сказал тебе сразу. Я женат на замечательной девочке... На маленькой и хрупкой девочке с очень больным сердцем. У нас есть ребенок. И... я люблю ее, Аня.

«Он любил Арзи, – сразу же вспомнила я твои слова. – Но ту, другую девушку, он любил тоже...»

И мне вдруг стало ясно – у тебя два сердца.

Но одно из них – то, которое главное, – принадлежит не мне...

Мой поезд уже дал гудок к отправлению. Глотая слезы, я заспешила к своему вагону. Ты догнал меня, схватил за плечи и прижал к себе так, что у меня хрустнули косточки.

– Прости, – прошептал, покрывая мелкими торопливыми поцелуями лицо, шею и залитые слезами глаза. – Прости меня, моя любимая... Я должен быть с ней... Иначе нельзя. Но я всегда буду любить тебя. Буду любить и помнить мою девочку... Мою Русалку...

Я вскочила на подножку, а ты вдруг достал из кармана и протянул мне половинку большой перламутровой раковины.

– Возьми. Это я нашел на берегу в тот день, когда мы познакомились. Вторая половинка у меня. Кто знает, может быть, когда-нибудь...

Я сжала свою половинку в ладони.

А дальше случилось невероятное. В моей руке раковина будто вспыхнула, и на короткий миг мне показалось, что я сжимаю в ладони горящий уголь...

Вскрикнув, я разжала пальцы, и раковина упала вниз, на железный пол вагонного тамбура. Следом за ней упало вниз и перестало биться мое сердце – я вдруг поняла, что по неосторожности могла бы потерять твой подарок. Наклонилась и быстро подняла раковину, ни на секунду не побоявшись снова обжечься.

Страх потери оказался во сто крат сильнее страха физической боли.

– Может быть, когда-нибудь... – тихо повторил ты, и я заметила, как в твоих глазах сверкнули слезы.

Поезд, громыхнув колесами, сдвинулся с места. Ты еще долго шел рядом, потом бежал. Мы не могли сказать друг другу ни слова, потому что нет на свете таких слов, которые сумели бы передать все то, что мы тогда чувствовали.

Слова были лишними.

Уже потом, когда я совсем потеряла тебя из виду, ко мне подошла проводница и попросила освободить тамбур, потому что находиться в нем при открытой вагонной двери было опасно.

Я не поняла ни слова из того, что она мне говорила, но послушно отошла в сторону, повинуясь интонации ее голоса.

Оказавшись в своем купе, я присела у окна и долго смотрела на мелькающие перед глазами стволы деревьев и серые облака на далеком горизонте, сливающемся с морем, которое меня не простило.

Теперь я знала: это оно, море, придумало для меня такое изощренное наказание, такую немыслимую пытку. Это оно заставило меня узнать, что ты есть на свете, полюбить тебя и потерять – навсегда. Соединило и тотчас разъединило две половинки одного целого, раскидало по миру, как обломки погибшего корабля, как две песчинки из своего подводного царства...

Свою половинку раковины я еще долго сжимала в ладони. Пальцы затекли, стало ломить в суставах. Я разжала их и почти не удивилась, увидев на ладони длинную красную полоску – след от ожога.


Коробка со сложенными в аккуратную стопочку сотенными купюрами стояла рядом, на полу.

Майя про нее совсем забыла.


День в офисе компании «Ваш дом» обычно начинался суматошно.

Арсений, едва успевая забросить Федора в школу, всегда появлялся в офисе именно в тот момент, когда его меньше всего ждали. И это было странно, потому что появлялся он каждый день в одно и то же время, с максимальной разницей в пять минут, но на лицах у женской половины коллектива, распивающей традиционный утренний кофе и щебечущей, как стайка весенних воробьев, в приемной, при виде директора всегда появлялось недоумевающее и немного виноватое выражение.

Создавалось такое впечатление, что они его и не ждали вовсе. Как будто его вчера только похоронили, в землю закопали, траурные речи сказали, как полагается, а он взял наплевал на все, воскрес – и снова приперся на работу. С ума сойти можно.

«Странный народ», – хмуро подумал Арсений. Или, может быть, все это ему просто кажется? Может, просто нервы подлечить надо?

– Здравствуйте, Арсений Афанасьевич, – отчеканивая каждую букву его имени-отчества, пролепетала полногрудая Ляля Воробьева, менеджер отдела маркетинговых исследований, и уставилась на него не мигая.

Нестройный хор женских голосов подхватил ее соло.

Арсений вздохнул. Уволить их всех к чертовой матери, что ли? А если не всех, то хотя бы половину... Бабы, они и есть бабы, даром что менеджерами да бухгалтерами зовутся, все равно по телефону чирикают и сплетни на хвостах разносят.

Хотя, с другой стороны, кого увольнять-то? Лялька Воробьева, к примеру, хоть и пялится в любую свободную минуту в зеркало, но дело свое знает. Сотрудник она бесценный, без нее маркетинговый отдел зачахнет как пить дать. Ирка Жарикова хоть и производит впечатление меланхоличной девицы, но бухгалтер отличный, премиальные свои не зря получает... Ирке Жариковой, пожалуй, нужно даже зарплату прибавить, она заслужила... А Тома Шведова – великолепный технолог, ее никому ни за какие деньги отдавать нельзя...

Есть еще Ася Борисова, секретарь... И Асю тоже не уволишь так просто, потому что... потому что...

– А ну-ка все по своим местам! – почти рявкнул Арсений, почему-то на себя разозлившись. – Мужики все делом заняты, с утра уже никого в офисе нет, а вы все щебечете! Чтоб через минуту в моей приемной никого не было! Ляля, с тебя отчет, ты вчера обещала доделать! И заявку на тендер – подготовила?

– Подготовила, Арсений Афанасьевич, – энергично кивнула Ляля и двинулась царственной походкой в сторону выхода. Не пошла, а поплыла... Одно слово – лебедушка...

– И чего это вы, Арсень Фанасьчь, с утра такой злой бываете? – меланхолично зевнув, промурлыкала бухгалтерша Ира Жарикова и уплыла вслед за маркетологом Лялей.

«Развели мне тут... лебединое озеро», – мысленно пробухтел Арсений и скрылся за дверью своего кабинета, на ходу поправляя галстук.

И чего это он, кстати, как дурак, приперся на работу в пиджаке и в галстуке? Можно подумать, у него на сегодня какая-то сверхважная встреча запланирована... Так нет ведь, ничего такого не запланировано. Просто джемпер...

Ну да, джемпер же он вчера облил апельсиновым соком во время праздничного застолья. Вернее, не сам облил, а с помощью Федора, ну да это не важно... А другой джемпер тоже уже целую неделю грязный лежит. А третий джемпер...

А третьего джемпера у него почему-то нет.

Нужно срочно купить третий джемпер. А заодно и четвертый, мстительно подумал Арсений. А еще лучше – купить штук пятнадцать джемперов и завести себе наконец домработницу, чтобы она сдавала джемпера в химчистку. А что? Легко! Все-таки он директор преуспевающей фирмы. Может себе позволить пятнадцать джемперов и домработницу. И даже тридцать джемперов и двух домработниц! И даже...

В этот момент замигал коммутатор, и мысли о собственном благосостоянии, измеряемом количеством джемперов и домработниц, пришлось с некоторой грустью оставить. Вот ведь до чего бабы довели, а? Раздражают они его в последнее время до крайности... Так недолго стать женоненавистником...

– Алло! – сердито произнес он в трубку.

– Арсений Афанасьевич, Жидков на первой линии, – пропел в трубку Асин голосок. – Соединить?

– Какого черта он мне звонит? – все так же недовольно пробурчал Арсений. – То есть я хочу сказать, какого черта он звонит мне не на сотовый?

– Я не знаю, – терпеливо ответила секретарша.

Арсению стало немножко стыдно. В самом деле, ей-то откуда знать, с чего это заместителю шефа вздумалось позвонить ему на городской номер?

– Соединяй, – примирительно сказал он и даже добавил коротко: – Ася...

За что тут же себя возненавидел. Потому что это короткое добавление было совершенно ни к чему.

– Слушаю.

– Это я тебя слушаю! – сразу же завелся на том конце Дмитрий Жидков, его первый и единственный заместитель. – Во-первых, какого черта ты мобильник отключил? А? Ну, чего молчишь?

– Я? Отключил мобильник? – удивился Арсений и поискал в кармане сотовый телефон.

– А кто же, мать твою, еще мог отключить твой мобильник?! Я, что ли? Или тетя Маша уборщица? – продолжал рычать в трубку единственный заместитель.

– Нашу уборщицу зовут тетя Даша, – механически возразил Арсений, тупо уставившись в экран своего телефона. Так и есть, телефон не работает. Наверное, батарейка по дороге разрядилась.

– Да хоть дядя Степа ее зовут! Мне это сейчас не важно!

– А что тебе сейчас важно? – поинтересовался Арсений у заместителя. Странный день какой-то, все друг на друга орут.

– Ты, значит, забыл, да? Забыл?

– Да о чем я забыл? – не выдержал Арсений и заорал в ответ: – И вообще, ты чего на меня орешь так, как будто это ты мой начальник?

– Начальник! Да таких начальников... – дальше шло нецензурное ругательство.

– А если я тебя уволю? – поинтересовался он у заместителя, терпеливо выслушав матерную тираду.

– Увольняй! – не сдавался зам. – Только я тебя вначале уволю!

– Не имеешь права! И за что это, интересно, ты собрался меня...

И в этот момент Арсений вдруг вспомнил: гостиница!

Гостиница на полторы тысячи квадратных метров, четыре этажа, тридцать шесть номеров, два ресторана, бар, бассейн, сауны. Под ключ, приветствуются решения из дерева... Неужели?!

– Мить, постой... Неужели... Неужели гостиница?

– Гостиница, мать твою! Вспомнил наконец-то! А кто вчера мне обещал пораньше быть на работе? И если что – стрелой мчаться в офис заказчика, а? Обсуждать проект договора? Подписывать бумаги кто обещал, а? А он мобильный телефон отключил, мальчика из меня делает!

– Неужели срослось? – продолжал удивляться Арсений.

Тендер на строительство мини-гостиницы в курортной зоне левобережья был объявлен еще две недели назад. Для «Вашего дома» этот заказ был очень важен. Но конкурентов, желающих выступать в роли подрядчиков, оказалось много, это выяснилось в первый же день. Арсений был уверен, что шансов почти нет.

И вот теперь оказывается, что его гениальный зам все же сумел разогнать всех конкурентов и убедить заказчика, что только «Ваш дом» в состоянии воплотить проект в жизнь в кратчайшие сроки, обеспечить максимальное качество да при этом еще выгодные цены...

– Мить, если не врешь, с меня бутылка коньяка! – радостно сообщил Арсений, забыв о том, что еще минуту назад заместитель вел себя с ним непозволительно и даже ругался матом.

– Бутылкой коньяка не отделаешься, – уже более спокойно отозвался Жидков. – Это мы потом обсудим. А сейчас давай срочно сюда... И не забудь... Не забудь, слышишь? Эскизы фасада и интерьера, поэтажные планы... Расчетную смету на проект... В общем, сам знаешь, что я тебе тут толкую!

– Знаю, знаю! Не забуду! Мить, ты у меня гениальный заместитель, правда!

– Да заткнись ты, Волк, – добродушно ответил Жидков. – Тошно мне тебя слушать. И телефон свой включи дурацкий!

– Включу обязательно! Вот сейчас дойду до машины, поставлю его на зарядку, и он сразу заработает... честное слово!

– Ладно, давай. Жду тебя. Надеюсь, за двадцать минут успеешь.

– Успею за пятнадцать! – уверил его Арсений и помчался заводить машину.

Настроение было замечательным. Ну и что, что заместитель обругал его матом? В конце концов, он имел на это некоторое право.

Хотя бы потому, что рос со своим будущим директором в одной песочнице.


В офис они вернулись через два часа, оба уставшие и оба довольные сверх всякой меры.

Однако до обеда было еще много времени, и расслабляться было нельзя. Жидков, захватив кое-какие бумаги, проглотил чашку обжигающего кофе, надкусил бутерброд и умчался по своим делам на стройку.

Арсений кофе пить не стал и с ходу углубился в отчет о международной специализированной строительной выставке, подготовленный маркетинговым отделом. Выставка проходила неделю назад во Франкфурте, Арсений сам поехать не смог, потому что не с кем было оставить заболевшего скарлатиной Федьку. Подробный отчет был щедро снабжен профессиональными и качественными фотографиями, а также большим количеством пояснений технологического характера. Прайс, естественно, прилагался. На завтрашней летучке этот отчет будет основной темой, а пока Арсению предстояло с ним очень тщательно ознакомиться.

На ознакомление ушел еще целый час. На это время он попросил секретаршу ни с кем, кроме определенной и очень важной группы людей, его не соединять. На исходе часа он сам нажал на кнопку внутренней связи.

– Ася, принеси мне пособие к строительным нормам и правилам по проектированию асбестоцементных конструкций, – коротко попросил он и отключился.

Ася появилась в кабинете через минуту, неслышно закрыла дверь, неслышно подошла к столу и положила на стол СНиП. Который по большому счету не больно-то сейчас Арсению был нужен.

– Спасибо, – сказал он, не глядя, и стал напряженно ждать, когда она повернется и выйдет.

Ася не поворачивалась и не выходила. Все так же стояла у стола, и ее тень лежала поверх нагроможденных бумаг.

Пришлось поднять глаза и через силу улыбнуться.

Сам ведь хотел, чтобы она пришла. Чего теперь выпендриваться, спрашивается?

– Устал? – тихо спросила Ася. Подошла ближе и положила руки на плечи.

Год назад она стала его любовницей.


Анастасия Борисова, худенькая почти до прозрачности девушка с таким же невесомым облаком светлых волос и бархатными карими глазами, работала в офисе «Вашего дома» практически со дня его основания.

Шесть лет назад она пришла сюда на собеседование. Робко приоткрыла дверь в кабинет, извинилась, спросила, можно ли войти. Вошла, села и протянула Арсению смешные какие-то корочки, свидетельство об окончании курсов секретарей-референтов. Пока Арсений апатично просматривал корочки, девушка теребила в руках сумочку из кожзаменителя, опустив глаза долу.

Анастасия Борисова Арсению сразу не понравилась. И корочки ее несерьезные не понравились, но больше всего не понравилась эта неуместная детская застенчивость. Для полноты картины не хватало только, чтоб девушка еще и заикалась.

Девушка, как выяснилось чуть позже, не заикалась. Но это ее не спасло.

Задав пару-тройку ничего не значащих вопросов, Арсений вернул обратно «ценный документ». Сделал вид, что внимательно читает резюме, а на самом деле лишь пробежал глазами, вяло отметив, что у девчонки высшее математическое образование. Спрашивается, чего приперлась секретаршей-то наниматься? Шла бы себе в школу, детей уму-разуму учить, или в ВУЗ какой-нибудь, или занялась бы наукой... Да мало ли где в наше время могут быть нужны математики!

Тогда он ее запомнил. И даже не саму ее, а нервные движения тонких пальцев и тихий голос, который его, как потенциального начальника, раздражал до крайности.

– Мы вам позвоним, – пообещал он Асе и вздохнул облегченно, когда она освободила кабинет от своего присутствия.

Буквально следом за ней вихрем ворвалась следующая претендентка. Уверенно уселась в кресло напротив, обворожительно, но без всякого кокетства улыбнулась, заявила, что никаких корочек у нее нет, зато есть опыт работы. Делопроизводство знает как свои пять пальцев, с компьютером давно на ты, кофе варит замечательный.

Арсений открыл трудовую книжку, которую претендентка принесла как доказательство наличия опыта работы. Два года стажа в качестве секретаря закончились увольнением по собственному желанию.

– Почему уволились? Конфликт был в коллективе? – осторожно осведомился Арсений.

– Нет. – Девушка мотнула головой, волна каштановых волос заблестела, как в рекламном ролике нового шампуня. Внешность у нее тоже была безупречная. – Зарплата меня не устраивала. Я больше стою, чем они платили.

Арсений удовлетворенно кивнул. Хороша девица. Цену себе знает, держится уверенно, глазки не строит. С опытом работы. И с внешностью опять же, что немаловажно. Да и кофе варить умеет... Если не врет, конечно...

– Подождите в приемной, – решил Арсений. В глубине души он уже был уверен, что всем остальным претенденткам откажет, а эту возьмет на работу.

Так и оказалось – следующие три девушки явно на должность не подходили. Одна вообще не знала компьютер (зачем пришла, спрашивается?), другая была вроде бы опытная, но до того страшненькая, что одним своим видом могла распугать всех клиентов. Третья недвусмысленно заостряла внимание на своем сверх всякой меры глубоком декольте и до такой степени сладко мурлыкала, что Арсения затошнило.

Единственная подходящая претендентка снова была вызвана в кабинет. Было решено – к работе она приступит с понедельника, пока на испытательный срок. Через две недели, если все будет нормально, ее оформят официально.

Собеседование проходило в пятницу.

В понедельник Арсений в предвкушении первой порции своего директорского кофе, полученного из рук секретарши, пришел на работу, но секретаршу в приемной не обнаружил. Весь день названивал на ее домашний номер, но трубку никто не брал. Сотовый тоже молчал. Секретарские обязанности выполнять было некому, пришлось делить их на пару с замом, отчего оба бесились страшно.

На следующий день ситуация повторилась.

А на третий день девушка позвонила сама, извинилась и сказала, что передумала у них работать. Арсений бросил трубку, не став выслушивать дальнейшие объяснения.

Со дня открытия прошло уже полтора месяца, а у них до сих пор не было секретаря!

Что было делать? Снова затевать историю с газетными объявлениями и бесконечными собеседованиями? Ну уж нет, увольте, подумал тогда Арсений, отыскал в ящике стола стопку резюме отвергнутых претенденток и принялся названивать всем по очереди.

И так уж вышло, что никого, кроме Анастасии Борисовой, в тот момент дома не оказалось. И мобильные номера почему-то тоже ни у кого не отзывались. Только тихая, ужасно раздражающая своего будущего начальника Ася сняла трубку и робко сказала:

– Я ждала вашего звонка...

На следующее утро он обнаружил ее в приемной.

Она сидела за столом прямо, будто кол проглотила. В белоснежной, идеально отглаженной блузке, с красивым маникюром и волосами, перехваченными на затылке в короткий и жиденький хвостик.

Арсений сухо поздоровался и ушел к себе в кабинет. Знал, что надо бы позвать девушку, конкретизировать ее обязанности, проинструктировать по разным общим и частным вопросам, но все откладывал этот момент. Да уж, послал Бог секретаршу из института благородных девиц... Наверное, именно там она свою высшую математику и изучала...

– Зайдите, – наконец позвал он ее по внутренней связи спустя целый час после начала рабочего дня.

Ася вошла и села на самый краешек стула. Как воробышек на жердочку.

Это-то его и добило.

– Прежде всего! – гаркнул он охрипшим голосом, от звука которого бедная институтка едва не подскочила. – Прежде всего вам следует быть более уверенной в себе. Секретарь – это в определенной степени лицо фирмы! Вывеска! Вы меня понимаете?

– Понимаю, – робко пискнула «вывеска», ожидавшая, видимо, что сейчас последует неминуемый конец света.

– Если вы будете все время сидеть на краешке стула, говорить таким тихим голосом и при этом делать вид, что сейчас от страха упадете в обморок, у нас никогда не будет никаких клиентов! Никогда и никаких! Вы это понимаете?

– Понимаю, – снова повторила девушка, изо всех сил стараясь говорить более уверенно.

Но получилось в этот раз еще хуже, чем в первый.

– Понимаете, а почему не выполняете?! – почти заорал Арсений.

Ему ужасно хотелось ее прогнать. И в то же время жалко ее было. Он даже рассердился на себя за это «почему не выполняете?!» – в самом деле, они ведь не в армии, и перед ним не какой-нибудь зеленый новобранец, а все-таки девушка...

– Извините, – проговорил он в сторону, обращаясь к портрету Билла Гейтса, висящему на стене.

Билл Гейтс ничего не ответил. И девушка промолчала тоже.

Арсений принялся объяснять рабочие моменты, почти не глядя на нее. Она кивала, изредка задавая вопросы. Все тем же тихим голоском, но вопросы не дурацкие, а по существу. «Неглупая все-таки, оказывается, – подумал тогда Арсений. – Просто затюканная...»

Получив инструктаж, Ася удалилась из директорского кабинета. Через минуту позвонил Митька, и выяснилось, что кому-то из них двоих надо срочно лететь в командировку в Нижневартовск. На целую неделю.

«Лучше семь дней на Крайнем Севере, чем в компании такой секретарши», – рассудил Арсений и велел Анастасии забронировать билеты на самолет.

Со своим первым поручением она справилась, и на следующий день Арсений забыл о ее существовании, с головой погрузившись в маркетинговые исследования рынка потолочных систем, которым и была посвящена выставка-конференция в Нижневартовске.

А когда вернулся, просто ошарашен был переменами, которые с ней произошли за это время. Испуганный воробышек словно по мановению волшебной палочки превратился в преисполненную достоинства и горделивого спокойствия диковинную птицу...

Ася абсолютно преобразилась. Стала, как и хотел Арсений, лицом фирмы, «товарным знаком». Куда только девались ее робость и застенчивость! Арсений был потрясен.

Но еще больше, чем Арсений, была потрясена сама Ася...

Она-то знала, что у чудесного превращения из гадкого утенка в лебедя были свои, скрытые от посторонних глаз причины. Двадцать два года она прожила на свете, придавленная тяжким грузом комплекса собственной неполноценности, тщательно культивируемого и родителями, и прежде всего бабушкой, Анастасией Сергеевной, женщиной старой пролетарской закалки.

А тут вдруг случилось. Как гроза среди ясного неба... И она в свете молний от этой грозы вдруг увидела себя и что-то такое про себя поняла очень важное, очень сокровенное...

Арсений, да и все остальные сотрудники «Вашего дома», про грозу и молнии ничего не знали. Они просто констатировали факт, что девчонка очень быстро акклиматизировалась, пришла в себя, стала похожа на человека. Оценили – и забыли, приняв как должное.

Со своими секретарскими обязанностями Ася справлялась блестяще. За шесть лет работы Арсений не мог припомнить случая, чтобы ей пришлось о чем-то напоминать дважды. Она по-прежнему вела себя тихо, никакого лишнего шума не производила, и даже голос остался все таким же тихим, но в нем появились уверенные, а порой даже и ироничные нотки. За годы совместной работы они успели стать добрыми товарищами, почти друзьями. И Арсений даже представить себе не мог, что когда-нибудь эти теплые дружеские отношения перерастут в... интимную связь.

Интимная связь! Название-то какое... Пошлое. Но с другой стороны, иначе и не скажешь. Потому что, конечно же, никакая это была не любовь. По крайней мере с его стороны уж точно. А что касается Аси...

Об этом он предпочитал не задумываться.


Все случилось совершенно неожиданно ровно год назад.

Вернее, год без одного дня.

В тот день Арсений впервые с момента развода с женой в стельку напился. Вообще-то алкоголиком он не был и в качестве анестезии против боли душевных ран чаще всего использовал не горькую настойку, а другое проверенное средство.

Этим средством была работа.

Когда постоянные скандалы дома становились невыносимыми, он уходил на работу в субботу и в воскресенье, сидел за столом, заваленным чертежами, проектами, сметами, технологическими отчетами. Жалел лишь об одном – что Федька опять остался на попечении восьмидесятилетней бабушки Ольги Тимофеевны, с которой ему ужасно скучно. Но поделать ничего не мог, потому что в таком взвинченном состоянии просто не способен был нормально общаться с ребенком.

Неизвестно, насколько затянулась бы по времени эта ситуация, если бы восьмидесятилетняя бабушка внезапно не умерла.

После похорон выяснилось – сидеть с Федором больше некому.

Родители Арсения давным-давно переехали жить в Москву.

Родители Татьяны были еще слишком молодыми и энергичными, чтобы посвящать свою жизнь внукам. Они объявили это молодым еще в день свадьбы, чтобы потом не выслушивать претензий.

Сама Татьяна собиралась посвятить свою жизнь науке.

Только науке, и ничему больше. Ребенок всегда был для нее обузой. Она ужасно не хотела рожать и даже задумала втайне от мужа сделать аборт, но ее вовремя остановила все та же бабушка, Ольга Тимофеевна. Уговорила оставить ребеночка, пообещала, что будет нянчить его до самой смерти...

Так и вышло – до самой смерти пронянчила. А после ее смерти нянчить было уже некому.

В детский сад Федьку не взяли. Из-за частых простуд не успели сделать несколько обязательных прививок – врач сказал, что непривитого ребенка взять в детское учреждение не имеет права. Пробовали нанимать Федьке няньку, но у того каждый раз начинались истерики, и ни одна нянька в доме так и не прижилась.

Кому-то из них двоих нужно было оставить работу. Конечно, логичнее было бы, если бы это сделала Татьяна. Потому что зарплата кандидата наук в институте биологии в качестве источника существования для семьи из трех человек в принципе не могла рассматриваться. Арсению бросать фирму, которая создавалась с таким трудом и только-только начала приносить ощутимые доходы, было по меньшей мере глупо.

После грандиозного скандала Татьяна все же взяла отпуск за свой счет – на три недели.

Как будто бы эти три недели могли решить проблему...

Но все разрешилось гораздо раньше – не просидев с Федькой и десяти дней, жена собрала вещи и ушла из дома. В это время она как раз дописывала докторскую, посвященную селекции бахчевых культур, в частности арбузов, на молекулярном уровне. Ее, как видного ученого, пригласили в Москву, где вопрос селекции бахчевых культур, по всей видимости, был наиболее актуален.

Через месяц развод оформили официально.

Арсений весь этот месяц на работу не ходил, полностью отдав фирму в распоряжение своего зама Митьки. Потом наконец удалось решить вопрос с прививками, и еще через две недели, после того как Федор смог спокойно оставаться в детском саду на весь день, он вернулся на работу.

«Вернулся на работу» – не совсем подходящее определение. Он погрузился в работу, ушел в нее весь без остатка, и все те, кто знал его достаточно близко, понимали, насколько тяжело сейчас ему, этому сильному, ироничному, порой грубоватому, но такому беспомощному перед своим горем мужчине.

Понимала и Ася. Но лишь бросала украдкой сочувственные взгляды, а утешить и не пыталась – знала, что в лучшем случае нарвется на грубость, а в худшем...

В худшем и с работы можно вылететь. Однажды уже имел место такой прецедент, когда одна из новых сотрудниц, младший технолог Юля Теплова, попыталась пожалеть Арсения Волка и произнесла в присутствии еще трех сотрудников пламенную обвинительную речь в адрес его бывшей жены.

Арсений слушал молча, с каменным, ничего не выражающим лицом. Только зрачки заметно сузились, превратились в крошечные черные точки, а глаза, и без того светлые, посветлели еще сильнее. И пальцы под столом сжались в кулаки, но этого никто не видел.

Юля Теплова говорила искренне, даже слезу пустила, жалея принародно своего несчастного начальника. А когда она наконец закончила, в приемной воцарилось ледяное молчание. Слышно было даже, как потрескивает огонек сигареты у зама Митьки, который отчего-то стряхивал пепел прямо на пол, позабыв о существовании пепельниц.

– Вы все сказали? – спокойно и, казалось, равнодушно поинтересовался босс у проявившей сочувствие девушки.

Юля растерянно захлопала глазами, впервые почувствовав: что-то не так.

– Все, – пролепетала она робко и, оглядевшись по сторонам, заметила, что все отводят взгляды в сторону и никто не решается встретиться с ней глазами.

– Вот и замечательно. Думаю, при вашей добросердечности вы легко подыщете себе работу... в другом месте. Санитаркой в больнице, например. Или в санатории... для инвалидов. А у нас здесь, извините, бизнес. Надеюсь, проблем с написанием заявления об уходе по собственному желанию не возникнет. В противном случае мне придется уволить вас... по статье.

После этих слов Арсений поднялся и молча вышел из приемной...

Юля, конечно же, заявление написала. И он подписал это заявление, хотя в глубине души чувствовал себя ничтожеством, мерзким и отвратительным насекомым, которому не место среди нормальных людей с нормальной психикой, с нормальными человеческими чувствами. Ненавидел себя, но ничего не смог поделать. В памяти ни о чем не подозревающей несчастной Юли Тепловой он так и остался, наверное, жестоким тираном, тупоголовым «новым русским», возомнившим себя властителем мира...

А для остальной команды этот эпизод стал уроком. Теперь все знали не понаслышке о том, что Арсений Волк зализывает свои раны без свидетелей и не дай Бог намекнуть ему на существование этих ран или, еще хуже, предложить свою помощь – он оправдает свою фамилию и будет беспощаден, как дикий зверь.

Его единственная слабость как раз и заключалась в неспособности эту слабость признать.

Ася понимала это точно так же, как понимали все остальные. Хотя, конечно же, не могла даже представить себе, что в жизни шефа все намного хуже, чем видится со стороны.

На работе можно было отвлечься. Можно было загрузить мозги по полной программе и не думать ни о чем больше, кроме работы. Но когда после напряженного дня Арсений возвращался домой, начинался настоящий кошмар.

Федор все время плакал.

Не помогали никакие увещевания. Не помогали разъяснения о том, что мужчины не плачут. Федор отказывался быть мужчиной. Он мог отказаться от всего на свете, лишь бы только вернулась мама.

– Мама не вернется, – повторял Арсений и стискивал зубы, чтобы не зареветь в один голос с маленьким Федькой. Он просто не мог себе этого позволить, потому что из них двоих хотя бы кто-то один обязан был оставаться мужчиной.

«Как она могла? – думал иногда Арсений, разглядывая зареванную мордашку Федьки и вспоминая жену. – Как можно было вот так запросто отказаться от сына? И во имя чего? Во имя селекции арбузов... подумать только...»

Он смотрел на Федьку, на его черные вихры, на узенькие, такие беспомощные, девчоночьи плечи и чувствовал, что не в состоянии постигнуть случившееся. Для него это было равносильно тому, чтобы представить себе бесконечность. Выше пределов возможностей человеческого разума...

– Мама не вернется, – снова повторял Арсений.

Он дал себе обещание, что никогда и ни за что в жизни не станет обманывать сына. Пусть так больнее, но все же лучше, чем кромсать душу по кусочкам, оставляя жалкую каплю надежды, которой не суждено сбыться.

Федька стал понемногу успокаиваться лишь через три месяца. Глаза по-прежнему были грустными, но он уже не плакал, не спрашивал больше про маму, зная наперед, что ответит отец.

Татьяна даже не звонила. Решила, что так будет лучше для ребенка. Хотя, конечно же, лучше и удобнее было прежде всего для нее самой. Арсений иногда удивлялся: и как это Федор умудрился так сильно привязаться к матери, которую за четыре с лишним года своей жизни практически не видел? Татьяна вечно пропадала на каких-то научных конференциях и симпозиумах, выходные проводила или в библиотеке, или у подруг, таких же, как и она сама, сдвинутых на арбузах. Или, может быть, на дынях или тыквах... Все подруги у Татьяны были бездетными, и она вечно злилась, что хлопоты о маленьком Федьке крадут у нее драгоценное время, которое она могла бы посвятить науке.

И как это его вообще угораздило на ней жениться?


На несколько месяцев в семье Арсения и Федора Волка слово «мама» стало запретным. И казалось уже, что все нормализуется, входит в привычную колею и жизнь вдвоем не такая уж ужасная и тоскливая, какой представлялась вначале.

Но это только казалось.

За два дня до своего шестого дня рождения Федор, уже лежа в постели и отвечая на отцовский поцелуй, уткнулся теплыми сонными губами ему в щеку и глухо пробормотал:

– Пап, а мама... Мама позвонит, чтобы меня поздравить? Позвонит?

– Позвонит, конечно, – спокойным голосом ответил Арсений.

У него просто не было времени на раздумья. Он оказался не готов к тому, чтобы в такую минуту быть честным и жестоким, каким был всегда. Не смог сдержать данного себе обещания.

Следующим утром, забросив Федора в садик, он впервые с момента разрыва отношений набрал московский номер бывшей жены.

Она ответила немного удивленным и раздраженным голосом. Сказала, что сама прекрасно знает про Федькин день рождения, напомнила, что она его мать, между прочим, и обещала позвонить непременно, прямо с утра.

Федор, несмотря на свою «совиную» сущность, проснулся в тот день рано. Долго радовался подаренному Арсением велосипеду, даже пытался ездить на нем по квартире. Но все косился на телефон, а потом, ближе к обеду, и вовсе уселся в кресло у телефонного аппарата, да так и просидел в этом кресле до вечера как приклеенный.

Татьяна не позвонила.

Арсений звал сына в парк, на качели, предлагал пойти в кино или просто покататься по городу на машине. Обещал даже дать порулить...

Федор отказывался. И невозможно было ни сдвинуть его с места, ни развеселить, ни даже отвлечь... А чертов телефон молчал, и Арсений видел, что каждая минута этого телефонного молчания прибавляет его сыну чуть ли не год жизни. И вдруг испугался, что к концу дня его маленький Федька превратится в старичка...

Не выдержал – и сорвался.

Стал орать и топать ногами. Схватил Федора за хрупкие плечи и вытащил из кресла. Отпустил неловко и уронил на пол, и снова стал орать и топать ногами. В повзрослевших глазах сына застыл неподдельный страх, он лежал на полу, как маленький зверек, зажав уши ладонями, а растопыренные пальцы дрожали. Арсений знал, что всю оставшуюся жизнь будет ненавидеть себя за эти минуты, что не простит себя никогда, но остановиться не мог. Схватил с тумбочки телефон и со всего размаху бросил на пол. Раздался грохот – трубка раскололась на две части, осколки от базы разлетелись в разные стороны...

А потом стало тихо.

И в этой тишине внезапно пришло осознание собственной трусости, слабости и низости. И стало так тошно и муторно, что захотелось вообще не жить. Он упал в кресло, из которого только что так неловко вытащил сына, опустил лицо вниз, закрыв ладонями. Перед глазами, под крепко зажмуренными веками, стояла непроглядная чернота. Гулкие удары крови в висках отзывались в сознании эхом настойчивых мыслей: «Не – жить. Не – жить. Не – жить...»

Он понятия не имел, сколько времени просидел в этом кресле, почти всерьез ожидая, что у него получится одним лишь усилием воли освободить себя от земного существования. Может быть, несколько минут. А может быть, часов или дней...

– Папа, – услышал он вдруг тихий голос. Вздрогнул и посмотрел на сына.

Федор стоял рядом. Бледный, осунувшийся, как будто бы похудевший за эти несколько минут кошмара.

– Папа, – повторил он, трогая его за плечо. – Пойдем. Пойдем, я уложу тебя спать...

И потянул Арсения за руку. Потащил за собой в спальню, где, как оказалось, уже успел неумело застелить постель. Подвел его к самому краю, усадил, потом уложил...

Арсений был будто под гипнозом. Лег на спину, покорно вытянул руки вдоль тела. Дал укрыть себя одеялом – Федор подоткнул его со всех сторон, точно так же, как делал это всегда Арсений, укладывая спать сына, как делала это изредка Татьяна...

– Спокойной ночи, – тихо сказал сын. Прикоснулся к щеке губами, погасил свет и молча вышел из комнаты.

А Арсений так и пролежал всю ночь, не сомкнув глаз, в рубашке и брюках, укутанный в одеяло почти до самого подбородка. На потолке плясали тени, за окном лаяли собаки и изредка дребезжали сонные трамваи.

Жизнь нужно было начинать сначала.


На следующий день они вдвоем с Федором поехали на рынок и купили маленького серого котенка. И почти весь этот день прошел в хлопотах о новом жильце.

«И как это я раньше не додумался?» – рассуждал Арсений, глядя на то, как самозабвенно и радостно играет Федор со своим новообретенным питомцем. Имя придумывали очень долго и в конце концов сошлись на том, чтобы назвать мелкое и неуклюжее серое существо Сидором.

После обеда неожиданно нагрянули из Москвы родители Арсения. Приехали специально на пару дней, чтобы поздравить Федьку, понянчиться с ним. В квартире стало как-то сразу суматошно и весело. Разбитый телефон отнесли в мусорный контейнер, и теперь уже ничего не напоминало о вчерашнем кошмаре – разве только велосипед, одиноко прислонившийся к балконной двери. Мама варила на кухне борщ, Федор с дедом разыгрывали партию в шахматы, кот мирно спал в уголке дивана.

Арсений вышел из дома под предлогом каких-то неожиданно обнаружившихся дел на работе. Конечно, не было и быть не могло у него в воскресенье никаких дел на работе, а если бы и были, могли подождать...

Через полчаса он уже сидел в своем кабинете. На столе никаких бумаг, только стакан и бутылка водки.

Присутствие за стеной секретарши оказалось неожиданным и немного смущало. Арсений понятия не имел, что Ася иногда приходит сюда в выходные, не успевая порой за рабочую неделю справиться со всеми навалившимися делами.

«Нужно будет выписать ей премию», – подумал Арсений и залпом выпил половину двухсотграммового стакана.

Внутри обожгло, дыхание перехватило. Он выдохнул и сразу же налил себе еще, понимая, что если уж решил напиться, то напиваться нужно до чертиков, до беспамятства. Так, чтоб «мальчики кровавые в глазах»...

В кабинете, не прогревшемся еще с пятницы, было холодно и неуютно. И майское небо за окном было серым, смотрело недружелюбно и хмуро, а водка, купленная по дороге, оказалась теплой и ужасно противной на вкус. Арсений, звякнув горлышком бутылки о стакан, налил себе третью порцию, уже почти не соображая, что делает. Пожалев себя, сделал паузу, отодвинул налитый стакан на край стола и вдруг заметил рядом со стаканом фотографию в рамке.

На снимке, улыбающиеся и счастливые, они с Танькой катались на больших качелях.

Давно это было, до свадьбы еще.

Странно, подумал Арсений, почему это он до сих пор не убрал ее в ящик стола? Как будто боялся прикоснуться... Или просто не замечал, потому что за шесть лет привык к этой фотографии точно так же, как к снимку Билла Гейтса, висящему на стене и никаких эмоций не вызывающему?

Билл Гейтс в отличие от Таньки ничего плохого Арсению не сделал. Это не он променял Федьку на арбузы. То есть на компьютерные технологии... Билл – хороший парень, а вот Татьяна...

Мысли в голове путались и становились какими-то дурными. Арсений ощущал это и даже немного радовался наступлению долгожданного состояния отупения. Ведь затем и пришел сюда, чтобы отупеть как следует. Отключиться, отдохнуть, сбросить с плеч непомерный груз. Пусть потом снова придется его поднять и тащить на себе всю оставшуюся жизнь – все равно передышка необходима...

В этот момент в кабинете и появилась Ася.

Вошла бесшумно, как всегда, и даже дверь, которая в последнюю неделю стала слегка поскрипывать, отворилась абсолютно без звука, как будто почувствовав ответственность момента.

Арсений сидел за столом, низко опустив голову, обнимая руками ополовиненную бутылку «Гжелки». Он не услышал, но почувствовал, что Ася вошла в кабинет. Вяло подумал: надо бы прогнать ее, а на будущее предупредить, что к начальнику в кабинет без стука не входят... А в воскресенье к начальнику в кабинет не входят в принципе, ни без стука, ни со стуком... И какого черта приперлась?

– Ну? – прохрипел он, поднимая глаза. – Чего пришла? Звали тебя?

– Нет, – прошептала Ася, сразу же напомнив себя прежнюю, неуверенную и робкую «институтку».

И зачем-то подошла ближе.

– Тогда чего пришла? – все так же хрипло спросил Арсений, внезапно ощутив какое-то нехорошее предчувствие. Было ужасно стыдно от того, что она видит его сейчас, пьяного и несчастного, с красными глазами, слабого, загнанного в угол. Невыносимо хотелось, чтоб она ушла поскорее.

Но Ася не уходила.

Стояла молча и смотрела на него. Но смотрела не с жалостью, а как-то...

Как-то совсем по другому.

– Ты чего? – спросил Арсений, почти пугаясь этого непонятного, нерасшифрованного взгляда.

А она подошла еще ближе, вплотную, наклонилась – и поцеловала его в губы. Поцеловала жарко и неистово, и жар этого поцелуя накрыл его с головой, как высокая и сильная волна. И он вдруг понял, как она нужна ему сейчас... Нужна просто позарез... Что если вот сейчас, прямо сию минуту, не случится между ними ничего, то его просто разорвет на куски от горя...

Женщины у него не было уже полтора года.

Ася оказалась податливой и мягкой, как пластилин. В голове шумело набатным звоном, в окно застучали вдруг капли дождя.

«Что ты делаешь, что ты творишь?» – спрашивал он себя, грубовато стаскивая с нее кофточку из тонкого батиста и отвечая на ее поцелуи почти укусами, от которых она тихонько повизгивала.

Все было как в плохом кино. Уже через минуту он перегнул ее через стол и вонзился в нее с такой силой, что от удара зашатался, едва не упав с края стола, стакан с недопитой «Гжелкой». Ася застонала – едва ли от наслаждения, скорее от страха. Он погладил ее по худой спине, коснувшись пальцами выступающих, как крупные орехи, позвонков, что-то шепнул на ухо – то ли извиняясь, то ли извиняя... И больше уже не останавливался, ощущая необходимость каждого удара, словно вбивая гвозди в крышку гроба своей несостоявшейся жизни. Упал на пол стакан с водкой, вслед за ним полетела бутылка, плазменный монитор медленно сполз со стола и свалился вниз с громким стуком.

Последней упала фотография.


Потом они долго сидели вдвоем в кабинете, напоминающем опустошенное поле битвы. Медленно одевались и о чем-то разговаривали. Арсений не поднимал глаз, чувствуя, что от стыда готов провалиться сквозь землю. Ася тоже смотрела мимо, на ходу ликвидируя последствия «сражения». Открыла пошире окно, чтобы выветрился запах разлившейся по полу водки. Притащила откуда-то щетку, убрала осколки, установила на прежнее место плазменный монитор, который с виду, казалось, и не пострадал вовсе.

Арсений наблюдал за ней исподлобья.

На секунду замешкавшись, она наклонилась, чтобы поднять фотографию.

– Не надо, – сказал он тихо и вдруг почувствовал: она сейчас подойдет...

Подойдет и обнимет его, и станет гладить по голове, успокаивая, и шептать какие-то ласковые слова, которые он последний раз слышал в детстве... И он ничего, ничего не сможет с этим сделать, потому что сам ужасно этого хочет...

Хочет – но ведь не имеет, черт возьми, на это никакого права!

Она подошла. И на самом деле обняла его, и провела пальцами по волосам, взъерошив их, и сказала ему, чтобы он успокоился, и пообещала, что все будет хорошо... И как-то так умело она это сказала, что Арсений впервые за долгое время вдруг поверил: а ведь и правда, теперь уже точно все хорошо будет...

– Спасибо тебе, – глупо сказал он, когда она уже приоткрыла дверь, чтобы выйти из кабинета.

Ася ничего не ответила, только молча кивнула и закрыла за собой дверь.

«Скотина!» – обругал он себя.

Потоптался немного на месте, прислушиваясь к звукам за стеной. Дождался, когда хлопнет входная дверь. Закрыл окно, поднял с пола фотографию под растрескавшимся стеклом и, не глядя, швырнул в мусорную корзину. Потоптался еще немного на месте и вышел из кабинета, твердо решив, что напиваться вот до такого скотства он больше никогда не станет, а с Асей непременно в понедельник поговорит, расставит все точки над i, чтобы она не подумала ничего такого, чтоб не обнадеживала себя и не рассчитывала на продолжение отношений...

Но Ася, как выяснилось на следующий день, ничего «такого» и не подумала. Продолжала вести себя так, словно между ними ничего не случилось, и к концу недели Арсений уже всерьез задумывался над тем, не приснилось ли ему все это.

Оказалось, все-таки не приснилось.

Первым и явным доказательством было отсутствие на столе злополучной фотографии.

К тому же вскоре выяснилось, что теперь, оставаясь с секретаршей наедине, он начинает ее бояться. И себя начинает бояться тоже. И непонятно было, кого он боится сильнее и отчего вообще этот страх.

Ася, вероятно, была ясновидящей и умела прекрасно читать мысли на расстоянии.

Однажды, во время очередного приступа этого страха, она подошла к нему, обняла за плечи и тихо шепнула, коснувшись губами щеки:

– Ты зря меня боишься. Я не кусаюсь.

Арсений промолчал в ответ, глядя на нее ошарашенно.

Но с тех пор страх прошел. Общая тайна так и осталась тайной, о которой за прошедший год не узнал никто из сотрудников. А между ними сложились странные, совершенно непонятные какие-то отношения. Иногда Арсению казалось, что маленькая, хрупкая и тихая Ася – его старшая сестра. В ее присутствии он начинал чувствовать себя маленьким мальчиком, иногда злился от этого, но со временем начал ценить это ощущение полной расслабленности, отсутствие необходимости выглядеть сильным, грубить в ответ на проявление жалости или сочувствия.

Они называли друг друга на ты, когда рядом не было никого из посторонних, и могли подолгу беседовать о чем-то очень личном. Несколько раз она даже приходила к нему домой. Буднично заваривала ароматный чай с совершенно особенным вкусом, рассказывала какие-то смешные истории и играла с Федькой в настольный хоккей. Арсений немного стеснялся присутствия Аси, опасался, что у Федора могут возникнуть вопросы, на которые у него нет ответов. Но Федька, похоже, воспринимал Асю как свою ровесницу и даже подумать не мог, что эта «девочка» может играть какую-то женскую роль в жизни его папы.

И по большому счету был прав.

«Нашел себе духовника», – сердился Арсений, глядя на Асю и в глубине души удивляясь: вот ведь и охота ей с ним возиться, выслушивать жалобы на жизнь, гладить по голове, чуть не сопли вытирать? Не влюбилась же, в самом деле! Это было исключено, потому что слишком хорошо знала Ася теперь все «темные» стороны его натуры, все его немужские слабости, всю степень его беззащитности. Влюбиться в такого мужчину невозможно по определению...

А главное, тот воскресный эпизод годичной давности так и остался единственным.

И непонятно было теперь, что это вообще между ними. Любовь – не любовь, дружба – не дружба... И непонятно было, чем и когда это закончится.

И закончится ли вообще когда-нибудь...


– Устал? – тихо спросила Ася.

– Есть немного, – отозвался он, невольно расслабляясь от ее прикосновения.

Тонкими, но очень сильными пальцами она помассировала ему шею и затекшие плечи. Арсений молчал, тихо сопя и почти наслаждаясь.

– Перестань, – наконец сказал он, сбрасывая ее руки. – Зайдет кто-нибудь еще.

– Никто не зайдет. Все на обед ушли и по магазинам, – ответила Ася и покорно убрала руки с его плеч.

– А ты почему не ушла по магазинам и на обед?

– По магазинам мне не надо, – ответила она, усаживаясь в кресло-вертушку напротив. – А есть не хочется.

– А мне хочется, – отозвался Арсений, внезапно почувствовав, что от голода скрутило желудок. – Надо же, совсем заработался. Пойдем вместе обедать.

– Я же говорю, не хочется мне есть.

– Ну выпьешь тогда кофе... Или чай. Ты что любишь пить – чай или кофе?

Надо же, подумал он отстраненно. Он до сих пор про нее этого не знает. Целый год уже откровенничает с ней, плачется иногда в жилетку, вешает без зазрения совести на нее свои проблемы... А про нее совсем ничего не знает. Даже таких элементарных вещей.

– Квас, – серьезно ответила Ася и отвернулась к окну.

– Квас? – удивился Арсений, смущенный этим серьезным тоном. – Не думаю, что в «Элизире» квас есть... Вообще, знаешь, квас часто летом продают прямо на улице... Но сейчас не лето...

Вид у него был и впрямь озадаченный.

Ася не выдержала и рассмеялась.

– Да я пошутила, успокойся ты! Ну какой квас? Я похожа на девушку, которая любит квас?

– Не знаю, – ответил он неуверенно. – А как они выглядят, эти девушки?

– Понятия не имею. Наверное, они выглядят замечательно.

– Замечательно? А почему они выглядят замечательно? – все так же серьезно и немного растерянно поинтересовался он. Чувство юмора, в принципе ему свойственное, куда-то улетучилось.

– Потому что квас полезный. В отличие от кофе, который я употребляю в больших количествах.

– Ты тоже выглядишь замечательно, – пробормотал он смущенно, потому что это прозвучало как комплимент.

– Тебе так кажется, – усмехнувшись, ответила Ася. Привычным жестом заправила за ухо воздушную прядь светлых волос и поднялась со стула: – Ладно, пошли в твой «Элизир». А то свалишься тут у меня в голодный обморок, и вызывай тебе потом «скорую»...

– Не свалюсь, – пообещал Арсений, поднимаясь вслед за ней. – Обещаю.

По дороге он рассказывал ей про Федькин день рождения, который в этом году удался на славу. И в парк сходили, на качелях-каруселях вдоволь накатались, и дома посидели с товарищами-первоклассниками за красиво накрытым столом. Целую кучу подарков надарили Федору, и торт был потрясающе вкусным.

– В «Прачкино» торт заказывал? У них всегда вкусные торты.

– Ничего подобного, – похвастался Арсений. – Торт был настоящий, домашний, своими руками приготовленный...

– Своими руками? – Ася приостановилась и уставилась на Арсения во все глаза. – Не ври, ни за что в жизни не поверю...

– Да нет, – заторопился он с оправданиями. – Своими, но не моими... Другими... Тьфу, черт! В общем, я хотел сказать, что торт был домашнего приготовления. Я специально для этой цели нанимал... э-э... повара.

– А-а, – протянула Ася и снова зашагала вперед. – Теперь понятно. Это ты здорово придумал, повара пригласить. Домашний торт, он всегда вкуснее...

– Ага. – Арсений заторопился, пытаясь подстроиться под быстрый ритм ее шагов. – Это была классная идея. Торт, салатик, котлетки... Все свеженькое, домашнего приготовления... Я так расчувствовался, что подумал – не завести ли мне домработницу? Чтоб стирала, убирала, а главное, готовила...

Ася вдруг снова остановилась. Некоторое время смотрела на него насмешливо, потом спросила:

– А не завести ли тебе лучше, Арсений Волк, жену?

И снова пошла вперед быстрыми шагами.

«Что это с ней сегодня?» – подумал он, снова ее догоняя. Помолчал немного, шагая рядом.

– Ась... Но жену ведь заводят... не для этого. Жену заводят, чтобы... любить, наверное?

– Жена – не собака, – ответила она серьезно. – Ее вообще не заводят, на ней женятся. А в остальном ты прав. Для стирки и уборки и домработница сгодится. Мы, кажется, пришли.

В просторном и уютном зале они отыскали достаточно удаленный от людских глаз столик. Ася пила кофе, молча продолжая выслушивать подробности прошедшего дня рождения.

Она была единственным человеком на свете, не считая самого Арсения и Федора, кто знал жуткие подробности того, прошлогоднего, вечера. Никому, даже Митьке Жидкову, он никогда про это не рассказывал. И не смог бы рассказать ни за что в жизни. А Асе рассказал давным-давно, и вышло это как-то легко, без напряга.

С ней все и всегда выходило легко и без напряга.

Подумав об этом, он снова ощутил привычный укол совести.

Интересно все-таки, ради чего она все это терпит? Спросить у нее, что ли? Так ведь не ответит. Посмотрит насмешливо и отделается какой-нибудь шуткой, потому что наверняка и сама не знает, ради чего...

– А у тебя-то как дела? Как прошли выходные? – спохватился он, уже доедая последний бифштекс.

На то, чтобы поведать о своем житье-бытье, у Аси оставалось времени – чашка остывшего чая и обратная дорога в офис. Минут пять, не больше.

Хотя, как выяснилось, даже этих пяти не было.

Затрезвонил в кармане мобильник.

Арсений недовольно поморщился. Стало неловко оттого, что все так не вовремя случилось. Но не отвечать тоже было нельзя. Вдруг что-нибудь важное?

Тем более оказалось, что звонят из Федькиной школы.

– Алла Геннадьевна? – Услышав голос молоденькой Федькиной учительницы, Арсений впал в ступор от страха. – Что случилось?

Ася, напротив, тревожно нахмурилась. Ей не нужно было объяснять, кто такая Алла Геннадьевна.

– Федор у нас, кажется, заболел... Температуру сейчас померили, тридцать семь и шесть. И жалуется на боль в деснах...

– В деснах?

– В деснах. Врач его осмотрела, во рту гиперемия...

– Гипере... что? – растерялся Арсений.

– Гиперемия, – повторила учительница. – Это такой отек в ротовой полости. Судя по всему, начальная стадия стоматита. Вам лучше приехать и забрать его домой. Вызвать врача, чтоб осмотрел. У вас есть такая возможность? Или, если нет...

– Есть, конечно, есть такая возможность! – заторопился Арсений. – Я сейчас, минут через двадцать, за ним приеду... Обязательно приеду...

– Ну вот и хорошо. Значит, так и скажу ему... Он вас уже ждет. – Голос учительницы потеплел. Наверное, она почему-то ждала, что Арсений откажется забирать сына, сославшись на занятость на работе. И почему это ей в голову пришла такая нелепая мысль?

– Скажите, а это опасно?

– Что? Стоматит? Да нет, в принципе не опасно... Только начать лечение нужно вовремя.

– А какое лечение ему нужно?

– Я же не врач, – улыбнулась в трубку Алла Геннадьевна. – Вот врача вызовите, он вам все расскажет про лечение.

– Да, – торопливо ответил Арсений. – Да, да, конечно, врач... Непременно вызову врача... Я скоро буду, Алла Геннадьевна. Вы скажите ему, что я скоро буду...

– Скажу обязательно, – пообещала Алла Геннадиевна и отключилась.

Арсений вскочил из-за стола, неловко задев рукой чашку с невыпитым чаем. Светло-коричневая жидкость расплескалась на белой скатерти и моментально впиталась, образовав некрасивые пятна.

– Черт! – глухо выругался Арсений и достал из кармана бумажник.

Ася поднялась вслед за ним.

– Ты так сильно не переживай, – торопливо уговаривала она его по дороге. – Стоматит – не самая страшная болезнь, поверь... Я в детстве болела стоматитом... Знаешь, температура не очень высокая... Только боль во рту, даже не боль, а неприятные ощущения... В общем, жить можно, это я тебе точно говорю... Тем более я, когда заболела, старше была, чем Федька... а чем человек старше, тем он тяжелее болезнь переносит...

Они уже добежали до машины, припаркованной на стоянке возле офиса.

– Да, – рассеянно сказал Арсений, и по его голосу было совершенно очевидно, что он ее почти не слушал. – Это точно. Ты иди, Ась. И скажи там всем... Да ладно. – Он махнул рукой. – Если кому срочно буду нужен, позвонят сами на мобильный. И... спасибо тебе.

Он уже открыл дверцу машины.

– Не за что, – отмахнулась Ася. – Вечно ты меня за что-то благодаришь.

– Есть за что, – пробормотал он себе под нос, усаживаясь на сиденье.

– Я тебе позвоню. Или, если хочешь, приеду... Приехать?

– Не знаю, – все так же рассеянно отозвался он. – Не стоит, наверное... Или... Я лучше сам позвоню... Пока!

Его «пока» за шумом двигателя она скорее всего не расслышала.


Федька был весь красный, как помидор, и ужасно несчастный.

Он бросился на шею Арсению, перебежав весь класс от первого ряда у окна до двери, едва услышав, что она открылась. Дети из продленки обернулись и все как один стали с любопытством разглядывать обнимающихся отца и сына.

Учительница положила на стол длинную указку и вышла из кабинета вслед за Арсением и висящим у него на шее Федором.

– Ну вот, – сказала она с улыбкой, обращаясь к Федьке. – Папа, как и обещал, через двадцать минут приехал.

– Через семнадцать, – невнятно пробормотал Федор, касаясь теплыми губами щеки Арсения.

– Надо же, на часы смотрел, – снова улыбнулась учительница.

Арсений приложил ладонь к пылающему лбу сына.

«Неужели всего-то тридцать семь и шесть?» – подумал с сомнением. Лоб и весь Федька были таким горячими, что казалось, температура не ниже сорока. Может быть, за эти чертовы семнадцать минут уже успела подняться, будь она неладна.

Он спустил сына на пол:

– Ну иди, собери портфель, и поехали домой.

Пока Федор возился с учебниками и тетрадками, он успел задать учительнице штук пятьдесят вопросов.

– Да успокойтесь, – почти рассмеялась она, не выдержав такого напора. – Ну что вы так растревожились? Дети часто болеют...

– Я знаю, – пробормотал Арсений куда-то в сторону. – Он у меня две недели назад уже болел. Скарлатиной.

– Я помню, – сочувственно вздохнула Алла Геннадиевна. – Так ведь поправился же? И в этот раз поправится. Не переживайте так сильно.

Легко сказать, подумал Арсений. Попробовала бы оказаться на его месте, посмотрел бы он на нее, как бы она «не переживала»...

Федор болел часто. Особенно в последние два года, после того как ушла Татьяна. Как будто бы унесла весь его, Федькин, иммунитет, с собой. Врачи в один голос твердили – ребенка нужно отвезти на море. И не на неделю, и даже не на две, а желательно – на месяц. Чтобы успел акклиматизироваться и окрепнуть как следует...

Арсений хмуро кивал в ответ. На месяц, как же. А кто, интересно, весь этот месяц работать будет, они об этом подумали? Митька один дело не потянет, это точно. У него – свой фронт работ, у Арсения – свой, и заменить обоих просто некому. Не поставишь же маркетолога Лялю во главе фирмы, и бухгалтера Иру Жарикову тоже не поставишь... И вообще никого не поставишь...

С Федькой во время его болезней сидела соседка тетя Вера, а Арсений только уходил в это время с работы пораньше, если удавалось. Неделя – это максимум, полный предел количества времени, которое он смог бы выкроить на отдых. Да и то не в сезон, не летом, а зимой, когда строительные работы затихают и остаются только отделочные...

А зимой какое море? Только заграничное. Заграничное – это значит на самолете. А самолетов Федька панически боится. Вот и получается замкнутый круг.

– Пошли, пап. – Появившийся Федор потянул Арсения за рукав.

– Пошли, – согласился Федор, нащупывая в темноте коридора горячую Федькину лапу. – Пошли, Заяц.

Федор недовольно поморщился: не любил, когда в присутствии посторонних отец называл его Зайцем. Учительница снова улыбнулась и пожелала Федьке побыстрее поправиться.

На машине они быстренько домчались до дома, а врача Арсений вызвал еще по дороге. Из детской поликлиники по месту прописки, конечно, вызывать уже никого было невозможно, но на этот случай в городе действовала «Скорая детская помощь» – педиатра можно было пригласить домой для осмотра в любое время дня и в любой день недели. Этой «Скорой детской помощью» Арсений пользовался чаще всего, почему-то больше доверяя врачам, которые работают не за копеечную больничную зарплату, а за относительно приличные деньги в частной клинике.

Хотя сам прекрасно знал, что и в той, и в другой клинике работают одни и те же врачи. Просто в разные смены.

Дома он уложил Федьку под одеяло. Сунул под мышку градусник – температура осталась прежней, не поднялась ни на градус. Развел в холодной воде уксусную эссенцию, намочил тряпку и все время вплоть до прихода педиатра прикладывал ее к горящему Федорову лбу, часто переворачивая с одной стороны на другую, потому что тряпка очень быстро нагревалась.

Прощенный еще накануне вечером кот Сидор, мурлыкнув, уселся Федору в ноги, долго перебирал лапами, выдергивая из пледа шерстинки. Потом улегся, свернувшись клубком. Так они втроем коротали время в ожидании доктора.

Врач, пожилой дядька с мохнатой седой бородой и приятной улыбкой, оказался похожим на сказочного волшебника. Кажется, Арсений видел его в детской поликлинике как-то раз и даже фамилию его вспомнил – Петровский, принимает в соседнем кабинете... Заслуженный врач – наверное, хороший...

Во время осмотра он сидел рядом и тревожно следил за каждым движением заслуженного доктора, провожал пристальным взглядом фонендоскоп, неторопливо путешествующий по худенькому телу сына, задерживал вместе с Федькой дыхание, когда врач об этом просил...

– В легких все чисто, – сообщил доктор и принялся осматривать Федьку дальше.

Во рту сразу же была обнаружена та самая гиперемия, о которой толковала Алла Геннадьевна. Тщательно обследовав лимфоузлы, доктор выпрямился на стуле и произнес загадочную фразу:

– О-гэ-эс.

Поняв, что это, по всей видимости, диагноз, Арсений спохватился:

– А в школе сказали, что стоматит!

– Стоматит и есть, – кивнул доктор, весело подмигнув Федору. – Острый герпетический стоматит.

Слово «острый» Арсения напугало. И было категорически непонятно, отчего это так радостно улыбается бородатый доктор.

– Это опасно? – спросил он упавшим голосом.

– В нашем случае – нет, – успокоил Петровский. – В нашем случае – среднетяжелая... Близкая к легкой форма. Четко выраженного токсикоза нет, симптомов катаральной ангины нет тоже. Кровоточивость десен слабая, почти не выражена, лимфатические узлы в порядке... Почти в порядке. Так что лечиться будем амбулаторно.

– Амбулаторно – это значит дома, – пояснил Арсений, обращаясь к сыну.

Федор кивнул и вздохнул облегченно: конечно же, все это время он ужасно боялся, что его повезут в больницу и заставят там остаться.

– Прежде всего нужно ослабить и снять болезненные симптомы в полости рта, – пояснил доктор. – Еда должна быть только жидкая, кашицеобразная. Перед едой не забудьте обязательно проанестезировать полость рта двухпроцентным масляным раствором анестезина или лидохлор гелем.

Арсений кивал, слушая названия лекарств и подробные описания процедур, надеясь, что у доктора окажется достаточно разборчивый почерк. Потому что знал – не удержатся в памяти все эти лейкоцитарные интерфероны и лидохлоры...

Арсений всегда путался в названиях лекарств. И даже испытывал перед ними некий священный трепет, как будто на самом деле это были вовсе и не названия лекарств, а заклинания племени вуду...

Доктор некоторое время сосредоточенно царапал ручкой по рецептурным бланкам.

– Вот, здесь все написано. Препараты купите в аптеке, они не из разряда дефицитных. Если будет хуже – звоните, вызывайте. А так – через три дня ко мне на прием, пожалуйста.

– Спасибо, – поблагодарил Арсений.

Мысленно он уже летел в аптеку. Но нужно было еще проводить врача.

– Не за что, – ответил доктор, улыбнулся в усы и произнес сакраментальную фразу, которая в этот день Арсения просто преследовала: – Да вы не переживайте так. Дети часто болеют. Ничего страшного, он скоро поправится...

Арсений невнятно угукнул ему в спину и попрощался.

Вернувшись из аптеки с целым пакетом пузырьков и тюбиков, он застал сына спящим. Потрогал лоб – горячий, но все-таки, кажется, не такой уже горячий, как был в школе... Значит, температура немного упала. То ли уксус помог, то ли бородатый доктор и впрямь оказался волшебником...

Усевшись на пол рядом с кроватью, он разложил перед собой тюбики с мазями и лекарствами и попытался разобраться во всем этом безобразии. Потратил на изучение почти полчаса и вздохнул облегченно: теперь все понятно, а значит, не так страшно.

Интересно, это все родители так боятся, когда дети болеют, или он один такой сдвинутый?

Наверное, все боятся. Родители – они на то и родители.

Приподнявшись, он поплотнее подоткнул одеяло у спящего Федьки, еще раз на всякий случай потрогал его лоб и тихонько вышел из комнаты, собравшись сварить себе на кухне чашку крепкого кофе. Но уже возле барной стойки его настиг мобильный телефон: на дисплее высветился номер Жидкова.

Арсению дико хотелось выпить кофе. Поэтому он прижал трубку к уху плечом и стал копошиться с туркой, по ходу дела разговаривая.

Кофейной церемонии в результате не получилось, а получилась планерка.

После разговора с Митькой, практически без передышки, он поговорил еще с двумя сотрудниками и одним деловым партнером. Потом позвонила Ася. Поинтересовалась, как дела у Федора, и почти сразу же неловко закончила разговор – видимо, в приемную кто-то вошел и разговаривать стало неудобно.

Хотя что здесь такого? Ну позвонила, поинтересовалась. Ну называет она его на ты... Разве это что-нибудь значит?

Федор беспокойно проспал до позднего вечера. Уже в двенадцатом часу ночи Арсений, прикорнувший рядом с сыном в мягком, немного тесноватом кресле, услышал его тихий и несчастный голос.

– Па-ап, – протянул Федька, извлекая Арсения из полузабытья.

Он вскочил и тут же принялся трогать его лоб.

– Ты чего проснулся-то? Спал бы уже до утра. Хотя... Это ж наоборот хорошо, что ты проснулся! Этой мазью нужно четыре раза в день мазать твою... как там ее... гиперемию! А ты почти весь день проспал... Когда ж теперь четыре раза намазать успеем?

– А мы будем мазать четыре раза в ночь, – ответил Федор, и было заметно, что разговаривать ему неприятно. – Пап, у меня во рту горит... Как будто там царапины, и как будто на них... лимонный сок налили...

– Лимонный сок на царапины – это ужасно, – посочувствовал Арсений. – Сейчас мы твои царапины лечить будем. Глядишь, к утру весь лимонный сок испарится...

Заставив сына проглотить ложку какой-то сладкой, но оттого ничуть не менее противной микстуры, Арсений принялся скручивать тампон из ваты, задумавшись над тем, какого же он, собственно, должен быть размера. В инструкции об этом ничего не было написано, только количество мази в граммах и время действия.

– Мазь теброфеновая, – прочитал Федор название на коробочке. – Пап, а гореть будет?

– Ну, даже если будет – придется потерпеть. А вообще я не знаю. Я же не врач...

Федор некоторое время помолчал, задумавшись.

– Пап, а помнишь Майю, которая к нам вчера приходила?

Арсений, полностью сосредоточившись на проблеме размера ватного тампона, механически кивнул в ответ.

– А она, знаешь, врач. Детский.

– Да, – снова кивнул Арсений. – Врач... Детский... То есть... Кто – детский врач?

– Да Майя, я же тебе сказал.

– Майя? Какая еще Майя?

– Ну, пап, – вздохнул Федор. – Ну та самая, которая вчера к нам приходила! Которая повар!

– Повар. – Арсений наконец понял, что речь идет о вчерашней девушке с длинной черной косой, так сильно напоминающей ядовитую змею. – А почему тогда врач?

– Она училась в институте на врача, – пояснил Федор.

– А выучилась на повара, – усмехнулся Арсений, уже выдавливая ровную светло-бежевую полоску мази на ватный тампон.

– Да нет же, она институт не окончила еще...

– Понятно. Открывай рот.

– Пап, она хорошая...

Арсений вздохнул: Федор, по всей видимости, был готов разговаривать о чем угодно до самого утра, лишь бы оттянуть наступление страшного момента.

– Открывай рот, – строго приказал он сыну. – Тебе нужно лечиться. Ты понимаешь, что если не лечиться, то эта твоя... гипермерия никогда не пройдет и станет болеть еще сильнее. Понимаешь?

Федор кивнул и мужественно приоткрыл рот.

– Шире, – снова приказал Арсений.

– Гиперемия, пап, – поправил сын напоследок.

– Вот я и говорю... Гимепетрия, черт бы ее побрал!

Федька слабо улыбнулся и зажмурился, покоряясь судьбе.

С ватными тампонами за щеками он стал похож на несчастного, замученного жизнью хомяка. Для полноты картины Арсений сунул ему под мышку градусник, велел не шевелиться и не разговаривать. Температура не поднялась, но и не упала – словно заколдованная, держалась все на той же отметке.

– Ну полежи так минут пятнадцать – двадцать. Телевизор тебе включить?

Федор отрицательно помотал головой и закрыл глаза. Видно было сразу, что он крепится изо всех сил, чтобы не разреветься, – наверняка от соприкосновения с мазью слизистая оболочка запылала еще сильнее.

– Потерпи, через три минуты пройдет, – уверенно пообещал Арсений, надеясь, что так оно и будет. – Если не хочешь телевизор, может, тебе книжку... почитать?

От книжки Федька не отказался. Арсений снял наугад с полки «Волшебника Изумрудного города». Он и не помнил уже, когда в последний раз читал сыну книжку. Хотя если учесть, что сын сам научился читать еще в пять лет, существенным педагогическим упущением это назвать было нельзя.

Или можно?

– Среди обширной канзасской степи жила девочка Элли. Ее отец, фермер Джон, целыми днями работал в поле, мать Анна хлопотала по хозяйству. Жили они в небольшом фургоне, снятом с колес и поставленном на землю...

Перевернув пятую страницу, он замер на минуту, прислушиваясь к дыханию сына. Заснул, кажется, Заяц... Жаль, теперь придется его будить. Тампоны-то изо рта нужно вынуть. Мало ли что может случиться: проглотит, не дай Бог, или задохнется еще...

Да и вообще, сказано ведь в инструкции: пятнадцать – двадцать минут. Значит, больше двадцати минут нельзя мазь во рту держать. Оставить дольше – кто знает, не получится ли так, что вместо пользы один вред будет?

Размышляя об этом, он отправился снова на кухню, выпить очередную чашку кофе и выкурить сигарету, сидя под вытяжкой у плиты.

Эту приятную привычку он завел себе уже после того, как из дома ушла Татьяна. При ней в доме царило жесткое правило: в квартире не курить! И теперь каждый раз, затягиваясь по ночам сигаретой на кухне, он ощущал в глубине души какое-то глупое мстительное чувство. Как будто она могла увидеть его через сотни километров, их разделяющие, и разозлиться...

За стеной тихо скрипнул диван. Арсений уже почти сорвался с места, но снова стало тихо, и он разрешил себе все-таки выкурить до конца сигарету и допить из чашки остатки остывшего кофе. В холодильнике еще оставалось несколько куриных котлет с праздничного стола. Не чувствуя голода, а действуя лишь из соображений здравого смысла, он уложил одну из них на кусок батона и запихал в рот. Перед ночным дежурством у постели больного надо бы подкрепиться, а котлета, кстати, вкусная... Да, не мешало бы завести себе домработницу. Или хотя бы приходящего повара, чтоб всегда в холодильнике лежали такие вот вкусные домашние котлеты, а в пластиковом контейнере почти доверху – салат оливье, и кастрюля густых щей – таких, как готовит мама, чтоб ложка стояла...

Домашняя еда последние восемь лет была большой редкостью в жизни Арсения. Татьяна готовить не умела и не любила – борщи отвлекали ее от священной миссии селекции бахчевых культур, поэтому покупные пельмени и супы из консервов составляли основу домашнего меню. Арсений успел к этому привыкнуть и даже почти не жаловался.

Оказывается, есть на свете женщины, которые умеют готовить такие вот вкусные котлеты...

Федька снова завозился в кровати, и Арсений заспешил к нему, доедая по дороге умопомрачительный бутерброд.

– Спишь? – тихо спросил он, наклоняясь над сыном.

Тот успел уже перевернуться на спину и сбросить одеяло.

В ответ раздался приглушенный стон.

– Проснись. – Он потрепал Федора по плечу. – Проснись на минуту, Заяц. Тампоны с мазью нужно вытащить...

Федор открыл глаза, и в этот момент Арсений заметил, что сын почему-то уже не похож на замученного жизнью хомяка. Щеки не топорщились.

– Эй, ты чего, уже успел их вытащить?

Ребенок сонно щурился, по-видимому, не понимая, о чем его вообще спрашивают.

– Я спрашиваю, ты вату куда дел? Выплюнул, что ли? Ну-ка открой рот!

– Па-а-п, – захныкал Федька, – у меня все горит во рту... И живот... Живот болит...

– Да ты их проглотил, что ли?!

– Не знаю...

– Черт! – выругался Арсений.

Только этого сейчас не хватало. Мало нам было этой гиперемии, так мы теперь еще и мази теброфеновой нажрались! Да к тому же в приличном количестве! Да еще и вместе с ватой!

И что теперь, интересно, делать?!

– Федь, ты точно вату не выплевывал?

Сын захныкал в ответ и закрыл глаза. Он выглядел таким маленьким и несчастным, что Арсений не смог его отругать.

Но нужно было что-то делать.

– Так, – решил он. – Поднимайся, пойдем в ванную промывать желудок. Нам сейчас с тобой только отравления не хватало. Или кишечной непроходимости. Ты можешь себе представить, что будет, если эта вата в твоих кишках запутается?

Представив, что будет, если дурацкая вата запутается в несчастных Федькиных кишках, Арсений мысленно застонал. Нет, лучше об этом не думать. Лучше побыстрее желудок промыть, чтобы не оставить вате ни малейшего шанса.

Затащив в ванную сонного, мокрого, хнычущего и горячего Федьку, Арсений заставил его выпить почти целый литр воды, а потом вылить этот литр обратно.

Это было настоящее мучение, но оно оказалось безрезультатным.

Никакой ваты из Федьки обратно не вышло. Только вода вперемежку с желудочным соком.

– Ты точно ее не вытаскивал?

– Точно, – простонал Федька. – Па, живот боли-и-ит...

– Не скули, – сказал Арсений.

Хотя самому очень хотелось заскулить. От растерянности, безысходности и обиды.

– Не скули, – повторил он. – Сейчас вызовем врача, он что-нибудь придумает. Вытащит твою вату и вылечит твой живот. Потерпи немного.

Подняв на руки, он отнес Федора обратно в постель. Не нужен был градусник, чтобы понять – температура поднялась. Не поднялась даже, а подскочила.

– Лежи. Вот тебе градусник. Лежи и не двигайся, а я сейчас пойду вызову врача...

На кухне ослабевшими пальцами он набрал «ноль три».

Голос оператора «Скорой помощи» показался ему сонным и равнодушным.

– Добрый вечер, – прохрипел он в трубку. – У нас тут... В общем, ребенок проглотил вату.

– Сколько лет ребенку? – привычно поинтересовался голос.

– Семь...

– Проглотил вату? – Голос как будто очнулся. – И что?

– И... ничего. То есть я не знаю что. Это опасно?

– Вообще-то нет. Хотя всякое может быть. Желудок промывали?

– Промывали.

– И что?

– И... ничего! – рассердился Арсений.

На том конце повисло молчание.

– Вообще-то, мужчина, мне кажется, это не тот случай, когда требуется срочное медицинское вмешательство. Выйдет она сама из него, эта вата.

– А если не выйдет? У него, между прочим, живот болит... А на вате еще мазь была!

– Мазь? Какая мазь?

– Тубо... Тебо... Черт, да не помню я, как она называется! – взорвался Арсений.

– Не надо кричать, пожалуйста. Адрес свой назовите и ждите врача. Температура есть у ребенка?

Арсений назвал адрес и объяснил про температуру.

Столбик ртути поднялся до тридцати восьми с лишним. Живот по-прежнему болел. Почувствовавший, видимо, всю степень тревожности атмосферы кот уже не лежал спокойно в ногах, а ходил по квартире и тоскливо мяукал.

– Да заткнись ты, Сидор! – проорал Арсений в прихожую. – И без тебя тошно!

«Скорая» все не ехала.

Через двадцать минут Арсений снова позвонил туда и нарвался на другого, еще более категоричного оператора.

– Мужчина, не надо повышать голос, – строго сказал категоричный оператор. – Наша задача – сообщить о вызове врачу, рассказать о симптомах. А врач уже сам решает, ехать ему на вызов или не ехать. И если ехать, то насколько срочно. Вы понимаете, что «скорую помощь» ждут люди с сердечным приступом, с инсультом, инфарктом, с прободной язвой желудка? А ваш ребенок всего лишь проглотил вату...

Это «всего лишь» окончательно Арсения добило. Он швырнул трубку на аппарат и громко выругался.

Надо было что-то делать.

Звонить в «Скорую детскую помощь» было уже давным-давно поздно.

Среди соседей по подъезду, кажется, врачей не было. Арсений не больно-то общался с соседями, даже по имени, кроме уборщицы тети Даши, никого не знал.

«Ну и дела, – подумал он. – Впору ставить свечку и начать молиться Богу...»

Молиться Богу Арсений не умел тоже. И свечек, кажется, дома не было.

Он вернулся к пылающему Федору, отшвырнув по дороге попавшегося под ноги кота. Кот жалобно мяукнул.

– Похоже, Заяц, врач к нам не приедет. Придется жить с ватой в животе до завтра. А завтра вызовем доктора Петровского.

Федька облегченно вздохнул: наверное, обрадовался тому, что теперь его гарантированно не увезут в больницу и жить с ватой в животе до завтра придется «амбулаторно». Но тут же поморщился – видно, боль в животе не утихала.

– Пап, а давай позовем Майю, – прошептал он, облизывая сухие губы.

– Подожди, я тебе сейчас таблетку жаропонижающего средства дам, – вспомнил вдруг Арсений и снова отправился на кухню, спросив уже по дороге: – Какую такую Майю? Пчелку из мультфильма?

В аптечке он долго искал аспирин. Нервничал, разгребая кучу ненужных и в большинстве уже давно просроченных упаковок. Татьяна была помешана на лекарствах и покупала их на все случаи жизни. Имелся здесь даже эссенциале от печени, хотя ни один из членов семьи точно не знал, где она находится.

– Федька, я уже иду! И несу тебе аспирин! Сейчас выпьешь, и температуру твою как рукой снимет!

Федор послушно проглотил таблетку и выпил по приказанию отца целый стакан воды. Где-то он слышал, что при повышении температуры нужно пить как можно больше жидкости, чтобы не случилось обезвоживания организма.

– Она не пчелка из мультфильма. Она повар, – выдохнул Федор, откидываясь на подушку.

– Повар, говоришь? А зачем нам повар? – вяло поинтересовался Арсений, думая о своем.

Наверное, права была та девушка в телефонной трубке. Нет ничего страшного, что ребенок проглотил вату, намазанную мазью. Температура с этим никак не связана, и живот у него болит тоже не поэтому. Живот болит, потому что... потому что...

Черт возьми, ну почему же у него тогда болит живот?

– Затем, что она врач. Да ну тебя, пап, – пробубнил Федор и отвернулся к стене.

– Врач, говоришь? – внезапно заинтересовался Арсений, вспоминая черноволосую девицу в короткой клетчатой юбочке и беленьких носочках. Не похожа она вообще-то на врача... Хотя и на повара вроде бы тоже не похожа...

Похожа на обыкновенную девчонку. Арсений почему-то ее всерьез не воспринимал.

– А ты откуда узнал вообще, что она врач? Это она тебе сказала?

Федька только кивнул, не удостоив отца ответом.

Арсений помолчал недолго, разглядывая его мокрый взъерошенный затылок.

Да нет, ерунда все это. Номер девчонкиного телефона у него где-то был записан, при желании найти можно. Но не станет же он, в самом деле, звонить ей в двенадцать часов ночи и требовать, чтобы она приехала и осмотрела его сына, который проглотил вату?

Да она просто рассмеется в трубку, а потом пошлет его подальше вместе со всеми его нелепыми фантазиями.

И права будет.

– Федь, болит живот?

Федор угукнул, не поворачиваясь. Арсений вздохнул.

Объявление о предоставлении услуг «приходящего повара» он нашел на столбе неподалеку от автомобильной стоянки. Собственно, если бы не это объявление, Арсению и в голову бы не пришло устраивать детский день рождения дома. Заказал бы кафе, и все дела. Объявление висело на столбе, обклеенном по большей части рекламными листовками эскорт-услуг и страховых компаний, и привлекало к себе внимание тем, что написано было от руки на клетчатом листке бумаги. Строгим и ровным ученическим почерком. А в самом низу, как водится, листок был разрезан на вертикальные полоски с номером телефона и именем...

Где-то ведь он валяется, этот листок с номером телефона.

Но нет. Все-таки неудобно ей звонить. Категорически неудобно.

Ну что он ей скажет?

«Добрый день, Майя, то есть доброй ночи... Мой сын проглотил вату, намазанную мазью. У него поднялась температура и болит живот. Я слышал, у вас неоконченное медицинское образование... Не могли бы вы приехать и посмотреть его? Я заплачу вам много-много денег, только, пожалуйста...»

Бред, полный бред. К тому же «неоконченное медицинское образование» – это слишком расплывчатое понятие. Может, она, эта самая Майя, ни черта в медицине не смыслит... А если даже и смыслит...

Хотя деньги ведь ей наверняка нужны. И даже очень нужны. Иначе не стала бы писать детским почерком на листочках в клеточку объявления и стоять полдня у чужой плиты за четыреста рублей...

Тогда, может быть, все-таки?..

Федор застонал, переворачиваясь на спину.

Арсений даже спрашивать уже боялся у него про живот, а температуру проверять было еще рано...

– Ладно, – сказал он, поднимаясь. – Выхода другого у нас все равно нет. Сейчас я позвоню этой самой Майе и... По крайней мере спрошу у нее, насколько это опасно, если ребенок проглотил вату... А там уже посмотрим...


Облака вечером были красивые, дымчато-жемчужные, и Майя искоса поглядывала на них, изредка отрывая взгляд от вязаного полотна и жалея себя за то, что нет у нее возможности отложить в сторону свое вязанье и любоваться этими облаками столько, сколько хочется. До тех пор, пока они не исчезнут с горизонта.

Она любила смотреть на облака, а жалеть себя не любила нисколько. Но все-таки иногда жалела, потому что очень часто, кроме нее, сделать это было и некому.

Ночь наступила почти внезапно: желтая молния ловкой змеей скользнула на темной синеве горизонта и потухла, унося с собой дневной свет. Часа через два Майя отложила вязанье и посмотрела на циферблат: почти двенадцать. Глаза слипаются, но все-таки нужно еще заставить себя собрать джемпер, потому что завтра утром она обещала принести его в магазин.

Нарушать данные обещания Майя не любила.

А еще, перед магазином, надо успеть забежать в поликлинику и занести еженедельную баночку. Ох уж эти анализы! Но идти придется, потому что в прошлый раз врачи усмотрели какое-то отклонение от нормы в количестве то ли сахара, то ли белка. И если Майя завтра не появится в поликлинике, ей по первое число попадет от строгой гинекологини.

«Час, – мысленно прикинула она, раскладывая готовые уже детали на столе. – Максимум – полтора, больше на сборку не уйдет. Ничего страшного, можно будет выспаться завтра днем. Или вечером лечь спать пораньше. Или...»

Она была стопроцентным жаворонком, просыпалась всегда рано и чувствовала себя отлично, а вот вечером после одиннадцати у нее обычно слипались глаза, и заставить себя сосредоточиться на работе было очень трудно.

В начале первого неожиданно зазвонил телефон.

Она вздрогнула и сразу же испугалась: ночной звонок – всегда предвестник беды, просто так звонить в первом часу ночи никто не станет. Неужели что-то случилось с мамой?

Телефонный аппарат стоял в прихожей, и она бросилась к нему бегом. Схватила трубку и услышала мужской голос:

– Майя? Вы... не спите?

Сердце упало вниз. Голос был незнакомый и... встревоженный. Эта тревога чувствовалась на расстоянии, и ей вдруг стало совсем-совсем плохо.

– Что-то случилось? Не тяните, говорите быстрей!

На минуту в трубке воцарилось какое-то странное молчание. Потом она наконец услышала:

– В общем-то случилось... Мой сын... Он проглотил вату. И теперь...

– Что? – Майя едва сдержала нервный смех, который утонул во вздохе облегчения: слава Богу, кто-то ошибся номером! Чей-то сын проглотил... Что-то там такое проглотил, не важно, главное – она здесь совершенно ни при чем...

Есть все-таки Бог на свете!

– Извините, молодой человек. Вы ошиблись номером. Пожалуйста, наберите правильно, – радостно сказала Майя и повесила трубку.

На самом деле она просто расцеловать его была готова, этого незнакомого человека со встревоженным голосом, за то, что он, как выяснилось, и не собирался сообщать ей ничего ужасного. Просто ошибся номером, вот и все...

Но не успела она вернуться к своему джемперу, как телефон затрезвонил снова.

Майя нахмурилась. Опять он? Ясно же объяснила, что не туда попал. Какого черта опять звонит? Или это не он?

– Майя? – Это был он. – Извините, что я вас так поздно беспокою. Это Арсений. Помните, вы вчера у нас были, готовили торт и котлеты... Арсений, Волк.

– Волк? – Она вспомнила и его, и его голос. – Ну да, я вас помню. А зачем вы звоните?

– Видите ли... – Арсений Волк замялся, пытаясь подобрать слова. – У нас здесь неприятности, и я хотел попросить вас, чтобы вы... В общем, нужна ваша помощь...

– Что, блины на ночь глядя затеяли? – развеселилась Майя. – И не знаете, сколько соды в тесто добавлять нужно, да?

– Это хорошо, – почему-то сказал Арсений Волк.

– Что хорошо? – удивилась Майя и подумала, что этот тип какой-то странный.

– Хорошо, что вы не сердитесь и не ругаетесь. Если честно, я был уверен, что вы меня просто... пошлете подальше, и все. Я даже боялся немного вам... звонить.

– И правильно боялись. Вам очень повезло, что я до сих пор вас не укусила и не ужалила. Обычно я так и делаю, когда мне звонят среди ночи по телефону. Так что у вас там случилось? Или правда блины затеяли?

– Ночь только начинается, – возразил Арсений Волк, – а у нас случилась неприятность. То есть даже не неприятность, а небольшая беда. В общем, Федор... Федор – это мой сын, вы помните?

– Помню, – коротко ответила Майя, вспоминая вихрастого черноголового мальчишку.

– Так вот, он... Проглотил вату.

Повисла пауза, в тишине которой Майя сумела прочитать мысли своего странного ночного собеседника.

Конечно же, он ждет, что она сейчас станет над ним смеяться. Наверняка уже звонил с этой ватой в «Скорую помощь», и его там быстренько отфутболили, а он не успокоился. И теперь она для него – последняя надежда.

Есть все-таки на свете отцы, которые любят своих детей. Так сильно любят, что готовы ради них выглядеть круглыми дураками, звонить в первом часу ночи незнакомым женщинам и нести сущую околесицу.

– Успокойтесь, – сказала она серьезно. – Это совсем не страшно. Дети иногда глотают кое-что посерьезнее ваты...

– Вы правда врач? – с надеждой спросил Арсений Волк.

– Не правда, – усмехнулась в ответ Майя. – Я бывшая студентка медицинского института. Почувствуйте разницу.

– И все-таки... Понимаете, мне больше не к кому обратиться.

– Понимаю, – успокоила его Майя. – Но вам и не нужно ни к кому обращаться. Ложитесь спать и забудьте про эту вату. Она выйдет естественным образом.

– Но у него температура.

– Из-за ваты?! Он что, килограмм ваты у вас съел?

– Нет. Он проглотил два ватных тампона с тубо... тебо... тьфу, черт! Два ватных тампона с мазью от... стоматита.

– Теброфеновая мазь?

– Да, – обрадовался на том конце Арсений Волк. – И у него болит живот!

– Болит живот? Вообще-то при стоматитах...

– Вот! – Арсений Волк снова обрадовался.

– Чему вы радуетесь, я не понимаю?

– Да радоваться нечему. И я не радуюсь. Может быть, вы все же приедете, посмотрите его?

– Но я не врач. – На этот раз Майя смутилась. – Я окончила всего лишь три курса медицинского института. Понимаете, я не имею права, и... Я могу ошибиться... К тому же я не могу приехать к вам ночью...

– Я вызову вам такси, – с готовностью затараторил Арсений Волк. – Вы на нем доедете от подъезда до подъезда и обратно. И я вам заплачу. Тысячу рублей... Нет, две тысячи, или... В общем, сколько вы посчитаете нужным. И...

Его словесный поток иссяк, и в трубке снова повисло напряженное молчание.

– Вы звонили в «Скорую»? – спросила Майя, заранее зная, каким будет ответ.

– Звонил. Они мне сказали, что у людей инфаркты, инсульты, сердечные приступы, прободные язвы...

– Понятно. – Майя перебила, не дав ему закончить список.

В принципе все правильно ему сказали в «Скорой». С другой стороны...

– Промывание делали?

– Делали, – с прежней готовностью отозвался Арсений.

– И что?

– И ничего, – вздохнул он. – Наверное, плохо сделали.

– Наверное, плохо, – согласилась Майя.

В трубке снова повисло молчание.

«Неужели – непроходимость? – с сомнением подумала Майя. – Из-за ваты? По идее не должно такого быть... С другой стороны, не мешало бы пальпировать брюшную полость, проверить...»

– Вы приедете?

Где-то за окном снова ударила молния, осветив ярко-желтым светом черный бархат неба. Дружно завыли сигнализации, залаяли собаки.

«По-хорошему надо бы послать его подальше, этого Арсения Волка, – подумала Майя. – Надо быть полной дурой, чтобы переться на другой конец города в час ночи к незнакомому мужчине только лишь для того, чтобы убедиться, что с его сыном все в порядке».

– Приеду, – ответила она. – Только если вы такси...

– Конечно! – Он не дал ей договорить. Он так обрадовался и так по-детски не мог скрыть свою радость, что ей вдруг стало смешно.

– И угораздило же меня вас встретить, – усмехнулась она в трубку. – Ладно, записывайте адрес. Вы ведь сами мне такси будете вызывать? Если честно, я просто не умею этого делать...

Повесив трубку, она с тоской подумала о том, что в эту ночь ей, похоже, так и не удастся выспаться.


Через двадцать минут он уже встречал ее возле подъезда.

Ночные улицы были пустыми, светофоры мигали желтым светом, и такси домчало ее до места назначения в рекордно короткие сроки. Арсений, расплатившись с водителем, отпустил его, решив, что лучше вызовет такси для Майи повторно, потому что еще неизвестно, насколько затянется ее визит.

Он шел, пропуская ее вперед, и говорил без остановки:

– Это хорошо, что вы приехали. Если честно, я не ожидал. Я думал, что разбужу вас, что вы разозлитесь и пошлете меня ко всем чертям...

«Что, собственно, и нужно было сделать», – подумала Майя, а вслух сказала:

– Не обольщайтесь. Я далеко не такая добрая и пушистая, как вам кажется. Просто я испугалась, когда услышала этот телефонный звонок. Думала, что-то случилось с мамой. У меня от сердца отлегло, когда я поняла, что моя мама здесь ни при чем... Я обрадовалась... Поэтому и не успела разозлиться.

Они вошли в лифт, и Арсений нажал кнопку нужного этажа, на этот раз не ошибившись. Лифт послушно пополз вверх.

– Температура высокая? – поинтересовалась она врачебным тоном уже на пороге.

– Тридцать восемь и две. Но это было полчаса назад. Я дал ему аспирин, и сейчас она, кажется, немного упала. Только живот болит по-прежнему...

– А вот аспирин вы дали ему напрасно. Лучше бы дали парацетамол. Или свечи жаропонижающие. Аспирин раздражающе действует на слизистую оболочку желудка.

– Я... не знал, – ответил он таким тоном, что его стало жалко.

– Да не переживайте так. В любом случае одна таблетка аспирина – это не смертельно... Ну, где наш больной?

Федька лежал на кровати лицом вниз, перевернувшись на живот. Влажные волосы торчали на голове слипшимися вихрами, тонкая и белая, абсолютно несчастная рука свисала вниз до самого пола. И эту тонкую, белую и беспомощную руку было жалко до слез.

«Если бы это был мой ребенок, я бы умерла от жалости», – подумала Майя, остро ощутив это чувство всепоглощающей тревоги, которое витало в комнате вместе с запахом лекарств.

Арсений потоптался некоторое время возле кровати, по всей видимости, не решаясь разбудить заснувшего Федьку.

– Да не будите вы его, – шепотом сказала Майя. – Не надо. Просто переверните на спину, я посмотрю живот... Я осторожно посмотрю, он даже и не проснется... Ну-ка отойдите... Я сама...

Арсений Волк с некоторым недоверием взглянул на Майю и все-таки отошел от кровати на шаг. Но продолжал стоять рядом, внимательно контролируя процесс.

Федор был весь влажный и ужасно горячий. Руки не успели еще отогреться от ночной весенней прохлады – они будто попали в раскаленную печку, когда Майя к нему прикоснулась. Он тут же приоткрыл глаза, сощурившись от яркого света.

– Спи-спи, – взволнованно прошептал над ухом Арсений.

– Привет, – сказала Майя и улыбнулась.

– Привет, – ответил Федор и улыбнулся тоже, только улыбка у него получилась вымученной и совсем не веселой.

Живот, как она и предполагала, был совсем мягкий. Никаких уплотнений, свидетельствующих о наличии серьезных внутренних воспалений или повреждений, не было.

– Болит, – простонал Федор.

Арсений с тревогой во взгляде наблюдал за каждым ее движением.

– Это как же ты умудрился, приятель, проглотить такое количество ваты, что у тебя даже заболел живот?

– Не знаю, – слабым голосом ответил Федор и безнадежно поинтересовался: – Вы меня теперь в больницу отвезете, да?

– Не отвезем, не бойся. Мы тебя здесь, дома, будем мучить.

– Она шутит, Федь, – снова где-то рядом прохрипел взволнованный папаша.

Майя подняла глаза.

– И ничего я не шучу. Помолчите, пожалуйста, папочка, когда с ребенком врач разговаривает.

– Она шутит, пап, – раздался слабенький голос Федора.

Майя нахмурилась:

– Вы что это, сговорились, да? Сговорились? Сказала, буду мучить, значит, буду, и точка. А не желаете – значит, ищите себе другого врача.

– А как вы будете меня мучить? – бесстрашно поинтересовался Федор.

– Всячески! – все так же грозно ответила Майя. – Для начала отведу тебя в ванную... И заставлю выпить два литра воды.

– Два литра?

– Нет, три литра!

– Три литра?!

– Нет, четыре! Поднимайся!

– Я его отнесу, – тут же снова образовался на горизонте Арсений. – Только четыре литра – это слишком много... Он же... лопнет!

– А вы отойдите, – усмехнулась Майя, вспомнив известную фразу из рекламного ролика. – И намешайте нам, пожалуйста, слабого раствора марганцовки... Литра два для начала... Есть у вас марганцовка?

– Марганцовка есть! – обрадовался Арсений. – Есть точно, я в аптечке видел!

– Вот и намешайте. Да побыстрее! И смотрите, чтоб кристаллов нерастворенных не осталось. И чтоб светлого цвета раствор был, ненасыщенный...

– Ненасыщенный, – повторил по дороге Арсений. – Да, конечно, я знаю... Я делал уже однажды такой раствор... Только тогда...

На этот раз промывание желудка прошло гораздо быстрее и успешнее – злополучные ватные тампоны извлекли, и Федька, весь красный, с опухшими глазами и носом, был транспортирован обратно в кровать. Прежде чем Арсений его уложил, Майя заставила сменить постельное белье на сухое.

– Вот так вот, – удовлетворенно сказала Майя, наблюдая за тем, как Арсений снова укутывает сына одеялом. – И перестаньте вы его в одеяло заворачивать! Он и так весь горит, зачем вы ему этот горячий вакуум создаете?

– Так ведь нужно же потеплее... – растерянно пробормотал Арсений и уставился на нее с недоверием.

– И ничего такого ему сейчас не нужно. Просто накройте его одеялом, и все. Иначе он у нас так никогда не остынет...

Арсений почему-то замер после этих слов.

Отпустил одеяло, выпрямился и уставился на Майю такими глазами, как будто она только что, вот прямо сейчас, спрыгнула с Луны и приземлилась прямо у него в квартире.

«Странный», – в который раз за время недолгого знакомства подумала она.

– Вы чего это... на меня так смотрите?

– Я... – пробормотал он растерянно. – Я просто... Вы просто...

– ...он просто, они просто! – перебила Майя. – Наречия, к вашему сведению, в русском языке не спрягаются!

– Откуда вы знаете? – спросил он серьезно. – Вы ведь в медицинском учились, кажется, а не...

– Пап, она шутит, – вставил Федор. Взгляд у него немного повеселел.

– Вот ребенок даже догадался, – усмехнулась Майя. – Я у вас спросила, почему вы на меня уставились. А вы вместо ответа начали спрягать наречия. Их, кстати, в школе проходят. В четвертом классе, а не в институте.

– А что такое наречия? – снова раздался тихий голос «пациента».

– У тебя живот прошел? Не болит уже? – поинтересовалась она, махнув рукой на бестолкового папашу, у которого, кажется, вследствие повышенного беспокойства безвозвратно разгладилась большая часть мозговых извилин.

– Все равно болит. Но уже не так сильно.

– Понятно. Тебе в школе таблетки давали какие-нибудь?

– Давали, – немного подумав, вспомнил Федор. – Только я не знаю какие.

– Понятно. А желудочный сок давали?

– Как это?

– Значит, не давали. И напрасно. При стоматите секреция желудочного сока сильно понижена. У тебя, Федор, элементарное раздражение слизистой оболочки желудка. От съеденной таблетки и ваты, намазанной антибактериальной мазью.

– Это опасно? – снова встревожился за спиной Арсений.

– Это не опасно, – успокоила Майя. – Но боли все же лучше снять. Ему сейчас нужно заснуть и выспаться как следует. А с больным животом он не заснет. Какое-нибудь болеутоляющее в ампулах есть у вас? Баралгин, к примеру?

– Кажется, был в аптечке, – неуверенно ответил Арсений.

– И еще какая-нибудь смекта или альмагель... Что-нибудь обволакивающее для желудка есть?

– Есть, это точно есть, сам видел только что...

Арсений умчался куда-то в далекие дали своей невероятных размеров квартиры, а Майя присела на краешке кровати в ожидании.

– А вы мне не сказали... Что такое наречия? – снова поинтересовался Федор, внимательно разглядывая ее снизу.

Майя улыбнулась. Забавный все-таки он был, этот мальчишка, и глаза у него удивительно живые. Хорошо, что ничего серьезного с ним не случилось...

– Наречие – это такая часть речи. Проще говоря, это такое слово, которое отвечает на вопрос «как?». Вот, например, слово «хорошо» – на какой вопрос отвечает?

– На вопрос «как», – немного подумав, радостно сообщил Федька.

– Молодец, – похвалила Майя. – Значит, слово «хорошо» – это наречие!

– Точно, – улыбнулся Федор. – А еще бывают наречия?

– Бывают, конечно. Их целая куча, они везде. Вот, например, в нашей комнате... Лампа на потолке светит... как?

– Ярко! Еще одно наречие!

– Правильно! А ты вот одеялом укрылся, и тебе под одеялом... как?

– Тепло! Жарко! Ой, я целых два наречия сразу придумал!

– Молодец, – снова похвалила Майя. – Видишь, какой ты умный ребенок, программу четвертого класса в семь лет осваиваешь запросто...

Федька сиял от гордости. Майя с трудом сдерживала улыбку: ситуация требовала от нее сохранять серьезный вид. Будь он сейчас здоровее, наверняка забавлялся бы игрой в наречия до самого утра, пока не наскучит.

Когда в комнату прибежал радостный отец, Федор уже лежал с абсолютно безучастным видом и тоскливо смотрел в потолок.

– Вот. – Арсений выложил на прикроватную тумбочку целый ворох лекарств. – Все есть, то, что вы просили, Майя! И даже одноразовые шприцы! Целых семь штук!

– Больше одного вряд ли понадобится. – Она мигом остудила его пыл и принялась внимательно изучать упаковки с лекарствами.

Баралгин в ампулах был давно просроченный. И порошок смекты был тоже просроченный. Больше года назад.

– Вы это откуда, из бабушкиного сундука принесли? – полюбопытствовала она. – Дату изготовления на упаковке видели?

– Черт! – выругался Арсений и поскреб пятерней затылок.

– И нечего здесь ругаться. Лучше подумайте, где у вас поблизости аптека круглосуточная?

– Так сейчас ведь, кажется, почти все аптеки круглосуточные...

– Почти все, – согласилась Майя. – Но не все.

– Здесь недалеко есть одна, я точно знаю. Два квартала всего... Точно, есть круглосуточная аптека! Мне пойти туда, купить лекарства, да? Баралгин и... эту, как там ее, смекту, да?

– Какой сообразительный у тебя папа, – усмехнулась Майя, отводя взгляд и обращаясь к Федору. Она с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться: вид у взрослого мужика Арсения Волка был абсолютно детский, а его исполнительность подкупала до слез. – И шприц одноразовый не забудьте. Эти, из бабушкиного сундука, судя по всему, использовать рискованно...

– Да нет у нас никакого сундука. У нас аптечка, – серьезно объяснил Арсений. Чувство юмора в этот вечер у него отшибло напрочь.

Кажется, вчера он таким не был. Или был? А черт его знает. Майя уже не помнила. Вчера ей было не до него. Она занималась котлетами и салатами и была озабочена исключительно собственным самочувствием. Где уж при таком токсикозе обращать внимание на чье-то там чувство юмора! Хотя, помнится, вчера он ее жутко раздражал... А сегодня почему-то умиляет. До слез.

Странно.

Она пожала плечами:

– Хорошо, пусть будет аптечка. Вы только побыстрее лекарства купите и шприц не забудьте, потому что ребенку уже давным-давно спать пора.

«Да и мне тоже», – подумала она, с трудом подавляя зевоту.

Исполнительный Арсений Волк тут же умчался из комнаты, и почти сразу она услышала, как захлопнулась за ним входная дверь и повернулся в замке ключ.

– Ну а мы с тобой пока чем-нибудь займемся... Знаю, ты спать хочешь, но лучше пока не засыпай. Вот сделаем укол, выпьем порошок от болей в животе, и тогда можешь спать со спокойной совестью. Ты у нас как, уколов боишься?

– Нет, – храбро ответил Федька, и по нему сразу стало видно, что уколов он боится ужасно.

– Ну вот и хорошо. Уколов боятся только девчонки. А ты у нас мужчина. Будущий.

– Угу, – неохотно согласился «мужчина».

– А пока, хочешь, я тебе книжку почитаю? Я вижу, вы тут с папой уже начали читать книжку... Давай продолжим, если ты не против?

Федор кивнул, и Майя начала читать ему «Волшебника Изумрудного города» с той страницы, на которой была открыта книга.

Минут через двадцать, закончив читать уже третью главу, она вдруг подумала о том, что Арсений Волк по идее должен бы уже вернуться... С минуты на минуту должен вернуться, потому что аптека была близко.

Но он почему-то все не возвращался.

Майя переворачивала страницы и читала с выражением, как будто на репетиции драмкружка. Изредка украдкой поглядывала на циферблат настенных часов. Минуты на этих часах летели очень быстро, в глубине души разрасталось непонятное чувство – смесь растерянности, досады и непонятной тревоги.


Выбежав из подъезда в оглушающую темноту ночи, Арсений остановился, чтобы перевести дыхание. Он думал о лекарствах, стараясь не забыть их названия, злился на себя за то, что не написал их на бумажке на всякий случай, что не взял с собой мобильный телефон, чтобы была возможность уточнить.

И еще – рассеянно удивлялся своим чувствам.

Ведь, казалось бы, ничего такого она не сказала. Ничего, что могло бы спровоцировать это состояние ступора, в котором он оказался.

«Иначе он у нас так никогда не остынет» – вот что она сказала.

Иначе он – у нас.

У нас! Черт бы побрал это дурацкое местоимение, в данной ситуации ничего не значащее. И совершенно непонятно, почему это он вдруг так размяк от этих слов и зачем на минуту – пусть на секунду даже! – представил себе, что могло бы быть, если бы это «у нас» было настоящим, взаправдашним, таким, как бывает у многих, каким было когда-то и у него, – привычным обозначением общности горя и радости...

От «горя и радости» он поморщился. Высокопарные слова раздражали всегда, а в данной ситуации прозвучали насмешкой. «У нас», Арсений знал это, теперь уже никогда не поделится на троих, да и не нужен им с Федькой этот третий, они и так, вдвоем, живут вполне счастливо... К тому же кот у них есть – если уж очень хочется, можно его посчитать в качестве третьего члена семьи.

И все-таки, все-таки...

Нахмурившись, он вышел из-под козырька подъезда под мелкий и колючий дождь.

Арсений шел быстро, почти бегом, и старался отвлечься от ненужных мыслей. Но ничего не получалось – ненужные мысли оказались упрямыми и никак не хотели покидать глупую голову. Приятно все-таки, черт возьми, бежать ночью под дождем в аптеку за лекарствами для заболевшего сына, когда ты знаешь, что твой заболевший сын ждет тебя дома не один. Что за время твоего отсутствия с ним ничего страшного не случится, потому что рядом с ним не старенькая и бесполезная тетя Вера и не какой-нибудь бестолковый кот, а насмешливая и очень добрая девушка Майя, которая говорит про Федьку, что он – «у них».

Еще час назад он буквально сходил с ума. А теперь на душе было легко и спокойно, и появилась уверенность в том, что все будет хорошо.

Конечно, это было немного странно, что у Арсения возникло чувство, будто он оставил Федьку почти с родным человеком. На самом деле, если разобраться, никаким родным человеком эта самая девушка Майя им с Федькой не приходится. Вообще никем не приходится. Просто так сложились обстоятельства, что вот уже второй день подряд она для них – дежурный добрый ангел, волшебница, колдующая то у плиты, то у постели больного.

Видимо, все-таки есть они на самом деле, эти добрые ангелы. Только их очень мало, поэтому на всех не хватает. А им с Федькой, получается, повезло...

«Нужно купить ей что-нибудь», – подумал Арсений, решив, что с добрыми ангелами расплачиваться деньгами не полагается. Нет, деньги, конечно, само собой, но нужен обязательно еще какой-нибудь подарок, что-нибудь очень приятное и неожиданное, от души...

Только ночью ведь, кроме аптек и продуктовых супермаркетов, ни один магазин не работает. «От души», получается, можно подарить только какие-нибудь мультивитамины или большой батон колбасы. Упаковку прокладок или упаковку сосисок...

Да, незадача. Арсений даже остановился на минуту, задумавшись, не обращая внимания на усиливающийся дождь. Шампанское? Слишком тривиально. Мороженое? Это не подарок. Цветы? Цветы тоже неуместны, да и не продают цветы ни в аптеках, ни в продуктовых магазинах...

И вообще она, наверное, станет смеяться над ним, если он вместе с упаковкой смекты и лентой одноразовых шприцев притащит ей букет цветов.

Так что же все-таки подарить?

– Молодой человек, вы что-то хотели? – Чей-то голос отвлек его от размышлений, и он вдруг обнаружил себя в большом освещенном зале, со всех сторон уставленном стеклянными витринами. Сообразил, что это аптека, а он стоит посередине зала как столб. Вот ведь задумался!

– Хотел, – согласился Арсений и двинулся к окошку, провожаемый подозрительным взглядом молодого паренька в форме охранника.

Расплатившись за лекарства, названия которых умудрился произнести без запинки, он некоторое время рассеянно изучал витрины, на которых, естественно, ничего, кроме лекарств, не было. Были еще шампуни для проблемных волос и какие-то крема от морщин, но все это совершенно не годилось, потому что ни морщин, ни проблем с волосами у девушки Майи не было.

Волосы, кстати, у нее вообще были шикарные. Даже заплетенные в тугую косу, они казались роскошными и сияющими. Сегодня, стоя у нее за спиной в то время, пока она обследовала Федькин живот, Арсений поймал себя на мысли, что хочет прикоснуться к этим волосам, выпустить их на свободу и ощутить под пальцами гладкий струящийся шелк... Он отругал себя за эти мысли, потому что у постели больного сына думать о волосах лечащего врача не полагается. Даже если эти волосы такие густые, блестящие и шелковистые – все равно не полагается.

Редко в наше время встретишь девушку с длинной косой. Оно и понятно – сложно ведь за такими волосами ухаживать. И времени нужно много, и сил. Зато результат того стоит...

Арсений долго еще стоял, блуждая ленивым взглядом по стеклянным полочкам, сплошь уставленным тюбиками, баночками и коробочками. До тех пор, пока дежурная девушка-фармацевт снова не поинтересовалась у него, что он хочет.

– Ничего. Просто смотрю, – объяснил Арсений, с неохотой отрываясь от своих мыслей.

– Не в музее же, – усмехнулся скучающий охранник.

– Ну да, – согласился Арсений. – Не в музее.

Он вышел из аптеки и остановился под козырьком, расстроенный из-за того, что не может ничего путного придумать с подарком. Наверное, все же придется покупать бутылку шампанского или дорогого вина с традиционной коробкой шоколадных конфет в придачу. Хотя не хочется. Потому что не подходит такой подарок этой девушке. Она хоть и взрослая уже, наверное, раз успела окончить три курса медицинского института, но выглядит совсем как девчонка. Ей бы что-нибудь такое... девчачье. Игрушку, например, мягкую...

«Мягкая игрушка оказалась бы кстати», – подумал Арсений.

И тут же ее увидел.

Небольшого размера желтый пес с темно-коричневыми висячими ушами улыбался во всю свою собачью пасть и при этом задорно так высовывал кончик ярко-красного тряпичного языка. Пес сидел в витрине аптеки в окружении бутафорских пузырьков с какой-то детской мазью и вовсю эту мазь рекламировал. Умилительная мордаха была у собаки – Арсений при всей своей серьезности не смог сдержать улыбки и вдруг понял, что он должен обязательно ее купить.

Пришлось возвращаться в аптеку.

Охранник встретил его уже не просто подозрительным, а настороженным взглядом.

Девушка-фармацевт просьбу о продаже рекламной собаки отвергла без колебаний.

– Это собственность аптеки. Элемент дизайна, вы понимаете? Он не продается.

И все-таки ему удалось ее уговорить. Потратив на уговоры почти полчаса, Арсений наконец своего добился: желтого пса сняли с витрины в обмен на торжественное обещание завтра же купить в магазине игрушек что-нибудь равноценное по цене, качеству и степени обаяния.

Расставались они с девушкой-фармацевтом, которую, как выяснилось, звали Любой, и с парнем-охранником Мишей уже как добрые друзья.

Хотя Арсений все же чувствовал некоторую снисходительность в обращении – именно так, наверное, разговаривают с пациентами психиатрических клиник, находящимися на стадии временной ремиссии.

Ну и пусть.

Он вышел из аптеки, прижимая к себе смешного щенка, и только теперь заметил, что с неба капает дождь. Хотел было уже вернуться обратно и купить для собаки пакет, потому что в пакет с лекарствами она явно не помещалась, но понял, что в третий раз возвращаться все же не стоит. Охранник Миша – неплохой парень, но и его терпение наверняка не безгранично, и испытывать его совсем ни к чему.

Желтого пса он засунул под куртку, которая теперь стала нелепо торчать с одной стороны, делая его похожим на беременную женщину с явно аномальным расположением плода.

Но это было не важно. В час ночи на улице его никто и не увидит. А если даже и увидит кто-нибудь – какая, в конце концов, разница? Разве он не имеет права носить под собственной курткой все, что ему вздумается?

До дома было рукой подать, всего каких-то два квартала. Арсений шел торопливо, снова ругал себя за то, что забыл дома мобильник, представлял, как тревожится, дожидаясь его, Федор. И девушка Майя, наверное, тоже тревожится...

Хотя скорее не тревожится, а злится.

Понять ее можно – второй час ночи уже, ей бы домой побыстрее попасть, выспаться. Завтра вторник, рабочий день. Наверняка она где-нибудь работает. А если даже и не работает, значит, есть у нее заказ от какого-нибудь клиента на приготовление котлет и салатов...

Он попытался представить ее на чьей-то чужой кухне. В одной руке – чужой нож, в другой – ярко-оранжевая морковка. Тоже чужая. Почему-то не смог. Майю с ножом и морковкой представить получалось, а вот чужую кухню в качестве фона для картинки – никак, хоть убей. В качестве фона в воображение упрямо лезла только своя собственная кухня.

Вот тебе и раз, подумал Арсений. Это что еще за узурпаторские такие мысли в голову лезут? И главное, с чего? Неужели одна-единственная дурацкая фраза «у нас» таким образом повлияла на его сознание, что он теперь будет ревновать эту почти незнакомую девушку к чужим кастрюлям и морковкам? Эй, Арсений Волк, кажется, у вас проблемы...

Он шел по мокрой улице и так сосредоточенно рассуждал над своими проблемами, что не заметил уже возле самого подъезда торчащий из лопнувшего асфальта обломок какой-то трубы. Споткнулся, попытался удержать равновесие, громко выругался и шлепнулся на мокрый и скользкий асфальт...

Приземление вышло более чем неудачным – он саданулся о злополучную железяку лбом и сразу же почувствовал, как заструилась вниз по щеке горячая струйка крови из лопнувшего сосуда.

– Черт! – Он бессильно выругался, рассматривая в скупом освещении подъездного фонаря свои пальцы. – Только этого... Только этого еще не хватало... для полного счастья!

Куртка теперь была вся в грязи. И брюки были мокрыми и грязными. А лицо почти все залито кровью.

Вот зрелище-то, криво усмехнулся Арсений. И как теперь, спрашивается, идти в таком виде домой?

Федька увидит – испугается.

Хотя Федька-то его вряд ли увидит. Он лежит в постели и едва ли побежит его встречать в прихожую.

А вот если Майя его увидит... Она-то точно испугается.

«Черт, как же по-дурацки все получается, – подумал Арсений. – Нужно постараться... Нужно как-нибудь так сделать, чтобы Майя не испугалась...»


Этот Арсений Волк на самом деле был сумасшедшим.

Абсолютно и стопроцентно сумасшедшим мужиком, которого она встретила, наверное, на свою беду. Майя окончательно убедилась в этом, когда выбежала в прихожую, услышав, как повернулся наконец в замочной скважине ключ.

Выбежала – да так и остолбенела, застыв на пороге.

Прикрыла рукой рот, чтобы не вскрикнуть, – где-то в глубине сознания молнией сверкнула мысль о том, что делать этого в любом случае не надо, чтобы не испугать Федьку. Кричи не кричи – никуда теперь не денешься, и с сумасшедшим мужиком Арсением Волком придется еще какое-то время находиться под одной крышей.

Это было ужасно.

Он стоял возле входной двери. Узнать его было практически невозможно – вся левая половина лица в крови, куртка мокрая и грязная, джинсы тяжелые от впитавшейся в ткань воды. Но самое главное и, пожалуй, самое странное и необъяснимое заключалось в том, что в руках у Арсения Волка была мягкая игрушка. А также в том, что Арсений Волк улыбался.

Майя могла бы поклясться, что он улыбается. Хотя левую половину лица было почти не видно, зато правая, только слегка измазанная грязью, так и светилась складочками и ямочками.

Дикое зрелище.

– Не пугайтесь, – сказал он хриплым голосом, и Майя испугалась еще сильнее. – Это вам.

Он протягивал ей мягкую игрушку.

В полном ступоре она стояла и смотрела на него, не зная, что делать.

Арсений Волк, увидев ее реакцию, тяжело вздохнул.

– Так я и знал, – сказал он погрустневшим голосом и перестал улыбаться. – Так я и знал, что вы испугаетесь. А я вас обрадовать хотел... Что, на самом деле я так ужасно выгляжу?

Ужасно – это было не то слово, конечно.

– Что... с вами... случилось? – выдавила она из себя, пытаясь справиться с нахлынувшим ступором. Может быть, все это – только сон?

– Вы, наверное, думаете, что я вам снюсь, – усмехнулся Арсений Волк, тут же прочитав ее мысли. – Ладно, не буду больше вас пугать. Сейчас пойду в ванную, умоюсь и переоденусь. Да вы собаку-то возьмите! Она же игрушечная, не кусается...

– А зачем мне... собака? – неуверенно спросила Майя, принимая мягкую игрушку.

– Так просто, – ответил Арсений Волк и скрылся за дверью ванной комнаты.

Через секунду оттуда послышались звуки льющейся из крана воды, а еще через несколько секунд – Майя могла бы в этом поклясться – достаточно громкие русские народные напевы.

Арсений Волк пел в ванной.

В это было трудно поверить, но тем не менее это было так. Мокрый, грязный и, по всей видимости, раненный в голову Арсений Волк беззаботно и ужасно фальшиво распевал в ванной песню «Ой, цветет калина...».

«Сбежать?» – трусливо подумала Майя, покосившись на входную дверь. Пожалуй, другого такого шанса у нее не будет. Пусть там поет свои песни и умирает под них от потери крови – его проблемы. С нее достаточно. У нее своих проблем по горло.

Только...

Только если он и в самом деле умрет?

От этой мысли стали вдруг ватными и руки, и ноги.

Черт, нужно же срочно что-то делать! Нужно по крайней мере вызвать «скорую»!

В руках непонятно каким образом оказалась желтая собака с дружелюбно открытой пастью. Майя смутно вспомнила, что эту собаку зачем-то дал ей Арсений...

Хотя какая теперь разница! Торопливо бросив непонятную игрушку на табуретку, она стрелой помчалась туда, откуда раздавалось душераздирающее пение хозяина квартиры, и застучала кулаками в дверь.

– Откройте! Откройте сейчас же, вы меня слышите?! Что там с вами случилось? Нужно срочно...

Она не успела договорить – дверь ванной распахнулась, и перед ней предстал целый и почти невредимый, с чистым уже лицом и абсолютно голый хозяин. На лбу была всего лишь ссадина – теперь это было очевидно. Живой, к тому же чем-то чрезвычайно довольный Арсений Волк стоял в ванной, прикрывал занавеской причинное место и улыбался. Джинсы, грязная куртка и футболка валялись на кафельном полу.

– Вам понравилось, как я пою? – поинтересовался он, растянув губы в бесхитростной широкой улыбке.

Острое желание спасти его в этот момент резко поменялось на дикое желание убить его собственноручно.

– Вы просто... идиот! – выпалила она ему в лицо и изо всех сил хлопнула дверью.

Хлопнула – и потом уже подумала про Федора.

Замерла, прислонившись спиной к двери в ванную комнату, прислушалась.

Но нет – никаких звуков из детской комнаты не доносилось, видимо, Федька по-прежнему спал и ничего не слышал.

Бежать. Нужно было срочно бежать отсюда, куда глаза глядят. У нее есть еще время.

Есть время, однако нет... денег.

Куда же она пойдет в половине второго ночи без копейки в кармане?

Начав уже шнуровать левый ботинок, Майя застонала и, выпрямившись, обессиленно прислонилась к холодной стене. Дура, сто раз дура! Это только дура могла выйти из дома в ночь, не захватив с собой кошелек. Порывшись в карманах джинсовой куртки, она обнаружила жалкую мелочь, которой не хватило бы даже на проезд в автобусе.

И что теперь делать?

Ждать, пока выйдет из ванной полоумный хозяин и рассчитается с ней?

По всей видимости, придется. Хотя не хочется. Дико не хочется. И не потому, что она его боится. Она не хочет его видеть, потому что он... идиот. Клинический, ярко выраженный шизофреник. И как это она раньше не догадалась? Вот ведь черт дернул связаться с...

– А вот и я! – сообщил Арсений Волк, выходя из ванной.

Майя демонстративно отвернулась к стене – что ж, свой шанс она упустила, но это не значит, что теперь она обязана терпеть его общество и вести с ним светские беседы. Не собирается она вообще с ним разговаривать...

Некоторое время он стоял рядом, завернутый в большое махровое полотенце, и тоже молчал. Молчание в конце концов стало ее раздражать.

– Рассчитайтесь со мной, и я пойду, – по-прежнему не глядя на него, сухо сказала Майя.

В ответ – ни слова.

– Вы что, оглохли? – Она наконец обернулась, чтобы увидеть его реакцию.

Он стоял рядом, в двух шагах, и смотрел на нее каким-то странным жалобным взглядом. Точно такие же глаза, вспомнила вдруг Майя, были у щенка Боба, который родился у их собаки Марфы и которого в двухмесячном возрасте отдавали в добрые руки соседям по даче.

Щенок Боб все понимал и тоже не говорил ни слова, но в глазах у него была такая тоска, что десятилетняя Майя потом еще целый месяц ревела, вспоминая этот взгляд.

– Скажите же что-нибудь, в конце концов, – глухо пробормотала она, снова отворачиваясь.

Взгляд случайно остановился на игрушечной собаке, и получилось так, будто бы она к ней и обращалась.

Собака в ответ промолчала.

– Она не умеет разговаривать, – объяснил Арсений Волк и, подумав секунду, добавил: – Извините, это я опять... пошутил. Я знаю, у меня дурацкие шутки.

Майя наконец обернулась и посмотрела на него в упор.

– Знаете, тогда зачем шутите?

Он пожал плечами и снова залопотал свои дурацкие извинения:

– Я не хотел вас обидеть, правда. Просто я, когда упал возле подъезда в грязь и еще лоб разбил в кровь... Я подумал, что вы испугаетесь. И поэтому решил вас рассмешить.

– Поэтому – это почему?

– Чтобы вы не пугались.

Майя в ответ криво усмехнулась:

– Вообще-то вы добились совершенно противоположного эффекта.

– Извините, – в третий раз повторил Арсений Волк.

– И не надо было вести себя как идиот.

– Не надо было, – покорно согласился Арсений.

– И уж тем более – распевать песни в ванной!

– Тем более песни, – снова согласился Арсений. – Не надо было...

– Да что вы за мной все повторяете, как попугай?! – снова разозлилась Майя.

– Потому что я и есть... попугай, идиот... как там вы меня еще обозвали? Майя, давайте мириться!

– Мириться? Я с вами не ссорилась!

– Тогда все равно давайте мириться. На всякий случай. Чтоб в следующий раз поссориться не получилось, давайте помиримся заранее...

– В следующий раз, – вздохнула Майя. – В какой такой следующий раз?

Он помолчал немного, опустил глаза. И снова покорно согласился:

– Вы правы. Никакого следующего раза не будет...

– Господи! Да оденьтесь вы наконец! Ну что, так и будете стоять передо мной в полотенце? Вы думаете, это вообще прилично? Думаете, это полотенце вам очень идет, вы в нем очень красивый?

– Не знаю, – серьезно ответил Арсений. – А я в нем очень красивый? Или не очень?

– Вы в нем... невыносимый просто! – Не выдержав, она сдалась и рассмеялась.

– Тогда расшнуровывайте обратно свой ботинок. И давайте уже пить чай. Я понимаю, вы торопитесь домой, но чай все же перед дорогой выпить надо. Кстати, этого пса я специально для вас купил. В подарок. Жаль, что все так получилось... по-дурацки.

Вздохнув, Арсений Волк исчез в дверном проеме расположенного напротив входной двери кабинета. Но уже через секунду появился снова и спросил:

– Кстати, я же лекарства купил. Как там Федька?

«Вспомнил про Федьку», – мысленно усмехнулась Майя, а вслух сказала:

– Нормально. Он спит уже давно. Никакое обезболивающее ему не понадобилось. Если заснул, значит, боль прошла. Так что зря вы в аптеку ходили.

– Не зря. Я вам в аптеке щенка купил. Так что, получается, не зря.

Он наконец скрылся за дверью кабинета. На этот раз – окончательно.

Майя стояла в полной растерянности посреди коридора, не зная, что делать: расшнуровывать левый ботинок или зашнуровывать правый?

– И с каких это пор в аптеках продаются игрушечные собаки? – поинтересовалась она, не рассчитывая, что Арсений Волк ее услышит.

– С таких! – Он услышал и отозвался из-за закрытой двери. – Я и сам раньше не знал об этом!

Расшнуровав все-таки левый ботинок, она так и осталась стоять в прихожей. Щенок, неловко завалившийся набок, в самом деле был симпатичным. Только теперь, относительно успокоившись, она разглядела необыкновенно живые синие пластмассовые глаза и задорно торчащий из темно-коричневой пасти кончик языка. Потянулась, взяла в руки и прижала щенка к себе. Подумала грустно: вот и есть у нас с тобой, малыш, первая игрушка...

Хотя, конечно же, Арсений Волк, покупая пса в магазине... то есть в аптеке, не мог знать о том, для кого эта игрушка. Или все-таки...

Опустив голову, она придирчиво оглядела свой живот. Да нет, пока еще ничего не видно. Джемпер на ней свободный, не облегающий, и небольшая выпуклость внизу абсолютно не бросается в глаза. Конечно же, он ни о чем таком не догадался. Он купил эту игрушку просто потому...

Потому что он очень странный.

Другого объяснения этому не совсем адекватному поступку Майя не находила.

– Ну вот. – Арсений Волк появился из-за двери кабинета. – Привел себя в божеский... То есть в человеческий вид. И теперь могу составить вам компанию за чашечкой чаю... А вы почему до сих пор в прихожей стоите? Все еще раздумываете, сбежать от меня или остаться? Вам собака понравилась?

– На какой из трех вопросов отвечать сначала? – усмехнулась она в ответ.

Он задумался.

– Наверное, на последний. Про собаку. Потому что если вам понравилась собака, значит, вы останетесь на чашку чаю. Хотя бы из благодарности.

– Мне понравилась собака. Спасибо. Только, если честно, я все-таки не поняла, почему вы решили мне ее подарить.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Мне просто захотелось вам что-нибудь подарить... И когда я увидел эту собаку, то подумал, что она должна вам понравиться, вот и все. Уверяю вас, никакого тайного смысла в моем поступке нет. Можете его не искать.

– Не буду, – согласилась Майя.

– Вот и отлично. Ну, идемте пить чай?

Ссадина на лбу у него снова кровоточила. Не так сильно уже, конечно, как в момент его феерического появления в квартире. Но все-таки ее нужно было обработать.

Майя вздохнула.

– У вас дома йод есть? Или перекись водорода? Бинты, вата, пластырь бактерицидный? Вас обработать нужно. То есть вашу рану... Ну что вы опять молчите?

– Вы просто добрый ангел, – улыбнулся Арсений. – Конечно же, у меня все есть. И бинты, и вата, и йод, и что там еще вы назвали. И конечно же, все давным-давно просроченное.

– Ничего, сгодится и просроченное. Не идти же снова в аптеку... Ну, давайте, несите свои медикаменты, что же вы стоите?

– Вы добрый ангел, Майя, – снова повторил Арсений Волк, в очередной раз скрываясь в дверном проеме. И добавил: – Именно поэтому я и купил вам собаку!

Майя вздохнула и уныло побрела за ним следом. Какая связь между собаками и добрыми ангелами? Поди разберись...

Абсолютно нелогичный человек этот Арсений Волк. С такими она, правда, никогда в жизни не сталкивалась. И даст Бог, не столкнется больше.

Но рану ему все-таки обработать нужно. Мало ли какая грязь туда попала. Загноится еще, начнется воспаление...

Хотя какое ей-то дело?

С другой стороны, обработать рану не сложно. Пожалуй, действуя даже из одних только гуманных соображений.

Она сидела на диване, наблюдая за тем, как он роется в огромной коробке, набитой доверху лекарствами. Часы показывали уже начало третьего. Глаза слипались, и неизвестно было, сколько еще времени пройдет, прежде чем она окажется наконец дома и нырнет в постель. Зря, наверное, согласилась на чай...

– Вот! – вслух обрадовался Арсений, извлекая из недр семейной сокровищницы пузырек с коричневой жидкостью. – Если это не йод, то я не Арсений Волк!

– Замечательно, – похвалила Майя, с трудом подавляя зевоту. – Можете не сомневаться в том, что вы Арсений Волк. А теперь еще кусочек бинтика. Хотя бы маленький.

– Есть маленький кусочек бинтика. И даже не маленький кусочек, а целый рулон! – Он достал из коробки нераспакованный стерильный бинт, небрежно побросал обратно невостребованные медикаменты.

Усевшись по-турецки прямо на полу, застеленном пушистым темно-зеленым ковром, он трусливо поинтересовался:

– Больно будет?

– Больно – не то слово, – ответила она, немного смущаясь от его неожиданной близости. – Будет ужасно больно. Так больно, что вы, вероятно, не выдержите и умрете от болевого шока.

– И много ваших пациентов уже умерли от болевого шока?

– Не считала, – серьезно ответила Майя. – Но вообще-то практически все.

– Жаль, – так же серьезно ответил Арсений Волк, глядя на нее снизу вверх преданными глазами. – Я собирался выпить с вами чаю.

– Жаль, – согласилась Майя. – Но ничего не поделаешь. Мне придется пить чай в одиночестве.

Она наконец закончила возиться с бинтом и йодом. Для того чтобы зафиксировать голову «пациента», пришлось одной рукой взять его за подбородок. Арсений Волк закрыл глаза. От страха, по всей видимости.

Приложив к ссадине кусочек бинта, пропитанный йодом, она слегка прижала его пальцами и на некоторое время зафиксировала. Странно, но он даже не поморщился.

– Ну вот и все, – сказала Майя спустя минуту. – Желательно было бы, конечно, наложить повязку. Но в принципе не обязательно. Думаю, и так все обойдется... Эй, да вы спите, что ли?

Арсений Волк сидел все в той же позе, не двигаясь и не открывая глаза.

– Я не сплю. Я просто умер. От болевого шока. Вы же сами сказали...

Он наконец открыл глаза. Его лицо по-прежнему было очень близко, и Майя увидела в глазах свое отражение. Странный какой-то был у него взгляд. Ей даже стало неловко, как будто этому взгляду предшествовала не обыкновенная медицинская процедура, а какое-то совершенно интимное действо...

Нужно было что-то сказать в ответ, но она все молчала и не могла сообразить, что именно. Наконец спросила:

– Что, в самом деле было очень больно? – И голос оказался неожиданно хриплым, как будто простуженным.

– Было... очень приятно, – ответил он почему-то точно таким же простуженным голосом. – Мне понравилось...

– Вам понравилось обрабатывать ссадину йодом? – Она тихо усмехнулась.

– Нет. Мне понравилось, как вы держали меня... Другой рукой за подбородок. У вас очень нежные пальцы. И очень теплые... Мне понравились ваши пальцы. И вы...

– Понятно, – сказала она и резко поднялась, едва не ударив его коленкой по подбородку. – Где у вас мусорный контейнер? В кухне?

– В кухне. Вы же знаете, – грустно проговорил он ей вслед, поднимаясь.

Майя быстрыми шагами ушла на кухню, как будто от кого-то убегая.

– Черт, – пробормотала она себе под нос, оказавшись на безопасном от Арсения расстоянии. – Вот свяжись с ненормальным, очень быстро и сама станешь... такой же...

Неожиданно громко хлопнула дверца шкафа под мойкой. Майя от звука вздрогнула и уже всерьез приказала себе успокоиться. Может быть, все же поехать домой? Чай можно и дома попить, пусть в одиночестве, зато лежа в собственной постели перед собственным телевизором. Так ведь обещала уже...

Она открыла кран с горячей водой, чтобы сполоснуть руки. Почти сразу раздался за спиной сердитый голос Арсения:

– Стоит пустить женщину на кухню, она сразу же начинает что-нибудь готовить! Вы что это тут уже готовите, а?

– Ничего я не готовлю, – ответила она, слегка смущенная его напором.

– Не готовите? А воду зачем включили? Просто так?

– Не просто так. – Его серьезность сбивала с толку, и она опять не понимала, как с ним разговаривать, снова злилась на него и на себя за собственную растерянность. – Я руки мыла. А вы что подумали?

– А я подумал, что вы чайник водой наполняете! – все так же грозно объяснил Арсений. – Чтобы чай заваривать!

– Да не собиралась я... трогать ваш чайник! Нужен он мне сто лет! И что это вы на меня... набросились?

Некоторое время они стояли и молча изучали друг друга. Глаза Майи метали молнии, а Арсению Волку, казалось, доставляет огромное удовольствие молча стоять напротив и пялиться на нее, как будто она была восьмым чудом света.

Наконец он улыбнулся и в третий раз за вечер сообщил, что не хотел ее напугать.

– И ничего я на вас не набросился. Вам показалось. Я просто спросил...

– Просто спросил, – кивнула Майя, уже не зная, сердиться ей или смеяться. – Замечательно. Может, я все-таки поеду домой?

– Ни в коем случае. Вы ведь обещали мне, что не уйдете, пока...

– Ладно! – перебила Майя, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Черт с тобой!» – Только не хнычьте, как маленький ребенок, у которого отобрали конфету.

– А вы не отбирайте у меня конфету. И я не буду хныкать.

– Договорились. Мы здесь, на кухне, будем пить этот ваш чай?

– Нет-нет, что вы! Этот мой чай мы будем пить в гостиной! Вы ведь у нас в гостях, зачем же пить чай на кухне?

– Хорошо, в гостиной – так в гостиной. Моя помощь в заварке чая, я так понимаю, категорически не требуется?

– Категорически не требуется, – энергично закивал Арсений. – Я, кстати, умею замечательно чай заваривать. По особой технологии. Необыкновенно ароматный и вкусный. Как в рекламе.

– Заинтриговали, – вяло улыбнулась Майя. – Я тогда, пожалуй, пойду в гостиную. Не стану подглядывать за вашей «особой технологией». А то еще обвините меня потом, что я ее у вас украла...

– Конечно-конечно. Идите в гостиную. Только скажите, сколько вам в чай сахара положить? Две ложки? Или три? Я себе обычно две кладу, а Федька...

– Ни одной. Вообще без сахара, пожалуйста, – перебила Майя, чувствуя непреодолимое желание уйти поскорее с кухни и устроиться наконец на диване.

Пусть на чужом, и пусть спать на нем нельзя. Зато можно расслабиться, откинувшись на мягкую спинку, и по крайней мере закрыть глаза...

– Не любите сладкое? – не на шутку удивился Арсений Волк.

– Меня от сладкого тошнит, – честно призналась Майя. – Ну, я пойду?

– Да, вы идите. А вообще это странно. Все девчонки любят сладкое, а вы не любите.

– Значит, не все, – устало вздохнула Майя, тоскливо предчувствуя, что этот диалог так никогда и не закончится, а значит, не видеть ей мягкого дивана и не закрыть глаза – даже на минутку... – И вообще я не девчонка. Мне двадцать пять уже.

– Двадцать пять? – недоверчиво сощурился он, сводя брови на переносице. – Надо же, никогда в жизни не подумал бы.

– Это вы мне сейчас комплимент сделали, да?

– Нет. То есть да... То есть... Тьфу, черт! Я просто сказал, потому что так думаю. Потому что вы на двадцать пять не выглядите. А что, вы не любите комплименты?

– Сомнительные – не люблю, – сказала Майя уже в коридоре, твердо решив на этот раз добраться до дивана, несмотря ни на что.

– Хорошо! – донесся голос из кухни. – Я больше не буду говорить вам сомнительные комплименты! Только несомнительные!

Она улыбнулась, снова не зная, как ей реагировать на этого человека. Иногда он ее злит, иногда пугает, иногда смешит, а порой вызывает чувство какой-то острой материнской нежности. А иногда – все вместе и сразу, непонятный и странный коктейль ощущений.

Издержки ее нынешнего физиологического состояния – причина очевидна. Хотя, надо признаться, сегодня ее от Арсения Волка хотя бы не тошнит. Совсем не то, что вчера...

Желтая собака, подаренная Арсением, так и лежала в прихожей на табуретке. Майя прихватила ее с собой – уж больно тоскливым показался собачий взгляд, даже жалко стало.

Добравшись наконец до вожделенного дивана, она удобно устроилась в уголке, поджав под себя ноги. Прислушалась: Федора за стеной не было слышно. Спокойно спит уже почти час – значит, чувствует себя нормально.

На спинке дивана уютно свернулся серым пушистым клубком спящий кот. Присутствие Майи его не потревожило – он только открыл на минуту глаза, потом снова их зажмурил и, кажется, заснул.

Поискав глазами пульт от телевизора, она увидела его наконец на журнальном столике. Подумала, что надо бы протянуть руку и взять его, чтобы скрасить свое временное одиночество и не заснуть, не дай Бог, в чужой квартире.

Но поняла, что даже этого сделать не в состоянии. Нет, не нужен ей сейчас никакой телевизор. И не стоит он того, чтобы утруждать себя и руку в такую даль протягивать.

Лучше уж она закроет глаза на минутку – и то больше удовольствия будет.

Всего лишь на минутку...


Арсений колдовал над заварочным чайником.

Долго грел его над паром, насыпал мерной ложечкой выверенное едва ли не до миллиграмма количество крупнолистового индийского чая, заливал слегка остывшим кипятком один раз, чтоб только покрывало, потом другой раз. Заворачивал в полотенце – но так, чтобы носик непременно «дышал», чтобы не было у чая неприятного привкуса.

В квартире была абсолютная тишина. Такое ощущение, что он один дома. Хотя на самом деле, кроме него, здесь есть еще ребенок, женщина и кот.

Заваривать чай было приятно. Еще приятнее было думать о том, как совсем скоро он зайдет в гостиную с маленьким подносом – две чашки и небольшая вазочка с шоколадными конфетами – и устроится с этим подносом непременно на полу, в ногах у Майи, которая сидит на диване.

Ему почему-то очень понравилось сидеть у ее ног на пушистом ковре. И ощущать прикосновения ее пальцев – жаль, черт возьми, что ссадина на лбу всего одна! Была бы вторая – появился бы шанс еще раз пережить это ощущение блаженства. Пойти, что ли, садануться лбом об стену или о дверной косяк, чтобы появилась вторая ссадина?

Так ведь не поймет. Или испугается снова, или скажет, что он совсем сумасшедший, и разговаривать даже перестанет.

И права будет, усмехнувшись, подумал Арсений. Неадекватный он сегодня какой-то, это факт.

А главное, как неожиданно все получилось. Ведь еще вечером, перед тем как ей звонить, он даже вспомнить не мог, кто она такая. Пчелку из мультфильма вспомнил, а девушку совсем забыл.

А теперь вот...

Арсений потер виски.

Теперь вот все изменилось. Каким-то совершенно загадочным и непонятным образом. Теперь он мечтает о том, чтобы сидеть у ее ног и пить с ней чай по крайней мере до утра, а дальше – уж как получится. И хочет ужасно, чтобы она снова взяла правую половину его лица в свою левую руку, и в принципе совсем не против, чтобы при этом ее правая рука издевалась над ним, прижимая насквозь пропитанный йодом бинт к свежей ссадине.

И даже подумывает о том, чтобы заполучить вторую ссадину. Почти всерьез.

И как это называется?

«Это называется – сбрендили вы, Арсений Афанасьевич, – объяснил он себе. – Рехнулись. Мозгами тронулись. И так далее, не важно, как назвать. Важно, что еще вчера – да что там, еще сегодня вечером! – вы, господин Волк, были нормальным человеком, а теперь, с наступлением ночи, превратились в жалкого шизофреника».

Может, это луна так влияет? Он покосился на желтый и круглый шар, зависший на черном небе. В полнолуние, говорят, с людьми очень часто всякие странные вещи происходят. Наверное, к утру все пройдет.

А если не пройдет? Что же, получается, всю оставшуюся жизнь так и придется жить с этим странным желанием заполучить вторую ссадину со всеми вытекающими приятными последствиями?

Всерьез над этим задумавшись, он едва не пропустил нужное время, чтобы во второй раз, теперь уже доверху, залить чайник кипятком. Ну вот и все, кажется. Теперь осталось только дождаться, когда чай как следует заварится, и можно будет уже не размышлять о причинах и следствиях, а просто мирно прихлебывать из чашки, сидя у ее ног, и любоваться ее ресницами и тенью от ее ресниц на бледных щеках. И уже не задумываться о причинах собственного умопомешательства, а просто наслаждаться им, не зная горя.

Да, иногда чертовски приятно ощутить себя сумасшедшим. Когда с ним такое в последний раз случалось? Не вспомнишь даже! Десять лет назад с Татьяной – да, но тогда это была любовь...

Любовь, черт бы ее побрал.

Сейчас – просто легкий приступ идиотизма. В чистом виде, без примесей.

Пока чайник настаивался, он зашел в комнату к Федору, потрогал лоб, убедившись, что температура спала, некоторое время постоял возле постели, прислушиваясь к его дыханию. И что бы они делали, если б Федьке не пришла в голову идея позвонить «вчерашнему повару»? Так и лежали бы с ватой в животе до утра и боялись бы, что эта вата в кишках запутается...

Уже насыпав в вазочку горсть шоколадных конфет, Арсений вдруг вспомнил, что Майя не любит сладкое. Задумался и даже расстроился, понимая, что, кроме сладкого, к чаю ничего предложить не может. В холодильнике, кроме котлет, приготовленных Майей, и торта, испеченного Майей, был только салат оливье в контейнере. От того же производителя, но и его к чаю не подашь.

В шкафу обнаружилась пачка соленого печенья, и Арсений так сильно обрадовался, что чуть не расцеловал эту шуршащую пачку. Выложил из вазочки шоколадные конфеты и заполнил ее доверху крекерами.

Уже в коридоре, по дороге в гостиную, осторожно держа на вытянутых руках поднос, он вдруг подумал: может, нужно было предложить ей поесть? Сомнительно, конечно, что такая худенькая девушка имеет привычку ужинать в третьем часу ночи. И все-таки предложить надо... А то неудобно как-то получается...

Он уже набрал воздуха в легкие, чтобы огласить комнату каким-нибудь дурашливым приветствием и предложить ей пару котлет – но замер с подносом в руках прямо в дверном проеме.

Майя спала, свернувшись клубком на его диване, поджав под себя ноги в беленьких носочках, сложив под щекой ладони с теми самыми нежными пальцами, о прикосновениях которых он так мечтал все это время на кухне. И черная коса-змея с желтым ободком на кончике хвоста спала рядом и казалась совершенно безобидной, доброй и ласковой змеей. На щеке спали темные пушистые ресницы, а в ногах у Майи, свесив с дивана пушистый хвост и вытянувшись во всю свою немыслимую длину, дрых кот. Только желтый пес сидел рядом, не смыкая глаз и бдительно охраняя свою хозяйку.

Арсений, застыв в проеме двери, стоял и наблюдал это умопомрачительное зрелище, испытывая при этом чувство то же самое, что испытывает, наверное, ребенок, увидевший свой первый в жизни мультфильм. Или съевший свою первую в жизни шоколадку.

Нет, конечно же, ничего особенного не было в том, что она заснула. Третий час ночи уже как-никак. Дело было совсем не в этом.

Дело было во внезапном, необъяснимом и остром ощущении абсолютного счастья. Оно накатило мощной тяжелой волной, накрыло с головой, и стало вдруг совершенно понятно, почему оно не приходило раньше, это капризное и своенравное счастье. С математической точностью он за несколько секунд подсчитал все компоненты счастья, помножил их друг на друга и открыл ту самую формулу, над которой безуспешно ломали головы целые поколения людей...

А ведь все оказалось так просто: ребенок, женщина и кот.

Ему для счастья всегда чего-то не хватало.

Вдвоем с Татьяной им не хватало ребенка. Потом, позже, когда родился Федька, им обоим стало не хватать Татьяны, которая с головой ушла в селекцию арбузов. Появившийся в доме кот их обоих, конечно, осчастливил, но все же счастье было несколько... неполноценным.

И вот теперь появилась девушка, которая так доверчиво заснула на его диване, что счастье вдруг вихрем ворвалось в дом, застав его с подносом в руках в дверном проеме, и мигом превратило в застывший соляной столб. И неизвестно, сколько времени он простоит теперь вот так, с подносом в руках, – может быть, до завтрашнего утра, а может быть, до конца жизни.

Интересно, подумал он, а если бы сейчас на месте Майи, вот на этом самом диване, заснула бы совсем другая девушка? Ляля, например, Воробьева. Или Ирка Жарикова. Или какая-нибудь совершенно другая, посторонняя и незнакомая, девица.

Или, например, Ася? Случилось бы с ним это счастье, если бы сейчас на диване вместо Майи он обнаружил бы спящую Асю?

Вот вопрос так вопрос!

До ужаса захотелось поскрести затылок, но руки были все еще заняты злополучным чайным подносом. Он так и не смог представить на диване ни Лялю, ни Ирку. Ирка слишком толстая, она бы ни за что в жизни на неразложенном диване не поместилась. А если бы и поместилась, то с большим трудом и заснуть бы не смогла. А если бы заснула, то непременно свалилась бы на пол, и вышло бы не счастье, а один сплошной кошмар.

Ляле Воробьевой вообще нечего делать на его диване. Потому что у Ляли есть гражданский муж-кавказец, который мигом зарежет бедную Лялю, узнав о том, что она спала на чьем-то там диване. Без суда и следствия.

Постороннюю девушку представить спящей на диване тоже не получалось. Да и вообще с какого перепуга какая-то там посторонняя девица должна спать на его собственном диване? И зачем она ему здесь нужна?

Асю на диване было представить можно.

Более того, это было совсем не сложно, потому что Ася на этом диване неоднократно сидела. И даже заснула один раз – точно-точно, было, примерно с полгода назад. Уставшая Ася заснула на диване среди бела дня, и Арсений, увидев ее спящей, почти сразу же разбудил, потому что они заскочили к нему домой на обеденный перерыв, а обеденный перерыв к тому времени уже закончился, и им пора было поскорее возвращаться на работу.

Нет, тогда он не застыл в дверном проеме, как сейчас. И никакого ощущения счастья тоже не было, а были только мысли о проблемах на работе и еще о чем-то таком неважном, о чем теперь и не вспомнишь...

Арсений еще долго стоял, не двигаясь, уже не думая о причинах и следствиях. Мышцы слегка заныли от усталости, и он наконец сбросил оцепенение, потихоньку присел на корточки и опустил поднос на пол. О том, чтобы отнести его обратно на кухню, он даже и не подумал.

«Ей же холодно, наверное!» – мелькнула мысль, заставившая наконец подорваться с места и нырнуть в детскую спальню, где в шкафу на верхней полке хранился мягкий и теплый запасной Федькин плед. На цыпочках он вышел из комнаты сына. Почти не дыша, осторожно накрыл пледом спящую Майю, захватив при этом кусочек кота.

О том, чтобы разбудить ее и отправить на такси домой, даже и мысли не возникло.

Подумал: ведь пора бы и самому пойти лечь спать. Три часа ночи – значит, через четыре часа уже вставать на работу. А ведь нужно будет еще договориться с соседкой тетей Верой, чтоб посидела хотя бы до обеда с Федором. По-хорошему нужно было бы сделать это сегодня, но голова была полностью забита переживаниями о Федькином самочувствии, и мыслей о завтрашнем дне даже не возникало.

Да, пожалуй, надо пойти и тоже лечь спать.

Он осторожно присел в кресло напротив дивана.

За окном ветер гнал по черному небу полупрозрачные перистые облака. Под ними светился, то появляясь, то исчезая, круглый желток луны, и было такое ощущение, что это не облака, а луна мчится по небу с бешенной скоростью, всерьез собираясь в ближайшие несколько секунд свалиться на землю и разбиться, разлетевшись на мириады крошечных осколков.

Зрелище было завораживающим, но в то же время пугающим.

Арсений встал, задвинул плотно шторы на окнах.

Пожалуй, можно еще несколько минут посидеть в кресле. На всякий случай – вдруг она проснется и, не поняв, где находится, испугается? Дождаться, пока она заснет покрепче, а потом пойти на покой с чистой совестью...

В этом кресле он так и заснул, не справившись с навалившейся дремотой. Он засыпал и уже на пороге надвигающего сна физически ощутил где-то в глубине грудной клетки маленький и уютный сгусток тепла.

Как будто внутри у него спал котенок.

«Это счастье, – сонно подумал Арсений. – То самое. Свернулось клубком и тоже спать завалилось. Устало, наверное...»


Утро вышло суматошным. Даже можно сказать – сумасшедшим. И абсолютно не похожим ни на одно утро в жизни Арсений Волка.

Началось все с того, что, как выяснилось впоследствии, в это утро в первый раз в жизни Арсений проспал работу.

Он начал работать с двадцати лет, еще когда был студентом вечернего отделения политехнического института. И за прошедшие десять с лишним лет ни разу с ним такого не случалось, чтобы он опоздал. Даже если накануне ложился спать поздно, даже если после затянувшейся дружеской пирушки утром дурманило голову похмелье – он все равно всегда просыпался вовремя.

Будильник в квартире имелся. Стоял, как полагается, на прикроватной тумбочке в спальне. Но Арсений и понятия не имел о том, как он звонит, этот будильник, потому что ни разу в жизни им не пользовался.

В это утро в роли будильника выступал телефонный звонок.

Арсений услышал его сквозь сон, но проснулся не сразу, а начал снимать трубку во сне. Долго удивлялся, почему это трубка все звонит, если он уже снял ее с базы, и почему в ответ на его «Алло» телефон продолжает издавать свои противные трели.

Ему даже приснилось, что он открыл входную дверь и, разозлившись, выбросил телефонную трубку на лестничную клетку. Но она все равно продолжала звонить.

Пришлось проснуться – другого выхода не было.

Он открыл глаза, увидел себя, сидящего в кресле. Увидел напротив спящую Майю и сразу вспомнил про тот самый сгусток тепла, который ощутил вчера, засыпая, в глубине грудной клетки.

Интересно, он до сих пор там?

Телефон продолжал надрывно звонить, но разобраться в себе было важнее.

Теплый комок внутри оставался. Все на том же, на прежнем месте, и температура у комка была примерно такой же, что и вчера вечером.

Значит, все в порядке. Теперь можно и телефонную трубку снять.

Он поднялся с кресла, едва не застонав от боли, – руки и ноги затекли, шею нещадно ломило. Сломя голову помчался в прихожую и, конечно же, не заметил на полу подноса с остывшим чаем, который вчера посчитал лишним отнести на кухню или хотя бы поставить повыше, куда-нибудь на журнальный столик. Поднос с чаем подскочил на месте и перевернулся. Чашки, ударившись одна о другую, повалились в разные стороны и образовали два отдельных озера.

Крекеры хрустнули под ногами.

Но самое обидное было то, что телефон в этот момент как раз перестал звонить.

Как будто конечной целью звонившего были именно эти злосчастные разрушения, а вовсе не разговор с абонентом.

– Твою мать! – выругался Арсений, швырнув трубку на базу. – Ну что же это, дождаться не могли, что ли?!

Глядя на моментально впитавшиеся в поверхность ковра темно-коричневые озерца, припорошенные поземкой из крекерной крошки, он прислушивался к звукам, доносящимся из гостиной.

Конечно же, он ее разбудил! Вот черт, и какой идиот придумал телефоны?

Крошки от крекера оказались ужасно колючими, наступать на них было неприятно и даже немного больно. Чертыхаясь, он принялся отряхивать ступни, подпрыгивая на одной ноге.

Вот такого, прыгающего на одной ноге, взлохмаченного и дико злого, и застала Арсения в прихожей Майя.

«Все, – обреченно подумал он, едва увидев выражение ее лица. – Все, это – конец. Если у нее еще и оставались какие-то сомнения в моей невменяемости, то теперь они окончательно исчезли».

Он подумал о том, что она сейчас наверняка рассердится на него и уйдет, и даже успел заранее обидеться на нее из-за этого. Поэтому смотрел хмуро и исподлобья, продолжая, назло себе и ей, смахивать крошки с голой ступни, с трудом удерживая равновесие.

– Что это вы тут делаете? – спросила она, сонно щурясь, но без особого удивления.

Наверное, уже привыкла к его странностям.

– Очищаю ноги от крекера! – честно сообщил Арсений и поменял ноги.

– А откуда на ваших ногах крекер? – все так же серьезно и немного растерянно поинтересовалась она.

«Не проснулась еще, наверное», – подумал Арсений, чувствуя, как зашевелился внутри теплый комок.

Он старался не смотреть на нее. Слегка помятые, розовые ото сна щеки, ясные детские глаза и выбившиеся из тугой косы волнистые пряди волос – все это было выше его сил. Приходилось все энергичнее шлепать себя по пяткам, изображая усердие, чтобы, не дай Бог, не подойти и не сгрести ее в охапку...

Хоть на секунду – чтобы узнать, как она пахнет, когда просыпается.

Обнять и уткнуться носом в теплый завиток черных волос, коснуться щекой того места на шее, где едва заметно пульсирует тонкая голубая жилка.

Эта мысль почти сводила его с ума.

– Я наступил на него, когда бежал к телефону. Он лежал на полу.

– А почему он лежал на полу? – удивилась Майя.

– Потому что... Потому что я его туда положил! – отрапортовал Арсений, ощущая, как внутри разрастается желание провалиться сквозь землю. Или – раствориться в воздухе. Не важно, что именно, главное – исчезнуть.

– Понятно, – сказала Майя.

И по голосу было понятно, что совершенно ничего ей не понятно...

Арсений наконец закончил процедуру и теперь стоял уже на двух ногах, как нормальный человек, и хмурился, продолжая на себя злиться.

– Я вас разбудил, да?

– О Господи! – Она вдруг всплеснула рукам. – Так это что же получается? Я заснула? И так и проспала до утра?

– Так и проспали. До утра, – подтвердил Арсений.

– А почему же... Почему же вы меня не разбудили?

– Потому что...

Он не знал, что сказать в ответ. В самом деле, не станешь же излагать ей сейчас свою теорию о счастье, не будешь рассказывать, что вчера вечером у него внутри поселился мурлыкающий теплый котенок...

Хочется, но – нельзя.

– Потому что не смог, – честно сказал Арсений, заранее зная, что она его не поймет.

Так и вышло. Она удивленно взметнула вверх брови:

– Как это – не смог?

– А вот так это, – терпеливо объяснил Арсений. – Не смог – и все. Как ни пытался.

– А как вы... пытались?

– А по-всякому пытался! И за руки вас дергал, и за ноги... И за плечи тряс... И в ухо кричал, и даже холодной водой вас обливал! Все без толку! Пришлось смириться и накрыть вас пледом, чтобы вы не замерзли...

– Вот как, – улыбнулась Майя. – Ну, тогда извините меня, что я такая непробудная соня...

Кажется, она на него не злилась. И это было чертовски здорово. Уже больше не хотелось проваливаться сквозь землю, а хотелось, наоборот, оставаться на этой земле как можно дольше, при условии, что остаток жизни он проведет вот в этом коридоре, рядом с этой девушкой, глядя в ее заспанные смеющиеся глаза и слушая слегка хрипловатый, как будто простуженный голос.

Он кивнул в ответ, давая понять, что принимает извинения.

– А сколько же... Сколько же сейчас времени?

– Понятия не имею, – честно ответил Арсений. – Я сам только что проснулся, как видите. И у меня такое ощущение... Черт, у меня такое ощущение, что я опоздал на работу...

Он только сейчас об этом подумал. Мысленно удивился – как это могло с ним такое случиться? – и добавил задумчиво:

– Часов девять, наверное...

– Девять?! О Господи, я опоздала... Я безнадежно опоздала! – почти отчаянно вздохнула она.

– Мы с вами товарищи по несчастью, – сделал вывод Арсений, слегка удивляясь, но ни капли не расстраиваясь фактом собственного опоздания. Имеет право, в конце концов, за шесть лет работы руководитель фирмы хоть один раз проспать? Имеет, однозначно. Тем более что причина вполне уважительная... – А вы куда опоздали, если не секрет?

– Я опоздала в поликлинику. К врачу, – сообщила она все таким же расстроенным голосом.

– К врачу? – Арсений почему-то удивился. – А зачем вам к врачу? Вы болеете?

– Нет, – она покачала головой. – Слава Богу, абсолютно здорова.

Странно, подумал Арсений.

– Тогда зачем – к врачу?

– Потому что надо! – отрезала Майя, заметно раздражаясь от его настойчивости. – Анализы сдавать! Объяснить подробно, какие именно?

Черт, подумал Арсений. Ведь так хорошо все было. И вот теперь он снова ее разозлил.

– Извините, я просто...

– Да что вы все время передо мной извиняетесь! – перебила она. – Устала я уже слушать ваши извинения! Вы всегда перед всеми так извиняетесь?

– Никогда и ни перед кем, – ответил он, не кривя душой. – Сам не знаю, что это со мной сегодня. Вселенское чувство вины...

– Мне сказочно повезло, – усмехнулась она в ответ.

– Я знаю, Майя... Я вам сразу не понравился. С первого взгляда... Да?

– Да! – Она коротко кивнула, наблюдая за его реакцией. – Не понравились! С первого взгляда! Зато потом очень понравились, со второго!

– Очень? – Он опешил от такого поворота событий. Только невозможно было понять, шутит она сейчас или говорит серьезно.

– Очень! Только потом опять... с третьего взгляда... не понравились! А вот теперь...

Некстати прозвучавший телефонный звонок помешал Арсению узнать, что же «теперь». От досады захотелось выкинуть трубку в окно, потому что не было у этой трубки никакой совести и никакого понятия о деликатности.

– Извините, – не подумав, сказал он, протягивая руку к телефонному аппарату.

Майя в ответ на его очередное «извините» мученически застонала и деликатно вышла из прихожей, едва не споткнувшись о чайные чашки. Проворчала что-то себе под нос и наклонилась, чтобы поднять их. Подняла и принялась собирать ладонями в кучу крошки от крекера.

Арсений не смог сдержать улыбки при виде этого зрелища.

В телефонной трубке, против своего ожидания, он услышал голос Аси.

– Привет. – Голос был встревоженным. – Что у тебя случилось? Я на сотовый звонила, он отключен. На домашний звонила – ты трубку не снимаешь...

– Да все в порядке, Ась, – поторопился он ее успокоить. – Ты не переживай.

– Федька как?

– И Федька отлично. Не тревожься.

– Не тревожься... Легко тебе сказать – не тревожься! А ты в следующий раз сотовый телефон не выключай, чтобы я не тревожилась! И на домашние звонки отвечай, чтобы я...

– Ась, ну не ворчи, – примирительно сказал Арсений. – Ну так получилось. Сотовый у меня, наверное, опять сел. Что-то его глючит в последнее время, надо новую трубу, наверное, покупать. А домашний я просто не успел снять. Я снял, а ты положила трубку. И в общем...

Арсений замялся, не зная, что еще сказать.

– Ты не один? – вдруг спросила Ася каким-то потухшим голосом.

– Я... один, – почему-то неловко соврал Арсений. – С чего ты взяла, что я...

И замолчал, поняв вдруг, что весь его разговор, от первого до последнего слова, слышит сейчас Майя, которая скрылась уже за дверью гостиной.

Стало неловко вдвойне.

– Я сейчас приеду, – торопливо пообещала Ася. – В офисе никого нет, а мне все равно нужно было в банк заехать, Ирка попросила сдать кое-какие бумажки, потому что она не успевает... Я сейчас приеду к тебе, хорошо?

Это было совсем не хорошо.

Только как сказать об этом?

– Не надо, Ась. Зачем ты будешь приезжать, я сейчас, совсем скоро, сам приеду...

– Надо. Ты меня дождись, ладно? Ну я тебя очень прошу. Мне тебе кое-что сказать нужно. Обязательно нужно. И не отговаривай меня. Я решила, что... В общем, сейчас, через десять минут, приеду, – скороговоркой проговорила она и, не дав Арсению ни малейшего шанса, повесила трубку.

Вот так дела, подумал он, задумчиво разглядывая кнопочки с цифрами. И что теперь делать?

И черт ведь дернул сказать, что он дома один. Сказал бы – вдвоем, и не было бы никаких проблем. Только...

Пришлось признаться, что сказать такое он Асе просто не смог бы. По крайней мере сейчас...

Он все стоял в прихожей, не выпуская из рук телефонную трубку, из которой в тишине квартиры доносились еще короткие отрывистые гудки.

В этот момент мимо него, не глядя, пулей из гостиной в ванную помчалась Майя.

Он даже не успел ничего сказать, как она уже хлопнула дверью, щелкнула задвижкой и зашумела водой в кране.

Майя, пчелка из мультфильма... Пролетела мимо, только что не прожужжала...

Как-то по-дурацки все получалось.

В принципе, наверное, не было ничего особенного, и уж тем более – ничего страшного в том, что приедет через десять минут Ася и увидит Майю. Ну увидит и увидит. Не те между ними отношения, чтобы они могли предъявлять друг другу какие-то претензии и обижаться.

Да и вообще не на что обижаться-то по большому счету. Ведь не любовницу же она у него в квартире застанет и даже не любимую женщину. Просто девушку, которая никем, кроме приходящего повара и приходящего врача, ему не приходится.

Что бы он там себе ни нафантазировал – тем не менее это так.

От этой мысли стало неуютно, и новый жилец внутри беспокойно заворочался.

Сбежит ведь, обреченно подумал Арсений.

И голос у Аси был какой-то странный... И слова она говорила непонятные. Что-то там она решила... Что-то важное, и обязательно нужно это ему сказать...

Обреченно повесив голову, он поплелся в гостиную и опустился на колени, чтобы собрать на поднос остатки вчерашнего несостоявшегося чаепития и отнести их наконец на кухню.

Снова вспомнил, что проспал на работу, и как-то равнодушно отметил, что совсем туда не торопится.

Он просто устал.

Наверное, слишком долго делал вид, что самое главное для него в жизни – это работа. Скрывался за кипами бумаг и документов, забивал голову проектами и сметами. Создавал свою огромную империю, а на самом деле ведь всегда знал, что гораздо важнее этой огромной – другая, совсем крошечная, и не империя вовсе, а просто маленький мир, в котором уютно втроем.

С Майей он столкнулся в коридоре – она только что вышла из ванной и мчалась стрелой обратно в гостиную, а он с подносом в руках шел на кухню.

И опять она не сказала ему ни слова. И даже, кажется, взгляд отвела. Нарочно.

Что это с ней? Или, может, показалось?

Да нет, не показалось. Буквально через несколько секунд послышался ее голос из прихожей:

– Ну, я побежала! Всего доброго!

– То есть... То есть как это – побежала? – Опешив, он едва снова не уронил поднос. Вот бы смеху-то было, если бы уронил. – Майя, подождите, мы же еще... Даже не попрощались!

– Так я же сказала – всего доброго! И спасибо... за ночлег.

– Не за что. – Он в считанные секунды оказался рядом и теперь стоял напротив, почти вплотную, и внимательно рассматривал веснушки на ее лице.

Странно, как это он раньше эти веснушки не заметил? Рыженькие веснушки на бледной коже. Как ягоды на поляне, залитой солнцем.

– Да что вы на меня так смотрите? – Она нахмурилась.

– У вас, оказывается, веснушки. Как у моего Федьки. Только у него на носу, а у вас – на... щеках.

Он чуть не сказал – «на щечках».

– Дались вам мои веснушки, – проговорила она куда-то в сторону и схватилась за ручку двери.

– Майя, да что это с вами? Вы куда так торопитесь?

– К врачу, я же сказала!

Про врача она врала – однозначно. Потому что сама же несколько минут назад призналась в том, что к врачу она «безнадежно опоздала». Если безнадежно, значит, нет уже никакой надежды к этому врачу попасть. Спрашивается, зачем так торопиться?

– И вообще... Вы, кажется, ждете гостей, так что мне лучше...

– Что?! – Арсений чуть не подпрыгнул на месте, вдруг совершенно точно расшифровав причину ее поспешного бегства. Это она из-за Аськи так разволновалась, что ли? Ведь слышала его разговор! Как пить дать слышала! И после этого вдруг разнервничалась, и стала смотреть мимо, и разговаривать почти перестала...

Так это что же получается? Получается, что девушка Майя некоторым образом его... ревнует?! А ведь, черт возьми, так и получается!

И от этой мысли он так по-детски обрадовался, что ему ужасно вдруг захотелось ее расцеловать.

То есть не расцеловать, а просто – поцеловать. И непременно – в губы, полуоткрытые, которые как будто были готовы к этому поцелую, как будто ждали его, которые были так близко...

Он не стал раздумывать – просто обхватил руками ее лицо, успев заметить, как вздрогнули испуганные ресницы, и поцеловал, сходя с ума от страха и от переполнявшего душу детского, почти щенячьего, восторга.

Правда, ответного поцелуя на своих губах, к большому огорчению, он не почувствовал. Ощутил только непонимание и яростное сопротивление...

Через секунду он снова увидел ее глаза – испуганные и немножко злые.

– Это я вас поцеловал, – глупо объяснил он, отвечая на невысказанный вопрос о том, что же это было.

Ни слова не сказав, она дернула за ручку двери и, быстро скрывшись в проеме, громко захлопнула эту дверь прямо у него перед носом. Так громко, что искры из глаз посыпались...

«Или это штукатурка падает с потолка?» – весело подумал Арсений, задирая наверх голову.

Нет. Со штукатуркой на потолке было все в порядке. Хотя он бы ничуть не удивился, если бы сейчас посыпалась на него не только штукатурка, но обвалился бы весь потолок. Целиком и полностью, со всеми... вытекающими из него этажами. А заодно и пол исчез бы из-под ног, а за окном вместо утреннего солнца появились бы три луны сразу. И если бы...

В общем, он ничуть не удивился бы сейчас, если бы мир у него на глазах перевернулся.

Но вместо глобальной мировой катастрофы случилась другая – гораздо более мелкого, семейного, масштаба.

– Па-ап, – услышал он за спиной тихий голос сына.

Федька стоял посреди прихожей, бледный и чем-то насмерть перепуганный.

– Ты чего? – изменившимся голосом спросил Арсений, холодея от страшного предчувствия и уже почти срываясь с места, чтобы в очередной раз звонить в «Скорую помощь».

– Пап, я видел... Я видел, вы целовались... Значит, ты теперь... Вы теперь... Поженитесь, да?

«Нет», – хотел сказать Арсений. Но почему-то не смог.

– А как же... как же – мама? – совсем тихо спросил Федор, низко опустив голову.

И вдруг заревел – громко и жалобно, совсем по-девчачьи, и по щекам быстро-быстро заструились вниз торопливые слезы...

– О Господи! – выдохнул Арсений. – Да что же это?..

Подошел, присел на корточки, прижал к себе и долго-долго гладил по спине, успокаивая и убаюкивая.

– Глупый. Глупый ты у меня, Федька... Да мне ведь никто, кроме тебя, не нужен... И никакая жена не нужна, правда... Ну сам подумай, зачем мне жена? У меня ты есть... И Сидор... Ну хватит уже реветь... Не плачь, мой хороший, мой глупый... смешной ты мой ребенок...

Когда в дверь позвонила Ася, Федор уже не плакал. Только всхлипывал и изредка шмыгал носом.

На Асю он отреагировал спокойно – она с папой никогда не целовалась, а значит, не представляла никакой опасности.

ЧАСТЬ 2

Дмитрия Жидкова, тридцатилетнего заместителя директора фирмы «Ваш дом», на работе за глаза все называли Медведем.

Жидков об этом прекрасно знал и ни на кого не обижался, понимая, что кличка прилипла к нему неспроста. Медведь – он и есть медведь, что с этим поделаешь? Таким на свет родился, таким и вырос, с годами приобретая все больше медвежьих повадок.

Высокий, сутулый, неуклюжий, с копной всегда взъерошенных темных волос, темно-карими меланхоличными глазами, не имеющий, казалось, ни малейшего представления о дипломатичности, всегда идущий напролом и грозный до невозможности.

«Ну разве не медведь? – смеясь, говорила в детстве мама. И ласково добавляла: – Медвежонок...»

Митька, в школьные годы ужасно закомплексованный собственной неуклюжестью, вырос диковатым, необщительным и сдружиться за все эти годы сумел только с одним мальчишкой – соседом по подъезду и по парте Арсением.

Фамилия у Арсения была Волк.

Волк и Медведь были абсолютно непохожими. И казалось бы, в принципе не могли стать друзьями, но все же стали вопреки русским сказкам, возможность этой дружбы категорически опровергающим. Было что-то, что соединило их еще в первые дни школьного знакомства, да так крепко, что за двадцать с лишним лет, прошедших с того времени, они умудрились даже ни разу не поссориться.

А если разобраться, то и делить-то им было нечего. Арсений всегда и во всем был лидером, и Митька принимал это лидерство как должное, вполне удовлетворяясь своей позицией «вечно второго». Второго – это никогда не значило для него «последнего» и не было синонимом аутсайдерства. Несмотря на подобную расстановку сил, он радовался успехам и достижениям Арсения так, как радовался бы, наверное, успехам и достижениям собственного ребенка. Если бы этот ребенок у него был.

В фирме, которую под сумасшедший кредит в банке открыл Арсений, Дмитрий Жидков пахал на износ. Хотя по-другому здесь никто и не работал, но самоотдача Жидкова была какой-то особенной, неистовой. На работе его за это ценили, и только женская половина коллектива во время закрытых посиделок часто вздыхала: «Такую бы энергию – да в мирных целях!»

Под «мирными целями» подразумевалось не что иное, как семейный очаг. Или по крайней мере любовная связь с какой-нибудь женщиной, которая внесла бы в однообразную жизнь Дмитрия Жидкова, до краев наполненную рабочими проблемами и рабочими радостями, хоть какое-то разнообразие.

Медведя все дружно жалели за его неуклюжесть и неприспособленность к жизни.

Жалел его даже Арсений. Совсем не так, конечно, жалел, как женщины во время посиделок. Но все же иногда, глядя, как разгорается Митька на работе из-за несущественных, пустяковых проблем, в сердцах говорил приятелю: «Бабу тебе надо, Жидков! Иначе ты никогда не угомонишься!»

Жидков в ответ хмурился и недипломатично напоминал, что в его, Арсения Волка, конкретном случае наличие «бабы» ни к чему хорошему не привело.

«А Федька?!» – возражал Арсений, на что хмурый Жидков глубокомысленно возражал: «Федька – это мужик!»

Спорить с ним было невыносимо. Переспорить его было невозможно. В тридцать лет он так и продолжал жить в двухкомнатной квартире вдвоем с отцом. Подвернись случай – ему даже и некуда было бы привести эту самую «бабу», которую ему так страстно все желали, разве что не включая открытым текстом это пожелание в новогодние поздравления...

Однажды, оказавшись на работе по срочному делу почти на целый час раньше начала трудового дня, он нечаянно услышал разговор женской половины коллектива, распивающей традиционный утренний кофе в соседнем, бухгалтерском кабинете.

«А вот как вы думаете, – томным голоском спросила Ляля Воробьева, – наш Медведь – мужчина? Или все еще мальчик?»

Мнения коллектива по этому поводу разделились... И неизвестно, сколько бы еще времени судачили девчонки на животрепещущую тему его мужской невинности, если бы он не появился вдруг на пороге бухгалтерского кабинета и не зарычал на них так, как способен рычать только дикий медведь, растревоженный в своей берлоге во время сладкой зимней спячки...

Ни к какому конкретному выводу в то утро женская половина коллектива так и не пришла. Зато лишний раз убедилась в том, что Дмитрий Жидков – сущий медведь и совершенно не умеет обращаться с женщинами. Впрочем, от этого они не стали его любить даже чуточку меньше. Да, он был медведем – но медведем милым и в принципе безобидным, «офисным» мишкой, которому можно было простить его закидоны за доброту характера и за милую его душу.

Конечно же, они ошибались – те, что считали его еще неопытным медвежонком, потому что какой-никакой, а все же опыт мужских дел у Дмитрия Жидкова имелся. Правда, не слишком большой и в основном очень печальный.

Уходя в армию, он оставил в родном городе девушку Галю, невесту. Встречались они почти год, и за этот год никаких интимных моментов, кроме торопливых поцелуев на лестничной клетке, в отношениях не возникало. Галя обещала ждать Митьку из армии, первые три месяца писала длинные и запутанные письма о своих чувствах, с обязательными стихами, а потом вдруг пропала – ни ответа, ни привета. На втором году службы, получив отпуск, Медведь приехал домой и узнал, что его Галя уже несколько месяцев назад вышла замуж...

Он встретил ее случайно в парке, где она торговала за холодильным прилавком мороженым и прохладительными напитками. Хотел ударить, но сдержался, решив для себя, что много чести будет для Гали – руки об нее марать. Однако мимо пройти не удалось – Галя его заметила и сама первая поздоровалась. Он подошел – не мог не подойти, потому что ноги шли сами, голову не слушаясь, – и проговорил с ней почти целый час. За этот час он о многом узнал...

Оказывается, никто, кроме него самого, в их разрыве виноват не был. И Галя ушла к Генке Орехову, своему нынешнему мужу, совсем не потому, что разлюбила Митьку.

«Просто...» – сказала она загадочно, видимо, рассчитывая, что Митька поймет ее без лишних слов.

Митька не понял.

Тогда Галя рассмеялась таким знакомым, ласковым и звонким, как колокольчик, смехом и сказала ему все открытым текстом:

– Дурачок ты, Митька. Ведь то, что у нас с тобой было, – это и не любовь вовсе, а так, детские игры... Настоящая любовь – она не такая!

– А какая? – все еще не понимая, о чем это она твердит, поинтересовался Митька.

И тогда Галя, бросив свое мороженое и прохладительные напитки, запертые в холодильной витрине на маленький ключик, повела его за собой в дальний конец парка – туда, где, кроме диких и густых зарослей, ничего не было. И там, в этих зарослях, легко и быстро лишила невинности, показав на живом примере, что же такое настоящая любовь.

А после уже, отдышавшись, грустно сказала:

– Вот если бы ты меня, Митенька, так полюбил бы, то я присохла бы к тебе намертво, и дождалась бы тебя из твоей армии, и детишек бы тебе нарожала. А ты струсил, глупый... Теперь меня другой любит...

– А ты? – с замирающим сердцем спросил Митька.

– А я? Да что я? Я ребенка жду, через четыре месяца сын у нас с Генкой будет...

Эти слова Митьку ошарашили, и он убежал с «места боевых действий», ни разу не оглянувшись.

Больше он Галю не видел. Но после первой несчастливой и неудачной любви все последующие связи с женщинами были именно такими – несчастливыми и неудачными.

Сам он, неуклюжий и скованный, знакомиться не умел, побаивался отказа и всегда думал, что будет выглядеть нелепо, приглашая понравившуюся красавицу в ресторан и уж тем более – к себе домой на чашечку чаю. Но инициативных, лишенных глупых комплексов дам в окружении Дмитрия Жидкова всегда хватало, иногда они сами находили его и приглашали к себе домой на чашечку чаю, не отпуская до утра.

А утром почему-то интересовались его жилищными условиями.

Или – бывало и такое – его зарплатой.

А одна даже спросила, есть ли у него родственники за границей.

Все они исчезали бесследно, узнавая о том, что Митька живет вдвоем с отцом в старой двухкомнатной «хрущевке» и что зарплата у него маленькая, потому что Арсений за кредит в банке пока не расплатился. Немного смущаясь реакции очередной подруги, Митька всегда добавлял, что кредита осталось не так уж и много, дела в фирме идут очень хорошо и совсем скоро, года, может быть, через полтора, у него будет очень, очень большая зарплата...

Но то, что будет, а может, и не будет, никого не интересовало.

Дольше всех продержалась девушка по имени Света. Та самая, которая про заграничных родственников спрашивала. Митька подумал тогда, что это шутка, – в самом деле, с чего бы это девушка, проснувшись утром в объятиях мужчины, с которым провела жаркую ночь, станет интересоваться его заграничными родственниками? На шутку он и ответил шуткой – мол, вся заграница нашпигована его родственниками, а один из его многочисленных дядей – престарелый американский миллионер, уже давным-давно написавший в пользу Митьки свое миллионерское завещание.

У девушки Светы, как выяснилось впоследствии, чувство юмора отсутствовало как таковое. И когда спустя почти два месяца она узнала, что никакого американского дядюшки у Митьки нет и ни одного заграничного родственника нет тоже, она обиделась на него просто смертельно. И просветила по поводу их отношений: оказывается, ей необходимо было как можно быстрее свалить «за бугор», потому что «там люди живут как люди, а у нас – как звери в заброшенном зоопарке».

На этом относительно долгий роман был закончен.

А Митька как-то остро осознал, что в принципе никакие женщины ему и не нужны. У них слишком загадочная и темная душа, а у него нет ни времени, ни желания копаться в этих загадках и блуждать в этой темноте в надежде на жалкий лучик света. Решил – и претворил в жизнь свое решение, почти без сожаления забыл даже Галку, первую свою любовь, не говоря уже об остальных, которые оказались на поверку всего лишь «охотницами за приданым».

Вот уже полтора года женщины для Дмитрия Жидкова не существовали. Как пол. Как класс. Как вид и подвид. И вообще, и в частности. И ему было спокойно и даже радостно жить в этом пространстве без женщин, и всю свою неуемную, фантастическую энергию он отдавал работе, и только работе. Арсений вовремя расплатился с кредитами, и зарплата у Дмитрия Жидкова стала неприлично высокой. Только теперь уже ни у одной из представительниц противоположного пола не было ни малейшей возможности спросить у него про его зарплату.

А самое смешное – у него вдруг обнаружился родственник за границей.

Правда, очень дальний и совсем не миллионер, зато ученый с высшей степенью Кембриджского университета. Митька даже побывал один раз у него в гостях в Англии, но искреннее предложение одинокого старика о переезде на постоянное место жительства вынужден был отклонить – выяснилось, что «заброшенный зоопарк», как выразилась девушка Света, был ему ужасно дорог...

Конечно, и его, неуклюжего и разочаровавшегося, иногда посещали тоскливые мысли, и привычное одиночество начинало вдруг казаться не благом, а изощренным наказанием, медленной пыткой, затянувшейся казнью. Женской ласки не хватало с детства – мама рано умерла от хронической сердечной недостаточности, отец воспитывал его в строгости, по-военному сурово. Оставалось только удивляться – откуда они у него берутся, эти мысли о тихих семейных вечерах с пирогами у телевизора, о завитках волос, рассыпавшихся на подушке, о детях – по крайней мере двух мальчиках и хотя бы одной девочке, похожих немного на маму, немного на папу...

Откуда? Ведь всего этого он не узнал, не прочувствовал. Видел только в кино, но кино смотрел редко, а книг не читал вообще, предпочитая многотомным собраниям сочинений классиков научные статьи в журналах, политические новости в газетах и шуршащие страницы строительных бюллетеней. Разве способен человек остро сожалеть о том, о чем почти не имеет никакого представления?

Глупые эти мысли и нелепые сожаления Дмитрий Жидков прогонял прочь, продолжая жить как живет. Когда же накатывала на него эта блажь, когда тоска поселялась в сердце, он очень быстро прогонял прочь незваную гостью единственным приемлемым для себя способом – работать, работать и еще раз работать.

Жидков был не одинок в своем стремлении загасить полыхающий костер душевных порывов, в качестве огнетушителя используя метод полного погружения в чертежи, планы, сметы и госстандарты.

Здесь, в «Вашем доме», был по крайней мере еще один, точно такой же «фанатик поневоле». Он давно уже заметил, что Арсений Волк неспроста в последние полтора года буквально помешался на делах. Раньше, когда в семье у приятеля царил относительный покой, он тоже, конечно, от работы не отлынивал, но все же его усердие не выглядело таким аномальным, как теперь, после того, как из семьи ушла Татьяна...

И это лишний раз доказывало – нет, ни к чему они, эти женщины. От них одни проблемы. А в жизни проблем и так хватает. Зачем наживать лишние?

Об этом рассуждал Дмитрий Жидков, стоя в пробке на Покровском мосту и нервно прикуривая одну от другой сигареты.

Он только что закончил исключительно важные переговоры с руководством цементного завода. Подписал позарез необходимые договоры о сотрудничестве и теперь спешил в «Дом», отчитаться перед приятелем-начальником, принять его скупую похвалу и выпить чашечку кофе. Удивительно вкусный кофе получается у Сенькиной секретарши. Сколько раз пробовал он сам сварить такой кофе, покупал в супермаркете тот же самый сорт, что принято было пить в офисе, использовал для приготовления чистую родниковую воду – а все равно вкус домашнего кофе был совершенно обычным.

Наверное, Сенькина секретарша знала какой-то секрет. Какое-то особое заклинание, которое нужно прошептать в тот момент, когда кофе закипает.

«Спросить у нее, что ли? – лениво подумал Дмитрий, в очередной, сотый уже, наверное, раз, выжимая сцепление. – Спросить-то можно, только ведь не скажет. Как пить дать не скажет...»

Кофе хотелось ужасно. Радио раздражало. Бесконечные протяжные гудки машин, пытающихся едва ли не по крышам выстроившихся в ряд автобусов и легковушек объехать злополучную пробку, раздражали еще сильнее.

Но больше всего раздражало – да что там раздражало? Бесило просто! – то, что он никак не мог дозвониться до Арсения.

Поделиться радостной новостью не терпелось. Но сотовый начальника, вот уже второй день подряд был отключен. А офисный номер почему-то не отвечал.

«Умерли они там все, что ли?» – с каждой минутой злясь все сильнее, подумал Дмитрий и снова набрал телефон приемной.

Результат оказался тем же самым – отрицательным.

О том, чтобы позвонить Арсению домой, он даже не подумал. Откуда взяться дома Арсению в десять часов утра? Хотя вроде Федор у него заболел... Но Федор у него болеет постоянно, а работу шеф никогда из-за этого не пропускает. Нет, дома его быть не может, однозначно. Наверное, уехал по каким-нибудь срочным делам на стройку. Гоняет там прорабов, объясняет их непосредственные обязанности...

«Ну ладно, – рассуждал Дмитрий, медленно продвигаясь к концу моста. – Шеф, понятное дело, уехал по делам. А эта-то пигалица... как там ее зовут... где шляется? Почему ее нет в приемной, если она должна там находиться неотлучно? У нее-то никаких дел на стройке нет и быть не может. Все ее дела – телефонную трубку вовремя снимать и кофе на стол подавать, когда попросят.

Чертовки вкусный все-таки у нее получается кофе... И ужасно обидно будет, если к моменту возвращения в офис ее, этой пигалицы, там не будет. Потому что никто кофе не сварит и не нальет... Надо будет обязательно доложить Арсению, что его секретарша в рабочее время шляется незнамо где. Черт, да как же ее зовут, эту секретаршу? Вот надо же, из головы вылетело... Маша? Даша?

Нет, Машей или Дашей зовут не секретаршу. Уборщицу, кажется. А секретаршу зовут как-то по-другому... Надей, что ли?»

Он так и не вспомнил ее имени, зато вспомнил фамилию – Борисова. Точно, Борисова. Вот и получит теперь эта самая Борисова по первое число! Вот и будет знать, как работу прогуливать!

Пробка в конце моста окончательно рассосалась, и Дмитрий, вздохнув с облегчением, проехал несколько перекрестков, больше уже не дергая коробку передач и вполне успешно проскочив светофоры. До офиса оставались считанные метры, когда он вдруг увидел ее – ту самую безымянную Борисову.

Борисова медленно шла вдоль тротуара. Шла как-то странно, это Дмитрий сразу успел заметить – слегка пошатываясь и как-то бесцельно шла, как будто не знала, куда она идет и зачем идет...

Он узнал ее со спины по светлому жиденькому хвостику, вяло трепыхающемуся в такт шагов, этакой метелочке из очень тонких прутиков – неизменной ее прическе, вызывающей в душе чувство сострадания.

«Вот и попробуй влепи ей с такой жалобной прической выговор за прогулы», – угрюмо подумал Дмитрий, сбрасывая скорость. Машина просигналила, только странная Борисова почему-то все продолжала идти вдоль тротуара, не обращая никакого внимания на сигнал, как будто вовсе его не слышала.

А может быть, просто демонстрировала таким образом всю степень своего презрения к окружающему миру. Мол, я не такая. Не из тех...

Дмитрий снова просигналил, на этот раз уже настойчивее, обогнал неприступную Борисову метра на полтора, остановил машину и приоткрыл дверцу со стороны пассажира.

– А скажите пожалуйста, девушка, с каких это пор вам разрешено разгуливать по улицам в рабочее время, а? Это у нас в офисе такие новые правила, что ли?

На улице стоял шум, и пришлось говорить громко, чтобы она услышала. Прозвучало грубовато, секретарша даже вздрогнула – от страха, наверное. Остановилась, посмотрела на него невидящими глазами...

«Черт! – ахнул Дмитрий, увидев ее лицо. – Да она ведь... того... плачет, что ли?»

Лицо у девушки было залито слезами. Не дождем, а именно слезами, потому что никакого дождя на улице не было, он закончился еще ночью и с тех пор успел уже просохнуть асфальт. Нет, ночной дождь был здесь абсолютно ни при чем.

«Только этого не хватало», – мысленно простонал Жидков. Женских слез он не выносил. Для него они были сродни какому-то непонятному и страшному явлению природы – цунами, например, или извержению вулкана, или землетрясению. Хотя если бы дали ему возможность выбора, то он не долго думая предпочел бы оказаться вблизи бушующего вулкана, нежели рядом с плачущей девушкой.

Женские слезы были гораздо страшнее вулкана, цунами и землетрясения.

Он сразу пожалел, что остановился и окликнул ее. Но теперь уже некуда было деваться – раз остановился и окликнул, придется теперь расхлебывать. Если бы он знал! Только ведь со спины слез не видно...

– Эй, Борисова! Садись в машину! – сердито приказал он, пошире распахивая дверцу. – Ну, чего смотришь? Садись, говорю! Отвезу тебя куда надо!

Кажется, именно его интонация, а не слова подействовала на нее гипнотическим образом – судя по отстраненному выражению лица, смысла слов она вообще не поняла. Но послушно шагнула к машине и через секунду уже сидела рядом, по-прежнему хлюпая носом и кусая губы.

– Вот так-то лучше, – хмуро похвалил Жидков. – Ты что так смотришь на меня? Не узнаешь, что ли?

Секретарша помотала головой в ответ, как будто на самом деле его не узнала.

– Вот те раз. Совсем с катушек слетела. Что, знакомиться будем?

И снова в ответ – только отрицательный кивок, означающий, что знакомиться не обязательно.

– Ладно, Борисова. – Жидков взялся за рычаг коробки передач. – Поехали. Только ты это... реветь-то перестань. У тебя, что ли, случилось чего? Горе какое?

Уж лучше бы не спрашивал! Ничего она ему, конечно, не ответила, только разревелась еще сильнее, в голос. Спрятала лицо в ладонях, и теперь он видел только ее мелко вздрагивающие плечи и несчастный хвост на макушке.

«Приехали!» – мысленно простонал он, снова вильнув к тротуару.

– Нет, так дело не пойдет. Подожди, я тебе сейчас... воды дам. – Он открыл бардачок, радуясь, что не успел выпить пластиковую бутылку минералки по дороге из Покровска. Стал отвинчивать крышку – и, конечно же, вспенившаяся от тряски газированная вода сразу полилась водопадом прямо на юбку и без того самой несчастной на свете женщины. – Черт! – выругался Дмитрий, разозлившись на эту самую женщину еще сильнее. – Вот, облил тебя теперь! Вот ведь наказание-то! Держи давай, пей воду!

Она подняла лицо, послушно забрала бутылку у него из рук, не обращая внимания и даже как будто не замечая, что подол короткой юбки стал абсолютно мокрым. Сделала несколько судорожных глотков и снова начала реветь, отвернувшись к окну.

– Ну что мне с тобой делать? – сердито спросил он, не рассчитывая на ответ. – Курить будешь? Нет? Не куришь, что ли?

– Не курю, – всхлипнула секретарша.

Ужасно хотелось избавиться от нее побыстрее. Нет, не от нее самой, а от этих ее рыданий, царапающих душу, словно железом по стеклу. Против нее лично он ничего не имел и при других обстоятельствах подвез бы ее даже с удовольствием, поделился бы новостью о подписании договора с цементным заводом, в очередной раз выспросил бы рецепт волшебного кофе...

Вспомнив про кофе, он расстроился еще сильнее. Да, в таком состоянии в офис ее везти нельзя однозначно. А значит, никакого волшебного кофе не будет. Вот жалость-то! И кстати, куда ее везти, непонятно. Не оставлять же в машине...

– Значит, так, – решительно сказал он. – Сейчас ты плачешь еще три минуты... нет, две минуты. Думаю, двух минут тебе будет вполне достаточно. А потом успокаиваешься, и мы решаем, куда тебя везти. Если домой, то скажешь мне, где живешь. Если на работу...

– Нет! – Она бросила на него испуганный взгляд. – Нет, на работу не надо... Пожалуйста...

– Да не хнычь ты! Не хочешь на работу – значит, поедем домой... Ты где живешь-то?

– На Стрелке, – пробормотала она сквозь слезы.

– Ну вот и хорошо, – сказал он, хотя ничего хорошего в том, что она живет на Стрелке, не было. На Стрелке – это значило сорок минут туда и потом еще сорок обратно. Да, что-то он сегодня на удивление бездарно тратит рабочее время.

Секретарша все плакала.

– Эх!.. – простонал Жидков. – Ну скажи мне, Борисова... Из-за чего это ты, а? Ведь жалко на тебя смотреть... Ей-богу, жалко! И не к лицу тебе совсем слезы-то... Ну что у тебя случилось? Шеф, что ли, обидел?

Он спросил об этом без задней мысли, просто так, чтобы что-то сказать. И удивился ее реакции – она вдруг замерла, перестала плакать и даже дышать, кажется, перестала... И спросила изменившимся голосом:

– Так вы... Вы, значит, знаете, да?

– Знаю – о чем?

– О нас!

Дмитрий все еще не понимал, что происходит. Что означает это «о нас», хоть убей, не мог догадаться... А секретарша, за все это время не проронившая почти ни слова, вдруг торопливо забормотала какую-то несусветицу:

– Вы думаете... вы все, наверное, думаете, что я карьеристка просто, да? Решила окрутить... чтобы по служебной лестнице подняться, да? Я знаю... Все так про меня думают... Или думают, что я... К рукам прибрать его захотела... Богатый, неженатый... Думают, партию себе ищу выгодную... А я шесть лет назад еще, как только увидела его... Шесть лет уже! И до сих пор! И все эти шесть лет молчала... Ждала... Думала, он сам все поймет... А вот сегодня решилась... Только не надо было... Не надо было этого... делать... потому что...

Она всхлипывала, комкала побелевшими пальцами мокрый подол юбки, а Дмитрий смотрел на нее во все глаза и все еще не мог понять, о чем она толкует.

– Молчала бы и дальше, – продолжала всхлипывать секретарша. – Уж лучше не знать, чем услышать... такое... Мол, ты мой самый лучший... друг... Друг, и все! Нет, лучше не слышать... И не видеть! А я увидела! Своими глазами увидела!

– Чего ты увидела-то, Борисова? – пробормотал вконец растерявшийся от ее неожиданных признаний Дмитрий.

– Ее! Девушку эту! Она... Она из подъезда выходила, и я сразу поняла, что она... что она от него идет! Не знаю почему... и как это... Но я сразу поняла, почувствовала... И что мне теперь делать? Я в глаза ему смотреть не смогу... Я вообще не смогу... жить теперь... И как жить без него... не знаю... Потому что люблю... Люблю его так, что... мне теперь умереть хочется...

– Да кого?! – не выдержал, срываясь, Дмитрий. – Кого ты любишь-то так... безумно – скажи?!

Она подняла мокрое, покрасневшее лицо, всхлипнула еще раз, вытерла слезы, размазав по щекам остатки туши, и выпалила:

– Арсения! Арсения... Афанасьевича! Господи, ну неужели непонятно!

– Арсения... Афанасьевича? – глупо повторил Жидков, медленно соображая, что, кроме Сеньки Волка, больше никаких Арсениев Афанасьевичей не знает.

Получается, что секретарша любит Сеньку.

И так сильно любит, что даже вроде бы хочет умереть от этой любви...

Или он что-то не понял?

– Какой же... Какой же вы все-таки... медведь! – проговорила она отчаянно и вдруг резко упала ему на грудь, ткнулась мокрым носом в подмышку и снова заревела...


Он не мог прийти в себя, казалось, целую вечность.

Нет, не потому, что новость о несчастной любви секретарши к давнему приятелю и всемогущему шефу сразила его наповал. Он удивился, конечно, но теперь уже дело было не в этом.

Дело было в том, что она лежала у него на плече, уткнувшись мокрым носом в подмышку, и плакала навзрыд. В том, что ее худенькие узкие плечи вздрагивали и вздрагивал несуразный хвостик светлых волос на макушке, дрожал, как зайчонок от холода. В том, что в первый раз в жизни, ощущая всю невыносимую тяжесть женских слез, он вдруг подумал, что ему совсем не хочется сейчас перенестись в эпицентр землетрясения или оказаться на пути мощного тайфуна. Он вдруг внезапно и остро ощутил, что привычное в таких случаях раздражение, граничащее с бешенством, куда-то испарилось, исчезло бесследно и вместо того, чтобы выгнать рыдающую особу презренного женского пола из машины и умчаться подальше, ему хочется...

Ему, черт побери, хочется ее обнять. Пожалеть. Успокоить.

Вот ведь незадача.

Руки висели как плети. Решиться на то, чтобы поднять их и положить на вздрагивающие плечи, было равносильно тому, чтобы прыгнуть вниз с высоты в сто тысяч метров над уровнем моря, не имея ни капли уверенности, что за спиной у тебя есть парашют.

Но он все-таки решился. Зажмурил глаза, чтобы было не так страшно, поднял руки и положил ей на плечи, поражаясь тому, какие же они хрупкие, худенькие – совсем как у ребенка. Одной рукой погладил ее по голове, едва касаясь, и снова удивился, заметив, что ее голова практически полностью уместилась в его огромной ладони. Вместе с хвостом, нелепо претендующим на пышность.

Надо же, какая она маленькая... А ведь раньше не замечал. Казалось – обыкновенная, такая же, как все...

– Ну успокойся, – проговорил он, понимая, что обращается и к себе самому тоже, потому что в тот момент, когда жалкий ее хвостик скрылся в его ладони, сердце внутри вдруг зашумело, застучало, забилось так, что казалось, выскочит сейчас из груди и насмерть перепугает и без того несчастную девчонку. – Успокойся, пожалуйста...

Он долго гладил ее по волосам, по-прежнему едва касаясь, как будто боялся, что она, почувствовав его прикосновения, отстранится и, не дай Бог, обидится еще за то, что позволяет он себе такие вольности.

Он забыл про работу, про подписанный договор, про кофе. Странное, незнакомое и непривычное ощущение какой-то глупой, беспричинной тихой радости кружило голову, и было чертовски приятно сидеть в теплой машине и обнимать, и гладить по волосам эту хрупкую женщину-девочку, тихо шептать ей на ухо почти что нежные слова... Те слова, которых он, казалось, вообще не знал, которых не произносил, наверное, никогда в жизни, потому что никогда в жизни у него еще не возникало необходимости в этих почти нежных словах...

Он даже подумал: «Черт, а ведь я мог ее сегодня и не встретить...»

И поблагодарил судьбу, которая заставила его битый час торчать в пробке на Покровском мосту, – ведь если бы не эта пробка, то они бы просто разминулись во времени, разминулись в пространстве, и ничего такого волшебного с ним бы не случилось сегодня...

И наверное, уже никогда бы не случилось...

Она уже затихла у него на плече, но лица не поднимала. А он продолжал гладить ее по волосам и рассказывал потихоньку, что они будут делать дальше...

– Сейчас поедем ко мне. И не вздумай возражать, сразу предупреждаю – бесполезно... Я, правда, с отцом живу, но отец у меня – мировой мужик, вот увидишь, понравится тебе. Да он и не помешает, у него отдельная комната... Поедем ко мне. Умоешься, приведешь себя в порядок... Правда, косметики у меня нет, уж извини... Да без нее обойтись можно. Потом я тебя супом накормлю... ты любишь суп грибной, а? Я вчера вечером потрясающий суп сварил, с шампиньонами... Не с теми, искусственными, что на рынках продают, с настоящими... Вкусный суп, правда, свежий еще... И много его, целая кастрюля пятилитровая... Ешь – не хочу, только успевай просить добавку! А еще у меня там в холодильнике цыпленок... В микроволновке запеченный, с чесноком, с хрустящей корочкой... И еще сочники есть, с творогом. Магазинные, правда. Но вкусные, свежие... Ты любишь сочники?

Она подняла лицо, отстранилась. Стало сразу как-то неуютно, и такими глупыми вдруг показались все эти слова про суп и сочники, что захотелось провалиться сквозь землю. И некуда было деть бесполезные теперь руки, потому что уже нельзя было этими руками гладить ее по голове, а для чего еще они могли быть нужны – совершенно непонятно.

«Нет, Дмитрий Жидков, – подумал он мстительно, – медведем родился, медведем и проживешь...»

– Сочники – это такие коржики... с творогом, да? – спросила она серьезно.

– Ага. Коржики с творогом, – повторил он глухим голосом, ожидая всего, чего угодно, но только не этого вопроса про сочники.

Она шмыгнула носом.

– Вы меня простите. Я себя вела как идиотка...

– Ничего страшного. – Он поспешил ее успокоить, в глубине души абсолютно убежденный, что из них двоих идиотом в гораздо большей степени был он сам. – Это ты меня извини. Я тебе нагрубил. И юбку вот твою... облил.

– Юбку... – Она рассеянно оглядела потемневший подол и махнула рукой. – Ерунда, высохнет. Знаете, я просто не ожидала...

«Я и сам... не ожидал», – подумал Дмитрий, с нарастающим страхом ожидая ее решения. Согласится поехать к нему? Или – не согласится?

– Знаете что? – Не заметив, он от волнения вдруг перешел на вы. – Давайте мы не будем больше сидеть в машине и оправдываться друг перед другом. Лучше поедем домой и будем есть суп. Я проголодался чертовски... Да и вам не мешало бы... подкрепиться.

– Мне есть совсем не хочется. – Она помотала головой. – Я бы сейчас выпила... чаю горячего. Если можно...

– Нужно! – обрадовался Дмитрий. – У меня дома чай есть черный, зеленый и даже красный... Каркаде... И кофе есть, и даже какао...

Она наконец улыбнулась. Вымученной, но какой-то очень светлой и чистой улыбкой.

Потрясающая у нее была улыбка. Никогда в жизни еще никто не улыбался ему такой необыкновенной улыбкой.

«Надо же, – в который раз подумал он, – и как это я раньше не замечал?..»

– Так мы едем?

– Ну, если вы и в самом деле думаете, что так будет лучше... То есть...

– Так будет лучше! Ничего лучше даже и быть не может! – обрадовался он, снова заставив ее улыбнуться.

Недолгий путь до дома они провели в молчании. Ася, достав из сумочки какие-то салфетки и тюбик с кремом, приводила в порядок лицо. Дмитрий сосредоточенно смотрел на дорогу, размышляя о превратностях судьбы. И еще о том, застанет ли он дома отца. Несколько раз в неделю отец читал в университете лекции по психологии. Но поскольку сам Дмитрий целыми днями пропадал на работе, он и понятия не имел, по каким дням и в какие часы бывают эти лекции.

Почему-то очень хотелось, чтобы отец был дома. В первый раз в жизни возникло непреодолимое желание познакомить его с девушкой, которая...

«Которая любит Арсения Волка...» Мысленно усмехнувшись, он не смог придумать ничего более подходящего в качестве продолжения фразы.

Хотя, по сути дела, так оно и есть.

«Увижу – убью!» – подумал он серьезно и остановил машину на площадке возле подъезда.

– Вот мы и приехали.

Она кивнула, вышла из машины, расправила мятую юбку, оглядела двор. Дождалась его и послушно поплелась следом, все так же молча, выстукивая тонкими каблуками непонятный, но отчего-то волнующий мотив.

Открыв дверь ключами, он пропустил ее вперед. Ощущая некоторое неудобство за хронический беспорядок в квартире, успел дать себе клятву, что теперь непременно будет мыть полы два раза в неделю и вытирать пыль по крайней мере через день.

– Ты извини, у меня не убрано...

Из комнаты доносились приглушенные звуки телевизора. Почти сразу же дверь открылась, и Дмитрий увидел отца. Подтянутого, с густой шевелюрой седых волос и, как всегда, тщательно выбритого – таким папашкой можно гордиться, привычно подумал он, радуясь и волнуясь от его присутствия.

– Привет, пап. Мы вот решили на обед заскочить... с работы. Познакомься, это... Это...

Черт возьми, он ведь так и не вспомнил, как ее зовут!

Пауза затянулась. Отец стоял, выжидая, с едва заметной улыбкой на губах и спокойно наблюдал за развитием событий.

– Это, – промямлил Дмитрий, снова собираясь провалиться сквозь землю. Черт, да как же ее представить? Ну не назовешь же по фамилии, и «наша секретарша» прозвучит удручающе...

– Это Анастасия, – услышал он ее смеющийся голос за спиной. – Можно просто – Ася. Приятно познакомиться, Дмитрий...

Он покраснел, конечно, и успел в очередной раз возненавидеть себя за эту свою дурацкую способность заливаться юношеским румянцем.

– Извини, Ася, я что-то забыл... Из памяти вылетело твое имя...

Она кивнула, окинула его насмешливым взглядом, будто говоря: да ты и не знал его никогда, если быть откровенным...

Ася улыбалась, но в темной глубине глаз застыла печаль, и Дмитрий снова подумал про Арсения, что убьет его непременно, как только увидит.

– Очень приятно, – ответил отец, пожимая протянутую Асей руку.

«Кажется, понравилась», – с облегчением подумал Дмитрий. А вслух сказал, стараясь не выдать своей глупой радости:

– А теперь – на кухню! Есть суп и пить чай! С сочниками! Пап, у нас сочники еще остались?


«Нет, уж если начинается в жизни черная полоса, стоит запастись терпением», – рассуждал Арсений Волк, торопливо лавируя между машинами и автобусами, которыми в час пик была забита центральная магистраль.

Эти черные полосы в его жизни имели противное свойство затягиваться на неопределенное время. Белые полосы такой роскоши, увы, себе не позволяли. Белые полосы обычно короткие и пролетают стремительно, так, что и ахнуть не успеешь, а главное – белые они только в середине, а по краям всегда из-за близкого соседства проклятых черных полос отливают противным серым цветом.

Вот, казалось бы, еще две недели назад все было нормально. То есть относительно нормально – мелкие неприятности на работе не в счет, без них никогда не обойдешься, и незначительная поломка в двигателе «ауди» не в счет тоже, потому что машина на то и машина, чтобы иногда ломаться.

Белая полоса начала отливать серым цветом как раз в тот день, когда заболел Федька. С Федькиной болезнью удалось благополучно справиться, но к тому моменту, когда злополучная гиперемия (теперь Арсений назубок знал это слово и мог произнести его без ошибок, даже если бы заставили это сделать, разбудив в три часа ночи) была окончательно побеждена, в жизни успело накопиться столько проблем, что он даже как следует не смог обрадоваться выздоровлению сына.

Прежде всего в тот первый день Федькиной болезни, оставив сына с соседкой, он приехал на работу и тут же, с порога, был ошарашен известием: компьютерный вирус сожрал всю офисную документацию.

За монитором уже сидел красный от натуги программист Женя. По Жениному лбу, несмотря на то что в офисе было прохладно, стекали капли пота. Все, за исключением Жидкова, который, по всей видимости, еще не вернулся с цементного завода, и Аси, думать о которой в тот момент Арсению ужасно не хотелось, суетились вокруг программиста Жени и помогали ему сочувственными вздохами.

На восстановление документации были потрачены три дня и почти три ночи, но восстановить удалось лишь частично, при этом именно самые важные файлы оказались безвозвратно утерянными.

В тот же день, ближе к вечеру, выяснилось, что на заводе металлоконструкций, с которым «Ваш дом» сотрудничал уже больше двух лет, полностью сгорел основной цех и теперь из-за этого им придется отказаться по меньшей мере от пяти выгодных проектов, а еще трем заказчикам выплачивать неустойку за невыполнение заявленных в договоре сроков.

Проблем на работе у Арсения хватало всегда, но чтобы таких, да еще в таком количестве!

Едва только успел пойти на поправку Федор, как позвонил из Москвы отец и сказал, что мать положили в больницу в связи с экстренной операцией по поводу язвы желудка. Почти неделю Арсений сидел на телефоне, разговаривая то с отцом, то с врачами из частной клиники, – после операции возникли осложнения, и только через шесть дней состояние относительно стабилизировалось.

Федька подрался в школе. Пришлось выдержать долгую беседу с учительницей и родителями обиженного Федькой одноклассника, который оказался ростом выше Федьки сантиметров на десять, а по весу тяжелее килограммов на двадцать.

Из-за переутомления началась бессонница, из-за бессонницы начались головные боли. Он продолжал решать проблемы по мере их возникновения. Но одну из них решить было просто невозможно...

И эту проблему звали Ася.

В тот день, после поспешного бегства из квартиры Майи, она наговорила ему такого...

Нет, конечно, нельзя сказать, чтобы Асины признания оказались для него абсолютной неожиданностью. Что-то такое он подозревал, но подозревал вяло, без желания, и гнал прочь мысли о том, что она может испытывать к нему чувство гораздо более сложное, чем простая дружеская привязанность.

Было больно от того, что он не может ответить ей взаимностью.

Было горько и больно говорить ей эти слова, но по-другому он поступить не мог. Этот принцип абсолютной честности в отношениях он всегда считал единственно возможным и единственно правильным. Даже Федьку, в первый год дико скучающего по матери, он никогда не обманывал, всегда «резал по живому», твердо веря в то, что поступает правильно.

И вот теперь – Ася. Пришла к нему сама не своя и стала твердить о своей любви и умолять больше ее не мучить... Арсений успел возненавидеть себя за тот короткий период времени, пока стоял и молча слушал ее признания. Не знал, что сказать в ответ, но все-таки сказал. То, что думал.

Конечно же, он тоже ее любит. Она для него – самая лучшая, самая замечательная на свете девочка...

Девочка-друг.

И как это после таких слов Ася не заехала ему по морде? Было непонятно. Он еще долго лепетал что-то невнятное об их дружбе, которую – правда! – не хотел терять. Уговаривал Асю прийти в себя, хорошенько подумать, даже сморозил какую-то чушь по поводу того, что она, умница и красавица, достойна в жизни гораздо большего, гораздо лучшего, чем замученный проблемами и разочаровавшийся в жизни и даже по возрасту ей совсем не подходящий Арсений Волк.

А когда она уходила, ни слова не проронив в ответ на его глупые оправдательные речи, он сказал, что не хочет ее терять.

И только потом, уже после того, как захлопнулась дверь и стихли ее шаги на лестнице, он вдруг понял, каким эгоистом был все это время. Целый год она нянчилась с ним, как с ребенком. Едва только сопли не вытирала и на горшок не сажала. Конечно, кому же захочется терять такую Асю? А что она получала взамен?

Да ничего, пришлось признаться. Абсолютно ничего. Никакой эмоциональной отдачи, никакого интереса с его стороны. Она знала о нем все, почти жила его жизнью. А он даже не имел понятия, что Ася, например, не любит кофе.

Он вообще ничего о ней не знал – наверное, ему было просто удобно жить в этом незнании. И это даже не эгоизм называется, это называется подлость. Настоящая подлость, отягощенная тем, что совершил он эту подлость по отношению к близкому и такому слабому человеку...

Эти мысли не давали покоя. И до сих пор, хоть и прошло с того дня уже две недели, Арсений не находил себе места. Нет-нет да и всплывет в памяти ее лицо, залитое слезами, полуоткрытые дрожащие губы и эти слова: «Я люблю тебя, неужели ты до сих пор этого не понял?»

Не понял – потому что не хотел понимать. Воспользовался – и даже не сказал спасибо.

Подлец. Подонок. Законченная мразь. Вот кто он есть, и никаких оправданий здесь быть не может.

Наверное, он себя накручивал, но временами ему казалось, что в офисе из-за этого воцарилась какая-то напряженная атмосфера. Иногда он ловил на себе странные взгляды – нет, не Ляли и Ирки, любительниц посплетничать! Странные взгляды бросал на него его столетний приятель и верный заместитель Митька Жидков.

Конечно, все это Арсений себе напридумывал. Во-первых, Митька – не тот человек, который стал бы гипнотизировать тебя странными взглядами, если бы ему было что сказать. Уж он сказал бы, у него б не заржавело! А во-вторых, Митька не мог ничего знать про Асю! Про Асю вообще никто в офисе ничего знать не мог – Арсений на сто процентов был уверен, что ни слова она не сказала ни Ляле Воробьевой, ни Ирке Жариковой, ни одной живой душе из рабочего коллектива, что уж говорить про Митьку, с которым Ася за шесть лет работы едва ли перекинулась дюжиной фраз! Митька скорее всего даже не знает, как Асю зовут. Значит, померещились ему эти странные взгляды. Давно уже пора обратиться к психиатру, кстати, да только времени нет...

Внешне, конечно же, в их отношениях с Асей ничего не изменилось – при посторонних они всегда держали дистанцию, держали ее и теперь, без особых усилий для достижения правдоподобности выбранных ролей.

Все было как всегда – и в то же время все чертовски изменилось! Время от времени им все же приходилось оставаться наедине, и вот тогда Арсений просто не знал, куда деваться, куда смотреть, что говорить. Злился ужасно на Асю за то, что она не сдержалась. Злился на себя, снова и снова вспоминая, что сам спровоцировал ее, воспользовался ею, втянул ее в эти странные отношения...

Они больше не ходили вдвоем обедать в ресторан неподалеку. Он больше не подвозил ее домой после работы. Она не звонила ему. Они общались только по работе – Ася разговаривала приветливо и ровно, но все же прятала глаза и заметно старалась сократить это общение до минимума. А он облегченно вздыхал, когда она выходила из кабинета, и начинал ненавидеть себя с утроенной силой.

Дружбы, «щедро» предложенной Арсением, не получалось.

А получалось не пойми что.

Дурдом какой-то получался. Психбольница на гастролях...

И главное, он не знал, как изменить ситуацию.

Но и на этом проблемы не исчерпывались. Весь мир сошел с ума, решил Арсений, когда утром на своем столе увидел заявление с подписью Дмитрия Жидкова.

Нет, не на увольнение, к счастью. Но – на отпуск.

Этот гад решил уйти в отпуск, когда на работе такой аврал, когда проблемы вырастают одна из другой, как бесконечные матрешки, когда все рушится буквально на глазах, – он просто взял и решил уйти в отпуск на две недели! При этом – вероятно, чтобы поиздеваться, – еще и написал официальное заявление!

По меньшей мере странно было получить официальное заявление от Митьки. Зачем, интересно, потребовалось его писать? Он что, не мог просто так подойти и сказать ему, что хочет в отпуск? Или, может, решил, что «просто так», без заявления, Арсений его не отпустит? Так он его и с заявлением не отпустит, пусть не надеется! И что с того, что Митька не был в отпуске уже четыре года? А он сам был, что ли, в отпуске? Или, может, Ирка Жарикова была в отпуске? Или Лялька в отпуске была?

Да что же это такое, в самом деле!

Поговорить с Митькой «серьезно и по-мужски» удалось не сразу. Еще полдня злополучное заявление лежало на столе и мозолило глаза, отвлекая от работы. Дмитрий, как всегда, был на стройке – он вообще из всех сотрудников офиса был здесь самым редким гостем, его фронт работ был более практическим и оттого наиболее важным.

Митька появился в офисе после обеда. Состоялся разговор, в результате которого Арсений потерпел абсолютное поражение. Разгром, можно даже сказать. Митька в своем непонятном стремлении уйти в отпуск оказался настолько тверд, что не помогли никакие уговоры. И даже угрозы не помогли. К угрозам со стороны Арсения он, конечно, серьезно не отнесся, но все-таки пригрозил в ответ:

– Не подпишешь – уволюсь на хрен! Скажи спасибо еще, что я заявление написал заблаговременно, как и полагается, между прочим, по трудовому кодексу – ровно за две недели!

Арсений был ошарашен. Долго молчал, попыхивая сигаретой против правил у себя в кабинете, потом поинтересовался, что же такое важное случилось в жизни у него, у Митьки Жидкова, что ему вдруг так срочно, ну прямо-таки позарез, понадобился отпуск? Ведь жил же он без отпуска четыре года и еще четыре прожил бы спокойно, а если бы понадобилось – то и все восемь, и даже десять прожил бы...

Митька в ответ не сказал ничего определенного. Просто пробормотал куда-то в стену:

– Случилось, – и поднялся, громко отодвинув стул, давая понять, что разговор на этом окончен.

– Ну и черт с тобой! – сердито сказал ему вслед Арсений и одним махом подписал заявление.

И теперь было совершенно непонятно, как он будет работать эти две недели без Митьки, потому что заменить Митьку реально некем. Но это были проблемы, так сказать, долгосрочные – до отпуска оставалось еще четырнадцать дней, и за эти четырнадцать дней можно было что-нибудь придумать. Подыскать, например, кого-нибудь из прорабов на Митькину должность или временно переложить свои обязанности на кого-то из сотрудников офиса, а самому принять фронт работ на стройке.

И все же поведение Митьки было каким-то странным. За двадцать с лишним лет дружбы Арсению еще ни разу не доводилось видеть его таким. Наверняка у Жидкова что-то случилось. Только ведь признаний от него не дождешься...

«Ну и черт с ним, пусть сам расхлебывает!» – обозлившись, решил Арсений и перестал ломать голову над загадочными причинами поведения своего заместителя.

Но самым огорчительным на фоне всех навалившихся проблем было другое.

За эти две недели Арсений несколько раз пытался дозвониться до Майи. И каждый раз безрезультатно.

Это тревожило и угнетало.

Прощание в то утро у них вышло скомканным, а нелепость ситуации заключалась в том, что Майя ушла, так и не взяв ни копейки денег. И получалось, что она примчалась к нему на такси посреди ночи, возилась с его сыном, делала промывание желудка, читала сказки у его постели, потом возилась с самим Арсением, обрабатывала йодом ссадину у него на лбу просто за спасибо.

Или за поцелуй у входной двери, о котором она, кстати, судя по ее реакции, совсем не мечтала.

Каждый раз, вспоминая про поцелуй, Арсений испытывал смешанное чувство неловкости и какой-то детской радости. Наверное, именно такое чувство испытывает Федор, когда тайком от отца съедает вместо разрешенных двух шоколадных конфет четыре. Или кот, ворующий со стола куриное филе.

Нечестно. Но чертовски приятно...

Хотя теперь уже дело было не в поцелуе. Теперь уже дело чести заплатить девушке за потраченное время и предоставленные услуги. Но только как найти девушку, если, кроме номера ее, по всей видимости, не работающего телефона, ничего больше о ней не знаешь? Только имя... Знать бы фамилию – было бы проще, наверное. Можно было бы пойти в адресное бюро, узнать адрес и устроить доставку заработанных денег прямо на дом.

А заодно и собаку ей отдать. Ведь она и собаку свою тоже в то утро не взяла. Забыла, наверное. А может, так сильно на что-то разобиделась, что решила от собаки отказаться...

Давно уже выучив наизусть шесть цифр, составляющих номер ее телефона, он набирал его теперь по семь-восемь раз в день, но результат был прежним. То есть результата не было вообще, потому что длинные гудки в трубке едва ли можно назвать результатом.

Ее мобильный номер он спросить не догадался.

И куда она, интересно, подевалась? Вариант со сломанным телефоном с каждым днем казался все более невероятным. Конечно, телефон у каждого может сломаться. Но поломка, как правило, устраняется в течение двух, максимум трех дней. Где это видано, чтобы телефон ремонтировали целых две недели?

А может, с ней случилось что-нибудь? Ведь собиралась же она в то утро в поликлинику. Сдавать какие-то там анализы. А вдруг они, эти самые анализы, оказались у нее... плохими? И теперь она лежит в больнице и лечится от этих плохих анализов, а он даже не может ее в больнице навестить, потому что не знает, в какой она больнице... Потому что вообще ничего про нее не знает!

Замкнутый круг какой-то получается.

А еще Федор...

В тот день, как следует наплакавшись, Федор взял с него два обещания. Первое – что он не будет на Майе жениться. Второе – что он больше никогда не будет с Майей целоваться.

Арсений сгоряча пообещал и то, и другое. Но если смириться с первым было в принципе можно, то насчет второго он сильно сомневался... Хотя, с другой стороны, вполне возможно, что они и не увидятся больше. И даже скорее всего не увидятся.

Так что оба Федькиных желания сбудутся. И для этого Арсению не придется прикладывать абсолютно никаких усилий...

В общем, все было чертовски плохо.


Утром ее разбудил энергично толкающийся в животе ребенок.

– Ну чего ты? – сонно спросила Майя, сквозь полуоткрытые ресницы замечая, что небо за окном еще бледно-розового цвета. – Чего это тебе не спится-то? Шести еще нет. Ложись спать, мой хороший... Часика два еще поспать можно... Вот умница, пожалел маму...

Живот успокоился, но снова заснуть не получилось.

Надо же, думала Майя, слегка поглаживая успокоившийся живот через ткань футболки. Еще полтора месяца назад эти шевеления в животе были больше похожи на легкую пульсацию брюшной артерии. Майя была даже немного разочарована, ощутив первые толчки. Нет, совсем не чувствовалось, что кто-то там внутри тебя шевелит ручкой или ножкой. А теперь, когда срок беременности уже почти двадцать две недели, эти ручки-ножки очень даже хорошо чувствуются. Правда, отличить, где крошечный сжатый кулачок, а где ступня размером с ладошку годовалого ребенка, по-прежнему невозможно. Иногда вот кажется, что малыш стучит в живот пяточкой. Но с другой стороны, это может быть и темечко...

И живот у нее за последние три недели прилично вырос. Она уже начинала опасаться за свой странно маленький живот и даже замучила вопросами гинекологиню в консультации: может, с ней что-то не так? Почему у всех на пятом месяце беременности живот видно, а у нее не видно? Может, у нее ребенок слишком маленький? Или количество воды недостаточное, и ребенку плавать неудобно? Может, надо срочно что-то делать, чтобы живот наконец начал расти?

Гинекологиня стойко выдержала допрос с пристрастием и только и сказала в ответ: «Погоди еще, намаешься со своим животом! Ребенок у тебя большой будет, и живот будет огромный, придется гардероб юбками пятидесятого размера пополнять, вот увидишь!»

Насчет юбок пятидесятого размера Майя сильно сомневалась. Но живот начал расти – это точно. Вот буквально вчера ей в первый раз за пять с лишним месяцев беременности уступили место в автобусе! Правда, уступивший место мужичок больше половины дороги ничего не замечал, а потом еще пару остановок разглядывал Майин живот на предмет беременности. Сомневался, наверное, стоит ли отдавать девушке свое тепленькое место у окошечка, которое, между прочим, сам он отвоевал на конечной остановке в честной и тяжелой битве со старушками и молодежью.

Но место все-таки уступил, хотя сесть Майе не пришлось – к тому моменту автобус уже благополучно подъехал к ее остановке. Но мужичку она все равно была благодарна. Ей даже захотелось любовно погладить его по блестящей розовой лысине – за то, что он все-таки разглядел в ней настоящую беременную женщину, а не девчонку-подростка, которой в ее годы в транспорте вообще сидеть не полагается, а полагается только стоять из уважения к старшему поколению.

Сейчас, лежа на спине, она довольно созерцала выступающий под одеялом легкий бугорок.

Все-таки это удивительно – наблюдать, как внутри тебя растет потихоньку новая жизнь. Интересно все-таки, кто у нее там – сын или дочка? Хотелось, чтобы была дочка. Нет, мальчишка, конечно, тоже неплохо, но все же мальчишку, наверное, труднее воспитывать. Скорее бы уже можно было сделать ультразвуковое исследование и узнать пол будущего ребенка. Говорят, что если живот круглой формы – значит, девочка, а если конусом – то мальчик. Ерунда, конечно, все это – форма живота от пола ребенка зависеть никак не может. Да и все остальные приметы – тоже полная чушь. Вот говорят, например, что девочка красоту у матери забирает, а мальчик эту красоту дарит. То есть если женщина во время беременности дурнеет, значит, ждать дочку, а если хорошеет – то сына.

А Майя вот за время беременности вообще не изменилась. Не похорошела, не подурнела. Ей, спрашивается, кого ждать? «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь...»

Ощутив прилив хорошего настроения, Майя улыбнулась и поднялась с постели. Ну и что с того, что время – шесть часов? Говорят же, кто рано встает – тому Бог дает. «Вот и посмотрим, может, за раннее пробуждение и нам что-нибудь Бог подкинет. Денег, например... Или какую-нибудь другую, менее прозаическую радость...»

Хотя из всех возможных радостей деньги на данный момент были все же наиболее актуальны. И ничего с этим не поделаешь...

Да ладно, привычно утешила себя Майя. Где наша не пропадала! До конца срока еще ходить да ходить, четыре месяца почти. За четыре месяца денег можно заработать на всю оставшуюся жизнь вперед, а не на каких-нибудь два года! Да и вообще не в деньгах счастье. Это давно доказано...

Забравшись в ванну, она задернула занавеску, включила полный напор холодной воды из душа, вдохнула глубоко-глубоко, зажмурила глаза и шагнула под леденящие струи, огласив ванную комнату привычным уже для соседей истошным воплем.

«Думают, наверное, что меня тут каждое утро режут, – усмехнулась она, справедливо полагая, что сквозь тонкие стеновые панели по крайней мере в трех квартирах жильцы регулярно слышат ее ежеутренние вопли. – Режут, режут, да все никак не зарежут...»

На завтрак она с большим удовольствием съела огромный бутерброд с колбасой и сыром сразу – слава Богу, токсикоз прошел, да здравствуют еда и запахи парфюмерии, долой ведро с побелкой, больше не нужно бродить по стройке, прикидываясь потенциальной покупательницей квартиры! Жизнь хороша, и жить хорошо! Чертовски хорошо!

– Правда, живот? – спросила она у живота и сразу же ответила за него: – Правда, правда!

Итак, что мы имеем на сегодня? Да в принципе почти ничего. Один заказ на торт «Наполеон», который нужно приготовить ближе к вечеру и который заберут завтра утром. Делов-то – часа на полтора максимум. «Наполеон» быстро готовится, а уж при полном отсутствии токсикоза и того быстрее. И все, целый день свободен, распоряжайся как хочешь.

«Надо маме позвонить», – подумала Майя, покосившись на телефон.

Белый кабельный шнур тихонько полз вдоль плинтуса и засыпал, свернувшись калачиком в нескольких сантиметрах от телефонной розетки. Вот уже две недели длилась эта спячка. Она включала телефон, когда нужно было позвонить, и тут же выключала снова. Тому была причина.


Две недели назад, как раз в то утро, когда она вернулась от Арсения, позабыв про подаренную собаку и про заработанные деньги, случилось нечто неожиданное и не совсем приятное.

Возле своего подъезда, на скамейке, где сидят обычно местные старушки, она встретила Гошу.

Она и не заметила бы его, наверное, поглощенная своими мыслями, и уже почти успела зайти в подъезд, когда он окликнул ее.

Вот это был сюрприз так сюрприз! Ничего подобного Майя не ожидала. Сердце, как глупая собачонка, увидевшая после долгой разлуки хозяина, гулко забилось в груди, запрыгало, завиляло предательским хвостом. Майя ужасно на свое сердце в тот момент разозлилась, потому что умом понимала – радуется оно совсем не по делу.

Разговор вышел не из приятных. Гоша, как выяснилось, ждал ее на лавочке уже давно, чуть ли не с семи часов утра, и по этому поводу, едва успев поздороваться, начал предъявлять Майе претензии.

Ей стало смешно, и она рассмеялась. Спросила у Гоши, зачем он пришел, и получила сногсшибательный ответ:

– Пришел, чтобы сделать тебе предложение!

Майя в ответ даже присвистнула. И решила уже, что он шутит, и собралась захлопнуть дверь у него перед носом, но в глазах его мелькнуло вдруг что-то такое, что заставило ее задержаться возле подъезда еще на несколько минут.

– Я серьезно, Майкин, – сказал он, понурив голову. – Давай поженимся. И черт с ним, со всем. Что было – уже не исправишь. Да, виноват я перед тобой. Наверное... Но ведь и ты, прямо скажем, не сахар и не мед... У тебя тоже свои заскоки... Слишком консервативные взгляды на отношения... между полами... И все такое...

– На отношения между чем? – усмехнувшись, уточнила Майя. – Между полами? А полы – это мы с тобой, да? И те твои две... они тоже – полы?

– Да ладно тебе. – Гоша махнул рукой, не желая выслушивать ее колкости. – Слушай, ну что это мы с тобой стоим здесь, на улице... Может, ты все-таки меня в дом... пригласишь?

«Зачем?» – едва не спросила Майя, но что-то кольнуло внутри: наверное, зря она так. Не имеет права. Потому что ее будущий ребенок – он и его тоже. Нет смысла отрицать это. И нет смысла лишать этого еще не родившегося ребенка отца. Который, вполне возможно, будет любить его.

И не о том ли она мечтала все это время? Не так ли представляла себе в самых своих сокровенных мечтах этот счастливый момент – раскаявшийся Гоша с понурым взглядом и огромным букетом цветов падает на одно колено...

Огромного букета, правда, не было. И Гоша на одно колено падать не торопился. Зато вид имел вполне понурый и вроде бы даже в чем-то раскаивался.

«Ладно, – решила Майя. – Черт с ним, с букетом. И с коленом тоже черт. В конце концов, не это главное».

Она молча прошла в темноту подъезда, и Гоша направился следом, по-прежнему низко склонив голову.

Дома, усевшись на полу возле ее ног, он долго говорил о том, какую глупость совершил, когда решил с ней расстаться. Рассказывал, как все эти четыре месяца места себе не находил, тосковал и ненавидел себя за то, что поступил с ней так подло. Что не решался прийти или позвонить, думая, что она его выгонит. Клялся, что никого и никогда, кроме нее, не любил. Пытался объяснить разницу между любовью духовной и любовью телесной, но быстро замолчал, заметив горькую иронию в ее взгляде.

Потом они долго молчали вместе.

Майя прислушивалась к себе, пытаясь понять, что значат для нее эти долгожданные слова Гоши.

Он сидел с опущенной головой и теребил ворсинки на паласе. За прошедшие четыре месяца он мало изменился, только во взгляде появилась какая-то незнакомая прежде задумчивость взрослого человека.

А раньше глаза всегда искрились детским озорством.

– Ты меня... любишь? – спросил он вдруг, застав Майю врасплох.

Три месяца назад она ответила бы не задумываясь – да. Три месяца назад она всерьез собиралась умереть в запертой квартире.

Час назад точно так же, без малейших сомнений, она ответила бы – нет.

Сейчас она просто не знала, что сказать ему. Не знала, как поступить, чтобы потом не пожалеть, не раскаяться, умом понимая, что любовь сейчас – дело пятое, что гораздо важнее подумать о своем будущем, о будущем их общего ребенка.

– Я понимаю. Тебе сейчас тяжело. Я тебе благодарен даже за то, что ты меня не выгнала. И знаешь что? Давай не будем... принимать скоропалительных решений. Тебе нужно все обдумать, взвесить... Я понимаю. Ты только скажи, сколько мне ждать? День, два? Неделю? Сколько?

– Я не знаю, Гош. Я правда не знаю. Все это для меня слишком... неожиданно.

– Я понимаю, – снова покорно согласился он. – Я знаю, тебе нелегко простить мне... измену. Черт, слово-то какое... противное. И этот ребенок... Тебе, наверное, тяжело было решиться на аборт... Но ты не переживай. У нас еще будут дети. Двое детей. Или – трое. Столько, сколько ты захочешь...

– Я... – Майя уже собралась возразить, что не было никакого аборта, но что-то ее остановило.

Что – она и сама не могла понять.

Молча кивнула в ответ и поднялась с дивана, давая понять, что разговор окончен.

В прихожей Гоша притянул ее к себе и скользнул по щеке сомкнутыми губами.

– Я подумаю, – пообещала Майя.

Он кивнул в ответ:

– Можно, я буду тебе звонить? Знаешь, Майкин, мне без тебя чертовки... одиноко.

– Можно, – кивнула в ответ Майя, механически соглашаясь.

– И еще... – неуверенно добавил Гоша и зачем-то полез в карман куртки. Достал оттуда бархатную коробочку и протянул ей: – Возьми!

Она не успела возразить – за ним уже захлопнулась дверь, а она так и осталась стоять в пустоте коридора, растерявшись, ругая себя за нерасторопность – ни к чему было принимать подарки, ведь неизвестно еще, что она решит, а получилось, что уже связала себя какими-то обязательствами...

В коробочке, как она и ожидала, оказалось тонкое золотое кольцо с россыпью крошечных бриллиантов.

Обручальное.

«Черт, – подумала она. – Да ведь мне сейчас нужно плясать и петь. Сбылась мечта...»

Только почему-то хотелось плакать. Потому что уже тогда она поняла – не будет никакой свадьбы. Не будет никакой счастливой семьи с заботливым папочкой Гошей. И обручального кольца на пальце не будет.

Не нужны ей никакие бриллианты. И Гошина любовь уже не нужна...

Не нужна, потому что сама она его больше не любит...

Вот в чем причина. Любила бы – простила бы все, залилась бы слезами счастья и рыдала бы сейчас на плече у милого, а не стояла бы одна в темной прихожей, рассеянно наблюдая за игрой света в мелкой россыпи драгоценных камней. Любила бы – не думала бы ни минуты, ни секунды, не понадобились бы ей дни и уж тем более недели для того, чтобы принять предложение любимого.

Разлюбила, получается.

А может, и не любила никогда, раз так легко разлюбила...

– Вот такие дела, живот, – сказала она, привычно поглаживая не различимый под широким махровым халатом бугорок. – Ну сам подумай, зачем нам с тобой нелюбимый папка, а? Может, лучше совсем без папки? Ведь жили без него столько времени... Что ж, и дальше проживем, значит... И еще как проживем!

Зря она все-таки впустила его. Нужно было сразу дать от ворот поворот – и дело с концом. А теперь ведь придется с ним встречаться, и отдавать ему это кольцо, и объяснять, что она не может выйти за него замуж, потому что ни капельки его не любит...

Может, сказать по телефону? Вот прямо сейчас – позвонить и сказать, чтоб вернулся и забрал кольцо?

Нет, только не по телефону. Такое по телефону не говорят, и кольцо по телефонным проводам не переправишь же. Да и не готова она сейчас к этому разговору. Нет, нужно все обдумать, подобрать слова, отрепетировать перед зеркалом...

Майя усмехнулась. Да, пора взрослеть. Но от привычки репетировать перед зеркалом «ответственные» речи и даже записывать их она, пожалуй, никогда не избавится.

Пожалуй, и в этот раз придется скрипеть ручкой по бумаге. А пока...

Пока нужно просто отключить телефон. Чтобы у Гоши не осталось ни малейшего шанса застать ее врасплох. Нет уж, она сперва подготовится, хорошенько подготовится, а потом все ему скажет. При личной встрече. Или даже по телефону – это уж как ему будет удобно...


Возможно, мое решение покажется тебе неожиданным. Ты не из тех людей, которые привыкли, чтобы с ними считались. Но поверь, для меня это абсолютно ничего не значит. Пусть это звучит старомодно, но я все же скажу то, что думаю: для того, чтобы быть вместе, люди должны любить друг друга. Если есть любовь – все остальное приложится, в том числе и счастье. А без любви счастья не бывает.

Так вот, я не люблю тебя. Я ошибалась, думая, что любила. Я просто не знала, что такое любовь. А теперь узнала. За то время, что мы не виделись, многое случилось. Я встретила другого человека и поняла, что такое настоящее чувство. Через месяц состоится наша свадьба. Так что пожелай мне счастья и не ищи со мной встреч. Поверь, это совершенно ни к чему. Напрасная трата времени. Надеюсь, и ты когда-нибудь встретишь женщину, которую сможешь полюбить по-настоящему, которую не предашь. Ты еще будешь счастлив. А я счастлива уже сейчас...


После слов «уже сейчас» шло многоточие.

Пожалуй, надо бы добавить что-нибудь, подумала Майя, с пристрастием перечитывая строчки, которые за прошедшие с момента их написания две недели успела выучить почти наизусть. С другой стороны, что здесь добавишь? Главное-то ведь она сказала: о том, что не любит Гошу, что любит другого, что выходит за этого другого замуж, что безумно счастлива с ним, с этим другим...

Ну и что, что нет никакого «другого»? Гоша ведь об этом не знает! И не узнает никогда. И кто сказал, что этот «другой» никогда не появится? Всякое ведь в жизни бывает, а она еще совсем не старуха. Лет пять по крайней мере есть у нее в запасе, чтобы влюбиться и устроить свою личную жизнь...

Да и не в этом дело. Пусть никакой любви за пять, за десять и даже за пятнадцать лет в жизни не случится – это еще не повод выходить замуж за того, кого не любишь.

Последняя строчка – «а я счастлива уже сейчас» – почему-то настойчиво лезла в глаза, заставляя подавлять горькую усмешку. Хотя вроде с этим она тоже разобралась и все для себя решила. Счастье – не в мужиках! Счастье – оно именно в любви, а любовь бывает разной, и совсем не обязательно это именно любовь «между полами», как любит выражаться Гоша. У нее сейчас уже есть кого любить – маленький и подвижный комочек внутри, с пяточками и ладошками, девочка или мальчик – ее пока еще не родившийся ребенок. Она уже сейчас замирает от счастья, чувствуя, как он бултыхается внутри, а что будет потом, когда она сможет наконец взять его на руки, прижать к себе, ощутить его тепло и нежность кожи? Вот это будет счастье! Всем счастьям счастье! Так что по большому счету не так уж и сильно она Гошу обманывает...

Еще несколько минут повертев в руках шариковую ручку, Майя поняла, что добавить к уже написанному ей нечего. И ничего лишнего в заготовленной «речи» тоже нет.

Получается, что можно смело включать телефон и набирать Гошин номер. Или ждать, когда он позвонит сам, не опасаясь оказаться застигнутой врасплох. Только бумажка с текстом должна быть всегда под рукой. Потому что без бумажки она пропадет. Начнет заикаться и наговорит чего-нибудь такого, о чем потом сильно пожалеет. Это ей сейчас кажется, что она все помнит наизусть. А во время разговора наверняка от волнения что-нибудь забудет.

Листок, вырванный из тетради в клетку, Майя положила в прихожей, на тумбочку, рядом с телефонным аппаратом. Более удачного места даже и представить было невозможно.

Вздохнув, она некоторое время созерцала одиноко белеющий листок, не исписанный и до половины. Не слишком ли мало слов?

«Краткость – сестра таланта. А большего он, кстати, и не заслужил!» – утешила она себя и решительно наклонилась, чтобы вставить в розетку телефонный шнур.

Через минуту она уже была на кухне и гремела кастрюлями и тарелками, затевая торт «Наполеон».

А еще через минуту телефон зазвонил.

От неожиданности она выронила из рук кухонный нож. Неужели Гоша придет? Расстроилась, потому что совсем не хотела сегодня видеть Гошу, а эта дурацкая кухонная примета про ножи и вилки у нее всегда сбывалась, и даже чуть не расплакалась от обиды.

А телефон все звонил.

Неужели произносить заготовленную речь придется уже сейчас? Вот ведь незадача! Совсем, совсем не хочется сейчас разговаривать с Гошей...

Может быть, вообще не снимать трубку?

Листок бумаги в клеточку лежал рядом с базой. Протянув к нему руку, Майя почувствовала себя увереннее. Телефон не смолкал, звонил как-то по-особенному настырно – видимо, не собирался успокаиваться, всерьез намереваясь добиться своего.

Ну что ж...

– Алло! – сказала она почти спокойно.

«Возможно, мое решение покажется тебе неожиданным, – подсказала записка. – Ты не из тех людей...»

– Алло! – раздался в ответ мужской голос. Какой-то чересчур счастливый и... совсем не Гошин. – Алло, Майя! Это вы?

– Это я, – оторопело сказала она. Было совершенно непонятно, кому принадлежит этот голос.

«Возможно, мое решение покажется тебе...» – снова пробормотала записка. На этот раз немного смущенно. Майя неуверенно положила ее обратно на тумбочку – кажется, совсем не эти слова ей сейчас понадобятся...

– Слава Богу! – радостно затараторил голос. – Слава Богу! Я две недели пытался до вас дозвониться! Каждый день звонил раз по шесть! А иногда и по десять! И все без толку! Куда это вы пропали?

– Н-никуда, – заикнувшись, ответила Майя. Кажется, голос не такой уж и незнакомый. Она его определенно уже слышала раньше. Только вот где?

– Как это никуда? А почему тогда трубку не брали? Я вам звонил целыми днями! И даже ночью несколько раз звонил! И поздно вечером, и рано утром! Я вам все время звонил, а вас не было дома! Где вы были? Вы заболели, наверное, да?

– А почему это я должна была... заболеть? – поинтересовалась Майя, чувствуя, что вот-вот уже догадается, откуда этот голос ей так знаком...

– Потому что! – Голос немного рассердился. – Ну вы же сами говорили, помните, что вам нужно сдать анализы! Вот поэтому я и подумал, уж извините! Значит, с ними все в порядке?

– С кем? – тупо спросила она.

– Да с анализами! – еще сильнее рассердился голос. – Ну с кем же еще, по-вашему?!

– О Господи! – выдохнула она и рассмеялась в трубку, наконец догадавшись, кому принадлежит этот знакомый голос.

Арсений Волк. Конечно же! Кто, кроме Арсения Волка, может позвонить девушке в шесть часов утра для того, чтобы высказать крайнюю озабоченность ее анализами?

– Да что вы смеетесь? – хмуро пробасил он в трубку. – Ну чего я сказал такого смешного?

– Арсений, – выговорила Майя, давясь от хохота. – Арсений, скажите, вы – врач?

– Это вы – врач, – напомнил Арсений. – А я просто за вас беспокоился.

– Беспокоились, правда? – Майя продолжала веселиться, чувствуя, что просто так ее теперь не остановить. – Чудо вы человек! Ну ладно, раз уж вы так сильно беспокоились, то скажу: мои анализы... С ними все в полном порядке! Они, знаете, чувствуют себя хорошо... Просто прекрасно... Они передают вам привет и надеются...

– Стоило столько времени названивать девушке и беспокоиться о ее здоровье, чтобы получить в награду сплошные издевательства, – пробормотал Арсений Волк и шумно вздохнул в трубку.

– А вы на награды не рассчитывайте! – Майя ничуть не смутилась. – Здесь у нас не наградной комитет, чтоб медали и ордена раздавать! Вы для этого мне две недели звонили и днем, и ночью? И рано утром, и поздно вечером? Чтобы орден получить? Признавайтесь!

– Да при чем здесь орден, Майя? – снова засмущался Арсений Волк, у которого, по всей видимости, абсолютно отсутствовало чувство юмора. В который раз она уже в этом убеждается! – Я не из-за ордена звонил. Я хотел... Хотел, во-первых, извиниться...

– Извиниться хотели? Ну так извиняйтесь!

– Извините, – покорно пробормотал он в ответ.

– Извиняю! А теперь, Арсений Волк, позвольте узнать, за что?

– Как это – за что? За то, что я... В общем, за свое... за мое... плохое поведение.

– За ваше плохое поведение? А вы меня, случайно, не перепутали со своей школьной учительницей, Арсений Волк?

– И что это вы меня все время так называете? Арсением Волком?

– А вы, что ли, не Арсений? Не Волк?

– Волк, – согласился он. – Только...

– И никаких «только»! Вот как хочу, так и называю! Просто у меня настроение хорошее, и вы меня рассмешили...

– Хорошо, что не напугал. Как в прошлый раз, – тихо усмехнулся он в трубку.

Она вспомнила этот «прошлый раз» и снова чуть не рассмеялась. Кажется, она рада, что он позвонил... Вот уж не ожидала от себя!

– Да, – согласилась она. – В прошлый раз вы тоже отличились. Как, кстати, ваша ссадина?

– Хорошо. Знаете, просто прекрасно. Тоже передает вам привет и надеется.

– Надеется – на что?

– А кто ж ее знает... Ни на что уже не надеется. Вы же не оставили ей ни малейшего шанса.

– Вот и замечательно. А как Федор?

– И Федор тоже.

– Что – тоже? Тоже ни на что не надеется?

– Я хотел сказать, что Федор здоров. – Он опять усмехнулся в трубку, и Майя опять почувствовала, что рада его звонку.

– Ну вот и замечательно. А теперь давайте по-серьезному. Вы правда зачем звоните-то? Что, опять торт надо испечь или котлет нажарить? Или у вас кот заболел? Только предупреждаю – я не ветеринарный врач, так что...

– Сами же сказали – по-серьезному. А сами про кота.

– Хорошо. Значит, остаются торт и котлеты. Или – салат?

– Никакой не салат. Я же сказал, что, во-первых, хотел извиниться.

– Это я помню. Только до сих пор не поняла, за что.

В трубке повисло молчание. Майя терпеливо ждала, когда он снова заговорит. Прекрасно знала, за что именно он хотел перед ней извиниться, но все же из какого-то детского упрямства ждала, что он произнесет это вслух.

Как будто какой-то веселый и озорной чертик в ней поселился и теперь вот издевается от всей души над бедным Арсением Волком, а она даже ничем не может ему помочь, потому что чертик внутри не признает ее власти.

– За то, что я вас... поцеловал. – Арсений Волк наконец выдавил из себя признание, и ей показалось, что трубка у нее в руках в этот момент даже слегка покраснела, заразившись через телефонный повод его смущением.

– Ах да, – равнодушно сказала она в ответ. – Конечно. Я совсем забыла...

Кажется, у нее получилось. Она и сама не понимала, зачем это ей понадобилось врать ему и изображать равнодушие в голосе. Нет, конечно же, ничего она не забыла, а все прекрасно помнила, и даже каждый день вспоминала, и ругала себя за эти дурацкие воспоминания, а вот теперь изо всех сил изображала святую невинность и радовалась, что он заметно расстроен ее забывчивостью.

– Ну вот и отлично, – пробасил он в трубку странным голосом.

Наверное, именно таким голосом приговоренный к смертной казни заключенный говорит: «Ну вот и отлично», узнав в последний момент, что гильотину гуманно заменили на обычный усыпляющий укол.

Или, может быть, она все же немного преувеличивает?

– А что во-вторых? – все так же бодро и весело поинтересовалась она, делая вид, что не заметила ничего такого в его голосе.

– Во-вторых, вы же деньги свои не забрали. Нужно отдать вам деньги.

– Да не нужно. Не велика потеря, и не хочется мне за ребенка брать у вас деньги.

– Так вы же еще и меня лечили! Возьмите за меня! – запротестовал Арсений Волк.

– И за вас не хочется!

– Что значит – не хочется? Получается, вы бесплатно нас с Федькой лечили?

– Получается – бесплатно, – согласилась Майя.

– Нет, я так не согласен. Мне так неудобно...

– А вы попробуйте брюки через голову надеть. Или поспать на потолке, укрывшись одеялом. Вот тогда узнаете, что такое неудобно...

– Майя, я вас прошу!

– Все! Этот вопрос не обсуждается! Что там у вас в-третьих? Или на этом все?

– Нет, не все. В-третьих у нас – собака. Надеюсь, про собаку-то вы хоть на забыли?

– Не забыла, – призналась она. Желание поиздеваться над ним куда-то пропало, и даже внутренний чертик прекратил свои бешеные пляски, внезапно погрустнев. – Нет, Арсений Волк, про собаку я не забыла. Правда. Я не специально, я нечаянно ее у вас оставила.

– Ну вот и хорошо. Значит, давайте договоримся, где мы встретимся, чтобы я мог отдать вам собаку... Или, может быть, вы сами за ней приедете? Заодно и в гости зайдете...

– А заодно и котлет нажарите, – усмехнулась Майя. – А горло вам не посмотреть? Легкие не послушать?

– Да что вы все время про эти котлеты! – вдруг всерьез рассердился Арсений Волк. – Дались они вам, эти котлеты! Не хотите приезжать – на надо! Скажите, куда собаку привезти, я привезу, и...

– И?.. – усмехнулась Майя.

Он снова замолчал.

– Ладно. Не сердитесь на меня, Арсений Волк. Пожалуйста. Это я только иногда такая злая. По вторникам в шесть часов утра. А в другое время я очень добрая. И ужасно пушистая. Никакими расческами не пригладишь.

– Значит, я просто не вовремя позвонил?

– Да нет, – все так же серьезно ответила она. – Вы очень даже вовремя позвонили. Я даже рада... что вы позвонили. Правда.

«И зачем я это сказала?» – промелькнула мысль, но было уже поздно: Арсений Волк невыносимо обрадовался и снова стал нести чепуху:

– Так это же здорово! А давайте тогда, может, на природу? В такую погоду грех дома сидеть! Только на неделе я работаю, а вот в выходные... В выходные – пожалуйста! В субботу, в воскресенье! Можно на турбазу поехать... Знаете, Майя, есть одна замечательная старая турбаза на Волге, я в детстве туда еще с родителями ездил, директор – лучший друг Митькиного отца... Митька – это мой лучший друг, а турбаза «Иволга» называется... Знаете, там...

– Стоп! – рассмеялась она. – Кажется, я собиралась только забрать у вас свою собаку... По-вашему, для этого непременно нужно ехать на турбазу? А поближе нигде нельзя совершить этот... акт передачи? Нет?

– Можно! – рявкнул он в трубку, и было понятно, что в этот раз он жутко разозлился уже не на нее, а на самого себя. – Но дело не в собаке! Я просто приглашаю вас на турбазу, и собака здесь ни при чем!

– Так бы и сказали, – вздохнула она.

– Так и говорю, – ответил он синхронным вздохом. – Так вы поедете, Майя? Ну что вы молчите?

Она молчала, потому что не знала, что сказать.

«Жаль, невозможно заготовить речи на все случаи жизни», – подумала она, покосившись на бесполезный листок бумаги. Молчание затягивалось – пришлось остановиться на промежуточном варианте.

– Я подумаю, – сказала она.

Арсения Волка, как выяснилось, «промежуточный» вариант совершенно не устраивал.

– Да что здесь думать? Соглашайтесь! Вот увидите, вам понравится! Там насыпной песчаный пляж, а вокруг – настоящий лес, не какие-нибудь дорожные посадки! Сосны вокруг! Березы с белыми стволами! Все свежее, зеленое. Вода чистая, прозрачная. И еще там... качели есть!

– Качели? – Не выдержав, Майя снова рассмеялась. Это был убийственный аргумент. Только откуда он узнал об этом ее детском пристрастии – кататься на качелях? – Ну если даже качели есть, то я, пожалуй, соглашусь поехать на эту вашу турбазу...

– Вот и отлично! Вот и замечательно! Увидите, вам понравится! Значит, на субботу договариваемся?

– На субботу, – покорно согласилась Майя.

– Значит, в субботу мы за вами заедем! Мы – это мы с Федором! Вы долго спите? Если мы часов в девять заедем, это не рано будет?

– Не рано. Я обычно в восемь просыпаюсь.

– В восемь просыпаетесь? Ну вот и хорошо! Вот и отлично, значит, к девяти собраться успеете! Значит, до субботы?

– До субботы, – согласилась Майя. – Только у меня еще один к вам вопрос... Вы вообще-то куда собрались за мной заезжать? Вы адрес-то знаете?

– Адрес? Тьфу, черт, и правда... Совсем забыл про адрес! Диктуйте, я записываю уже!


«Сумасшедший человек». В очередной раз поставив неизменный диагноз Арсению Волку, Майя продиктовала адрес, повесила трубку и наконец вернулась на кухню к своему тесту, с удивлением заметив, что проговорила по телефону целых двадцать минут.

Странно, а ей казалось – минуты три, не больше...


Нет, все-таки она была необыкновенной девушкой. Совершенно необыкновенной.

Он еще тогда, при первой встрече, это заметил. Заметил – но как-то не обратил внимания, не придал значения, потому что слишком сильно был занят планированием Федькиного дня рождения и в голове никакие другие мысли не задерживались, тем более мысли о девушках. Ну да, подметил, что ноги у нее очень длинные, что коса густая, носочки беленькие и чувство юмора присутствует... Но только и всего. По большому счету этого ведь недостаточно, чтобы назвать девушку необыкновенной. В самом деле, мало, что ли, на свете таких вот длинноногих и длинноволосых, в беленьких носочках и с чувством юмора? Полным-полно! Если не каждая вторая, то уж каждая третья – точно.

Но оказалось, что никакая она не вторая и не третья. Оказалось, что она, Майя, такая вообще одна. Единственная. И дело не в носочках и не в длине ее ног, хотя и то и другое впечатляло, а в ней самой... В том, что она – необыкновенная.

Только теперь, сидя за рулем своей «ауди» и стараясь внимательно следить за оживленной в погожий субботний день трассой, он наконец это понял. Мелкий гравий шуршал под колесами, летний ветер, залетая в окно, теребил волосы, наполнял салон живыми запахами свежей июньской травы и колосящейся вдоль дороги желтой пшеницы. На переднем пассажирском сиденье вместо пассажира сидела игрушечная собака, которую Майя для чего-то решила взять с собой. Собака была пристегнута к сиденью ремнем безопасности, чтобы не падала каждый раз Арсению на колени, а в магнитофоне громко, на весь салон, распевали свою радостную песню разбойники из «Бременских музыкантов»:

Говорят, мы бяки-буки,

Как же носит нас земля?

Дайте, что ли, карты в руки

Погадать на короля...

– Ой, ля-ля! Ой, ля-ля! Завтра грабим короля! – с заднего сиденья подпевал разбойникам дружный дуэт голосов. И разве можно было удержаться от того, чтобы, наплевав на все на свете, не боясь показаться смешным, присоединиться к этому дуэту, проорав во все горло: – Ой, ля-ля! Э-ха!

И дружно, в три голоса, рассмеяться...


На самом деле она была необыкновенной девушкой. Обыкновенная ни за что в жизни не стала бы вот так распевать разбойничьи песни в машине. Стучать от восторга ногами по полу, застланному резиновым ковриком. Радоваться, как ребенок, пейзажу за окном, кричать: «Смотри, Федька, смотри, коровы!»

Нет, обыкновенная совсем по-другому себя вела бы. Сидела бы чинно в машине на переднем сиденье, слушала бы романтическую музыку, какой-нибудь попсовый мотивчик или в крайнем случае популярный «Город-312», пыталась бы вести светскую беседу и изредка одергивала бы расшалившегося от тоски на заднем сиденье Федора.

Она бы не пела, не плясала, не закатывалась бы от хохота, и в ее взгляде не было бы ни одного смешного чертика. Ни одного! Что уж говорить о целой толпе этих чертей, которые плясали в черных глазах Майи, – изредка ему все же удавалось поймать ее взгляд в зеркале заднего вида, и от этого взгляда по спине пробегала теплая щекотливая дрожь, и позвоночник вдруг становился мягким, каким-то ватным, и мысли в голове тоже превращались в вату, и пальцы уже не могли держать руль...

Он строго-настрого запретил себе смотреть на нее, всерьез опасаясь последствий, – в таком состоянии недолго и в кювет на большой скорости слететь. Но все же иногда поглядывал, ловил ее черный взгляд с чертиками и снова цепенел, снова пугался своего состояния и снова запрещал себе на нее смотреть...

И так – всю дорогу.

– Пап, мы скоро приедем?

– Скоро уже. А ты чего спрашиваешь? Ехать, что ли, надоело уже?

– Нет! Наоборот! Я потому и спрашиваю, что ехать очень здорово и весело! Не хочется приезжать! – объяснил Федор, и последняя его фраза утонула в новом взрыве хохота.

Непонятно было, над чем они там, сзади, смеялись, – кажется, иногда совсем уж без причины, и от этого беспричинного смеха на душе становилось как-то по-особенному легко. Черт, думал Арсений, а ведь он даже уже и не помнит, когда Заяц в последний раз вот так громко и беспричинно грохотал – до слез в газах, почти до икоты. Наверное, никогда... Федька всегда производил впечатление серьезного, не по-детски рассудительного мальчишки, и как же радостно было сознавать, что на самом-то деле его сын совсем не такой! Что на самом деле он – нормальный ребенок, такой же, как и все дети, у которых нет особенных причин слишком рано становиться серьезными.

А ведь это она, Майя, его рассмешила.

И за это он готов был носить ее всю жизнь на руках. Пусть только попросит, потому что сам он предложить наверняка постесняется. И готов был отдать ей полцарства, если бы оно у него было, и даже не полцарства, а все царство без остатка и в качестве бесполезного приложения отдал бы и сердце свое, и душу свою, и все на свете бы отдал...

И как это у нее получается? Хотя если подумать, то никакого особенного секрета в этом нет, не специально она старается, чтобы Федора рассмешить, а просто смеется, потому что ей смешно. Дети ведь на то и дети, чтобы смеяться без причины, и пусть для некоторых это «признак дурачины», а для Арсения это совсем никакая не «дурачина», а нормальное и естественное для ребенка состояние...

Поймав себя на мысли, что в который раз уже за время пути мысленно называет «детьми» и Федора, и Майю, он улыбнулся. И правда, ощущение такое, что на заднем сиденье у него не женщина и мальчик, а два ребенка, мальчик и девочка, и девочка эта годами чуть-чуть постарше, только и всего...

«Черт, а ведь здорово, наверное, когда их двое... Мальчик и девочка...» – мелькнула непонятная мысль, развивать которую он не стал, снова переключив мысли на Майю.

Двадцать пять, кажется, ей? Что-то она говорила о своем возрасте. Он вспомнил себя в двадцать пять – полностью загруженный рабочими проблемами, начинающий, неуверенный в себе директор фирмы. Нет, в двадцать пять у него уже не было способности так смеяться... Кажется, он оставил ее в глубоком детстве, похоронил в самых глубоких слоях подкорки, и вот теперь она вдруг потихоньку начала оживать, просыпаться, давая возможность стряхнуть с плеч тяжелый груз прожитых лет и снова ощутить себя ребенком.

И все благодаря ей. Необыкновенной девушке Майе. И как это он раньше жил, не зная, что она где-то рядом? И как собирается жить дальше – без нее? И почему это глупый Федор так настойчиво запрещает ему на ней жениться?..

Эта мысль увлекла его до такой степени, что результат стал очевиден уже через пару минут: машина, взвизгнув тормозами и едва не свалившись в кювет, застыла на обочине в каких-то сантиметрах от резкого обрыва.

Сзади дружно завизжали. Арсений вытер рукавом мелкие капли пота, выступившего на лбу, обернулся и ободряюще сказал:

– Все в порядке. Просто камень под колесо попал. Ничего страшного...

Они быстро успокоились и снова занялись своими делами, с увлечением играя в какую-то непонятную игру, где в качестве награды выигравший получал возможность щелкнуть по лбу своего товарища. Чаще всего эта возможность выпадала Федору, и Майя каждый раз преувеличенно громко взвизгивала, и жмурилась от страха, и ругалась: «Ну, Федька! Ну погоди у меня!» – а Федор в ответ заливался смехом и складывался пополам от этого смеха, а потом они начинали смеяться вместе...

Арсений, ужасно на себя разозлившийся за этот эпизод на дороге, который мог бы закончиться весьма плачевно и даже трагически, за все оставшееся время в пути больше ни разу не позволил себе никаких «дурацких» мыслей. Больше того: ни разу не взглянул на Майю, не попытался поймать ее смеющийся взгляд в зеркале заднего вида и даже музыку в магнитофоне сделал чуть потише, не из практических воображений, а просто из вредности.

Хотя этой его «вредности» никто даже и не заметил. Им вообще не до него было – так сильно они были увлечены друг другом. Хорошо, конечно, только все же немного... обидно.

Он так и обижался на них всю оставшуюся дорогу – до тех пор, пока они не приехали наконец на турбазу. Заглушив двигатель, облегченно вздохнул: все, теперь можно расслабиться. Можно смотреть на Майю, сколько хочется, не боясь трагической развязки, можно потакать глупым мыслям, можно впадать в детство – потому что теперь уже ничто этому не мешает.

* * *

Подхватив в обе руки два огромных пакета из багажника – и чего только она туда наложила? Ведь говорил же: ничего не нужно, все сам куплю! – Арсений бодренько направился к угловому деревянному домику, в котором проживал обслуживающий персонал.

В качестве обслуживающего персонала в июне месяце выступал дядя Миша. Сторож, директор, администратор, дворник и, если понадобится, повар – в одном лице. Турбаза «Иволга», в давние времена славившаяся едва ли не на всю область, когда-то принадлежала метизному заводу, на котором трудился главным инженером отец Митьки Жидкова, и в то время была открыта только для избранных. В число избранных, кроме сотрудников вышеозначенного метизного завода, попадали изредка только чиновники из управленческого аппарата администрации, местные партийные боссы, да и то в виде редкого исключения. Территория турбазы в то время была огромной и ухоженной, здесь были и теннисный корт, и бильярдные столы под зеленой крышей, и даже некое подобие ресторана – только поля для гольфа не хватало, как шутил все время Митькин отец.

Время перемен оказалось для метизного завода не лучшим. Шурупы и гайки стали никому не нужны. И даже в том количестве, в котором они были нужны, изготавливать их не получалось из-за неполадок в поставке сырья и оборудования. С финансами на заводе стало туго, и турбазу забросили. Завод со временем окреп и встал на ноги, наладив производство детских санок и еще какой-то актуальной ерунды, а про «Иволгу» новое руководство даже и не вспоминало. Количество сотрудников турбазы сократили в четыре раза, зарплату выплачивали символическую, а уж о том, чтобы финансировать ремонтные или очистные работы, никто даже и не думал.

Два года назад несколько домиков отремонтировал сам Арсений. И еще три новых домика построил.

То есть не сам, конечно, не своими руками, а просто за счет вставшей наконец на ноги фирмы.

Он мог себе это позволить, и сделал это с радостью, потому что «Иволга» была для него местом, где прошло детство, его и Митькино, и его, заматеревшего уже, тридцатилетнего, до сих пор тянуло сюда какое-то дурацкое сентиментальное чувство, над которым он был не властен. Мог ведь себе позволить и заграничные курорты, и дорогие пансионаты в Крыму или в Сочи – но всем на свете курортам до сих пор предпочитал старенькую турбазу «Иволга» с ее деревянными домиками...

Зато какая красота была вокруг! Особенно сейчас, в июне, когда все краски народившегося лета еще свежие и яркие, когда синеющий вдалеке лоскут неба отражается в прозрачной воде волшебным ультрамарином, когда пахнет сонной и влажной землей, а вокруг разбросаны желтые пятна одуванчиков... И ночью поет соловей, и ухает где-то вдалеке, в невырубленном островке настоящего густого леса, настоящий живой филин, которого они с Митькой в детстве бегали ночью смотреть и едва не заблудились в лесу. Филин этот ухает и до сих пор, наверняка тот же самый, – где-то Арсений читал, что жизнь у сов длинная, не в пример человеческой...

– Господи, красота-то какая! – ахнула за спиной Майя. Федька, который бежал за ней вприпрыжку, поддакнул:

– Красота!

Арсений обернулся, довольный и счастливый, как будто сам был едва ли не создателем этого райского уголка природы.

– А то! – со смехом ответил он и, быстро взбежав по ступенькам деревянной избушки для персонала, забарабанил в дверь кулаками: – Дядь Мишка, открывайте! Я приехал!

– Ты, что ли, Сенька? – Из приоткрывшейся ужасно скрипучей двери появилась знакомая с детства физиономия старика, и Арсений привычно подумал, что дядя Миша, наверное, человек без возраста, потому что вот уже двадцать с лишним лет он его знает и за эти двадцать лет дядя Миша абсолютно не изменился. Наверное, сразу родился семидесятилетним и так всю жизнь в этом возрасте и проживет...

По-особенному горячо стиснув в своей ладони широкую дядину Мишину лапу, он все продолжал смеяться, отвечая на привычные вопросы про работу, про Федьку, про общих знакомых.

– А это, дядь Миш, Майя. – Арсений отстранился, открывая обзор.

Майя стояла за спиной, чуть смущенно улыбалась. В одной руке держала плотно набитый пакет, а на другой ее руке висел Федор.

– Майя, значит? – Дядя Миша прищурился. – Ишь коса-то какая у тебя! Долго, поди, растила?

– Всю жизнь!

– Так на такую косу и жизни не жалко! А это что ж за обезьяна такая у тебя на руке висит-то? А, Майя?

Майя вместе с «обезьяной» дружно засмеялись.

– Это не обезьяна, дед Миша! Это я, Федор!

– Ты посмотри, какой большой-то стал! – присвистнул старик. – Прошлый год ведь совсем маленький был... Сморчок! А теперь вон как вымахал!

Все эти разговоры про то, как «вымахал» Федор, тоже были давно привычными и почти ритуальными. Не так уж и давно, казалось, дядя Миша удивлялся, как вымахали за прошедшую зиму Митька и Сенька, а теперь вот на глазах у него рос и мужал младший Волчонок...

– Ну ладно, молодежь! По-хорошему-то, Сенька, надо было заранее меня предупредить, что вы приедете. Я бы для вас жилье приготовил и все такое... А вы, как всегда, без предупреждения... Да еще такой толпой, все сразу...

– Да где вы толпу-то увидели, дядь Миш? – удивился Арсений. – Нас же всего трое, и нам два домика на троих вполне хватит...

Дядя Миша не ответил – видимо, не расслышал просто, скрывшись внутри сторожки, глуховат был на левое ухо. Через минуту появился с ключиком на колечке.

– Синий, двадцать пятый, слева от дороги, крайний в ряду... Да что я тебе рассказываю, ты ж и сам все знаешь!

– Знаю, знаю, дядь Миш! Помню! Ну, мы пошли... А часика через два мы вас на шашлычок пригласим. С картошечкой, с водочкой... Придете?

– А то, – деловито откликнулся дядя Миша, почему-то вызвав у Майи и Федора очередной приступ веселья.

– Хватит вам гоготать уже! – преувеличенно сердито цыкнул на них Арсений, отчего они принялись смеяться еще сильнее. – Ладно, смейтесь, раз вам так хочется... Только дайте сказать... Вот, Майя, возьми ключ. Видишь, вон там, вдалеке, крайний справа домик, в синюю краску выкрашенный? Вы с Федором идите туда и располагайтесь. А я пока пакеты здесь оставлю и пойду отгоню машину на стоянку. Я быстро...

– Догоняй! – завизжал Федор на весь лес, вспугнув неосторожно присевшую на ветку березы птицу. – Ну, кто быстрее?

Майя тут же подорвалась с места и помчалась за ним, сверкая пятками, обутыми в кроссовки. А сверху над кроссовками были видны те самые белые носочки, которые, кажется, всерьез решили свести его с ума...

«Девчонка», – с привычной уже нежностью снова подумал Арсений, чувствуя, что не может сдвинуться с места. Ноги вросли в землю, глаза приклеились к этим ее чудесным носочкам... Бог ты мой, и что же это такое с ним творится?

К машине он вернулся уже после того, как Федор, а за ним и Майя скрылись за дверью синего домика, наполненного пыльной тишиной и запахами его, Арсения Волка, детства.


Стоянка для автотранспорта была небольшой и располагалась в стороне от территории турбазы, метрах в двухстах – чтобы машины не слишком загрязняли воздух. Раньше стоянка была охраняемой, теперь никакой охраны не было, и с берега она тоже не просматривалась. Но сигнализация в машине у Арсения была надежной, и за машину он никогда не беспокоился. Да и не было за все эти двадцать лет ни одного такого случая, чтоб кто-то со стоянки машину угнал или обокрал салон. Место безлюдное, поблизости ни одной деревни, а до города не меньше сорока километров.

На стоянке, в самом уголке, притулилась красная дядина Мишина «копейка», а за ней Арсений, к своему удивлению, обнаружил еще одну машину.

«Ничего себе, – удивился он, – что ж дядя Мишка не предупредил, что здесь, кроме нас, еще гости есть?»

Через секунду легкое удивление сменилось настоящим изумлением: в черном, покрытом внушительным слоем дорожной пыли джипе он узнал Митькин «лендкраузер»! Вот сюрприз так сюрприз! Только странно: ведь накануне вечером они с Митькой по телефону из дома созванивались. Болтали, наверное, целый час о всякой ерунде, и Митька ни словом не обмолвился о предстоящей поездке на турбазу! Не собирался, что ли? Арсений, правда, тоже Митьке про турбазу ничего не сказал. Но у него были на то свои причины. То есть причина...

Не хотелось пока ни с кем говорить про Майю. И даже с Митькой не хотелось. Не потому, что Митька в последнее время стал какой-то странноватый. Эта Митькина странноватость, может быть, вообще Арсению приснилась, и она была здесь совсем ни при чем. Здесь было что-то другое... А что именно – Арсений пока и сам себе не мог объяснить.

Так вот, оказывается, что означали непонятные дяди Мишины слова о том, что они приехали «толпой, все сразу»! Вообще это было очень странно. Митька на турбазу без Арсения никогда не ездил. То есть ездил иногда с отцом, но непременно всегда они Арсения с собой звали, и если даже он не мог поехать, то брали обязательно с собой Федора и Татьяну или одного Федора... А в этот раз, получается, собрались, ни словом не обмолвившись, как партизаны?

«Что еще за тайны мадридского двора?» – с усмешкой подумал Арсений, пристраивая свою «ауди» рядом с Митькиным джипом. Ладно, сейчас он с ним разберется, сейчас он ему выскажет все, что о нем думает!

Хотя в глубине души Арсений на Митьку не обижался, просто растерялся немного от неожиданности.

Майя и Федор за время его отсутствия успели уже разложить на небольшом деревянном столе продукты из пакета. Арсений даже присвистнул, увидев, сколько всего наготовила Майя. В прозрачной пластиковой коробке соблазнительно сверкал глазированными шоколадными боками бисквитный торт, в специальном контейнере лежали рядком круглые маленькие котлеты. Куриные, догадался Арсений. Были еще баночка с мелкими солеными огурцами, целый пакет всевозможной зелени, несколько вареных картофелин и целых три больших шоколадки.

– Здесь у вас еды на роту солдат хватит, – усмехнулся он, окидывая взглядом это гастрономическое безобразие.

– Это еще не все! – невозмутимо ответила Майя. – Второй пакет, который вы в руках держите, он тоже с едой! Там фрукты в основном, яблоки и апельсины, а еще упаковка сосисок – на всякий случай и кусок пирога с яблоками, это мне соседка вчера принесла.

– Спасибо соседке. Без ее пирога, думаю, наше счастье было бы неполным. А если учесть, что третий пакет, который я держу в руках, тоже с едой... Соседкин пирог становится еще более актуальным.

– Съедим! – Майя махнула рукой. – У меня, например, на свежем воздухе знаете как аппетит может разыграться? Только успевай в тарелку подкладывать!

– Пап, Майя целых три шоколадки купила! – в виде «группы поддержки» проявился Федор.

– Куда три шоколадки-то? Вы, Майя, между прочим, сами говорили, что не любите сладкое! Что вас от сладкого тошнит!

– Уже не тошнит! Да что вы так из-за еды переживаете-то? Много не мало ведь!

– Ага! – снова восторженно поддакнул Федор.

– Ладно! – примирительно бросил Арсений, почему-то довольный этим легким препирательством. Каким-то почти семейным получился у них этот разговор про пироги и шоколадки. – Я пойду на берег, к мангалу. Сейчас угля принесу, минут через двадцать будем разводить костер.

– Я тоже хочу разводить костер! Пап, ты меня возьмешь с собой разводить костер?

– Разумеется, возьму, – улыбнулся Арсений, начиная освобождать из пакета вторую порцию продуктов. Майя его сразу же прогнала:

– Да вы идите быстрее за углем! Ребенок костер хочет, а вам как будто все равно!

– Ребенок – это кто? – поинтересовался Арсений. Сразу было видно, что сама Майя «хочет костер» ничуть не меньше, чем Федька.

Она догадалась, что он прочитал ее мысли, махнула рукой:

– Ребенок – это мы с Федькой! И идите уже правда!

Арсений повернулся к выходу, но вдруг, сам от себя не ожидая, шагнул назад, схватил Федьку в охапку и громко поцеловал в растрепанную июньским ветром черную макушку.

– Ай! – взвизгнул Федор. – Пап, ты чего это?

– Ничего! – весело ответил Арсений. – Просто мне захотелось тебя поцеловать. Что, нельзя, что ли?

И, не дожидаясь ответа, быстренько выскользнул из домика, оставив двух своих «детей» в некотором замешательстве.

Только за углем он сразу не пошел. Решил, что сперва найдет Митьку, выяснит все с ним, а потом уже они вместе, пожалуй, займутся приготовлениями к пиршеству. От предвкушения чего-то волшебного сидящий внутри теплый комок, который Арсений представлял себе в виде котенка, сладко потянулся, задрал пушистый хвост и довольно замурлыкал.

Он спустился к воде, тихонько напевая песню бременских разбойников, огляделся по сторонам и нигде Митьку Жидкова не увидел.

Это было странно. Не затем же приехал Митька на турбазу, чтоб сидеть целый день в пыльном деревянном домике? Или, может, это все-таки не Митькина машина была? Мало ли на свете «лендкраузеров»!

Мало ли, много ли, только номера были те самые. Митькины. Значит, и машина – его. Вот только куда он сам-то делся?

Следы пребывания человека на берегу все же присутствовали. Арсений, как заправский сыщик, долго изучал невнятные вмятины на теплом желтом песке, отдаленно напоминающие следы от мужских ботинок. Увлекшись своим расследованием, он вскоре оказался далеко от пляжной насыпи – там, где в детстве они с Жидковым любили устраивать себе шалаши под густыми и тяжелыми ветками склонившихся над водой ив. Берег здесь плотно зарос камышами, а вдалеке, на зеленоватом фоне речной воды, были видны желтые пятна лилий.

Здесь-то он и нашел Митьку Жидкова.

То есть Митьку он нашел уже потом, а сначала под ивой, на траве, примятой бледно-желтым, в синий горошек, покрывалом, увидел девушку. Она сидела на этом самом гороховом покрывале спиной к Арсению. Девушка обернулась на звук его шагов и оказалась Асей.

От неожиданности Арсений на несколько секунд потерял дар речи. Подумал даже: может быть, Ася ему снится? Он никогда не видел ее такой – с распущенными, растрепанными ветром волосами, без капли косметики на лице, в коротеньких джинсовых шортиках и маечке на бретельках. Она была какая-то другая. Совершенно другая. Совсем не та Ася, которую он знал уже шесть лет. И дело было не в бретельках и не в джинсовых шортах, и даже растрепанные ветром волосы были здесь совершенно ни при чем...

– Ася? – спросил он неуверенно, все еще думая, что ошибается, принимая за Асю совсем другую девушку.

В ответ она кивнула и почему-то приложила палец к губам:

– Тише! Разбудишь!

– Кого? – удивился Арсений, оглядываясь по сторонам, но все-таки удивился шепотом, как и было приказано.

– Диму! – еще тише ответила Ася. – Он не спал почти всю ночь, какой-то там проект делал, чтобы к отпуску успеть с делами развязаться... А теперь вот надышался воздухом и заснул...

– А... – сказал Арсений. – Понятно.

Хотя все это было категорически непонятно. Прежде всего было непонятно, кто такой этот Дима и где он вообще? О том, что Димой может быть Митька Жидков, Арсений даже не подумал. А уж того, что этот самый Дима спит у Аси на коленях, даже и представить себе было невозможно...

Разглядев наконец на коленях у Аси спящего Диму, Арсений застыл как громом пораженный. И уже чуть было не спросил Асю, с чего это его заместитель вздумал так сладко и беззаботно задремать на коленях у его секретарши. Но слова застыли, застряли в горле колючим комком, потому что в этот момент он вдруг понял, почему сразу не узнал Асю. Почему она показалась ему другой...

Потому что она и в самом деле была другой. Абсолютно другой, не той Асей, которую он привык каждый день видеть вот уже в течение шести лет.

Эта другая Ася была счастливой. Она светилась этим счастьем изнутри, как будто где-то под кожей у нее зажглась маленькая теплая лампочка, и этот внутренний свет полностью изменил ее, преображая до высшей степени совершенства.

Просто за эти шесть лет ему ни разу не приходилось видеть Асю счастливой.

«Ну и дела!» – мысленно присвистнул Арсений и осторожно опустился на траву рядом с покрывалом. Прямо перед глазами теперь у него была большая кудлатая Митькина башка, размером и пышностью шевелюры напоминающая голову кавказской овчарки далеко не средней весовой категории. Митькина башка мирно покоилась на вытянутых девичьих ногах, а тонкие девичьи пальцы рассеянно блуждали по взлохмаченным темным волосам, нежно их перебирая.

Митька и в самом деле спал. Глаза у него по крайней мере были закрыты.

– И давно вы тут... э... спите? – поинтересовался он у Аси сдавленным шепотом, не в силах отвести взгляда от ее пальцев, продолжающих неторопливо перебирать жесткие волосы на голове его заместителя.

– Недавно, – прошептала она в ответ. – То есть мы здесь долго сидели, а заснул он минут пятнадцать назад, не больше.

Арсений молчал, пораженный откровенностью момента. Он никак не мог понять: если Митькина башка спит на Асиных коленках, это что значит? То есть совершенно очевидно, что это значит все. Но это «все» никак не укладывалось в сознании. Ворочалось в голове, как неспокойный медведь в берлоге, который не может найти себе удобного места.

Ася вдруг тихонько хихикнула и зажала рот ладошкой, свободной от поглаживания Митькиной шевелюры.

– Ты чего это? – прошептал Арсений. – Надо мной, что ли, смеешься?

– Над тобой, над кем же мне еще смеяться! – снова хихикнула Ася. – Если бы ты сейчас себя увидел в зеркале, ты бы тоже очень долго смеялся.

– Это почему же?

– Да потому что вид у тебя такой, как будто тебя только что из-за угла пыльным мешком по голове огрели.

Арсений помолчал некоторое время, подавляя легкую обиду, потом честно спросил:

– А как ты думаешь, у тебя сейчас какой был бы вид, если бы ты на моем месте оказалась?

Ася закивала, смеясь:

– Такой же! Даже, наверное, еще хуже...

– Вот и я о том же. Кто ж знал, что вы...

– Да тише! – цыкнула она на Арсения, заметив, что Митька во сне зашевелил губами. – Разбудишь же!

«Подумаешь!» – мысленно усмехнулся Арсений, разглядывая спящего Жидкова, который во сне что-то аппетитно жевал.

Захотелось, как в детстве, щелкнуть его по лбу. Или проорать прямо в ухо: «Рота, подъем!» Или облить холодной водой из алюминиевой кружки.

Когда им было лет по десять, они часто именно так будили друг друга.

– Мы и сами не знали, – после долгой паузы, за время которой Митька успел перестать жевать, тихо сказала Ася. – И может быть, так никогда и не узнали бы. Если бы...

Драгоценный охраняемый объект заворочался, что-то пробурчал во сне, потом улыбнулся, поймал своей огромной лапищей тоненькие Асины пальчики, легонько поцеловал их и открыл глаза.

– Ну вот, – расстроенно пробормотала Ася. – Мы его все-таки разбудили... Ты поспи еще, Димка, не выспался же...

Но Димке уже было не до сна. Едва увидев Арсения, он подскочил, как змеей ужаленный, и вытаращился на него так, как будто это был вовсе не Арсений, знакомый с пеленок и почти родной, а настоящий неопознанный летающий объект.

– Волосы пригладь, – с трудом подавляя хохот, посоветовал приятелю Арсений. – Кентервильское ты привидение!

– А ты что здесь делаешь? – настороженно спросило «привидение», и не подумав навести на голове порядок.

– Сон твой охраняю, что же еще? – снова усмехнулся Арсений, устраиваясь поудобнее на траве рядом с покрывалом.

– Ты откуда здесь взялся? – не успокаивался Митька, у которого и раньше чувство юмора присутствовало лишь в зачаточном состоянии, а теперь, в связи со стрессом, исчезло вообще.

«Пожалуй, не стоит говорить ему, что свалился с луны, – подумал Арсений, глядя на Митьку почти что с нежностью. – Не поймет ведь, начнет доказывать, что такого не бывает».

– Я на машине приехал. Обычным способом, как и ты.

– А зачем приехал?

– Отдыхать приехал, зачем же еще, по-твоему? Да ты чего быкуешь-то, а?

– Я не быкую, я просто спрашиваю.

– Нет! Ты не просто спрашиваешь, ты именно быкуешь! Что, по-твоему, мне приезжать нельзя было, да? Уж извини, я не знал, что мне сюда приезжать запрещено. Если б знал – не приехал бы!

– Эй! – раздался тоненький Асин голосок. – Вы чего это ругаетесь, а? Вы давайте прекращайте ругаться!

– Да мы не ругаемся, – тут же принялся оправдываться Жидков, и голос у него изменился прямо-таки до неузнаваемости. – Мы просто... разговариваем.

– Разговаривают они! Вы всегда так разговариваете?

– Нет, не всегда, – опередив Жидкова, ответил Арсений. Он вдруг понял, почему Митька такой бешеный. Для бешенства у него сейчас может быть только одна причина, и эта причина...

Эта причина ему очень даже известна.

– Ась, ты это... Знаешь что... Ты пойди сходи... Там Федька с Майей меня, наверное, ищут уже... Волнуются. Может, скажешь им, чтобы они...

Получилось по-дурацки: конечно же, все всё поняли. Возникла неловкая пауза. Ася нерешительно посмотрела на Митьку, Митька после недолгих раздумий едва заметно кивнул, и Ася поднялась, с трудом разгибая затекшие коленки.

– Вы только не подеритесь, – сказала она со смехом и через несколько секунд скрылась уже в высоких зарослях прибрежной травы.

Они помолчали немного – Митька курил сигарету, Арсений взглядом следил за кольцами дыма, тающими в синеве облаков.

– У вас серьезно? – спросил он наконец, чтобы хоть что-то спросить.

– Гораздо серьезнее, чем ты думаешь.

– Я рад за вас. За тебя и за... Асю. Правда.

– А вот за Асю-то я и хочу тебе морду набить. Уже две недели сгораю от нетерпения.

– А набей, – после паузы согласился Арсений. – Набей, правда. Я заслужил, знаю. Может, мне легче станет. А тебе – спокойнее.

Он поднял голову и прямо посмотрел в темно-карие глаза приятеля.

Митька сидел, насупившись, но морду Арсению бить что-то не собирался.

– Ну чего же ты? Я сопротивляться не стану, не думай.

– Так ведь жалко тебя, подлеца. Будешь потом с синей мордой ходить, а пацан твой расстроится. Да и Ася расстроится.

– Зато ты успокоишься.

– Если б знать, что успокоюсь...

– Чудак ты человек, Жидков! Это ж надо было две недели ходить, волком смотреть и ни слова не говорить, а? Ну неужели нельзя было сразу поговорить по-человечески? Как мужик с мужиком, а?

– Значит, нельзя было. – Митька повесил голову. – Я бы поговорил, но Ася просила тебя... не трогать.

– Защитница, – усмехнулся Арсений.

Жидков тут же взвился:

– Обидишь ее – убью! Сразу убью, понял?

– Да я и не сомневаюсь. Только ты, Митька, не думай. Я ее обижать не стану. Я и... не хотел ее обидеть. Просто так получилось... Но вины с себя не снимаю.

Снова повисло молчание. Теперь курил Арсений, а Жидков блуждал взглядом где-то в глубине камышовых зарослей.

– Ладно, – наконец сказал Волк, щелчком отбрасывая сигарету. – Поговорили мы с тобой или нет?

– Поговорили, – хмуро согласился Митька. – Надеюсь, не придется к этому разговору возвращаться.

– Не придется. Я тебе обещаю.

Арсений протянул руку. Жидков, не глядя, коротко пожал ее и поднялся с земли.

– И еще знаешь что... – начал было Арсений, но приятель уже топал по тропинке к пляжу, слегка ссутулив широкие плечи.

– Ну чего еще? – спросил Митька через плечо, не сбавляя темпа шагов.

– Еще я... рад за тебя, придурок ты этакий! Ужасно рад, что у тебя все так сложилось!

– Спасибо, – не глядя, пробасил Митька. – Я за себя тоже... рад. – Потом остановился, поджидая Арсения, и добавил: – Только вот кто из нас придурок – это еще надо разобраться...


Узкая тропинка, петляющая вдоль высоченных стволов деревьев, вела от домика к песчаной насыпи пляжа. Майя шла по тропинке, не успевая за Федором, который бежал вприпрыжку, то и дело оборачиваясь:

– Ну, Майя, что же ты так медленно? Не идешь, а ползешь, как черепаха!

– А ты прекращай обзываться! Если я черепаха, то ты... кролик!

– Почему кролик? – развеселился Федор.

– Потому что прыгаешь! И потому что у тебя хвостик!

– Где у меня хвостик? – Серьезный тон ее реплики, как и рассчитывала Майя, подействовал на него безоговорочно, и он остановился как вкопанный, вытянул тонкую шею, изо всех сил стараясь разглядеть несуществующий хвостик. – Да где? Где хвостик-то?

– Как где? – Она наконец добралась до него и громко шлепнула по мягкому месту: – Да вот здесь же, где и у всех кроликов!

Удар оказался неожиданным – пока Федор приходил в себя, она успела уже обогнать его и мчалась теперь вперед, не оглядываясь, туда, где желтел песок и отражала синее небо вода.

Здесь, на берегу Волги, красота была просто необыкновенная. Отдышавшись, Майя спустилась к воде, наклонилась и коснулась ее кончиками пальцев. Вода была абсолютно прозрачной. Рифленая, сморщенная волнами поверхность песчаного дна просматривалась с берега далеко-далеко, и казалось, что мелководье тянется до противоположного берега. Видимо, песок здесь насыпали с таким расчетом, чтобы удобно было купаться маленьким детям.

– Федька, а ты умеешь плавать? – обернувшись, спросила Майя у слегка обиженного Федора.

– Умею, конечно. Кто ж моем возрасте не умеет плавать? – удивился он.

– Ну не скажи. Я вот, например, в твоем возрасте не умела. И еще долго не умела. Научилась плавать только в шестнадцать лет.

– Да ну? – недоверчиво переспросил Федор.

– Ну да! – передразнила Майя.

Вода была теплой, успела за несколько жарких июньских дней прогреться у берега.

Жаль, не взяла купальник, подумала Майя. С другой стороны, ни к чему было афишировать свою беременность. В широких бриджах и свободной рубашке живота совсем не видно. А вот в купальнике, конечно, все заметили бы ее живот. И начали бы спрашивать...

Дело было не в том, что она стеснялась своего живота. Просто пока о нем ни с кем разговаривать не хотела.

– И как же это ты жила на свете целых шестнадцать лет и не плавала? – продолжал удивляться Федор.

– Сама не знаю. Неправильно, наверное, жила...

– Неправильно, – согласился Федор. – Жаль, мы с тобой раньше не были знакомы. Я бы тебя плавать быстро научил!

– Жаль, – согласилась Майя, не став уточнять, что семь лет назад, когда Федор родился, ей было восемнадцать и плавать она уже умела...

Не хотелось его расстраивать.

Оглядевшись вокруг, она увидела чуть в стороне, метрах в тридцати от берега, большой деревянный стол, похожий как две капли воды на те, за которыми режутся в домино или карты мужики у подъездов. Стол был темно-голубым, свежевыкрашенным, и точно такими же темно-голубыми были две скамейки по бокам от стола.

Немного поодаль стоял большой мангал, а за ним, выглядывая из-за активно разросшихся возле берега кустов, – огромные и высокие качели на железных опорах, выкрашенных все в тот же темно-голубой новенький цвет.

«Хорошо», – сладко потянувшись, подумала Майя.

И правда, здесь было хорошо. Только чего-то не хватало. Точнее, кого-то...

Федор увлеченно рассказывал историю о том, как в три года отец научил его плавать. Майя рассеянно слушала, без конца оглядываясь по сторонам. Искала Арсения Волка.

За прошедшую неделю она, кажется, успела привыкнуть к нему до такой степени, что начинала уже испытывать какое-то странное чувство дискомфорта, когда его не было рядом. Несмотря на то что во время памятного телефонного разговора договорились они встретиться в субботу, встретились гораздо раньше. Сперва во вторник, потом в среду, потом в четверг...

И даже вчера, в пятницу.

Как это получилось – Майя и сама не знала. Просто он звонил ей каждый день и каждый день куда-нибудь приглашал – в кино, в китайский ресторан, снова в кино и просто в парк прогуляться, – и приглашал всегда так, что отказаться от этих его приглашений было невозможно. Хоть Майя и пыталась отказываться и придумывала каждый раз какие-то новые, с виду очень убедительные причины...

Вот так и вышло, что вся, за исключением понедельника, неделя состояла из этих встреч, и непонятно было – радоваться теперь или огорчаться... Или, может быть, вообще перестать об этом думать? Но перестать об этом думать не получалось категорически. Хуже того: все время, свободное от встреч с Арсением Волком, она только тем и занималась, что думала о нем...

И как, интересно, это называется?


За спиной послышались чьи-то шаги. Обернувшись, Майя увидела невысокую худенькую девушку, которая показалась ей знакомой. Девушка шла вдоль берега, возле самой кромки воды, ее светлые тонкие волосы трепал ветер. На лице блуждала рассеянная улыбка.

Едва Майя успела подумать, что где-то видела эту девушку раньше, как рядом раздался удивленный визг Федора:

– Тетя Ася?!

Федор уже мчался вприпрыжку навстречу.

А Майя сразу же почувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Она вспомнила девушку Асю, и ее телефонный разговор с Арсением вспомнила тоже. И успела заметить, как мелькнули искорки неподдельной радости в глазах Федора. Отвела взгляд и увидела, что прозрачная вода вдруг стала мутной и синее небо над этой водой уже совсем не синее, а какого-то неприятного чернильного цвета...

Какого черта он ее сюда привез?!

– Здравствуйте, – послышался приветливый голос.

Майя обернулась. Девушка Ася стояла теперь рядом и улыбалась. Чему улыбалась – непонятно. Радовалась, наверное, что так удачно у них с Арсением Волком получилось Майю разыграть.

– Здравствуйте, – буркнула она в ответ, не сумев справиться с нахлынувшими эмоциями.

– Вы – Майя?

– Она – Майя! – раздался рядом счастливый голос Федора. – Теть Ась, это та самая Майя, которая меня лечила... Которая была сперва врачом, а потом поваром! То есть наоборот, сначала поваром, а потом врачом! Тебе папа рассказывал?

– Нет, – по-прежнему улыбаясь, ответила Ася. – Не рассказывал.

Глаза у нее были счастливые. И улыбка была счастливой. И даже волосы, тонкие и прозрачные, сверкающие на солнце, как одуванчик, показались Майе счастливыми до неприличия. Захотелось убежать, настолько невыносимым было это чужое счастье.

– Майя готовила на мой день рождения салат оливье! – принялся рассказывать Федор. – И еще котлеты жарила, и торт испекла. Вкусный, в шоколадной глазури! А потом она меня лечила, когда я проглотил вату! А вчера мы все вместе гуляли в парке! Майя умеет гадать по руке! И еще она знает, где по ночам прячется солнце! И еще...

Федька продолжал с упоением перечислять Асе ее достоинства. Майя не смогла сдержать улыбки: хвалится так, как будто рассказывает о подарке, обнаруженном под новогодней елкой. Долгожданном и в то же время неожиданном.

– Какая замечательная у тебя Майя, – серьезно ответила Ася, когда восторженный словесный поток наконец иссяк. – А я – Ася.

– Очень приятно, – ответила Майя неуверенно, но уже без неприязни. Все-таки лесть – великое дело! Стоило Федьке засыпать ее комплиментами, и она уже размякла, как пластилин на солнце...

Нет, не надо этого делать. Надо взять себя в руки и...

Бежать отсюда надо, бежать! Сейчас появится Арсений Волк, ведь с минуты на минуту появится... Черт, и зачем только она согласилась на эту поездку? Если б знала, что он собирается ее так подставить, ни за что в жизни не согласилась бы! Она-то, дура, губы раскатала... Она-то думала! Даже не думала, а мечтала! А оказалось, он просто посмеяться над ней хотел! Он в качестве повара, наверное, ее сюда позвал! Или в качестве няньки для Федьки! Чтобы было кому занять мальчишку, пока он со своей Асей... Пока он с этой своей Асей...

Только шиш, не дождется! Никакого повара! Никаких нянек! На трассе наверняка полно машин, деньги у нее с собой есть, уедет как-нибудь, а продукты, которые она привезла, и торт, который самозабвенно готовила вчера до поздней ночи...

Да пусть подавится он этим тортом! Пусть они вместе им подавятся!

– Извините, я... – пробормотала Майя, пытаясь придумать предлог, чтобы уйти. – Мне нужно...

Ася, как будто не замечая ее замешательства, спокойно спросила:

– А вы с Арсением с ночевкой приехали, на два дня? Или только до вечера?

Майя застыла, не понимая, что может значить это «вы с Арсением».

Издевается? Хотя вроде по ней не скажешь, что издевается. Вся из себя такая приветливая и дружелюбная.

С другой стороны, с чего бы это ей выказывать недружелюбие по отношению к повару? Или к няньке? Обслуживающий персонал – он и есть обслуживающий персонал, от него ни холодно, ни жарко...

– Я... то есть мы... Еще не решили, – пискнула она в ответ тоненьким голосом.

– Как это не решили? Решили же, что на два дня! С ночевкой! – возмутился Федор, который, конечно же, был в курсе всех дел.

– Вот и мы с Димой – тоже на два дня. С ночевкой, – все так же приветливо улыбаясь, сообщила Ася.

Майе показалось, что она ослышалась. С каким еще Димой? Никакие Димы в схему, которую она себе без труда нарисовала, не укладывались.

Если только этот Дима – не собака, не кот и не Асин ребенок.

– Дима – это ваш сын? – спросила она осторожно.

Ася в ответ вдруг рассмеялась. Рассмеялась очень звонко и весело. Должно быть, Майя сказала какую-то глупость и этот самый Дима все-таки был собакой.

– Дима – это Дима, – отсмеявшись, сообщила Ася. – Это мой жених!

– Жених? – в два голоса, словно заранее отрепетированным дуэтом, пропели Майя и Федор.

– Ну да, – подтвердила Ася, обращаясь к Федору. – А чему ты так удивляешься? У меня, что ли, не может быть жениха?

– Может, – согласился Федор. Подумав, добавил: – Просто у тебя его раньше, по-моему, не было.

– Не было, – подтвердила Ася. – А теперь есть. Мы вчера заявление в загс подали, свадьба через месяц... Только, – она приложила палец к губам, – это пока секрет! Большой секрет, о котором никто не должен знать! Умеешь хранить тайны?

– Угу, – кивнул Федор. – Умею. А вы меня на свадьбу пригласите?

– Пригласим, конечно! – весело ответила Ася. – И тебя, и папу, и Майю!

Майя стояла, смотрела на Асю и хлопала глазами. Кажется, нужно было сказать спасибо в ответ на приглашение на свадьбу. Только сказать спасибо не получалось. Вообще ничего сказать не получалось, а получалось только стоять и изумляться.

– Ась, – продолжал теребить Федор, – Ась, а этот твой жених Дима – он какой?

– Он замечательный! – ответила Ася, щурясь на солнце. – Самый лучший на свете!

– А ты меня с ним познакомишь?

– Познакомлю! Непременно познакомлю... Ой, вот, кажется, и он...

Из-за кустов, скрывающих дальнюю линию берега, появился большой, с шапкой темных взъерошенных волос на голове мужчина. Федька, едва завидев его, тут же бросился навстречу с диким воплем:

– Дядь Митя! Так, значит, это ты – Дима?!

Большой мужчина подхватил Федора на руки, поднял высоко-высоко и подбросил с такой легкостью, словно Федор был не семилетним ребенком, а пластмассовым пупсом. Федька от восторга опять завизжал, начал требовать, чтобы его подбросили еще, и послушный дядя Митя подбросил его еще, и еще, и еще – и так до тех пор, пока появившийся на горизонте Арсений Волк не приказал строгим голосом:

– Ну, хватит уже его кидать! Нашел себе игрушку!

Дядя Митя, он же Дима, послушно опустил Федора на землю и шагнул к Майе.

Он ей сразу понравился, этот Дима. У него были большие руки, большая голова и большие темные глаза, немного грустные, похожие на глаза доброй собаки. И голос у него был приятный. А может быть, он понравился ей уже только потому, что оказался Асиным женихом...

– Здравствуйте, – сказал он, протягивая свою огромную лапу. Майина ладонь утонула в ней, как бумажный кораблик в бушующем океане. – Вы – Майя?

Она кивнула.

– А я Дмитрий. Можно просто Митя. Или Митька. Как вам хочется.

– А Димой можно? – улыбнулась в ответ Ася.

Дима задумался на секунду, потом отрицательно помотал головой:

– Нет, Димой не надо. Димой меня... только Ася называет.

Немного смущенно он обернулся к Асе, и она тут же шагнула к нему и оказалась у него под мышкой. Оба выглядели абсолютно счастливыми.

«Ну и дела!» – подумала Майя, оборачиваясь к Арсению Волку.

Поймав ее взгляд, он улыбнулся точно такой же счастливой улыбкой, которая в этот день, кажется, была у всех троих общей. Ася, Арсений и этот Дима улыбались совершенно одинаково.

И Майе ничего другого не оставалось, как улыбнуться в ответ, присоединяясь к счастливой троице.

А Федька уже бегал по берегу, бросал мелкие камешки в воду, совершенно не обращая внимания на то, что взрослые как-то странно стоят и молчат вот уже несколько минут, просто улыбаясь друг другу.


Потом началась суета и толкотня.

Митька, Арсений и Федор толпились у мангала, разжигая костер. Майя и Ася пытались сообразить, что же им делать с таким количеством продуктов, которых теперь, после воссоединения двух компаний, стало в два раза больше и они просто не умещались уже на огромном столе. Федор изредка подбегал, давая ценные указания, просил дать ему дольку шоколадки, кусочек сыра, одну маленькую картошку. Оголодавшего ребенка в конце концов было решено накормить сосисками, которые предусмотрительно захватила Майя. Сосиски нацепили на шампур и несколько минут держали прямо над горящим костром. Получилось вкусно, правда, мало, потому что почти все сосиски умял Федор и осталась только одна, которую они разделили пополам с Асей.

Запахи свежей и влажной, недавно проснувшейся земли, речных трав и аромат цветущей где-то вдалеке черемухи перемешались с запахом костра в какое-то удивительное, сказочное благоухание. Солнце катилось по небу веселым желтым шаром, отражалось в голубой воде сотнями сверкающих зайчиков, тени играли на песке, сплетаясь в причудливом танце. Было хорошо. На самом деле хорошо, и теперь уже казалось странным, что всего лишь час назад она, как дура, хотела сбежать от всего этого. Добровольно отказаться от запахов, от играющего в воде солнца, от танцующих теней, от потрясающе вкусной половинки сосиски, от шашлыка, который был уже почти готов, от торта, который аппетитно поблескивал на столе шоколадной глазурью, от качелей, которые ждали ее неподалеку, от веселого Федора, от серьезного Мити, которого нельзя было называть Димой, и от Арсения Волка...

Который, как выяснилось, совсем не собирался делать из нее няньку или повара.

Который, усердно и сосредоточенно занимаясь приготовлением шашлыка, изредка бросал на нее совершенно особенные взгляды. И от этих взглядов кончики пальцев вдруг начинало колоть иголками, и вверх по рукам бежала дрожь, змеилась вдоль позвоночника и незаметно проникала внутрь, туда, где билось в нестройном ритме сжавшееся в тугой комок сердце...

Она даже уронила на землю тарелку с нарезанными уже на дольки помидорами, поймав один из таких его взглядов. Но расстроиться не успела, потому что все вокруг начали дружно и весело смеяться, и поднимать помидоры, и без сожаления бросать их в специально отведенный для мусора пакет. И она подхватила общий смех и перестала жалеть помидоры, и собственная неуклюжесть показалась совсем не стыдной, а просто забавной...

Но все же после эпизода с помидорами она дала себе слово, что больше не будет смотреть на Арсения Волка. То есть совсем не смотреть на него, конечно, не получится. Но по крайней мере хотя бы некоторое время, пока они с Асей возятся с продуктами, стоило все же избегать этих взглядов.

Совсем не смотреть на Арсения Волка оказалось слишком сложно, взгляд почему-то так и тянуло к нему, собственные глаза ее не слушались. Она не выдержала и все-таки посмотрела, и в этот момент он тоже посмотрел на нее и вдруг уронил на землю целый шампур со свежим, только что снятым с костра мясом...

И снова все дружно начали смеяться, снимать облепленное песком мясо с железного шампура и бросать его в специально отведенный для мусора пакет. Получалось, будто они специально для этого и приехали сюда и навезли с собой кучу продуктов, чтобы повалять их в земле и всласть посмеяться.

Оставшихся трех шампуров вполне хватило на всех. Майя ела за троих – с тех пор, как токсикоз отпустил, измученный голодом организм, похоже, брал свое – и ничуть не стеснялась своего аппетита. Федор, набивший живот сосисками, к мясу даже не притронулся, зато съел целую шоколадку и упорно клянчил у отца хотя бы еще один кусочек другой шоколадки, мотивируя это тем, что другая шоколадка была с орехами, а орехи полезны для мозга. Арсений упорно сопротивлялся, уговаривая Федьку поменьше смотреть рекламу по телевизору, Дима ему поддакивал, а Ася с Майей встали на сторону обиженного ребенка, в два голоса подпевая, что орехи на самом деле для мозга очень полезны. Федька смеялся, радуясь тому, что стал центром внимания аж четырех взрослых людей, и одновременно пытался сделать вид, что огорчается из-за шоколадки.

Они спорили долго и с удовольствием, и наконец меньшинство победило – шоколадка была торжественно спрятана под полотенце, «чтоб не мозолила глаза», как выразился Арсений. Федор стал хныкать и жаловаться, что у него «ужасно болит мозг», а потом не выдержал и захохотал, и все захохотали вместе с Федором.

Кажется, она ни разу в жизни столько не смеялась. Может быть, только в детстве... Которое сейчас, спустя почти двадцать лет, вдруг решило к ней вернуться, а заодно и ко всем сразу – к Диме, Асе, Арсению. Она видела, что все вокруг точно так же, как и она, ощущают это общее, вернувшееся к ним детство.

– Кто со мной на качели? – вдруг прокричал Федор.

Все дружно закричали в ответ: «Я!», но Майя закричала первой, а для троих места на качелях уже не было, поэтому они помчались через заросли вдвоем с Федькой, а следом за ними медвежьей походкой направился Дима.

– Я буду вас раскачивать, – заявил он с усмешкой. – Кто первый закричит от страха, тот выходит из игры, уступает место другому. Идет?

– Идет! – согласился за них двоих Федька.

Ася осталась за столом. Откинув назад голову, зажмурилась и подставила лицо солнцу. Арсений ушел звать дядю Мишу, которому была обещана традиционная в таких случаях рюмка водочки. Краем глаза Майя заметила, когда он вернулся, но твердо решила на него не смотреть – свалится еще, чего доброго, с качелей вместе с Федькой и вместе со своим животом. Или завизжит от страха – Дима и правда качели раскачивал очень сильно, а все же уступать раньше времени свое место другому не хотелось.

Нет, пожалуй, она не станет смотреть на Арсения Волка. Лучше будет смотреть на солнце, которое то приближается, то удаляется – как будто там, на небе, кто-то тоже раскачивает это солнце на огромных синих качелях.

* * *

– Ну, молодежь, за вас, – крякнул дядя Миша, поднимая свою рюмку. Рюмка тихонько звякнула, стукнувшись о стакан, наполненный минеральной водой. Несмотря на то что решено было остаться на турбазе с ночевкой, Арсений все же к спиртному не притрагивался: мало ли что может случиться, ищи потом «трезвого водителя»! – За ваше здоровье и долголетие!

– Спасибо, дядь Миш! Обязательно будем здоровыми! И проживем лет двести, если не надоест! – всерьез пообещал Арсений.

А что? Если каждый день будет хотя бы немножко похож на этот, сегодняшний, то и триста лет прожить не жалко и даже все четыреста. Пусть всегда вот точно так же, как сейчас, светит на небе солнце, небо будет прозрачным и синим, пахнет костром, и поджаренным мясом, и свежей травой. Пусть все вокруг смеются и будут немножко сумасшедшими. А главное – слышать, вот как сейчас, поскрипывание несмазанных петель от раскачивающихся поблизости качелей и чтобы можно было в любой момент повернуться и увидеть на этих качелях Майю и Федьку, тесно прижавшихся друг к другу, с испуганными и в то же время восторженными детскими лицами...

Вот что такое счастье. И наверное, ему еще повезло, что ждать это счастье пришлось всего лишь каких-то тридцать с небольшим лет. Некоторые ждут всю жизнь, да так и не дожидаются.

– Ишь коса-то у нее какая! – цокнул языком дядя Миша, отвлекая Арсения от приятных мыслей. – Красавица девка! У вас с ней... того... серьезно?

– Не знаю, – улыбнулся Арсений, не в силах отвести взгляда от этой косы, которая сейчас летала в воздухе, почти касаясь то неба, то земли. – Не хочу пока загадывать. Как получится...

– Как получится – это ты зря, – возразил дядя Миша. – Если ждать, что все само сложится, то оно может сложиться совсем не в твою пользу.

– А в чью? – улыбнулся Арсений, расслышав философские нотки в голосе старика.

– А вот кто будет расторопнее, в его пользу и сложится! Девка молодая, красивая. Думаешь, мало желающих найдется?

– Думаю, много, – по-прежнему улыбаясь, согласился Арсений.

– Вот то-то и оно! Много! А они, смотри, как с Федором-то подружились! Отлепиться друг от друга не могут! Ну где ты еще такую найдешь?

– Нигде, – серьезно согласился Арсений. – Таких, как она, дядь Миш, больше нет на свете. Она единственная.

Ася сидела рядом, щурилась от бьющего в глаза солнца и тихонько улыбалась, слушая их беседу.

«Вот ведь, – промелькнула мысль, – всего-то и надо было – разобраться в себе. Влюбиться и понять, какая любовь настоящая... И главное, в кого влюбиться! В Жидкова...»

Арсений улыбнулся своим мыслям. Удивительная все-таки штука – жизнь. Такие интересные сюрпризы порой преподносит!

Дядя Миша, с удовольствием поглощавший очередную порцию мяса, рассуждал о том, как важно бывает в жизни не ошибиться с выбором, когда речь идет о человеке, с которым ты эту жизнь связываешь. Вспоминал покойную свою жену, Марию Сергеевну, которую любил до сих пор, несмотря на то что двадцать пять лет уже прошло с тех пор, как она умерла в больнице у него на руках.

Арсений слушал, изредка вставляя реплики в дядин Мишин монолог, и все смотрел на Майю, не в силах отвести взгляда от ее косы, взлетающей в небо, как широкое крыло большой черной птицы, от ее счастливого смеющегося лица, и все мечтал поймать ее взгляд. Сейчас это ему ничем не грозило – ни аварийной ситуацией на дороге, ни безвозвратной потерей целого шампура с мясом.

Майя на него долго не смотрела, но ему все казалось, что она чувствует его взгляд и не смотрит нарочно, чтобы подразнить, задеть своим невниманием. Качели взлетали вверх и стремительно падали вниз, и сердце в груди точно так же падало и взлетало, и от всего этого слегка кружилась голова и мятный холодок пробегал по позвоночнику.

Гипнотизер из него оказался никудышный. И все же спустя какое-то очень большое количество падений и взлетов она на него посмотрела. Ответила на его взгляд и в ту же секунду, едва только пересеклись их взгляды, вдруг громко и испуганно закричала...

Ее крик подхватил Федор, а вслед за ним радостно и громко заорал на весь лес Митька, и даже топнул ногой от восторга, потому что ему наконец удалось добиться своего – теперь настала их с Асей очередь качаться. Обрадованно закричала и Ася, вскочила со скамейки и помчалась к качелям. И Арсений тоже закричал вместе со всеми – просто так, за компанию.

– Ну вот, – строго сдвинув брови и шумно дыша, сердито сказала подошедшая Майя, – все из-за вас, Арсений Волк! Вы зачем меня гипнотизировали, а? Вот если бы не вы, я еще минут двадцать бы продержалась! А может быть, тридцать!

Дядя Миша, наблюдавший за этой сценой, едва заметно улыбнулся и подмигнул Арсению: мол, девчонка совсем еще эта твоя Майя! Арсений кивнул в ответ, соглашаясь.

– Нет, я с кем сейчас разговариваю? – продолжала сердиться Майя. – Вот вы скажите мне, для чего нужно было на меня так смотреть?

– Да как смотреть-то? – хохотнул в ответ Арсений.

– А так! Вот так смотреть, что я от страха чуть с качелей не упала!

– Я такой страшный, да? – грустно спросил он.

– Да не вы страшный, а Митька нас раскачивал просто очень сильно!

– А я, значит, не страшный? – продолжал допытываться Арсений, чувствуя, что ему безумно нравится смотреть, как она сердится.

– Вы невыносимый просто! Я вам это уже говорила!

– Значит, не страшный, – успокоился Арсений.

– Я вас сейчас убью! Вы этого добиваетесь, да?

– Да. То есть нет. То есть я вообще ничего...

Он не успел закончить фразу – Майя, схватив со стола вафельное полотенце, замахнулась на него, и пришлось отскочить, чтобы избежать шлепка полотенцем по физиономии. Она замахнулась снова, и снова неудачно. Потом досадливо бросила полотенце обратно на стол, повернулась к нему и рассмеялась:

– Ладно! В следующий раз выберу неожиданный момент для нападения, раз уж у вас такая реакция!

Он смотрел на нее и улыбался, чувствуя, что улыбка у него сейчас глупая и что похож он на счастливого идиота, но ничего не мог с собой поделать. Ему ужасно понравилось, как она ругается, как замахивается в неподдельном гневе на него кухонным полотенцем, а больше всего понравилось почему-то, что она называет Митьку – Митькой, как будто знает его уже сто лет...

Это на самом деле было здорово и как-то очень правильно.

– Майя, а хотите, я вам филина покажу? Настоящего! Вы когда-нибудь видели настоящего филина?

– Нет. Только чучело в краеведческом музее.

– Чучело – оно и есть чучело! – радостно улыбнулся он, наблюдая, как она грызет зеленое яблоко. – Здесь в лесу живет настоящий филин. Мы с Митькой его лет двадцать назад обнаружили. Ночью. Потом, правда, дорогу домой потеряли. Но зато филина нашли.

– А если вы опять дорогу потеряете? Что мы тогда делать будем?

– Не потеряю. Я ее с тех пор наизусть выучил. Тем более сейчас день, а не ночь. Ночью заблудиться проще.

– Логично, – согласилась она, подумала немного и решила: – Хорошо, пойдемте смотреть этого вашего филина. Все лучше, чем умирать от зависти, глядя, как они там на качелях качаются и смеются...

– Конечно! Пусть лучше они на своих качелях от зависти умирают. Мы-то филина увидим, а они – нет!

Она поднялась со скамейки.

– Только я с собой пару яблок прихвачу. Очень вкусные яблоки. И у меня на природе аппетит разыгрался что-то...

– Да берите, конечно, яблоки! Хоть все!

На самом деле Арсений очень сильно сомневался в том, что им удастся найти филина, который ухает в лесу каждую ночь. По правде говоря, они и тогда, двадцать лет назад, заблудившись ночью в лесу, этого филина так и не увидели. Хотя ухал он совсем близко, но тьма была хоть глаз выколи – может, поэтому они его и не разглядели.

Да это было и не важно. Найдут они филина или не найдут – какая разница? Главное, что они идут сейчас вместе, совсем рядом по узкой тропинке и Майя грызет свое зеленое яблоко и изредка нечаянно касается его плеча своим плечом. От этих прикосновений по коже бегут мурашки – все-таки как хорошо, что тропинка такая узкая!

– А как же мы его найдем? – внезапно остановившись, спросила Майя. – Он же спит сейчас, днем! Он же молчит! Как же мы его искать будем?

Арсений растерялся на миг, даже испугался, что она захочет вернуться, но очень быстро придумал ответ:

– Да его искать не нужно. Я знаю, на каком он дереве сидит. И даже знаю, на какой ветке... Он все время сидит на одной и той же ветке... На которой мы его с Митькой в первый раз нашли...

– Что, все двадцать лет на одной ветке сидит? – усмехнулась она.

– Все двадцать лет, – подтвердил Арсений. – Как приклеенный.

– Странный какой-то этот ваш филин.

– Да нет. Он нормальный. Просто ему очень нравится эта ветка. Поэтому он на ней и сидит все время. У него там... дом.

– Ладно. Поверю вам на слово. А далеко еще до этого дома?

– Да нет. Совсем близко.

Она кивнула и пошла по тропинке вперед, похрустывая яблоком. Черная коса спускалась вниз вдоль позвоночника. Арсений смотрел на косу, пытаясь представить, как же выглядят ее волосы, если эту косу расплести.

Она вдруг остановилась, резко обернулась и нахмурила брови:

– Нет, это невозможно! Ну что вы опять на меня так смотрите? Я же чувствую ваш взгляд! Ну скажите, что вы там такое замечательное у меня на спине увидели?

Она стояла совсем близко и сердилась по-настоящему. От нее пахло свежим яблоком, и приоткрытые губы влажно блестели от яблочного сока. Арсений вдруг понял, что никуда он дальше не пойдет, что не будет искать никакого филина, потому что ему срочно, катастрофически просто необходимо поцеловать эти губы в яблочном соке, и вдохнуть этот яблочный запах, и расплести наконец ее косу, ощутить под пальцами мягкий шелк волос, утонуть, раствориться в нем, забыв обо всем на свете.

– Майя, – сказал он, не слыша своего голоса, потому что кровь громко пульсировала в висках, а сердце грохотало, стремительно падая вниз. – Майя, на самом деле... На самом деле нет никакого филина. И нет никакой ветки...

– Я знаю, – тихо ответила она, не отводя взгляда.

Он шагнул к ней и положил руки на плечи. Заметил, как дрогнули ее ресницы, и едва не сошел с ума от счастья, безошибочно угадав, что сейчас, в эту минуту, она хочет того же, чего хочет он, что она не станет на этот раз сопротивляться его поцелую, не рассердится на него, как когда-то, в тот, самый первый раз...

И в этот момент вдруг вспомнил про Федора.

Про Федора и про свое дурацкое, глупое, ненавистное обещание.

И дело было не в том, что Федька мог их сейчас увидеть. Они ушли достаточно далеко, а он катается на своих качелях, смеясь от переполняющего душу восторга, и наверняка про них даже не вспоминает. Нет, дело было не в этом. Просто он никогда в жизни не нарушал обещаний, которые давал сыну.

И это была катастрофа.

Драгоценные секунды летели, а он все стоял, вдыхая яблочный запах, смотрел на ее дрожащие ресницы и ненавидел себя все сильнее с каждой уходящей секундой.

– Ну что же вы, – растерянно пробормотала она. – Я ведь могу и... передумать...

Он вдруг понял, что ему нужно сейчас сделать. Из любой, даже самой тупиковой ситуации всегда есть выход. Кажется, он его нашел. Только...

– Майя, я сейчас, – торопливо проговорил он, убирая руки с ее плеч. – Я быстро, туда и обратно... Две минуты, не больше, я обещаю... Я клянусь, правда... Только вы, пожалуйста... не передумывайте! Я быстро вернусь! Вы и не заметите...

Она смотрела на него, широко открыв удивленные глаза, и было очевидно, что сейчас он выглядит абсолютным дебилом. Но на оправдания не было времени – потом, позже, он ей все объяснит.

А сейчас...

– Я быстро! – повторил он и помчался что есть мочи по узкой тропинке обратно к пляжу – туда, откуда доносились счастливые визги сына. Кажется, он никогда в жизни не бегал так быстро. И наверняка сумел даже установить мировой рекорд в беге на пятьсот метров, который так и остался незафиксированным.

Только это сейчас было не важно.

Федьку он обнаружил возле качелей – теперь пришла его очередь раскачивать, и он старался изо всех сил, пыхтел, как паровоз, надеясь все же испугать Митьку или Асю, изгнать кого-нибудь из двоих со своего законного места.

– Федька! – проорал он, подбегая. – Федор, иди сюда! Иди сюда срочно!

Федор обернулся, удивился, увидев отца в каком-то странно возбужденном состоянии, нехотя отпустил качели и подошел.

Он шел так медленно, что хотелось его просто растерзать.

– Ты на качелях хочешь качаться? Целый час, без перерыва, хочешь?

– Хочу, – ответил ошарашенный таким поворотом дела Федор. – Только...

– Без «только»! – обрубил Арсений. – А шоколадку эту... с орехами для твоего мозга хочешь?

– Так ведь ты же сам говорил... – начал было Федор, но Арсений не дал ему закончить:

– Хочешь или не хочешь?

– Хочу, – пролепетал ребенок, округляя глаза.

– Значит, так, – сказал Арсений. – Я разрешаю тебе съесть две дольки... Нет, три дольки этой шоколадки и сгоняю с качелей дядьку Митьку. Ровно на час. А ты за это... – Арсений замолчал на секунду, набрался наглости и выпалил: – А ты за это разрешаешь мне поцеловать Майю! Два раза! Нет, три раза! Два раза за качели и один раз за шоколадку! Идет? Ну, решай быстрее!

Федор таращил на него глаза и думал слишком долго. Просто невыносимо долго. И как это раньше Арсений не замечал, что ребенок у него такой тугодум?

– Ладно. – Он махнул рукой, делая вид, что собирается уйти. – Не хочешь – не надо, твое дело...

– Пап, постой! Я хочу! Хочу! Я тебе разрешаю! Только... Ты ведь не будешь на ней жениться, если я разрешу тебе ее целовать?

– Не буду! – не раздумывая, пообещал Арсений. Жениться – это сейчас было не главное, с этим он позже разберется, в конце концов...

– Тогда ладно. Можешь поцеловать ее... три раза.

– Митька! – проорал Арсений что есть мочи. – Митька, слазь с качелей! Тормози, тебе говорят! Дай ребенку покачаться!

– Ребенок уже и так достаточно качался! – проорал в ответ Митька, но с качелей все же слез потихоньку. Тут же на его место заполз радостно визжащий Федор.

Оставалось только дождаться, пока нерасторопный медведь по фамилии Жидков доковыляет до Арсения, и в двух словах объяснить ему ситуацию.

– Ты чего это разорался, а? – удивленно поинтересовался Жидков, окидывая своего начальника взглядом, в котором без труда читался уже поставленный диагноз.

– Потом объясню, – отмахнулся Арсений. – Мне сейчас некогда, понимаешь? Только я тебя прошу как человека... Как друга, можно сказать... Как лучшего друга... Пусть Федор часочек покачается, ладно? Ну, ты же взрослый мужик, чего брови хмуришь? У тебя еще целый день впереди, накачаешься, а для меня это... Для меня это вопрос жизни и смерти!

– Ну ладно, – ответил удивленный Жидков. – Если все так серьезно.

– Серьезнее не бывает! – прокричал Арсений и подорвался с места, собираясь установить еще один мировой рекорд в беге на пятьсот метров. Обернувшись уже на бегу, прокричал: – Да, и шоколадку если будет просить, то я ему разрешил! Три дольки! Понял? Три дольки – можно!

– Понял, – пробормотал себе под нос Митька, который, конечно же, понял только одно: его шеф сошел с ума. И что теперь с шефом дальше будет, никому не известно.


Добежав до поляны, на которой оставил Майю, Арсений остановился, растерянно оглядевшись вокруг: Майи не было.

Он совершенно точно помнил эту поляну, небольшой островок свежей травы и желтых одуванчиков среди густых зарослей деревьев и высоких кустов, покрытых темно-зелеными узкими листьями на коротких черешках и усыпанных ярко-красными ягодами. Еще несколько минут назад здесь, возле широкого, с растрескавшейся корой дубового ствола они стояли так близко друг от друга и собирались...

Собирались, черт возьми, целоваться!

От злости на себя, клинического идиота, на Федора, самого вредного и глупого ребенка на свете, на жизнь, которая не сложилась, хотелось кричать и топать ногами. Хотелось дать самому себе в морду, да покрепче – так, чтоб искры из глаз полетели, чтобы стала эта морда фиолетовой. Хотелось повеситься на суку ближайшего дерева или закопать себя живьем прямо под этим деревом и притоптать сверху свою могилку, чтобы никто и никогда уже не сумел раскопать обратно.

– Майя, – прошептал он.

Конечно же, она не откликнулась.

Сорвавшись с места, он бросился вперед. Колючие ветки деревьев царапали лицо и шею, ярко-красная ягодная россыпь мелькала перед глазами, как искры близкого пожара.

Кажется, это и есть та самая ягода, которую называют волчьей, подумал Арсений. Ядовитая ягода. Съесть, что ли, парочку? Или штук сто, чтоб наверняка?

Остановился и тут же увидел Майю.

Она шла по тропинке впереди, в нескольких метрах. Шла торопливо, и не шла даже, а бежала. Убегала – от него...

В несколько прыжков одолев расстояние, их разделяющее, он схватил ее за плечи и развернул к себе лицом. Попытался разглядеть в глазах обиду, злость, радость – хоть что-нибудь...

– Я... – выдохнул он, так и не поняв, что же там увидел. – Я вот... вернулся.

Она кивнула:

– Вижу.

И он вдруг почувствовал, что не надо больше ничего говорить, потому что каким-то чудесным, волшебным, непонятным образом время остановилось в тот момент, когда он убежал, оставив ее одну на поляне. Как будто и не было этих мучительных, невыносимых минут такой обидной и нелепой разлуки, в которой он был так виноват, что из-за этой вины почти всерьез собирался что-нибудь с собой сотворить.

Арсений тихо засмеялся, вспомнив свои дурацкие мысли, и прижал ее к себе.

Волосы ее пахли лесом, пахли сладкой пыльцой желтых одуванчиков. Вокруг, склонившись, стояли деревья, ограждая их от всего остального мира, создавая для них двоих свой, личный, особенный мир, из которого вдруг исчезли все звуки, кроме гулкого биения двух сердец в одном ритме.

Он целовал ее волосы, глубоко вдыхая их неповторимый волшебный запах, легко касался губами, сжимая в ладонях ее лицо. Потом поймал рассеянно блуждающие по его спине тонкие пальцы и поцеловал каждый палец, каждую мягкую подушечку и каждый ноготок. Целовал теплые ладони, на одной из которых увидел заметное пересечение двух четко обозначенных линий. Эти линии шли дальше, вниз по руке, сливаясь в одну, – Арсений успел даже подумать, что это наверняка две линии жизни, его и ее, что бы там ни говорили профессионалы-хироманты про то, что у каждого человека на руке может быть только одна, своя собственная, линия жизни. Нет, у Майи их было две, и одна из них совершенно точно принадлежала ему, Арсению Волку, просто раньше они оба об этом не знали.

Он целовал нежный изгиб ее шеи и вспоминал почему-то клетчатый листок, который три недели назад увидел приклеенным на фонарном столбе у остановки. Вспоминал круглые и ровные, с идеальным наклоном вправо, буквы, которыми был исписан этот клетчатый листок. Вспоминал ватные тампоны, намазанные светло-бежевой мазью с непроизносимым названием, которые, на его счастье, умудрился проглотить Федор...

И про Федора подумал – какой же у него все-таки глупый, непроходимо глупый и чудовищно упрямый сын, который почему-то не разрешает ему целовать Майю и на Майе жениться. И решил серьезно поговорить с Федором, непременно, сегодня же вечером, поговорить строго и серьезно, как отец с сыном, как мужик с мужиком, в конце концов...

И еще что-то такое успел подумать – смешное и не важное и только потом уже поцеловал ее в яблочные губы, окончательно потеряв способность к каким бы то ни было размышлениям.


Когда часа через два они вернулись на берег, все дружно начали делать вид, что ничего «такого» не случилось.

Никто не полюбопытствовал даже, почему это Арсений и Майя вдруг стали обращаться друг к другу на ты. Ни одна живая душа не заметила, что Арсений ужасно лохматый, и не сделала ему замечания о его неподобающем внешнем виде. Никто не удивился тому, что Майина коса перестала после прогулки быть косой, превратившись в длинный хвост, кое-как скрепленный на затылке желтой резинкой.

Никто не обратил внимания на то, что в волосах ее запутались листья и мелкие сухие ветки.

Никто не заметил, что они вышли из леса, держась за руки, и с тех пор этих рук уже не расцепляли – как будто там, в лесу, они нечаянно испачкали руки в клейком древесном соке и теперь эти руки одна к другой приклеились просто намертво.

А главное, никто не спросил, чем вообще можно заниматься в лесу целых два часа. В самом деле, может, они все эти два часа грибы искали? А то, что ни одного не принесли – так не нашли просто, вот и весь сказ!

И только один Федька хоть и не спрашивал ни о чем, но подозрительно косился на Майю и Арсения, и от этих его косых взглядов ужасно хотелось подойти и дать Федьке по лбу. Легонько так, чтоб знал, где его место.

Ближе к обеду разыгрался ветер, погнал по небу пушистые облака, похожие на рваное кружево. Ветер был теплым и безобидным, и с ним стало даже как-то веселее и чуточку прохладнее. Волга, которая здесь была очень широкой и быстрой, покрылась кудрявыми волнами, которые теперь ласково шумели у берега, застилая его пушистой и легкой, вмиг исчезающей пеной.

Почти до самого вечера занимались всякой ерундой.

Арсений вместе со всеми резался в карты, катался с Федором на качелях, решал с Митькой производственные проблемы и с Митькой же мыл посуду, пока Майя и Ася играли с Федором в прятки. Когда уже почти стемнело, затеяли новый костер, только теперь уже не в мангале, а на земле, в кирпичах. Долго сидели у огня, болтали ни о чем, зажарили несколько шампуров мяса и съели по куску божественно вкусного торта.

День вышел замечательный, не поспоришь.

Поздним вечером все разошлись по своим избушкам. Синюю избушку, в которой они изначально расположились, решено было отдать Майе, а для себя и для Федьки Арсений взял ключ от другой, красной, избушки, которая стояла рядышком с синей.

Укладывая Федьку спать, Арсений искоса поглядывал в окошко – свет в синей избушке все горел. Федька потребовал сказку, и Арсений послушно и привычно начал выдумывать для него сказку про принца и принцессу, а мыслями был далеко.

Интересно, она его ждет или не ждет?

И чувствовал себя пещерным человеком, прыщавым юнцом, который понятия не имеет, как вести себя в такой ситуации. И сходил с ума от желания спать с ней.

Нет, не заниматься любовью. Об этом вообще нельзя было думать, об этом было думать опасно, от этих мыслей можно было свихнуться просто.

Он думал о том, как, проснувшись рано утром, увидит на подушке ее черные шелковые волосы. Ее розовую помятую щеку, и тень от ресниц, и слегка приоткрытые губы, и ладонь, похожую на крыло маленькой птицы, и россыпь солнечных веснушек, которые он непременно пересчитает, пока она спит. И может быть, даже поцелует каждую веснушку. Как будет долго смотреть на нее, слушать ее дыхание и тихонько гладить ее по волосам – так, чтобы она увидела это во сне. А еще, может быть...

– Пап, ты чего, заснул, что ли? – пробухтел прямо над ухом недовольный Федор. – Ну, дальше-то что было?

– А дальше... – Арсений попытался вспомнить, на чем же остановилась его придуманная сказка, но почему-то не смог. – Дальше... В общем, жили они долго и счастливо и умерли в один день...

– Как это? Они же еще не поженились?

– И не поженятся никогда, – усмехнулся Арсений.

– Почему это? – огорчился Федор.

– Потому что им не разрешает жениться один вредный мальчишка по имени Федька. Он почему-то боится, что если принц и принцесса поженятся, то ему от этого станет плохо. Хотя на самом деле ему было бы очень хорошо. Принц и принцесса любили бы друг друга и вместе любили бы упрямого и вредного Федьку. И были бы счастливы... втроем.

Федька нахмурил брови, надулся и отвернулся лицом к стене, не сказав ни слова.

Арсений долго гладил его по голове, перебирая черные вихры на макушке. Минут через пять Федор благополучно заснул, и у Арсения уже больше не было причины оставаться в красной избушке.

Только он все равно еще очень долго сидел, не двигаясь, возле кровати спящего сына и изредка поглядывал в окно – свет напротив давно погас, и, может быть, Майя уже спала и совсем не ждала его. А может быть, все-таки ждала...

Только ведь если просидеть у Федькиной кровати до утра, то нет никаких шансов узнать об этом.

Воздух на берегу был густой и влажный. Он еще некоторое время побродил по берегу, наблюдая, как опускается на землю голубоватый туман. Трижды обругал себя идиотом и наконец тихонько поскребся в дверь синей избушки.

Которая, к его невообразимому счастью, оказалась открытой.


Веснушек оказалось одиннадцать.

Арсений пересчитал их все, как и мечталось. А в остальном все сложилось совсем не так, как он предполагал.

По-другому. Но гораздо, гораздо лучше.

Майя заснула у него на плече, когда за окном уже начинала таять предутренняя дымка и небо на глазах из темно-синего, почти черного, превращалось в бледно-розовое.

Арсений задремал всего лишь на несколько минут и очень быстро проснулся.

Он считал веснушки у нее на лице, разглядывал тень от ресниц, поглаживал пальцами ее ладонь, похожую на крыло маленькой птицы, и целовал кончик косы, тихонько дремавший у него на животе, по-прежнему напоминающий змеиный хвост. Только змея эта оказалась ручной, домашней, уютной и прямо-таки родной...

И мысли, вплоть до самого этого утра сумбурные, беспорядочные, вдруг стали чистыми, ясными и какими-то светлыми.

Конечно же, теперь им друг без друга – никак.

И наверное, стоило потратить на ожидание целых тридцать лет жизни, испытать множество разочарований, наделать кучу ошибок ради того, чтобы, проснувшись однажды утром, увидеть рядом эти ресницы, и эту черную косу, и россыпь веснушек, и маленькую ладонь.

Тридцать лет – не такой уж долгий срок, когда впереди тебя ожидает такая награда. Хотя в глубине души все же и притаилась обида на судьбу, которая заставила его ждать так долго.

– Счастье мое, – шепнул он тихонько ее веснушкам и прикоснулся губами.

Пушистый котенок внутри зашевелился. Расправил хвост и моргнул глазом.

Конечно же, они поженятся. Что бы там ни говорил вредный мальчишка по имени Федька. Принц и принцесса из придуманной сказки должны быть вместе, рано или поздно он все равно это поймет. Арсений был уверен, что поймет, и не переживал по этому поводу.

Он теперь вообще ни по какому поводу не переживал, наслаждаясь блаженным спокойствием и абсолютной уверенностью в том, что теперь наконец-то все будет хорошо.

Майя легонько пошевелилась и нахмурила во сне брови.

– Все будет хорошо, – шепнул он и снова поцеловал ее в теплую сонную щеку.

Она открыла глаза. Увидела его, слегка удивленно спросила:

– Это... Это что, правда? На самом деле?

– На самом деле, – ответил он, улыбаясь, сразу же догадавшись, о чем она спрашивает.

– С ума сойти, – пробормотала она, переворачиваясь на спину. – А ведь ты мне с первого взгляда ужасно не понравился...

– И чем же я тебе так не понравился?

– Ну, не знаю. Ты был какой-то... лохматый. И сумасшедший. И в этих своих дурацких бриджах...

– Я и сейчас лохматый. И сумасшедший. Только не в бриджах. Я тебе теперь тоже не нравлюсь?

– Не нравишься. Причешись немедленно и перестань говорить глупости.

– У меня нет расчески. И я не умею говорить... умности.

– Ладно. Уговорил. Придется... Придется любить тебя лохматого вместе со всеми твоими глупостями... И с бриджами...

– Придется. Никуда теперь ты от меня не денешься. А я – от тебя... Майка, ты замуж за меня пойдешь? Знаешь, я ужасно хочу, чтоб ты пошла за меня замуж. С первой минуты...

– Не ври про первую минуту, пожалуйста.

– Ладно, – согласился он, снова целуя ее. – Не с первой. Пусть со второй... Пойдешь за меня замуж?

Она помолчала некоторое время, раздумывая. А потом спросила как-то слишком серьезно:

– А ты возьмешь меня... замуж?

– А почему это мне тебя не взять замуж? – удивился он, слегка встревоженный этим ее серьезным тоном. – Говорю же, я с первой... Тьфу, черт, со второй минуты об этом мечтаю...

– И теперь мечтаешь?

– И теперь мечтаю! Почему же мне теперь-то не мечтать?

– Потому что, – ответила она, почему-то отворачиваясь, и этим своим непонятным ответом его даже слегка разозлила.

– Потому что – это не ответ! Ты чего это со мной загадками разговариваешь, а? Май, я не люблю загадки!

– Прости. Я думала, что ты сам уже... все понял.

– Да что я понял-то? – сердито пробормотал Арсений.

– А то, что я... Не одна.

– Не одна? – Он ничего не понял. – Это как – не одна?

– А так! Не одна, и все!

– В смысле... уже замужем, что ли? – вдруг перепугался он и даже сел в кровати, подскочив от испуга.

– Да нет. Не замужем. Успокойся и... ложись обратно.

– Не хочу я ложиться! Ты скажи...

– Ложись, – терпеливо повторила она. – Ложись – и все узнаешь...

– Да что узнаю-то? – продолжал сердиться Арсений, послушно укладываясь обратно.

Она не ответила. Повернулась к нему лицом, взяла в руку его ладонь и положила под простыней себе на живот.

Арсений замер, вдруг поняв, что этот жест означает не требовательную ласку, что он не имеет ничего общего с тем желанием, которое уже просыпалось у него одновременно в груди и в самом низу живота.

Это было что-то другое...

Пугающее.

Ее лицо было близко. Она смотрела ему в глаза, и по выражению этих глаз ничего невозможно было понять.

Кожа под его ладонью была упругой и горячей. Он знал совершенно точно, что женится на ней в любом случае, что ничто теперь уже этому не помешает, что нет и не может быть на свете такой причины, которая бы разъединила две половинки одного целого.

Знал и все-таки чего-то боялся.

– Я ничего не понимаю... – начал было он, но она не дала договорить. Приложила палец к губам, шепнула:

– Тихо. Полежи спокойно. Еще немного. Несколько минут. И все поймешь. Только... закрой глаза, пожалуйста.

Он закрыл глаза и стал лежать спокойно, слегка поглаживая кончиками пальцев ее упругий и немножко круглый живот. И спустя буквально минуту вдруг почувствовал, как изнутри этого немножко круглого живота его ладони коснулось что-то живое.

Он вздрогнул от этого неожиданного прикосновения.

И сразу понял, что это было.

Семь лет назад он точно так же, лежа в постели рядом с женой, подолгу держал ладонь у нее на животе, с радостным томлением в груди ожидая этих прикосновений. А потом с блаженной улыбкой на лице пытался отгадать, что же это было.

Пяточка?

Ладошка?

А может быть, темечко?

В животе у Майи был ребенок.

Чужой ребенок. Не его. Ребенок от какого-то другого мужчины.

Так вот что она имела в виду, говоря, что она «не одна».

– Так, значит, ты... – начал было он и замолчал сразу, внезапно забыв все слова.

– Значит, я... – подтвердила Майя. – Странно, как это ты сам не понял. Он ведь уже большой.

– Кто... большой? – глухим голосом спросил Арсений.

– Живот, – тихо ответила она, отворачиваясь.

Потом они долго молчали. Он не видел ее лица, но чувствовал, что это лицо, такое дорогое, бесконечно любимое лицо, покрытое веснушками, сейчас мокрое от слез.

Знал, чувствовал, но ничего не мог с этим поделать.

Хотя по-прежнему ни секунды не сомневался в том, что ничто не помешает им теперь быть вместе. Ничто. Даже... это.

Просто ему нужно было к этому привыкнуть. Ему нужно было время – может быть, пять минут или десять – для того, чтобы сказать ей об этом, и чтобы в словах не прозвучало ни капли фальши. Он знал, что эту фальшь она никогда, ни за что в жизни потом не сможет ему простить...

Майя резко поднялась с кровати, утянув с собой простыню. Не оборачиваясь, поспешно схватила наброшенный на спинку стула шелковый халат и принялась одеваться.

В полной тишине было слышно, как за окном шелестят на ветру листья, а вдалеке резко и отрывисто, словно от боли, вскрикивает какая-то незнакомая птица.

Арсений подошел, взял ее за плечи и развернул к себе лицом. Плечи были напряженными, как будто неживыми, а по лицу текли две маленькие слезинки.

– Это ничего не меняет, – услышал он свой охрипший голос. – Слышишь? Ничего. Просто... Просто я сейчас не смогу. Не смогу сказать тебе об этом так... Так, как это надо сказать. Не плачь, прошу тебя. Дай мне время. Дай мне пять минут или десять... Прошу тебя...

– Хорошо, – сказала она, отстраняясь. – Я понимаю.

– Не плачь, – снова попросил он.

Майя села на кровать и вытерла слезы.

Ему нужно было побыть одному. Категорически необходимо было прожить эти пять или десять минут в полном одиночестве.

– Майя!

Она подняла на него свои черные глаза. И снова, в который раз уже, он так и не сумел понять, что же скрывает этот взгляд. Только лишь увидел в ее глазах свое отражение.

– Я сейчас уйду. Но ты жди меня, слышишь? Я уйду, но вернусь очень быстро. И ты не уходи никуда и ничего... Ничего плохого не думай. Просто дождись...

– Да. – Она рассеянно кивнула и снова сказала: – Я понимаю. Только можно, я не здесь тебя ждать буду? Я пойду посмотрю Федьку. Может, он проснулся...

Не дожидаясь его согласия, она поднялась, пригладила рукой спутавшиеся волосы, нашарила под кроватью шлепанцы и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

Арсений несколько минут стоял посреди комнаты, оглядывая предметы, которые казались почему-то не настоящими, нарисованными, потом быстро оделся и вышел вслед за ней. Майи уже не было – он заметил только, как мелькнул ее силуэт в окне домика, где спал, а может быть, уже успел проснуться Федор.

Узкая тропинка спускалась вниз, к Волге. Арсений помчался по этой тропинке почти бегом. Оказавшись на берегу, разделся и нырнул в холодную июньскую воду. Широко взмахивая руками, быстро отплыл от берега, чувствуя, как от энергичных движений согревается в воде тело, как начинает гулко стучать сердце, которое еще несколько минут назад, казалось, остановилось совсем и навсегда.

Он уплывал все дальше и дальше, стараясь полностью сосредоточиться на движениях и на дыхании, израсходовать как можно больше сил. Шумно вдыхал воздух и с каждым вдохом чувствовал, как в глубине души крепнет и разрастается настоящая, неистовая, почти сумасшедшая радость.

Надо же, он-то думал, что теперь их будет трое.

А оказалось – их будет четверо.

Настоящая большая семья.

И если родится дочка, она непременно будет похожей на Майю. И будет у нее точно такая же, густая и длинная, черная коса-змеюка.


Тихонько приоткрыв дверь, Майя на минуту застыла, прислушиваясь к звукам.

Федор, по всей видимости, еще спал, потому что никак не прореагировал на легкий скрип несмазанных петель. Осторожно разувшись, она прошла в комнату и опустилась на деревянную табуретку возле кровати. Поправила сползшее набок одеяло и улыбнулась, заметив, как Федька что-то недовольно пробурчал во сне.

И как теперь у них все сложится, интересно? И сложится ли?

Вот ведь угораздило влюбиться. Наверное, надо было держать себя в руках. Не поддаваться на провокации глупого сердца, которое готово было разлететься на мелкие осколки от этой любви.

Хотя что об этом рассуждать – поздно уже, влюбилась.

Причем влюбилась так, что даже страшно самой.

И этот страх гложет изнутри, и так жаль, что нельзя повернуть время вспять, изменить то, что изменить невозможно...

Поймет ли? Примет ли он ее? А если нет? Как жить-то дальше она будет?

– Господи, – прошептала она, – Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы он понял. Чтобы он принял. Потому что я ведь не смогу без него теперь. Ни дня не смогу без него...

Предчувствия были нехорошими. Еще вчера, там, в лесу, сходя с ума от его поцелуев, она вдруг поняла, что все будет совсем не так просто, как хотелось бы. Что-то должно было случиться. Что-то такое, что от них двоих совсем не зависит.

Судьба...

– Я не хочу такую судьбу, – снова прошептала она, сдерживая слезы. – Я хочу другую, счастливую. Я много глупостей наделала в жизни, знаю. Только ведь уже ничего не изменишь. Ничего не исправишь. А без него мне жить – как без воздуха. Разве смогу я без воздуха?..

– Майя, – раздался сонный голос Федора.

Она вздрогнула от испуга. Забыла совсем за своими горькими думами, что рядом с ней кто-то есть.

– Майя, ты что – плачешь?

– Нет. – Она улыбнулась и смахнула слезинку. – Соринка в глаз попала, вот и потекли слезы.

– Соринка? Дай я посмотрю.

– Ну посмотри. Только ты не увидишь, здесь темно.

Федор сел в кровати, приблизил лицо и уставился на нее, сосредоточенно изучая глаза. Хлопал черными ресницами, шевелил губами и казался ужасно смешным.

Она и его, Федьку, полюбить успела за это время. Так сильно успела полюбить, что и без него, наверное, почти как без воздуха...

– Да нет у тебя там никакой соринки! – нахмурился Федор, закончив «осмотр». – И не было!

– Не было? Откуда ты знаешь, что не было?

– Потому что вы, взрослые, все время так говорите, когда плачете. Что вам соринка в глаз попала.

– Интересно, – усмехнулась Майя, чувствуя, как сжимается сердце от нежности к такому опытному в жизненных делах Федьке. – И кто же из взрослых тебе говорил про соринку, когда плакал?

– Ну... – Федор смешно наморщил лоб. – Учительница в школе один раз плакала и говорила про соринку. Потом еще бабушка говорила про соринку, когда мама от нас ушла... Май, ты не плачь, ладно?

– Постараюсь, – пообещала она, и в ту же секунду по щеке потекла новая слеза.

– Ну вот. И верь после этого твоим обещаниям, – нахмурился Федор. Помолчал немного и сказал: – А я знаю, почему ты плачешь.

– Знаешь? – улыбнулась Майя. – Почему же?

– Из-за меня, – серьезно ответил он, отводя взгляд в сторону. – Из-за того, что я папе не разрешаю на тебе... жениться.

– Вот как? А я и не знала, что ты...

– Да нет. – Федор не дал ей договорить. – Ты не думай. Это я сначала... Тогда ты еще была нам чужая. А теперь... Теперь я разрешаю. Пожалуйста, женитесь, если хотите... Я совсем даже не против...

Он так смешно наморщил нос и выглядел таким серьезным и важным, что невозможно было удержаться и не всхлипнуть. Она всхлипнула, снова вытерла слезы и даже не смогла вымолвить ни слова в ответ. Просто сидела и смотрела на Федьку мокрыми от слез глазами и думала, что, может быть, и его тоже она скоро потеряет.

– Спасибо тебе, добрый Федька, – наконец сказала она, выдавив улыбку.

– Ну а теперь-то ты чего плачешь? Не плачь! Ну хочешь, я тебе подарю... Хочешь, я тебе подарю одну важную вещь?

– Какую такую важную вещь?

– Я подарю тебе мой талисман. Знаешь, он счастье приносит. Я всегда и везде ношу его с собой. Только ведь я и так уже счастливый. А ты вот плачешь, значит, не счастливая. Тебе он нужнее.

– А что за талисман?

– Сейчас, – кивнул он и нырнул под подушку. – Она у меня здесь лежит... Вот. Держи.

Майя протянула руку, и Федька вложил ей в ладонь свой талисман.

Талисман оказался большой перламутровой раковиной, от времени раскрошившейся по краю.

Вернее, половинкой раковины.

Она сразу узнала ее, эту половинку.

Она помнила ее с детства – почти идеальной овальной формы белую раковину с тонкими голубоватыми прожилками, покрытую тонким слоем блестящего перламутра, который играл на солнце, отливая всеми цветами радуги. Часто, зажмурившись, она прижимала эту половинку к уху и слушала шум морских волн, представляя себе живые картинки – как разбиваются эти волны о берег, как кружат над ними чайки, как отражается в них теплое солнце...

Сейчас на ладони у Майи лежала другая половинка.

Ту половинку раковины мама увезла с собой в Ялту. Она была ей очень дорога.

– Майя! Майя, ты чего? Что с тобой?

Она подняла глаза и увидела Федьку. С трудом вернулась в реальность и спросила чужим голосом:

– Откуда... Откуда у тебя это?

– Мне давно еще дед подарил. Сказал, что...

– Кто подарил?

– Да дед, говорю же! Майя, ты чего?

– Я... Я ничего. Я просто...

Она не знала, что сказать. Не знала, что ей теперь делать. И никак не могла поверить в то, что это возможно.

Но половинка раковины лежала у нее на ладони, тускло поблескивая в сумеречном утреннем свете.

И это была половинка той самой раковины.

Той самой, которую когда-то давно, двадцать пять лет назад, нашел на берегу Черного моря и подарил ее матери ее... отец.

Она быстро встала, вдруг осознав, что времени у нее совсем мало.

Нужно сделать так, чтобы Арсений ничего не узнал. Нужно успеть до его возвращения.

– Майя, ты куда?

– Я...

Она оглянулась на Федора. Не зная, что сказать, просто наклонилась, обняла его и потрепала взлохмаченные черные волосы.

«Так вот почему у него такие черные волосы, – мелькнула мысль. – У него и у его... отца».

– Спасибо тебе за подарок, Федька. Только я его не могу взять.

– Почему?

– Просто не могу и все. Это твой талисман, и он должен навсегда остаться у тебя.

– Возьми хотя бы на время!

– Нет. – Майя покачала головой. – Не могу. Да и не нужен он мне. Ты же видишь, я уже не плачу.

Федька, кажется, обиделся на нее за то, что она отказалась от его подарка.

Теперь это было уже не важно.

Она еще раз потрепала его по волосам. Наклонилась, поцеловала в щеку и быстро вышла.

У нее было очень мало времени. Арсений мог вернуться с минуты на минуту. Лучше с ним не встречаться. Лучше пусть он никогда не узнает о том, что...

Лихорадочно побросав вещи в сумку, она выбежала на улицу – как была, в халате и шлепанцах. Замерла на мгновение, о чем-то вспомнив, и вернулась. Буквально на секунду – для того, чтобы оставить на столе записку.

Ту самую, которую уже давно носила с собой в сумке. На всякий случай – если бы вдруг на мобильный позвонил Гоша и ей пришлось бы с ним объясняться.

Сейчас эта записка оказалась как раз кстати.

Она старалась не смотреть. Но взгляд все же зацепил две последние фразы, выведенные старательным ученическим почерком на тетрадном листе:


...Ты еще будешь счастлив. А я счастлива уже сейчас...


Добежав до шоссе, она взметнула вверх руку, увидев приближающийся издалека красный «жигуленок».

Машина, на ее счастье, остановилась. Водитель, пенсионер-дачник, окинул ее недоумевающим взглядом, но все же согласился подвезти до города.

Через несколько минут, когда они были уже далеко от турбазы, зазвонил в сумке мобильный телефон.

Нужно же было его отключить, рассеянно подумала Майя.

Телефон все звонил, а она сидела и не могла к нему притронуться даже для того, чтобы просто сбросить вызов.

Водитель «жигуленка» оказался не в меру разговорчивым. Майя почти не слушала, изредка рассеянно кивала, думая о своем. Когда телефон наконец замолчал, она достала его из сумки. Собралась уже нажать на красную клавишу, чтобы отключить, но потом передумала.

Отыскала в телефонной книге забытый номер Гоши, который когда-то знала наизусть. Услышала в трубке его почти незнакомый голос:

– Майя?

– Да, это я. Я просто хотела сказать тебе, что... согласна. Согласна выйти за тебя замуж. Ты меня слышишь?

* * *

– ...Предание гласит, что в очень давние времена из Мисхора была похищена старым разбойником и увезена в Стамбул черноглазая Арзи. О ней тосковали ее родители, ее жених и все односельчане...

Экскурсовод – средних лет женщина – увлеченно рассказывала столпившимся вокруг туристам легенду о девушке Арзи, превратившейся в Русалку. Туристы слушали, затаив дыхание, изредка перебивая женщину вопросами. Бронзовую фигурку Русалки, выходящей из воды с младенцем на руках, сквозь собравшуюся толпу разглядеть сейчас было невозможно.

В некотором отдалении застыли две женские фигуры. Одна из женщин – среднего роста и очень худенькая, с коротко подстриженными, густыми и темными волосами, в пестром сарафане с широкой юбкой чуть выше колен.

Другая, на вид ее ровесница, была чуть выше ростом и с совершенно иными пропорциями фигуры – она явно ждала ребенка.

Майя внимательно слушала экскурсовода, хотя всю эту историю давным-давно знала наизусть.

Вот уже три недели она жила в Ялте. В однокомнатной квартире в самом центре города им вдвоем с матерью было совсем не тесно. Анна Андреевна с утра уходила на работу в местный краеведческий музей и возвращалась уже вечером. Майя за это время успевала переделать все домашние дела, так что вечер у них всегда оставался свободным. За эти три недели они успели осмотреть все ялтинские достопримечательности. Ласточкино гнездо – удивительный, необыкновенно прекрасный замок, стоящий над морем, на самом краю обрыва, действительно очень был похож на большое каменное гнездо. Большой Ливадийский дворец, прилегающий к нему парк и ялтинскую набережную, которая находилась совсем неподалеку от дома. Отсюда можно было наблюдать проплывающие мимо белоснежные трехпалубные лайнеры, а вечером любоваться многоцветьем красок закатного неба.

В Мисхор они выбрались первый раз.

– Сейчас ты ее увидишь, – тихо сказала Анна Андреевна. – Я все эти экскурсии наизусть знаю. Вот сейчас она скажет про скульптора, и они все дружно пойдут обратно в автобус.

Майя улыбнулась. Она догадывалась, что мать часто сюда приезжает. Хотя про свои поездки та не говорила ей ни слова.

– ...Скульптура «Русалка» и фонтан Арзи выполнены в начале прошлого века по проекту известного эстонского скульптора, академика Петербургской академии художеств Адамсона... А теперь, уважаемые отдыхающие, давайте продолжим нашу экскурсию по городу...

Толпа людей расступилась и нестройной вереницей потянулась к стоящему неподалеку фирменному автобусу. И Майя наконец увидела ее – бронзовую Русалку, выходящую из моря с младенцем на руках.

Девушку Арзи, чья судьба так странно спустя много веков переплелась с судьбой Майи и ее матери.

Вылитая из бронзы фигура отливала на солнце блестящей рыжиной. Русалка выходила из воды, одной рукой прижимая к себе младенца, а другой опираясь о камень, гладкий и скользкий, позеленевший от времени. Пухлый младенец с волнистыми волосами выглядел немного испуганным. Двумя руками он крепко обнимал Русалку за шею.

– Мама, скажи, – задумчиво произнесла Майя. – Ты веришь в то, что все это было на самом деле? Девушка Арзи, ее возлюбленный... Этот фонтан...

– Не знаю, – улыбнулась в ответ мать. – Молодая была – верила. А сейчас...

– Да перестань! Ты и сейчас не старая! Сорок шесть лет – разве это старость? – спросила Майя почти с возмущением. – Может быть, для кого-то... Но не для тебя! Ты даже и на сорок не выглядишь. Скорее на тридцать с хвостиком... В волосах – ни сединки, а фигура! Я по сравнению с тобой – настоящая... корова!

Мать в ответ рассмеялась:

– Корова! Посмотрела бы ты на меня, когда я тебя носила! Если ты корова, то я была... целых три коровы! А сорок шесть, может быть, ты права, еще и не старость. Только знаешь, мне иногда кажется, что на самом деле я живу уже гораздо дольше...

«Двадцать длинных, нескончаемых жизней, двадцать мучительных казней, каждую из которых пришлось пережить, перетерпеть до самой последней ее капли и все-таки снова остаться живой, и снова – без тебя...» – сразу же вспомнила Майя слова, записанные в дневнике рукой матери.

– Это только кажется, – сказала она, в глубине души не очень-то веря в свои слова. Потому что и сама за эти две недели, кажется, уже успела прожить целую жизнь. – На самом деле все может измениться...

– Перестань, дочка. Я совсем не хочу, чтобы что-то менялось. Меня все устраивает в этой жизни. Эти несколько лет я скучала без тебя, а теперь, когда ты рядом, когда скоро у меня появится внук или внучка... Ну скажи, о чем еще можно мечтать?

– Значит... – Майя наконец сумела отвести взгляд от скульптуры и прямо посмотрела в глаза матери: – Значит, все проходит?

– Все проходит, – ответила она с грустной улыбкой. – Все. И даже это...

– Что-то я тебе не верю, – пробормотала Майя, к своему удивлению, ощутив, как где-то на самом дне души шевельнулась обида.

– Не веришь, потому что молодая еще. И это, наверное, хорошо, что ты мне не веришь... Так и должно быть...

Они помолчали некоторое время, глядя на раскинувшееся у ног сине-зеленое море. Где-то вдалеке играл оркестр. Мелодия казалась знакомой.

– Музыка из моей юности. Давно, в начале восьмидесятых, была очень популярной... Тогда...

– Мама, – нерешительно начала Майя. – Я все хотела у тебя спросить... А что было потом?

– Потом? – рассеянно переспросила Анна Андреевна и растянула губы в усталой улыбке, сразу догадавшись, о чем спрашивает дочь. – Да ничего, можно сказать, и не было.

– Ничего? Или все-таки... Послушай, ну расскажи мне. Я должна знать. Ведь я тоже имею к этой истории какое-то... отношение.

– Хорошо. Я расскажу тебе. Хотя и рассказывать в общем-то нечего. Мы больше не встретились. Но некоторое время переписывались.

– Переписывались?

– То есть переписывались – это я не совсем правильно сказала... Твой отец вместе с семьей тогда жил в Воронеже. Когда мы с ним познакомились, он учился в институте. Ему двадцать пять было, как и тебе сейчас... Последний курс оканчивал. А раньше после института было распределение. Всех бывших студентов отправляли на работу по разным уголкам страны. Туда, где необходимы были молодые специалисты. Чаще всего распределяли в деревни, а его отправили в город. В наш город...

Не знаю, как он нашел мой адрес. Хотя, наверное, через адресное бюро сделать это было несложно. Он нашел мой адрес и... написал мне.

– А ты?

– А я... Я ему не ответила.

– Но почему, мама?!

– У него была семья. Жена и маленький сын. Я не имела права...

– Не имела права – на что? На то, чтобы просто с ним переписываться?

– Вообще ни на что не имела права. Да он знал, что я ему не отвечу. Даже и не рассчитывал, кажется, на это. Но продолжал писать. Долго, почти шесть лет.

– А потом?

– А потом... перестал.

– И все?

– И все, – устало улыбнулась в ответ мать. – А ты как думала?

Майя вздохнула:

– Не знаю. Мне казалось, когда два человека так сильно...

– Да перестань. Жизнь есть жизнь, и никуда ты от этого не денешься...

– Да, – эхом отозвалась Майя. – Жизнь есть жизнь. Наверное, ты права. А знаешь, мама, у меня тоже есть история, которую я должна тебе рассказать.

Мать кивнула в ответ:

– Я знала. Вернее, догадывалась. Только спросить у тебя не решалась. Ведь у твоего ребенка есть отец...

– Есть, как же ему не быть, – нахмурилась в ответ Майя. – Знаешь, я даже замуж за него, за этого отца, собиралась выйти. С горя. Правда, потом передумала и взяла билет на поезд, уехала к тебе как раз в тот день, когда мы в загс собирались. Только эта история, которую я тебе рассказать должна... Она не про него. Совсем про другого человека, мама.

– Не про него? Но тогда кто же он, этот человек?

– Он...


Сказать об этом оказалось чертовски трудно. За прошедшие три недели Майя сотни раз представляла себе этот разговор и вплоть до последней секунды думала, что готова к нему.

Оказалось – совсем не готова.

– Мам, – нахмурившись и отведя взгляд в сторону, тихо сказала она, – это... это мексиканские страсти какие-то, ей-богу. Никогда не думала, что такое может случиться со мной...

– Какие именно мексиканские страсти? Их ведь много. Потеря памяти, например, или...

– Уж лучше бы потеря памяти, мам! Правда, лучше, чем такое. В общем, я в него влюбилась и даже... даже переспала с ним. Один раз. Извини за прямоту. А потом только... Потом только узнала, что он и есть тот самый... Тот самый... В общем, мой брат! – выпалила на одном дыхании Майя и быстро пошла вперед, удаляясь от бронзовой фигуры, торопливо стуча каблуками по растрескавшемуся асфальту.

Остановилась, поджидая мать, ругая себя за несдержанность.

– Прости, мам. Я тебя не виню. Глупо как-то все получилось...

– Подожди, Майка. Я ничего не понимаю, совсем ничего... Ты хочешь сказать, что этот человек... которого ты полюбила... оказался сыном...

– Сыном моего отца. Именно это я и хочу тебе сказать, – горько усмехнулась Майя. – Вот такие пироги с картошкой. Если бы я сразу узнала...

– Но как? Как ты об этом узнала?

– Я видела ту самую половинку раковины... Другую половинку. У Арсения есть сын, Федор. Эта половинка была у него. Он сказал, что она досталась ему от деда... Ну что ты так смотришь? С тем дедом, который со стороны матери, он вообще не общается. Вот и получается, что...

– Подожди, Майка. Не торопись. Расскажи мне все по порядку...

– Да что рассказывать-то? Разве такое расскажешь? Тебе ли не знать, как это бывает... Как это бывает, когда смотришь на человека и понимаешь, что без этого человека ты жить не сможешь... Дышать не сможешь... И тут вдруг такое...

– А он?

– Что – он?

– Он без тебя тоже не мог... дышать?

– Да какая разница, мог или не мог! – вспылила Майя. – Ну скажи, какая теперь разница?!

Некоторое время они молчали, глядя друг на друга, и Майя чувствовала, что сейчас расплачется от обиды. Нет, не таким она представляла себе этот разговор...

– Большая разница, – наконец услышала она голос матери. Тихий, едва различимый сквозь близкий шум набегающих волн, и почти незнакомый. – Понимаешь, все дело в том, что сына твоего отца... зовут совсем не Арсений.

– Как это... Как это – не Арсений?

– А так. Не Арсений. Его зовут Дмитрий. Дмитрий Жидков. А другого сына, насколько я знаю, у него никогда не было...

Четыре месяца спустя

Теплый луч скользнул на подушку из приоткрытого окна и замер на ней крошечным солнечным зайчиком. Сквозь некрепкий утренний сон Майя почувствовала, как он прикоснулся к щеке, и открыла глаза.

Октябрь выдался теплым, сухим и светлым. Бархатный сезон в Ялте затянулся, море до сих пор было теплым и синим. Зеленые кипарисы за окном казались живыми персонажами из сказки, и даже не верилось, что где-то там, в средней полосе России, листья на деревьях пожелтевшие, что холодный ветер срывает их, бросая на мокрую, залитую осенними дождями землю.

Наверное, она уже никогда туда не вернется.

Так и останется жить в Ялте, у моря, вместе с мамой и с Яськой.

В этот солнечный октябрьский день Яське, самому главному человеку в жизни, исполнилось ровно пять дней. Сейчас уже трудно было даже представить себе, что пять дней назад Яськи не было, а был только «живот», с которым Майя привыкла разговаривать.

Теперь живота не было. Зато была Яська, которая лежала рядом, в собственной кроватке, и мирно спала, изредка хмурясь во сне и чему-то неясно улыбаясь.

Первое время Майя все никак не могла привыкнуть к тому, что в животе теперь никто не шевелится. Иногда даже пугалась, забывая о том, что живот ее перестал быть домом для Яськи и превратился теперь в обыкновенный живот, точно такой же, как у всех людей, и нет в нем больше ничего, кроме банальных человеческих внутренностей.

Даже как-то грустно от этого было и немного жалко свой живот, который стал теперь совершенно обыкновенным и с которым уже нельзя было разговаривать. Грустно, но в то же время и радостно, потому что теперь она могла разговаривать с Яськой непосредственно, могла видеть ее и держать на руках.

И это такое счастье, которое даже представить себе раньше было невозможно.

По ночам Яська, оказавшаяся, по всей видимости, уникальным ребенком, спокойно спала и ни разу не просыпалась. Только ближе к утру, часам к шести, начинала тихонько кряхтеть в своей кровати, требуя, чтоб ее покормили.

Прижимая к себе по утрам сонную и теплую, завернутую в пеленки кряхтящую Яську, Майя чувствовала, что соскучилась по Яське так, как будто не видела ее по меньшей мере целый месяц.

Яська родилась длинноволосой брюнеткой. Волосы были – хоть сейчас косу заплетай. Глаза – пока еще мутного младенческого цвета – обещали вскоре потемнеть и превратиться в цыганские очи. Она уже сейчас была настоящей красавицей. И родилась совсем не красной и не сморщенной, какими рождаются большинство детей. Даже врачи и акушерки заметили это. Хотя, Майя подозревала, что врачи и акушерки каждой мамочке сообщали, что дочка у нее родилась необыкновенной красавицей и что таких красавиц за все время своей работы они и не припомнят.

Над мутными Яськиными глазками были аккуратно нарисованы две темненькие бровки – не черные пока еще, но и не белесые, как у остальных малышей, которых довелось Майе увидеть в родильном отделении. И ресницы у Яськи были темнее и длиннее, чем у остальных.

В общем, девочка оказалась красавицей и умницей. Просто необыкновенным, уникальным ребенком...

Правда, сама она еще пока об этом не знала.

Яська стала Яськой четыре дня назад, а до этого целые сутки жила на свете безымянным ребенком. На следующий день после родов Майя и Анна Андреевна устроили небольшой семейный совет по мобильному телефону, на котором единогласно решили, что это имя девочке прекрасно подойдет. Имя предложила мама, и Майя сразу согласилась, потому что оно ей очень понравилось.

Этот пятый день в родильном доме был последним. Девочка родилась абсолютно здоровой, доношенной, без всяких патологий, поэтому никаких причин задерживаться в больнице не было. Да и сама Майя чувствовала себя прекрасно, очень быстро, буквально на следующий день, оправившись от родов, которые, кстати, оказались для нее не таким уж и страшным испытанием, как она себе это представляла.

Да, боль была, но вполне терпимая, и она даже не закричала ни разу. А уже потом, когда крошечную Яську на несколько секунд приложили к ее груди, она удивленно спросила у акушерки:

– И это – все?

Акушерка в ответ улыбнулась и сказала что-то насчет болевого порога, который у Майи оказался низким.

Или, наоборот, высоким?

Она сейчас уже не помнила.

А вот эту первую секунду, когда приложили к ее груди крохотную Яську, и слова врача: «Ну вот и все, у вас девочка!» – точно знала, что запомнит на долгие годы.

На всю оставшуюся жизнь.

Сейчас Яська спала, но уже начинала потихоньку ворочаться во сне и покряхтывать, выказывая первые признаки голода.

Поднявшись со своей постели, Майя склонилась над кроваткой и принялась разглядывать дочку. Глядя на крохотное личико, не верилось, что когда-нибудь Яська вырастет, превратится во взрослую девушку, в женщину. Станет когда-нибудь матерью, приобретет профессию – будет, например, врачом или адвокатом. А может быть, архитектором.

Словно почувствовав ее взгляд, Яська закряхтела громче, наморщила крохотный лоб и слабенько запищала.

– Ну иди сюда, мой золотой архитектор, – улыбнулась Майя, поднимая ее из кроватки. – Мой самый голодный на свете будущий адвокат... И пеленки у адвоката мокрые, вот беда-то... Ну ничего, сейчас мы тебе пеленки поменяем, будешь опять сухой...

Она развернула Яську, которая сразу же забрыкала ножками, замахала крохотными ручками и запищала еще громче тоненьким голоском. Не удержавшись, поцеловала ее в одну пятку, потом в другую, припомнила глупую примету о том, что нельзя целовать младенцев в пятки, засмеялась и снова эти пятки расцеловала.

Вокруг пухлой Яськиной ножки был обмотан медицинский бинт с болтающимся куском коричневой клеенки, на котором шариковой ручкой было написано, что Яська – ее дочка, что она девочка и что родилась она двенадцатого октября.

Первая семейная реликвия.

Когда-нибудь Яська подрастет, и они вместе, вдвоем, будут разглядывать этот смешной кусок клеенки, на котором написано, что Яська – девочка.

Вдвоем...

Сердце кольнуло ледяными иголками прочно обосновавшейся в самой его глубине не утихающей боли.

«А ведь все могло быть иначе», – в сотый, в тысячный раз подумала Майя. Все могло быть совсем по-другому, если бы тогда, четыре месяца назад, она не сбежала бы от Арсения, поддавшись испугу, а дождалась бы его и просто с ним поговорила... Если бы подумала хорошенько и вспомнила Федькины рассказы про «дядь Митькиного папу», который возился с ним столько, что стал почти родным дедом и называть его дедом уже вошло в привычку... Если бы вовремя сообразила...

Если бы не оставила, убегая, ту дурацкую записку, из-за которой, наверное, Арсений и не стал ее искать и даже звонить ей не стал, чтобы что-то выяснить.

Выяснять было нечего. Она очень старалась, когда писала эту записку, сделать так, чтобы все было понятно. Только ведь он не знает, что эти понятные слова были адресованы совсем другому человеку... Не знает и теперь уже никогда не узнает.

Больно, обидно. А ничего уже не поделаешь. Ничего не изменишь.

Она пыталась изменить – не вышло.

В тот день, когда стало очевидным недоразумение с половинкой перламутровой раковины, она, отыскав на улице первый попавшийся телефонный автомат, сразу же позвонила Арсению.

Только он и слушать ее не стал.

Перебил, не дав возможности закончить фразу, пожелал большого счастья и бросил трубку.

Второй раз Майя звонить не стала, вдруг отчетливо осознав, что человек по большому счету над своей судьбой не имеет никакой власти. Как она, судьба, решит – так и будет. Можно сопротивляться сколько угодно, можно кричать и топать ногами, можно даже попытаться пожаловаться на свою судьбу в какие-нибудь высшие инстанции... Толку от всего этого не будет никакого.

Значит, просто не судьба им быть вместе. И может быть, у всех женщин в их семье на роду написана разлука с любимым. Кто знает, что ждет впереди маленькую Яську?

Глупо, конечно, было думать об этом сейчас, когда Яська еще совсем крошечная. И все-таки не думать не получалось. Нет, ужасно не хотелось, чтобы она повторила судьбу своей матери и бабушки. Если бы только она могла изменить эту судьбу! Да что толку об этом рассуждать?

Тем более сейчас, когда Яська – всего лишь маленький и уютный розовый комочек.

Три килограмма чистого счастья, заснувшего у нее на руках.

Осторожно, стараясь не потревожить, она переложила маленький сверток обратно в кроватку и посмотрела на дисплей лежащего на прикроватной тумбочке мобильного телефона. В десять – выписка. Через три часа их с Яськой возле входа будет встречать мама. Наверняка с огромным букетом цветов, счастливая от того, что стала бабушкой.

Только мама... А больше никто.

Нахмурившись, Майя строго приказала себе больше об этом не думать. И что это с ней, в самом деле? Как будто бы еще с первых дней беременности она не знала о том, что встречать ее из роддома будет только мама! Как будто бы не была к этому готова! И что, в самом деле, в этом такого страшного? Ну и пусть всех остальных женщин с новорожденными детьми встречают мужья! Ее маму, кстати, тоже никакой муж не встречал. И что, от этого Майя выросла несчастной? Больной? Или еще какой-нибудь... не такой?

Вот и Яська у нее вырастет – счастливой и вполне такой, как надо!

А думать о том, о чем думать категорически нельзя, она больше не будет. Ни к чему портить себе настроение в такой счастливый день.

На помощь в борьбе с ненужными мыслями вовремя пришел мобильный телефон. Завибрировал на тумбочке, начав энергично продвигаться к самому ее краю. На дисплее высвечивался домашний номер.

– Привет, мамкин! – тихо сказала Майя, выходя из палаты и осторожно прикрывая за собой дверь.

– Как там ваши дела? – привычно поинтересовалась мать. Этот вопрос она задавала каждый раз, когда звонила. А звонила она по восемь – десять раз в день.

– У нас все отлично. Вечером взвешивались. Оказалось, наели еще пятьдесят граммов веса. А в остальном все по-прежнему. Едим и спим, как и полагается.

– Ну вот и молодцы. А я по вам ужасно соскучилась. Не дождусь, когда увижу!

– Ну ты уж потерпи немного, – улыбнулась Майя. – Осталось-то всего ничего, три часа каких-то. Мы тебе еще надоесть успеем!

– Ну что ты, не говори глупости! Май, я вот что звоню: не знаю, какую ленту купить-то?

– Розовую, – удивилась в ответ Майя. – Мам, ты чего? Забыла, что ли, что Яська девочка? Девочкам розовые ленты покупать надо, не голубые же!

– Да я не про это! – немного сердито пробормотала в трубку мать. – Не про цвет! Цвет-то понятно, что розовый! Ты мне скажи, капроновую или атласную? Капроновая вроде бы попышнее будет выглядеть... Но атласная как-то благороднее...

Майя не смогла удержаться от смеха:

– Чудо ты человек, вот проблему-то придумала! Ну покупай атласную, если она благороднее... Пусть Яська у нас будет благородной...

– Да вот и я думаю, – серьезно ответила Анна Андреевна. – Пожалуй, атласную куплю... Хотя и капроновую куплю тоже! Пусть две будет! На выписку возьму атласную, а капроновая тоже пригодится, на прогулку или к врачу сходить...

– Ага! – весело поддержала Майя. – Или банты Яське завязывать, когда она в школу пойдет! Да и внукам сгодится! Мам, ты у меня такая продуманная!

– Да ну тебя, – обиделась мать. – Хохочешь... Ладно, до встречи. Еще наговориться успеем.

– До встречи, мам. Я тебя, кстати, люблю...

– И я тебя, дочка.

Майя положила телефон на тумбочку и снова загрустила.

Нет, невозможно было отделаться от этих мыслей, как ни пытайся. Как будто кто-то установил в голове пластинку, и эта чертова пластинка заела на одном месте: все могло бы быть по-другому, все могло бы быть по-другому, все могло бы...

Заглянувшая в палату, чтобы забрать грязные пеленки, медсестра задержалась ненадолго, в подробностях объяснив Майе, как надо купать новорожденную Яську, как ее кормить и как обрабатывать складочки, чтобы не было потницы. Майя внимательно слушала, хотя и сама давным-давно все это знала, на протяжении долгих месяцев беременности проштудировав массу специальной литературы на тему ухода за ребенком.

Оставшееся время ушло на то, чтобы привести себя в порядок. Майя вымыла волосы, которые за пять дней, проведенных здесь, стали тусклыми. Почти полтора часа ушло на то, чтобы высушить их феном и заплести в косу. Потом проснулась Яська, снова мокрая и снова голодная.

Время пролетело незаметно: не успела Майя сложить в пакет свои вещи, как дверь палаты открылась и вошла медсестра, чтобы забрать Яську.

– Сейчас мы ее нарядим, – с улыбкой принимая на руки тугой кулек, пообещала она. – Ваша бабушка принесла такие великолепные наряды! И розовый конверт в кружевах, и атласную ленточку... Красавица будет девочка! А вы зайдите в ординаторскую, заберите документы на выписку и еще в регистратуре печать поставьте... А потом спускайтесь вниз, на первый этаж...

Майя кивнула, с легким чувством ревности провожая взглядом Яську, которая спокойно и беззаботно спала на руках у чужой тети, как будто эта тетя была ей родная.

Закончив с бумажными делами, она спустилась вниз, в специальную комнату, где на большом столе для пеленания уже лежала готовенькая Яська.

В белом ажурном чепчике, который выглядывал из-под теплой, надетой поверх него розовой шапочки, завернутая в атласный розовый конверт, перевязанный атласной розовой лентой.

Яська получилась – просто загляденье.

«Молодец мама!» – подумала Майя, протягивая руки к дочери.

– Нет-нет, мамочка, – с улыбкой остановила медсестра. – Вашу Яську я сама понесу и передам ее в руки папочке. Так полагается. А у вас руки должны быть свободными, чтоб цветы принимать и поздравления...

– У нас только... бабушка, – пробормотала, смутившись, Майя и распахнула дверь, пропуская вперед медсестру с розовым конвертом в руках.

Она сразу видела маму. Как и ожидала, с огромным букетом цветов. И уже протянула руки, чтобы принять эти цветы, но вдруг застыла, понимая, что, кроме мамы, их с Яськой встречает целая толпа людей...

Она зажмурилась и снова открыла глаза.

Ничего не изменилось.

Рядом с мамой стоял, широко улыбаясь, Дима.

Рядом с Димой стояла и тоже улыбалась Ася. Сквозь прозрачную кофточку было видно, что живот у Аси немножко, едва заметно, округлился.

Справа от мамы стоял и улыбался незнакомый мужчина. Высокий, с копной густых, рано поседевших волос. Мужчину держал за большую ладонь улыбающийся Федька. Под мышкой у Федьки улыбался, высунув ярко-красный тряпичный язык, желтый игрушечный пес.

А рядом с Федькой стоял и держал еще один огромный букет цветов в руках Арсений.

Стоял и тоже улыбался...

Они все стояли рядом, и все чему-то улыбались, а Майя смотрела на них и понимала, что улыбнуться в ответ не может, а может только расплакаться.

– Ну что же вы, папочка? – раздался веселый голос медсестры. – Вручайте свои цветочки и забирайте дочку! Долго еще, что ли, мне ее на руках держать прикажете?

Арсений, немного смущаясь, шагнул к Майе и неловко сунул букет ей в руки. Потом обернулся к медсестре и принял у нее розовый конверт.

Вокруг было тихо, поэтому все услышали, как он прошептал, наклонившись к конверту:

– Ну, привет, моя дорогая Яська. Я – твой папка...

И после этого все дружно заговорили.

– Пап, дай посмотреть на сестренку! – заканючил Федор, дергая Арсения за полу пиджака.

– Ну-ка, на кого там похожа моя племянница? – пробасил Дима, медвежьей походкой дотопал до Арсения и склонился над конвертом.

Смущенно улыбаясь, подошла к конверту и Ася. Потом вернулась к Майе, обняла ее и прошептала на ухо:

– Поздравляю тебя, моя хорошая! А у нас с Димой, представляешь, будут двойняшки...

Следом за Асей к Майе подошел незнакомый мужчина.

Майя догадывалась, кто это был, но все еще не могла поверить.

– А я – Яськин дедушка.

Она кивнула, глотая слезы:

– Вы... То есть я хотела сказать...

– Никаких «то есть»! – улыбнулся мужчина. – Можешь называть меня просто дядей Сашей. У нас с тобой еще будет время, чтобы познакомиться поближе. Вот тогда и решим, как друг друга называть...

Майя снова кивнула, по-прежнему не в силах поверить в то, что такое нестерпимое, немыслимое, невероятное счастье вдруг свалилось на ее голову.

Подошла мама. Наклонилась, тихо сказала:

– Это я все устроила. Не будешь ругаться?

Ужасно хотелось плакать. Но Майя держалась. Не расплакалась даже в тот момент, когда подошел Арсений, когда поцеловал ее в макушку и шепнул на ухо:

– Я знал, что она на тебя будет похожа.

Они все дружно направились к выходу. Улыбающаяся медсестра прощалась, традиционно выражая надежду вскоре увидеть их здесь снова, а напоследок спросила:

– Вы мне скажите, как у вашей Яськи полное имя-то? Яна?

Майя уже собралась ответить, но Арсений ее опередил:

– Нет, не Яна. Полное имя у нашей Яськи – Ярослава. Понимаете, в нашей семье такая традиция – давать детям старые русские имена! Меня Арсением зовут, сына нашего – Федором, а теперь вот и дочку зовут... Ярославой...

– У нас даже кота зовут Сидором! – важно добавил Федор, и медсестра в ответ рассмеялась.


А Майя все-таки не выдержала.

Уткнулась носом Арсению в плечо и разревелась от счастья.


home | my bookshelf | | Волчья ягода |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу