Book: Черная стрела



Черная стрела

Роберт Льюис Стивенсон

Черная стрела

Пролог

Джон Мщу-за-всех

Как-то раз после полудня поздней весной колокол на башне Тэнстоллского замка Мот зазвонил в неурочное время. Повсюду, в лесу и в полях, раскинувшихся вдоль реки, люди побросали работу и кинулись навстречу звону: собрались бедняки-крестьяне и в деревушке Тэнстолл; они с удивлением прислушивались к колоколу.

В те времена – в царствование старого короля Генриха VI[1] – деревушка Тэнстолл имела почти такой же вид, как теперь. По длинной зеленой долине, спускающейся к реке, было разбросано десятка два домов, построенных из тяжелых дубовых бревен. Дорога шла через мост, потом поднималась на противоположный берег, терялась в лесных зарослях, доходила до замка Мот и шла дальше, к аббатству Холивуд. Перед деревней, на склоне холма, стояла церковь, окруженная тисовыми деревьями. А кругом, куда ни кинешь взор, тянулись леса, над которыми возвышались вершины зеленых вязов и начинающих зеленеть дубов. Возле самого моста на бугре стоял каменный крест; здесь собралась кучка людей – шестеро женщин и долговязый малый в длинной красной рубахе; они спорили о том, что может означать звон колокола. Полчаса назад через деревню проскакал гонец; у харчевни он выпил кружку эля, не слезая с лошади, – так он торопился; но он и сам ничего не знал, он вез запечатанные письма сэра Дэниэла Брэкли сэру Оливеру Отсу – священнику, который управлял замком Мот, пока хозяин был в отъезде.

Внезапно раздался стук копыт; из леса выехал юный мастер[2] Ричард Шелтон, воспитанник сэра Дэниэла, и проскакал по гулкому мосту. Он-то уж наверняка знает, что случилось; его окликнули и попросили объяснить. Он охотно остановился. Это был загорелый сероглазый юноша лет восемнадцати, в куртке из оленьей кожи с черным бархатным воротником; на голове у него был зеленый капюшон, за плечами висел стальной арбалет. Гонец, как оказалось, привез важные известия. Предстоит битва. Сэр Дэниэл прислал приказ собрать всех мужчин, способных натягивать лук или носить алебарду, и гнать их как можно скорее в Каттли, а всем, кто ослушается, он грозит своим гневом; но о том, с кем и где придется сражаться, Дик не знал ничего. Скоро явится сюда сам сэр Оливер, а Беннет Хэтч уже вооружается, потому что вести отряд поручено ему.

– Война – разорение нашей доброй страны, – сказала одна из женщин. – Когда бароны воюют, крестьяне едят траву и корни.

– Нет, – возразил Дик. – Всякий, кто пойдет, будет получать по шести пенсов в день, а лучники – по двенадцати.

– Если они будут живы, – ответила женщина, – это неплохо. А что, если их убьют?

– Умереть за своего законного господина – лучшая смерть на свете, – сказал Дик.

– Он мне не господин, – сказал малый в красной рубахе. – Я стоял за Уэлсингэмов; мы все, живущие здесь, на Брайерлайской дороге, стояли за Уэлсингэмов до Сретения в позапрошлом году. А теперь я должен стоять за Брэкли! И все по закону! Разве это правильно? Что мне этот сэр Дэниэл? Что мне этот сэр Оливер, который больше смыслит в законах, чем в честности? У меня есть один законный господин – несчастный король Гарри Шестой,[3] – благослови его бог, – бедняга, не умеющий отличить правую руку от левой.

– Скверный у тебя язык, приятель, – ответил Дик. – Ты позоришь разом и своего славного господина, и его милость короля. Но король Гарри – хвала святым! – снова в добром разуме и скоро восстановит мир. Какой ты смелый, когда сэр Дэниэл не слышит тебя! Но я не доносчик. И довольно об этом!

– Я вам зла не желаю, мастер Ричард, – проговорил крестьянин. – Вы еще мальчик. А вот вырастете и увидите, что карманы ваши пусты. Больше я ничего не скажу. Да помогут святые соседям сэра Дэниэла и да защитит Богородица его воспитанников!

– Клипсби! – сказал Ричард. – Честь моя не позволяет мне слушать такие речи. Сэр Дэниэл – мой добрый господин и мой опекун.

– Ну, если так, – сказал Клипсби, – я вам задам загадку. На чьей стороне сэр Дэниэл?

– Не знаю, – ответил Дик и слегка покраснел, потому что его опекун в это смутное время беспрестанно переходил с одной стороны на другую, и после каждой измены богатства его увеличивались.

– Никто этого не знает, – сказал Клипсби. – Он ложится спать сторонником Ланкастера, а просыпается сторонником Йорка.

На мосту раздался стук железных подков; обернувшись, они увидели скачущего верхом Беннета Хэтча. Это был смуглый седеющий мужчина с тяжелой рукой и суровым лицом, вооруженный копьем и мечом, в стальном шлеме и кожаной куртке. Он был большой человек в тех краях – правая рука сэра Дэниэла в мирное и военное время, а сейчас, по приказу своего господина, – начальник отряда в сто воинов.

– Клипсби, – крикнул он, – отправляйся в замок Мот и пошли туда всех бездельников! Оружейник выдаст тебе кольчугу и шлем. Мы должны двинуться в путь до вечернего звона. Смотри же: того, кто последним явится на сбор, сэр Дэниэл накажет. Помни об этом! Я знаю, какой ты мошенник!.. Нэнс, – прибавил он, обращаясь к одной из женщин, – старик Эппньярд в деревне?

– Нет, – ответила женщина. – Он в поле.

Люди разошлись. Клипсби лениво побрел через мост, а Беннет и юный Шелтон поехали вместе вверх по дороге через деревню, мимо церкви.

– Поглядим на старого ворчуна, – сказал Беннет. – Он будет так длинно восхвалять Гарри Пятого,[4] что, слушая его болтовню, успеешь подковать лошадь. И все оттого, что он воевал с французами!

Дом, к которому они направлялись, стоял в самом конце деревни, среди кустов сирени; с трех сторон его огибали луга, тянувшиеся до опушки леса.

Хэтч спрыгнул с коня, закинул уздечку на забор и вместе с Диком пошел в поле, где старый солдат, стоя по колена в капусте, рыл землю и время от времени запевал надтреснутым голосом начало какой-то песни. Вся одежда его была кожаная, только капюшон и воротник были сделаны из черной байки и завязаны красными тесемками; лицо его и цветом и морщинами напоминало скорлупу грецкого ореха, но его старые серые глаза были еще ясны и видели хорошо. То ли он был глуховат, то ли считал недостойным старого стрелка, участвовавшего в битве при Азенкуре,[5] обращать внимание на всякие мелочи, но ни громкие призывы набата, ни появление Беннета с мальчиком не сдвинули его с места. Он продолжал упрямо копать землю, напевая очень тонким, скрипучим голосом:

Леди, леди, умоляю,

Пожалей меня.

– Ник Эппльярд, – сказал Хэтч, – сэр Оливер шлет тебе привет и просит немедленно принять начальство над замком Мот.

Старик поднял голову.

– Благослови вас бог, господа! – проговорил он насмешливо. – А куда отправляется мастер Хэтч?

– Мастер Хэтч едет в Кэттли и берет с собой всех, кто может сесть на коня, – ответил Беннет. – Предстоит битва, и мой господин требует подкреплений.

– Ах, вот как! – сказал Эппльярд. – А сколько человек ты оставишь мне?

– Я оставлю тебе шесть добрых молодцов и сэра Оливера в придачу, – ответил Хэтч.

– Такой гарнизон замка не защитит, – сказал Эппльярд. – Для защиты замка требуется человек сорок.

– Вот потому мы к тебе и обратились, старый ворчун! – ответил Хэтч. – Кто, кроме тебя, может защитить такой замок с таким гарнизоном?

– Ага! Когда болит мозоль, вспоминают о старом башмаке, – сказал Ник. – Никто из вас не умеет ни на коне сидеть, ни алебарду держать. А как вы все стреляете из лука, – святой Михаил! Если бы старик Гарри Пятый воскрес, он позволил бы вам стрелять в себя и платил бы по фартингу[6] за выстрел!

– Нет, Ник, есть еще люди, которые умеют как следует натянуть тетиву, – сказал Беннет.

– Натянуть тетиву? – вскричал Эппльярд. – Да, натянуть тетиву умеют и сейчас. А покажите мне хоть один хороший выстрел! Для хорошего выстрела нужен верный глаз, нужна голова на плечах. Какой выстрел на дальнее расстояние ты назвал бы хорошим, Беннет Хэтч?

– Если бы чья-нибудь стрела долетела отсюда до леса, – сказал Беннет, озираясь, – это был бы славный выстрел на дальнее расстояние.

– Да, это был бы хороший выстрел, – сказал старик, глядя через плечо. – Отсюда до леса далеко.

Внезапно он поднес руку к глазам и стал из-под ладони разглядывать что-то вдали.

– Кого ты там увидел? – спросил, смеясь, Беннет. – Уж не Гарри ли Пятого?

Старый солдат ничего не ответил и продолжал смотреть вдаль.

Солнце ярко озаряло луга на отлогих склонах холмов; белые овцы щипали траву; было тихо, только издалека доносился звук колокола.

– Что там, Эппльярд? – спросил Дик.

– Птицы, – сказал Эппльярд.

И действительно, там, где лес вдавался в луга длинным языком, кончавшимся двумя зелеными вязами, как раз на расстоянии полета стрелы от поля Эппльярда, испуганно металась стая птиц.

– Что нам за дело до птиц? – сказал Беннет.

– Вот ты, мастер Беннет, отправляешься на войну и считаешь себя мудрецом, а не знаешь, что птицы – прекрасные часовые, – ответил Эппльярд. – Они первые дают знать о предстоящей битве. Если бы мы сейчас находились в лагере, я бы сказал, что нас выслеживают вражеские стрелки. А ты бы ничего не заметил!

– Брось, старый ворчун! – сказал Хэтч. – Здесь вблизи нет никаких стрелков, кроме тех, которыми командует сэр Дэниэл в Кэттли. Мы с тобой тут в безопасности, словно в лондонском Тауэре, а ты пугаешь людей из-за каких-то зябликов и воробьев!

– Вот послушай его! – ухмыльнулся Эппльярд. – Да разве мало здесь негодяев, которые дали бы обрезать себе оба уха, чтобы застрелить меня или тебя! Святой Михаил! Да они ненавидят нас, как двух хорьков!

– Они ненавидят не нас, а сэра Дэниэла, – уже не так уверенно заметил Хэтч.

– Они ненавидят сэра Дэниэла и всех, кто ему служит, – сказал Эппльярд. – И особенно им ненавистны Беннет Хэтч и старый Николас-лучник. Вот ответь мне: если бы там, на опушке леса, находился ловкий малый, а мы с тобой стояли бы так, что ему удобно было бы целиться в нас, – как мы, клянусь святым Георгием, стоим сейчас, – кого бы он выбрал: тебя или меня?

– Бьюсь об заклад, тебя, – ответил Хэтч.

– Ставлю свою куртку против кожаного пояса, что тебя! – вскричал старый стрелок. – Ты сжег Гримстон, Беннет, и они никогда тебе этого не простят. А я и так, с божьей помощью, скоро попаду в надежное место, где меня не достанет ни стрела из лука, ни ядро из пушки. Я старый человек и быстро приближаюсь туда, где мне уготовано ложе. А ты, Беннет, останешься здесь, в этом мире, на твою погибель, и если тебя не повесят прежде, чем ты доживешь до моих лет, значит, истинный английский дух угас.

– Ты самый болтливый дурак во всем Тэнстоллском лесу! – сказал Хэтч, явно раздраженный таким пророчеством. – Бери оружие, делай свое дело, пока не пришел сэр Оливер, и помолчи хоть немного. Если ты столько разговаривал с Гарри Пятым, в его ушах звону было больше, чем в его кармане.

В воздухе, как большой шершень, пропела стрела; она вонзилась в спину старого Эппльярда между лопатками, пронзила его насквозь, и он упал лицом в капусту. Хэтч отрывисто вскрикнул и подпрыгнул; потом согнулся вдвое и побежал к дому, ища прикрытия. А Дик Шелтон спрятался за кустом сирени, прижал свой арбалет к плечу, натянул тетиву и стал целиться в опушку леса.

Ни один листик не шевельнулся. Овцы спокойно щипали траву; птицы уселись на ветви. Но старик лежал, и из спины его торчала стрела; Хэтч стоял, прячась за столбом у крыльца, а Дик, припав к земле, прятался за кустом сирени, готовый к бою.

– Вы видите кого-нибудь? – крикнул Хэтч.

– Ни одна ветка не движется, – ответил Дик.

– Стыдно так оставлять старика, – сказал Беннет и нерешительно шагнул вперед; лицо его было бледно. – Следите за лесом, мастер Шелтон, не спускайте глаз с леса. Да помогут нам святые! Но каков выстрел!

Беннет приподнял старого стрелка и положил к себе на колени. Он еще не умер: лицо его подергивалось, глаза, полные мучительной боли, то открывались, то закрывались.

– Ты слышишь меня, старый Ник? – спросил Хэтч. – Нет ли у тебя какого-нибудь предсмертного желания, старый брат?

– Выньте стрелу и дайте мне умереть, во имя Богоматери! – задыхаясь, сказал Эппльярд. – Я покончил со старой Англией. Выньте стрелу!

– Мастер Дик, – сказал Беннет, – подойдите и дерните хорошенько стрелу. Он сейчас отойдет, бедный грешник...

Дик положил свой арбалет и, с силой дернув стрелу, вытащил ее. Хлынула кровь. Старый лучник приподнялся, призвал бога и рухнул мертвым. Хэтч, стоя на коленях среди капусты, усердно молился о спасении отлетевшей души. Но видно было, что даже во время молитвы мысли его заняты другим – он не сводил глаз с того уголка леса, откуда прилетела стрела. Окончив молитву, он встал, снял железную перчатку и вытер лицо, бледное и мокрое от страха.

– Теперь моя очередь, – сказал он.

– Кто его убил, Беннет? – спросил Ричард, все еще держа в руке стрелу.

– Одним святым это ведомо, – сказал Хэтч. – Мы с ним выгнали из домов и усадеб по крайней мере сорок христианских душ. Он уже уплатил свой долг, бедный ворчун... Быть может, скоро придется платить и мне. Сэр Дэниэл правит слишком сурово.

– Странная стрела, – сказал мальчик, вертя стрелу в руке.

– И правда странная! – воскликнул Беннет. – Черная, с черным оперением. Зловещая стрела! Черный цвет, говорят, предвещает похороны. На ней что-то написано... Сотрите кровь. Прочитали?

– «Эппльярду от Джона Мщу-за-всех», – прочел Шелтон. – Что это значит?

– Дело плохо, – сказал слуга сэра Дэниэла, опустив голову. – Джон Мщу-за-всех! Ну и прозвище у этого негодяя!.. Но чего ради мы стоим здесь, словно мишень для стрельбы? Берите его за ноги, добрый мастер Шелтон, а я возьму за плечи, и отнесем его в дом. Какой страшный удар для бедного сэра Оливера! Он побелеет, как бумага, и будет молиться, размахивая рукой, словно ветряная мельница.

Они подняли старого лучника и отнесли в дом, где он жил один. Они положили его на пол, чтобы не пачкать тюфяка, и старательно выпрямили руки и ноги.

В доме у Эппльярда было чисто и пусто. Кровать, покрытая синим одеялом, шкаф, большой сундук, два складных стула, откидной стол возле камина – вот и вся обстановка.

На стенах висели луки и кольчуги старого воина. Хэтч разглядывал все с любопытством.

– У Ника были деньги, – сказал он. – Он накопил фунтов шестьдесят. Хорошо бы их найти! Когда теряешь старого друга, мастер Шелтон, лучшее утешение – стать его наследником. Посмотрите, какой сундук! Бьюсь об заклад, там груда золота. Он легко брал и с трудом отдавал, этот Эппльярд-лучник. Да упокоит господь его душу! Почти восемьдесят лет он ходил по земле и добывал себе добро; а теперь он лежит навзничь, бедный ворчун, и ничего ему больше не надо. И если его добро достанется его доброму другу, ему будет веселее на небесах.

– Оставь, Хэтч, – сказал Дик. – Имей уважение к его незрячим глазам. Неужели ты хочешь обокрасть мертвеца? Смотри, он рассердится и встанет!

Хэтч несколько раз перекрестился; однако щеки его уже раскраснелись, и он не хотел отказаться от своего замысла. Сундуку пришлось бы плохо, но внезапно скрипнула калитка, отворилась дверь и в дом вошел высокий, полный, румяный, черноглазый человек лет пятидесяти, в стихаре и черной рясе.

– Эппльярд! – проговорил вошедший и вдруг замер. – Ave Maria![7] – воскликнул он. – Да защитят нас святые! Что это за шутки?

– Скверные шутки, сэр священник! – ответил Хэтч с деланной веселостью. – Эппльярда застрелили у дверей его собственного дома, и теперь он входит во врата чистилища. Там, если говорят правду, ему не нужны ни уголь, ни свечка.

Сэр Оливер с трудом добрался до грубо сколоченного стула и сел на него, дрожащий и бледный.

– Вот он, божий суд! О, какой удар! – произнес он сквозь слезы и начал торопливо бормотать молитвы.

Хэтч набожно снял свой шлем и опустился на колени.

– За что его убили, Беннет? – спросил священник, очнувшись. – Кто тот враг, который убил его?

– Вот стрела, сэр Оливер. Посмотрите, что на ней написано, – сказал Дик.

– Такое имя противно даже выговорить! – воскликнул священник. – Джон Мщу-за-всех! Вполне подходящее прозвище для еретика. И зловещая черная стрела... Эта стрела мне не нравится. Надо посоветоваться. Кто бы это мог быть? Подумай, Беннет. Кто из бесчисленных наших недоброжелателей способен с такой смелостью выступить против нас? Симнэл? Сомневаюсь. Уэлсингэмы? Нет, до этого они еще не дошли; они еще надеются победить нас с помощью закона, когда переменятся времена. Может быть, Саймон Мэлмсбэри? Как ты думаешь, Беннет?

– А не кажется ли вам, сэр, – сказал Хэтч, – что это Эллис Дэкуорт?

– Нет, Беннет, никогда! Нет, не он, – проговорил священник. – Бунт, Беннет, никогда не начинается снизу, – все здравомыслящие летописцы сходятся в этом. Бунт всегда идет сверху вниз. Когда Дик, Том и Гарри[8] хватаются за свои алебарды, вглядись внимательно и поищи, кому из лордов это выгодно. Теперь сэр Дэниэл снова примкнул к партии королевы и в немилости у лордов партии Йорка. Это они нанесли нам удар, Беннет. Подробности я еще выясню, но главное мне уже ясно.



– Прошу прощения, сэр Оливер, но вы не правы, – сказал Беннет. – В стране начинается пожар, и я давно уже чую запах гари. Бедный грешник Эппльярд тоже чуял этот запах. Народ так ненавидит всех нас, что для бунта не нужно ни Ланкастера, ни Йорка. Вы, служитель церкви, и сэр Дэниэл, вечно поворачивающийся туда, куда дует ветер, слишком многих ограбили, избили, повесили. Вас пытались судить за это, но не знаю как, а закон всегда оказывался на вашей стороне. Вы думаете, на том и делу конец? Нет, извините, сэр Оливер! Избитый и ограбленный человек затаил ярость, и в какой-нибудь несчастный день, когда его попутает нечистый, он возьмет свой лук и всадит в вас стрелу длиной в целый ярд.

– Ты все врешь, Беннет, и твое счастье, Беннет, что я ни во что не ставлю твою болтовню, – сказал сэр Оливер. – Ты пустомеля, Беннет, болтун, трещотка! У тебя рот до ушей. Помни это, Беннет, очень советую тебе об этом не забывать!

– Ни слова больше не скажу. Пусть будет по-вашему, – ответил Хэтч.

Священник встал со стула и из футляра, висевшего у него на груди, вынул сургуч, свечку, кремень и огниво. И Хэтч с неудовольствием смотрел, как он накладывает печать сэра Дэниэла на шкаф и на сундук. Когда печати были наложены, все трое не без страха выскользнули из дома и добрались до своих коней.

– Нам пора уже быть в пути, сэр Оливер, – сказал Хэтч, помогая священнику всунуть ногу в стремя.

– Многое изменилось, Беннет, – ответил священник. – Я хотел оставить Эппльярда в замке, но Эппльярд убит, упокой, господи, его душу! Я оставлю тебя, Беннет. Я хочу, чтобы в эти дни черных стрел возле меня был верный человек. «Стрела во дне летящая», говорится в евангелии; не помню, как там дальше. Я нерадивый священник, я слишком погружен в мирские дела. Скорей, скорей. Хэтч. Всадники, наверно, уже в церкви.

Они помчались по дороге; ветер раздувал полы священнической рясы; за их спинами медленно поднимавшиеся тучи уже скрыли солнце. Они проскакали мимо трех домиков деревушки Тэнстолл, свернули на повороте и увидели церковь. Около нее ютилась дюжина домишек, а за нею начинались луга. У ворот кладбища собралось человек двадцать; одни уже сидели в седлах, другие стояли возле своих лошадей. Вооружены они были кое-как и все по-разному: у одного копье, у другого алебарда, у третьего лук; на многих лошадях еще не засохла грязь пашни: все это были самые захудалые из местных крестьян, так как все лучшие кони и люди давно уже ушли в поход вместе с сэром Дэниэлом.

– Клянусь крестом Холивуда, отряд неплохой! Сэр Дэниэл будет доволен, – сказал священник, подсчитывая воинов.

– Кто идет? Стой, если ты честный человек! – внезапно закричал Беннет.

Кто-то крался по церковному двору между вязами; услышав окрик Хэтча, незнакомец перестал скрываться и со всех ног бросился к лесу. Люди, стоявшие в воротах, только сейчас увидели незнакомца и встрепенулись. Пешие кинулись к лошадям, верховые сразу поскакали в погоню; но им пришлось огибать церковь и кладбище, и скоро стало ясно, что добыча ускользнет от них. Хэтч, громко ругаясь, хотел перескочить через забор, но конь его отказался прыгать, и всадник вылетел из седла. Хотя он сразу же вскочил на ноги и схватил коня за узду, время было упущено, и беглец находился уже так далеко, что не оставалось никакой надежды догнать его.

Умнее всех поступил Дик Шелтон. Вместо того чтобы напрасно гнаться за беглецом, он снял со спины свой арбалет, натянул его и вложил в него стрелу, потом повернулся к Беннету и спросил, нужно ли стрелять.

– Стреляй! Стреляй! – закричал священник с кровожадной яростью.

– Попадите в него, мастер Дик, – сказал Беннет. – Пусть он свалится, как спелое яблочко.

Беглецу оставалось сделать всего несколько прыжков, чтобы оказаться в безопасности, но конец луга круто поднимался вверх по склону холма, и бежать приходилось медленно. Начались сумерки, и целиться в бегущего человека было нелегко. Целясь, Дик почувствовал нечто вроде жалости; по правде сказать, он хотел бы промахнуться. Стрела полетела...

Человек споткнулся и упал. Хэтч радостно крикнул, и все кругом закричали. Но радовались они преждевременно. Человек с легкостью поднялся, издевательски махнул им на прощанье своей шляпой и исчез в чаще леса.

– Да подохнет он от чумы! – крикнул Беннет. – У него ноги вора, и бегает он быстро, как вор. Однако вы ранили его, мастер Шелтон. Он украл вашу стрелу, но я о ней не жалею!

– Что он делал возле церкви? – спросил сэр Оливер. – Наверно, что-нибудь очень дурное. Клипсби, дружок, слезь с коня и поищи хорошенько среди вязов.

Клипсби скоро вернулся с какой-то бумагой в руках.

– Эта бумага была приколота к церковным дверям, – сказал он, подавая бумагу священнику. – Больше я ничего не нашел, сэр священник.

– Клянусь могуществом нашей матери-церкви, – вскричал сэр Оливер, – это похоже на святотатство! Только королю или лорду можно разрешить вывешивать приказы на церковных дверях. Но чтобы всякий бродяга в зеленой куртке мог прибивать бумаги к церковным дверям!.. Нет, это слишком похоже на святотатство. Многих сжигали и не за такие преступления! Но что здесь написано? Быстро темнеет. Ричард, у тебя молодые глаза. Прочти мне, пожалуйста, эту писульку.

Дик Шелтон взял у него бумагу и прочел ее вслух. Это были грубые, кое-как срифмованные вирши, полуграмотно написанные крупными буквами:

Четыре я стрелы пущу,

И четверым я отомщу,

Злодеям гнусным четверым,

Старинным недругам моим.

Одной стрелы уж нет – пронзен

Злой Эппльярд, и умер он.

Стрела вторая ищет встреч

С тобою, мастер Беннет Хэтч.

А третьей сэр Оливер мил,

Что Гарри Шелтона убил.

Сэр Дэниэл, исчадье зла,

Тебе четвертая стрела!

Они черны и до конца

Вонзятся в черные сердца.

Они без промаха летят

И никого не пощадят.

Джон Мщу-за-всех из Зеленого леса и его веселые товарищи

Кстати, у нас в запасе есть стрелы и хорошие пеньковые веревки для всех ваших сторонников.

– Куда девалось милосердие? Где христианские добродетели? – горестно воскликнул сэр Оливер. – Господа, мы живем в скверном мире, и с каждым днем он становится все хуже. Я готов поклясться на кресте Холивуда, что я так же неповинен в убийстве того славного рыцаря, о котором здесь говорится, как новорожденный младенец! Да никто его и не убивал. Это заблуждение... Есть еще живые свидетели.

– Напрасно вы об этом говорите, – сказал Беннет. – Совсем ненужный разговор.

– Нет, Беннет, ты не прав. Знай свое место, добрый Беннет, – ответил священник. – Я докажу свою невиновность. Я вовсе не желаю быть убитым по ошибке. Беру всех в свидетели, что я чист в этом деле. В то время меня даже не было в замке Мот. Меня отослали куда-то по делу, когда еще не было девяти часов...

– Сэр Оливер, – перебил его Хэтч, – так как вам не угодно прервать эту проповедь, приму свои меры... Гофф, труби, чтобы садились на коней.

Пока труба трубила, Беннет подошел вплотную к удивленному священнику и что-то яростно шепнул ему в ухо.

Священник испуганно взглянул на Дика Шелтона, и Дик заметил этот взгляд. Дику было над чем поразмыслить, потому что сэр Гарри Шелтон был его родной отец. Но он не сказал ни слова, и даже лицо его не дрогнуло.

Хэтч и сэр Оливер обсудили изменившуюся обстановку. В замке Мот решено было оставить десять человек – не столько для защиты замка, сколько для охраны священника на пути через лес. Так как Беннет принужден был остаться, командование отрядом, отправляемым на подкрепление к сэру Дэниэлу, поручили Дику Шелтону. Другого выбора не было. Отряд состоял из темных, неповоротливых людей, неопытных в военном деле, а Дика любили – он был рассудителен и смел не по годам. Хотя всю свою юность он прожил в глуши, но сэр Оливер научил его читать и писать, а Хэтч – владеть оружием и командовать войсками. Беннет Хэтч всегда хорошо относился к Дику; он был из тех людей, которые жестоки к врагам, но по-своему грубовато преданы друзьям. И теперь, когда сэр Оливер скрылся в ближайшем доме, чтобы написать своим четким, красивым почерком донесение о всех последних событиях сэру Дэниэлу Брэкли, Беннет подошел к своему ученику, чтобы пожелать ему успеха.

– Идите дальним путем, в обход, мастер Шелтон, – сказал он. – Держитесь подальше от моста, если вам дорога жизнь. Пусть в пятидесяти шагах перед вами все время идет верный человек. Соблюдайте осторожность, пока не минуете лес. Если негодяи нападут на вас – удирайте. Принимать бой не следует – вас слишком мало. И удирайте вперед, мастер Шелтон, а не назад, если вам дорога жизнь: помните, что здесь, в Тэнстолле, некому вам помочь. Так как вы отправляетесь на великую войну за короля, а я остаюсь здесь, где жизни моей грозит опасность, и так как одни святые знают, увидимся ли мы еще с вами на земле, я хочу дать вам перед вашим отъездом последний совет. Остерегайтесь сэра Дэниэла. Не доверяйте и этому шуту священнику. Он незлой человек, но он исполняет чужую волю: он орудие сэра Дэниэла! Там, куда вы направляетесь, найдите себе хорошего покровителя; приобретайте дружбу сильных людей. И поминайте в своих молитвах Беннета Хэтча. На свете немало негодяев и хуже Беннета.

Желаю вам удачи!

– Да поможет тебе бог! – ответил Дик. – Ты всегда относился ко мне по-дружески, и я этого не забуду.

– Послушайте, – прибавил Хэтч смущенно, – если этот Мщу-за-всех проткнет меня стрелой, пожертвуйте золотую марку... нет, лучше фунт... за упокой моей бедной души. А то боюсь, как бы мне не пришлось скверно в чистилище.

– Твоя воля будет исполнена, – ответил Дик. – Но ты напрасно тревожишься, друг. Там, где мы с тобой скоро встретимся, эль будет тебе нужней, чем молитвы.

– Дай-то бог, мастер Дик! – сказал Хэтч. – Но вот идет сэр Оливер. Если бы он так же ловко владел луком, как он владеет пером, из него вышел бы славный воин.

Сэр Оливер вручил Дику запечатанный пакет, на котором было написано: «Моему глубокочтимому господину сэру Дэниэлу Брэкли, рыцарю. Передать немедленно».

Дик сунул пакет за пазуху, приказал отряду следовать за собой и двинулся из деревушки на запад.

Часть I

Два мальчика

Глава I

Под вывеской «Солнца» в Кэттли

Сэр Дэниэл и его воины разместились на эту ночь в Кэттли и ближайших окрестностях по теплым, хорошо охраняемым домам. Но тэнстоллский рыцарь был из тех людей, которые ни на минуту не прекращают погони за деньгами; и даже теперь, накануне похода, в котором он должен был либо победить, либо погибнуть, он поднялся в час ночи, чтобы выколотить деньги из своих бедных соседей. Он очень много наживал на спорных наследствах. Обыкновенно он покупал право наследства у какого-нибудь безнадежного претендента и потом с помощью могущественных лордов, окружающих короля, добивался неправильных решений в свою пользу; если же это было слишком хлопотно, он попросту захватывал спорное поместье силой оружия, а затем с помощью своих связей и сэра Оливера, который умел вертеть законами как угодно, удерживал захваченное. Таким способом совсем недавно он наложил свою лапу и на деревню Кэттли; здесь он все еще встречал отпор со стороны крестьян, и, чтобы подавить недовольных, он повел свои войска именно этим путем. В два часа ночи сэр Дэниэл сидел в харчевне возле очага, так как по ночам в окруженном болотами Кэттли было холодно. У его локтя стояла кружка приправленного пряностями эля. Он снял свой шлем с забралом и сидел – лысый, тощий, смуглый, закутанный в кроваво-красный плащ, – опустив голову на руку. В дальних углах комнаты расположились его воины – человек двенадцать; одни из них стояли на часах, другие спали на скамьях; а на полу на плаще лежал мальчик лет двенадцати-тринадцати. Хозяин «Солнца» стоял перед своим господином.

– Слушайся моих повелений, хозяин, – говорил сэр Дэниэл, – и я всегда буду тебе добрым господином. Я желаю, чтобы моими деревнями управляли добрые люди; я желаю, чтобы Адам-э-Мор был избран главным констэблем; позаботься об этом. Если вы изберете другого, вам будет плохо. Я вам спускать не собираюсь, вы все провинились передо мной, потому что вы все платили оброк Уэлсингэму. И ты тоже платил, мой любезный хозяин.

– Славный рыцарь, – сказал хозяин, – я готов присягнуть на кресте Холивуда, что я платил Уэлсингэму только по принуждению. Нет, достойный рыцарь, я не люблю негодных Уэлсингэмов! Они бедны, словно воры, достойный рыцарь. Мне нужен такой великий лорд, как вы. Спросите кого угодно – все скажут, что я всегда стоял за Брэкли.

– Может быть, – сухо проговорил сэр Дэниэл. – И поэтому ты заплатишь вдвое.

Трактирщик сморщился; но подобные беды нередко случались в те беспокойные времена, и в глубине души он, вероятно, был рад, что еще дешево отделался.

– Введи старика, Сэлдэн! – крикнул рыцарь.

Один из воинов ввел в комнату оборванного, сгорбленного старика, бледного, как свеча, и дрожащего от болотной лихорадки.

– Как тебя зовут? – спросил сэр Дэниэл.

– С позволения вашей милости, – ответил старик, – меня зовут Кондолл. Кондолл из Шорби, с разрешения вашей милости.

– Мне рассказывали о тебе много дурного, – сказал рыцарь. – Тебя подозревают в измене, негодяй! Ты не платишь оброка. Тебя обвиняют в убийстве многих людей. Вот какой ты, оказывается, храбрец! Не беспокойся, я тебя усмирю!

– Глубокочтимый и высокоуважаемый лорд, – вскричал старик, – тут какая-то путаница! Я бедный человек, я никогда никого не обижал.

– Помощник шерифа[9] отзывался о тебе очень скверно, – сказал рыцарь. – «Подайте мне, – велел он, – этого Тиндэла из Шорби».

– Меня зовут Кондолл, мой добрый лорд, – сказал несчастный.

– Кондолл или Тиндэл – это все равно, – холодно ответил сэр Дэниэл. – Ты попался, и я сильно сомневаюсь в твоей честности. Если хочешь спасти свою шею, напиши мне сейчас же обязательство заплатить двадцать фунтов.

– Двадцать фунтов, мой добрый лорд! – воскликнул Кондолл. – Это безумие! Все, что у меня есть, не стоит и семидесяти шиллингов.

– Кондолл или Тиндэл, – со смехом сказал сэр Дэниэл, – я готов принять весь риск на себя. Напиши мне обязательство на двадцать фунтов, я получу с тебя все, что удастся получить, и, по своей доброте, прощу тебе остальное.

– Увы, мой добрый лорд, я не умею писать, – сказал Кондолл.

– Ну что же, – сказал в ответ рыцарь, – ничего не поделаешь. Мне так хотелось пощадить тебя, Тиндэл, но совесть не позволяет... Сэлдэн, отведи вежливо этого старого ворчуна к ближайшему вязу да повесь его там понежнее за шею, чтобы я видел, когда буду проезжать мимо... Доброго пути вам, славный Кондолл, милый Тиндэл! Вы на всем скаку въедете в рай. Доброго вам пути!

– О лорд, как прелестны ваши шутки! – льстиво ответил Кондолл и заставил себя улыбнуться. – Вам подобает требовать, а мне подобает подчиняться, и я, несмотря на все мое неумение, попробую написать обязательство.

– Друг, – сказал сэр Дэниэл, – теперь ты напишешь на сорок фунтов. Полно! Ты хитер, и имущество твое стоит не семьдесят шиллингов... Сэлдэн, последи, чтобы он все написал как следует и чтобы подпись его была правильно засвидетельствована.

И сэр Дэниэл, самый веселый рыцарь в Англии, хлебнув теплого эля, со смехом откинулся на спинку стула.

Мальчик на полу шевельнулся, сел и испуганно оглядел комнату.

– Ступай сюда, – сказал сэр Дэниэл; и, когда мальчик, повинуясь его приказанию, встал и медленно подошел к нему, он снова откинулся назад и громко расхохотался. – Клянусь распятием! – крикнул он. – Какой крепкий мальчишка.

Мальчик покраснел от гнева, и в темных его глазах сверкнула ненависть. Теперь, когда он стоял, трудно было определить его возраст. Лицо у него было свежее, как у ребенка, но выражение лица было уже не детское; телом он был необычайно тонок и ходил несколько неуклюже.

– Вы позвали меня, сэр Дэниэл, – сказал он, – для того, чтобы посмеяться над моим печальным положением?

– А почему не посмеяться? – спросил рыцарь. – Будь добр, разреши и мне посмеяться. Если бы ты мог видеть себя, ты первый бы расхохотался.

– Когда вы будете платить за все, вы заплатите и за это, – сказал мальчик, густо краснея. – А пока смейтесь сколько вам угодно!

– Не думай, что я насмехаюсь над тобой, добрый братец, – ответил сэр Дэниэл, перестав смеяться. – Это только шутки, вполне дозволенные между друзьями и близкими людьми. Я устрою твой брак, получу за него тысячу фунтов и буду очень тебя любить. Правда, я завладел тобой несколько грубо, но другого выхода не было... Однако отныне я буду служить тебе от всего сердца. Ты станешь миссис Шелтон... нет, леди Шелтон, клянусь небом, потому что мальчик далеко пойдет. Вздор! Нечего стесняться честного смеха, смех разгоняет печаль. Дурные люди никогда не смеются, добрый братец... Почтеннейший хозяин, дай поужинать моему братцу, мастеру Джону... Садись, дорогой, и кушай.

– Нет, – сказал Джон, – есть я не стану. Вы вовлекли меня в грех, и мне нужно подумать о своей душе... Добрый хозяин, будь любезен, принеси мне кружку чистой воды. Ты очень обяжешь меня своей любезностью.



– Ты получишь отпущение всех своих грехов, черт побери! – крикнул рыцарь. – Исповедуешься, и делу конец. Не беспокойся об этом, ешь.

Но мальчик был упрям; он выпил чашку воды, завернулся в свой плащ, сел в дальний угол и мрачно задумался.

Под утро в деревне поднялась суматоха, послышались оклики часовых, зазвенело оружие, застучали копыта; отряд всадников подъехал к дверям харчевни, и Ричард Шелтон, забрызганный грязью, перешагнул через порог.

– Да хранит вас небо, сэр Дэниэл! – сказал он.

– Как! Дикки Шелтон! – вскричал рыцарь. Сидевший в углу мальчик, услышав имя Дика, с любопытством поднял голову. – А где Беннет Хэтч?

– Вот вам, сэр рыцарь, пакет от сэра Оливера. Прочтите, что он пишет, и все узнаете, – ответил Ричард, подавая ему письмо священника. – И, пожалуйста, поторопитесь, потому что необходимо немедленно скакать во весь опор к Райзингэму. На пути мы повстречали гонца, бешено мчавшегося с письмами; он сообщил нам, что милорд Райзингэм осажден в своем замке и ждет от вас помощи.

– Как ты сказал? Осажден в своем замке? – переспросил рыцарь. – Нет, мы будем во весь опор сидеть здесь, добрый Ричард. В нашем несчастном английском королевстве кто тише едет, тот дальше будет. Говорят, что опаздывать опасно; а по-моему, опаснее всего спешить. Запомни это, Дик. Но прежде дай мне поглядеть, что за скотину ты пригнал сюда... Сэлдэн, принеси факел!

Сэр Дэниэл вышел на деревенскую улицу и при красном свете факела осмотрел свои новые войска. Его не любили как соседа, не любили как господина, но те, кто сражался под его знаменами, очень любили его как военачальника.

Его решительность, испытанное мужество, забота об удобствах солдат, даже его грубые шутки – все это нравилось храбрецам в латах и шлемах.

– Клянусь распятием, – крикнул он, – что за жалкие псы! Одни искривлены, как луки, другие тощи, как копья. Друзья, во время битвы я пущу вас вперед: таких, как вы, беречь не стоит. Дайте мне разглядеть этого старого дурака на пегой кляче! Двухлетний баран верхом на свинье больше похож на солдата, чем ты... А, Клипсби! И ты здесь, старая крыса? Вот человек, которым я совсем не стану дорожить! Ты поедешь впереди всех, а на груди у тебя будет нарисована мишень, чтобы неприятельские стрелки не промахнулись. Итак, решено: ты будешь скакать впереди и показывать мне дорогу.

– Я покажу вам любую дорогу, сэр Дэниэл, но только не ту, что ведет к измене, – бесстрашно ответил Клипсби.

Сэр Дэниэл громко расхохотался.

– Хорошо сказано! – воскликнул он. – У тебя во рту поворотливый язык, черт тебя побери! Прощаю тебе это веселое слово... Сэлдэн, накорми людей и коней.

И рыцарь вернулся в харчевню.

– Ну, друг Дик, начинай, – сказал он. – Вот славный эль, вот свинина. Ешь, а я пока почитаю.

Он вскрыл пакет, прочел письмо и нахмурился. Несколько минут он сидел размышляя. Потом внимательно посмотрел на своего воспитанника.

– Дик, – спросил он, – ты читал эти скверные стишки?

Мальчик ответил утвердительно.

– В них поминают твоего отца, – сказал рыцарь, – и какой-то помешанный обвиняет нашего несчастного болтуна-священника в том, что он убил его.

– Сэр Оливер это отрицает, – ответил Дик.

– Отрицает? – воскликнул рыцарь резко. – А ты не слушай его. У него язык без костей, болтает, словно сорока. Я когда-нибудь в свободную минутку все сам тебе расскажу, Дик. В убийстве твоего отца подозревали некоего Дэкуорта; но время было смутное, и добиться правосудия нам не удалось.

– Отца убили в замке Мот? – спросил Дик, и сердце его забилось.

– Между замком Мот и Холивудом, – ответил сэр Дэниэл совершенно спокойно, но исподтишка мрачно и подозрительно глянул Дику в лицо. – Ну, ешь поскорее, – прибавил рыцарь, – ты повезешь в Тэнстолл письмо от меня.

Дик опечалился.

– Прошу вас, сэр Дэниэл, – воскликнул он, – пошлите кого-нибудь из крестьян! Позвольте мне принять участие в битве. Я буду храбро сражаться!

– Не сомневаюсь, – ответил сэр Дэниэл и сел писать письмо. – Но нас, Дик, вовсе не ждут воинские почести. Я буду сидеть тут, в Кэттли, до тех пор, пока не станет ясно, кто победит в этой войне, и тогда присоединюсь к победителю. Не говори, что это трусость, Дик, – это мудрость! Наше несчастное государство измучено бунтами, король то на троне, то в тюрьме, и никто не может знать, что будет завтра. Пустомели и Ветрогоны сражаются на одной стороне или на другой, а лорд Здравый Смысл сидит и ждет.

С этими словами сэр Дэниэл повернулся к Дику спиной и, усевшись за другим концом стола, принялся писать письмо. История с черной стрелой очень встревожила его.

Тем временем молодой Шелтон усердно ел. Вдруг кто-то тронул его за руку и над ухом раздался шепот.

– Не подавайте виду, что вы слышите, умоляю вас! – шептал чей-то голос. – Окажите мне услугу: объясните, какой дорогой можно быстрее добраться до Холивуда. Умоляю вас, добрый мальчик, помогите несчастному, попавшему в беду, укажите мне путь к спасению!

– Идите мимо ветряной мельницы, – ответил Дик шепотом. – Тропинка доведет вас до переправы через Тилл. Там вам расскажут, как идти дальше.

Он даже головы не повернул и снова принялся за еду. Но уголком глаз он заметил, как тот мальчик, которого называли «мастер Джон», осторожно выскользнул из комнаты.

«Он ничуть не старше меня, – подумал Дик. – И он осмелился назвать меня добрым мальчиком! Да если бы я знал, что со мной так разговаривает мальчишка, я бы скорее повесил его, чем указал ему дорогу!»

Полчаса спустя сэр Дэниэл вручил Дику письмо и приказал ему мчаться в замок Мот. А через полчаса после того, как Дик уехал, в комнату влетел запыхавшийся гонец милорда Райзингэма.

– Сэр Дэниэл, – сказал гонец, – вы теряете прекрасный случай заслужить славу! Утром на рассвете началась битва. Мы разбили их передовые части и рассеяли правое крыло. Предстоит последнее сражение. У вас свежие силы, и вы можете опрокинуть неприятеля в реку. Что вы скажете, сэр рыцарь? Неужели вы явитесь последним? Это обесславит вас!

– Я только что собирался выступить! – вскричал рыцарь. – Сэлдэн, труби поход!.. Сэр, я следую за вами. Большая часть моего отряда пришла сюда всего два часа назад, сэр. Что тут будешь делать? Если коня слишком пришпоривать, он сдохнет... Живо, ребята!

В утреннем воздухе весело запела труба; воины сэра Дэниэла сбегались со всех сторон на главную улицу и строились перед харчевней. Они спали с оружием в руках, не расседлывая лошадей, и через десять минут сто копьеносцев и лучников, чисто одетых и хорошо дисциплинированных, стояли в рядах, готовые двинуться в бой. Почти все были одеты в цвета сэра Дэниэла – темно-красный с синим, – и это придавало им нарядный вид. Те, которые были лучше вооружены, построились впереди, а сзади всех, в конце колонны, расположилось жалкое подкрепление, явившееся накануне вечером. Сэр Дэниэл с гордостью оглядел свой отряд.

– С такими молодцами не пропадешь! – сказал он.

– Вы правы: отличные воины! – ответил гонец. – Глядя на них, я еще больше грущу, что вы не выступили раньше.

– На пиру все лучшее подают вначале, а на поле брани – в конце, сэр, – сказал рыцарь и вскочил в седло. – Эй! – заорал он. – Джон! Джоанна! Клянусь святым распятием, где она? Хозяин, где девчонка?

– Девчонка, сэр Дэниэл? – спросил кабатчик. – Я не видел никакой девчонки, сэр.

– Ну, мальчишка, дурак! – крикнул рыцарь. – Неужели ты не разглядел, что это девка? На ней темно-красный плащ. Она нарушила пост, выпив воды, – помнишь, негодяй? Где же она?

– Да спасут нас святые! Вы называли ее мастер Джон, – сказал хозяин. – А я-то не догадался... Он уехал. Я видел его... ее... я видел ее в конюшне час назад. Она седлала серую лошадь.

– Клянусь распятием, – вскричал сэр Дэниэл, – девка принесла бы мне пятьсот фунтов, если не больше!

– Сэр рыцарь, – с горечью сказал гонец, – пока вы здесь шумите о пятистах фунтах, решается вопрос, кто будет владеть английским королевством.

– Хорошо сказано, – ответил сэр Дэниэл. – Сэлдэн, возьми с собой шестерых арбалетчиков. Выследи ее и поймай. Мне нет дела до того, сколько она стоит, но я хочу, чтобы к моему возвращению она находилась в замке Мот. Ты отвечаешь мне за это головой!.. А теперь в путь!

Войска поскакали рысью, а Сэлдэн с шестью воинами остался на улице в Кэттли, окруженный глазеющими крестьянами.

Глава II

На болоте

Был месяц май, шесть часов утра, когда Дик, возвращаясь домой, подъехал к болоту. Сияло голубое небо; веселый ветер дул шумно и ровно; крылья ветряной мельницы быстро кружились; ивы, растущие на болоте, колыхались под ветром и внезапно светлели, словно пшеница. Дик всю ночь провел в седле, но сердце у него было здоровое, тело крепкое, и он весело продолжал свой путь.

Тропинка мало-помалу спускалась все ниже, все ближе к топям, и наконец он потерял из виду все дорожные приметы, кроме ветряной мельницы, стоявшей на холме возле Кэттли, далеко позади, и вершин Тэнстоллского леса, торчавших далеко впереди. Кругом тянулись обширные заросли колышущихся ив и камышей; лужи пенились под ветром; предательские трясины, зеленые, как изумруд, поджидали и заманивали неосторожного путника. Тропа шла напрямик через топь; это была очень древняя тропа, ее проложили еще римские солдаты; с тех пор прошли века, и во многих местах ее залили стоячие воды болота.

Отъехав на милю от Кэттли, Дик приблизился как раз к такому месту; тропа здесь заросла ивой и камышом, и это хоть кого могло сбить с толку. Да и трясина была здесь шире, чем всюду; человек, не знакомый с этим местом, легко мог попасть в беду. И Дик со страхом вспомнил о мальчике, которому он так неясно объяснил дорогу. За себя он не беспокоился; взглянув назад, туда, где вертящиеся крылья ветряной мельницы отчетливо чернели на голубом небе, и вперед, на высокую верхушку Тэнстоллского леса, он уверенно поехал напрямик, хотя конь его погрузился в воду по колена.

Уже половина трясины была позади и впереди он уже видел сухую тропинку, бегущую вверх, когда вдруг справа от себя услышал плеск воды и заметил провалившуюся по брюхо серую лошадь, которая отчаянно билась. Внезапно, словно почуяв приближение помощи, она громко заржала. Ее налившийся кровью глаз был полон безумного страха; она барахталась в трясине, и тучи насекомых кружились над нею.

«Неужели несчастный мальчишка погиб? – подумал Дик. – Это его лошадь. Славная серая лошадь! Как печально ты смотришь на меня, милая! Я сделаю для тебя все, что возможно. Я не оставлю тебя медленно тонуть вершок за вершком!»

Он натянул арбалет и всадил в голову лошади стрелу.

Совершив это полное сурового милосердия дело, Дик, опечаленный, двинулся дальше. Он пристально смотрел по сторонам, надеясь найти хоть след того мальчика, которого направил на эту дорогу.

«Нужно было рассказать ему все гораздо подробнее, – думал он. – Боюсь, он погибнет в болоте».

Вдруг кто-то окликнул его по имени, и, глянув через плечо, Дик увидел лицо мальчика, смотревшего на него из камышей.

– Ты здесь! – воскликнул Дик, останавливая лошадь. – Ты так забился в камыши, что я чуть не проехал мимо. Я видел твою лошадь: ее затянуло в трясину, и я избавил ее от мучений. Клянусь небом, если бы ты был добрее, ты сам бы ее пристрелил. Ну, вылезай. Тут тебя никто не обидит.

– Добрый мальчик, у меня нет никакого оружия; да мне и не нужно оружия, потому что я все равно не умею сражаться, – ответил беглец, выходя на тропинку.

– Как ты смеешь называть меня мальчиком? – крикнул Дик. – Я, наверно, старше тебя.

– Прости меня, добрый мастер Шелтон, – сказал беглец. – Я вовсе не хотел тебя обидеть. Напротив, я хочу просить тебя о помощи, так как я попал в беду, сбился с дороги, потерял свой плащ и своего несчастного коня. У меня есть хлыст и шпоры, а ехать не на чем. А главное, – прибавил он, оглядев свою одежду, – я такой грязный!

– Вздор! – воскликнул Дик. – Стоит ли обращать внимание на то, что ты выкупался! Кровь ран и грязь странствий украшают мужчину.

– Если так, я предпочитаю некрасивых мужчин, – ответил мальчик. – Но что мне делать? Прошу тебя, добрый мастер Ричард, дай мне совет! Если я не доберусь до Холивуда, я погиб.

– Я дам тебе не только совет, – сказал Дик, слезая с лошади. – Я дам тебе своего коня, а сам побегу рядом. Когда я устану, ты побежишь, а я поеду. Так будет скорее.

Мальчик сел на коня, и они двинулись вперед через трясину. Дик шагал рядом с мальчиком, положив руку ему на колено.

– Как тебя зовут? – спросил Дик.

– Зови меня Джон Мэтчем, – ответил мальчик.

– А что тебе нужно в Холивуде? – спросил Дик.

– Я хочу спастись от человека, который обидел меня, – сказал Джон Мэтчем. – Добрый аббат Холивуда всегда защищает слабых.

– А как ты попал к сэру Дэниэлу, мастер Мэтчем? – спросил Дик.

– Он захватил меня силой, – ответил Джон Мэтчем. – Он выкрал меня из моего родного дома, одел меня в этот наряд. Вез меня так долго, что у меня чуть не разорвалось сердце... Насмехался так, что я чуть не плакал. А когда мои друзья погнались за нами, он посадил меня к себе за спину, чтобы их выстрелы попали в меня! Стрела ранила меня в ногу, и теперь я слегка хромаю. Но придет день суда, и он заплатит за все!

– Уж не надеешься ли ты попасть в луну из арбалета? – сказал Дик. – Он храбрый рыцарь, и рука у него железная. И если он догадается, что я помог тебе удрать, мне будет плохо.

– Бедный мальчик! – сказал Джон Мэтчэм. – Он твой опекун, я знаю. По его словам, он и мой опекун тоже. Он, кажется, купил право на устройство моего брака. Я в этом плохо разбираюсь, но у него есть какой-то повод притеснять меня.

– Ты опять называешь меня мальчиком! – сказал Дик.

– А разве ты хочешь, чтобы я называл тебя девочкой, добрый Ричард? – спросил Мэтчем.

– Только не девочкой, – ответил Дик. – Я девчонок терпеть не могу!

– Ты говоришь, как мальчишка, – сказал Джон Мэтчем. – Ты гораздо больше думаешь о девчонках, чем хочешь сознаться.

– Вот уж нет! – решительно сказал Дик. – О девчонках я никогда и не вспоминаю. Черт с ними! Я люблю охоту, сражения, пиры, я люблю веселую жизнь в лесах! А девчонки на такие дела не годятся... Была, впрочем, одна не хуже мужчины. Но ее, бедняжку, сожгли, как ведьму, за то, что она, вопреки природе, одевалась по-мужски.

Мастер Мэтчем набожно перекрестился и прошептал молитву.

– Что ты делаешь? – спросил Дик.

– Молюсь за ее душу, – ответил Мэтчем дрогнувшим голосом.

– За душу ведьмы? – воскликнул Дик. – Ну что же, молись за нее. Это была лучшая девушка в Европе, и звали ее Жанна д'Арк.[10] Старый Эппльярд-лучник рассказывал, как удирал от нее, словно от нечистой силы. Это была храбрая девушка!

– Если ты не любишь девушек, добрый мастер Ричард, – продолжал Мэтчем, – ты не настоящий мужчина. Ибо господь нарочно разделил род человеческий на две части и послал в мир любовь для ободрения мужчин и утешения женщин.

– Вздор! – сказал Дик. – Ты много думаешь о женщинах потому, что ты молокосос, младенец! По-твоему, я не настоящий мужчина. Ну что ж, слезай с коня, и я чем угодно – кулаками, или мечом, или стрелой – на твоей собственной особе покажу тебе, мужчина я или нет!

– Я не воин, – сказал Мэтчем поспешно. – Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я просто пошутил. А о женщинах я заговорил потому, что слышал, будто ты скоро женишься.

– Женюсь? – воскликнул Дик. – Первый раз слышу! На ком же я женюсь?

– На Джоанне Сэдли, – ответил Мэтчем краснея. – Это затея сэра Дэниэла. Эта свадьба ему выгодна: он получит деньги и жениха и невесты. Мне говорили, что несчастная девушка очень огорчена. Не знаю... быть может, она, так же как ты, питает отвращение к брачной жизни, а быть может, ей просто не нравится жених.

– От свадьбы, как от смерти, никуда не уйдешь, – проговорил Дик покорно. – Она огорчается? Видишь, какие бестолковые эти девчонки! Она огорчается, хотя ни разу меня не видела. Разве я огорчаюсь? Нисколько. Если мне придется жениться, я плакать не стану... Ты знаешь ее? Расскажи мне, какая она. Красавица или урод? Злая или добрая?..

– А не все ли тебе равно? – сказал Мэтчем. – Если нужно жениться, ты женишься. Какое тебе дело, урод она или красавица? Это все пустяки. Ты ведь не молокосос, мастер Ричард. Если тебе придется жениться, ты плакать не станешь.

– Хорошо сказано, – ответил Шелтон. – Мне все равно.

– Приятный муж будет у твоей жены! – сказал Мэтчем.

– У нее будет такой муж, какого она заслуживает, – возразил Дик. – Бывают мужья и лучше, бывают и хуже.

– Несчастная девушка! – воскликнул Матчем.

– Чем же она такая несчастная? – спросил Дик.

– Она выходит замуж за человека, сделанного из дерева, – ответил Мэтчем. – О горе! Деревянный муж!

– Я, вероятно, действительно сделан из дерева, – сказал Дик, – раз ты едешь на моем коне, а я иду пешком. Но если из дерева, так из хорошего.

– Добрый Дик, прости меня! – воскликнул Мэтчем. – Я пошутил. У тебя самое доброе сердце во всей Англии! Прости меня, милый Дик!

– Глупости! – сказал Дик, смущенный пылкостью своего товарища. – Все в порядке. Я, хвала святым, не обидчив.

Ветер дул им в спину и внезапно донес до них звук трубы; это трубил трубач сэра Дэниэла.

– Тише! – сказал Дик. – Труба!

– Ах! – сказал Мэтчем. – Они заметили, что я удрал, а у меня нет коня!

Он смертельно побледнел.

– Не трусь! – ответил Дик. – Ты их здорово обогнал, а до перевоза уже рукой подать. Это у меня нет коня, а не у тебя.

– Увы, меня поймают! – воскликнул беглец. – Дик, добрый Дик, помоги мне!

– По-моему, я все время тебе помогаю, – сказал Дик. – Ты очень труслив, и мне жаль тебя. Слушай же, Джон Мэтчем: я, Ричард Шелтон, даю слово доставить тебя невредимым в Холивуд, что бы ни случилось! Да покинут меня святые, если я покину тебя! Ободрись, сэр Трус. Дорога здесь лучше. Пришпорь коня. Скорей! Скорей! Обо мне не заботься: я бегаю, как олень.

Конь бежал крупной рысью, но Дик без труда поспевал за ним. Так миновали они болото и добрались до хижины перевозчика на берегу реки.

Глава III

Перевоз у болота

Широкая, медленная, илистая река Тилл вытекала из болот и бесчисленными своими протоками огибала низкие островки, поросшие ивняком.

Река была мутна; но в это яркое, прекрасное утро все казалось красивым. Ветер и нырявшие повсюду большие болотные крысы рябили воду, и в ней отражались клочья голубого улыбающегося неба.

Тропа упиралась в маленькую бухту; на самом берегу стояла уютная хижина перевозчика, построенная из жердей и глины; на крыше ее зеленела трава.

Дик отворил дверь. Внутри, на рваном коричневом плаще, лежал перевозчик и дрожал. Это был долговязый, тощий человек, изнуренный болезнью: его трясла болотная лихорадка.

– А, мастер Шелтон! – сказал он. – Собираетесь на ту сторону? Плохие времена, плохие времена! Будьте осторожны. Здесь разбойничает целая шайка. Поезжайте лучше через мост.

– Нет, я тороплюсь, – ответил Дик. – У меня нет времени, Хью-Перевозчик. Я очень спешу.

– Вы человек упрямый, – проговорил перевозчик, вставая. – Вам очень повезет, если вы благополучно доберетесь до замка Мот. Больше я ничего не скажу.

Он заметил Мэтчема.

– А это кто? – спросил он, прищурив глаза и останавливаясь на пороге своей хижины.

– Это мой родственник, мастер Мэтчем, – ответил Дик.

– Здравствуй, добрый перевозчик! – сказал Мэтчем, который уже слез с коня и вел его под уздцы. – Пожалуйста, спусти лодку. Мы очень торопимся.

Тощий перевозчик продолжал внимательно его разглядывать.

– Черт возьми! – крикнул он наконец и захохотал во всю глотку.

Мэтчем покраснел до ушей и вздрогнул, а Дик, рассвирепев, схватил невежу за плечо.

– Как ты смеешь, грубиян! – крикнул он. – Делай свое дело и не смейся над людьми, которые гораздо знатнее тебя!

Хью-Перевозчик, ворча, отвязал свою лодку и столкнул ее в воду. Дик ввел в лодку коня. Мэтчем тоже забрался в лодку.

– Какой вы маленький, мастер! – сказал Хью, усмехаясь. – Вас, верно, делали по особой мерке... Ну, мастер Шелтон, я к вашим услугам, – прибавил он, берясь за весла. – Даже кошке разрешается смотреть на короля. Разрешите же мне поглядеть на мастера Мэтчема!

– Молчать! – сказал Дик. – Принимайся за дело!

Они выехали из бухточки, и вся ширь реки открылась перед ними. Ежеминутно низкие острова загораживали им путь. Тянулись илистые отмели, качались ветви ив, дрожали камыши, ныряли и пищали болотные крысы. Водный лабиринт казался безлюдным.

– Сударь, – сказал перевозчик, одним веслом управляя лодкой, – говорят, на острове засел Болотный Джон. Он ненавидит всех, кто связан с сэром Дэниэлом. Не лучше ли нам подняться вверх по реке и высадиться на расстоянии полета стрелы от тропинки? Не советую вам спутываться с Болотным Джоном.

– Он тоже в той шайке разбойников? – спросил Дик.

– Об этом я говорить не буду, – сказал Хью. – Но, по-моему, надо плыть вверх по реке, Дик. А то еще, чего доброго, в мастера Мэтчема попадет стрела.

И он опять рассмеялся.

– Пусть будет по-твоему, Хью, – ответил Дик.

– Тогда снимите свой арбалет, – продолжал Хью. – Вот так. Теперь натяните тетиву. Хорошо. Вложите стрелу. Цельтесь прямо в меня и глядите на меня как можно злее.

– Зачем? – спросил Дик.

– Я могу перевезти вас, только подчиняясь насилию, – ответил перевозчик. – Если Болотный Джон догадается, что я перевез вас добровольно, мне будет плохо.

– Разве эти негодяи так сильны? – спросил Дик. – Неужели они осмеливаются распоряжаться лодкой, которая принадлежит сэру Дэниэлу?

– Запомните мои слова, – прошептал перевозчик и подмигнул, – сэр Дэниэл падет. Время его прошло. Он падет!

И взмахнул веслами.

Они долго плыли вверх по реке, обогнули один из островов и осторожно двинулись вниз по узкой протоке вдоль противоположного берега.

– Я высажу вас здесь, за ивами, – сказал Хью.

– Тут нет тропинки, – сказал Дик. – Тут только ивы, болота и трясина.

– Мастер Шелтон, – ответил Хью, – я не могу везти вас дальше. Я о вас беспокоюсь, не о себе. Он все время следит за моим перевозом с луком наготове. Всех сторонников сэра Дэниэла он подстреливает, как кроликов. Он поклялся распятием, что ни один друг сэра Дэниэла не уйдет отсюда живым. Если бы я не знал вас издавна – когда вы были вот таким, – я бы повез вас дальше. В память прежних дней и ради вот этой игрушки, которую вы везете с собой и которая негодна ни для ран, ни для войны, я рискнул своей несчастной головой и согласился перевезти вас на тот берег. Будьте довольны и этим. Больше я сделать ничего не могу, клянусь вам спасением своей души!

Хью еще говорил, перестав грести, как вдруг на острове среди ив кто-то громко крикнул; раздался треск ветвей – видимо, какой-то сильный человек торопливо продирался сквозь чащу.

– Черт! – крикнул Хью. – Он все время был на острове!

И одним взмахом весла Хью круто повернул лодку к берегу.

– Грозите мне луком, добрый Дик! – взмолился он. – Грозите так, чтобы это было видно. Я старался спасти ваши шкуры, спасите теперь мою!

Лодка с треском влетела в чащу ив. Мэтчем, бледный, но решительный и проворный, повинуясь приказанию Дика, перепрыгивая через скамейки, выскочил из лодки на берег. Дик взял лошадь под уздцы и хотел последовать за ним; но пробраться с лошадью сквозь густую чащу ветвей было не так легко, и он замешкался. Лошадь била ногами и ржала, а лодка качалась из стороны в сторону.

– Здесь невозможно вылезть на берег, Хью! – крикнул Дик, продолжая, однако, отважно тащить сквозь чащу заупрямившуюся лошадь.

На берегу появился высокий человек с луком в руке. Дик, оглядев его краем глаза, заметил, что тетиву он натягивает с трудом и что лицо его раскраснелось от быстрого бега.

– Кто идет? – крикнул незнакомец. – Хью, кто идет?

– Это мастер Шелтон, Джон, – ответил перевозчик.

– Стой, Дик Шелтон! – крикнул человек на острове. – Клянусь распятием, я не сделаю тебе ничего плохого! Стой!.. А ты, Хью, поезжай назад.

Дик в ответ выругался.

– Ну, если так, ты пойдешь пешком! – крикнул человек на острове и пустил стрелу.

Лошадь, пораженная стрелой, забилась от боли; лодка опрокинулась, и через минуту все уже барахтались в воде, борясь с течением.

Прежде чем Дик вынырнул на поверхность, его отнесло уже на целый ярд от берега, он ничего еще не успел разглядеть, как руки его судорожно ухватились за какой-то твердый предмет, который с силой поволок его куда-то вперед. Это был хлыст, ловко протянутый ему Мэтчемом с ивы, повисшей над водой.

– Клянусь небом, – воскликнул Дик, когда Мэтчем выволок его на берег, – ты спас мне жизнь! Я плаваю, как пушечное ядро.

Он обернулся и глянул в сторону острова. Хью-Перевозчик плыл рядом со своей лодкой и был уже на полпути между берегом и островом. Болотный Джон яростно орал на него, требуя, чтобы он плыл быстрее.

– Бежим, Джон! – сказал Шелтон. – Бежим! Прежде чем Хью переправит свою лодку на остров, мы будем уже так далеко, что они не найдут нас.

И, подавая пример, он побежал, продираясь сквозь заросли ив и прыгая с кочки на кочку. У него не было времени выбирать направление; он мчался наугад, стараясь как можно скорее убежать подальше от реки.

Однако почва постепенно стала подниматься, и это убедило его, что направление выбрано им правильно. Наконец болото осталось позади; под их ногами была сухая, твердая земля, а вокруг, среди ив, росли вязы.

Мэтчем, сильно отставший, внезапно упал.

– Брось меня, Дик! – крикнул он, задыхаясь. – Я не могу больше бежать...

Дик повернулся и подошел к нему.

– Бросить тебя, Джон! – воскликнул он. – Нет, на такую подлость я не способен. Ведь ты не бросил меня, когда я тонул, хотя тебя могли застрелить, а спас мою жизнь. Ты и сам мог утонуть, потому что одни только святые знают, как это я не стащил тебя за собой в воду.

– Нет, Дик, я бы спас и тебя, – сказал Мэтчем. – Я умею плавать.

– Умеешь плавать? – воскликнул Дик, широко раскрыв глаза.

Это был единственный из мужских талантов, которым он не обладал. В ряде искусств, которыми он восхищался, умение плавать стояло на втором месте после умения убить человека на поединке.

– Вот мне урок никогда никого не презирать, – сказал он. – Я обещал тебе охранять тебя до самого Холивуда, а вышло так, Джон, что ты охраняешь меня.

– Теперь мы с тобой друзья, Дик, – сказал Мэтчем.

– Я никогда тебе врагом не был, – ответил Дик. – Ты по-своему храбрый малый, хотя, конечно, молокосос. Никогда я таких, как ты, не видел. Ну, отдышался? Идем дальше. Тут не место для болтовни.

– У меня очень болит нога, – сказал Мэтчем.

– Я совсем забыл о твоей ноге, – проговорил Дик. – Придется идти осторожнее. Хотел бы я знать, где мы находимся! Я потерял тропинку... Впрочем, это, может быть, к лучшему. Если они караулят на перевозе, они могут караулить и на тропинке. Вот было бы хорошо, если бы сэр Дэниэл прискакал сюда с полсотней воинов! Он разогнал бы всю эту шайку, как ветер разгоняет листья. Идем, Джон! Обопрись о мое плечо, бедняк. Какой ты низенький – тебе даже не достать до моего плеча! Сколько тебе лет? Двенадцать?

– Нет, мне шестнадцать, – сказал Мэтчем.

– Значит, ты плохо рос, – сказал Дик. – Держи меня за руку. Мы пойдем медленно, не бойся. Я обязан тебе жизнью, а я за все хорошо плачу, Джон, – и за доброе и за злое.

Они поднимались по откосу.

– В конце концов мы выберемся на дорогу, – продолжал Дик, – и тогда двинемся вперед. Какая у тебя слабая рука, Джон! Я бы стыдился, если бы у меня была такая рука. Хью-Перевозчик, кажется, принял тебя за девчонку, – прибавил он и рассмеялся.

– Не может быть! – воскликнул Мэтчем и покраснел.

– А я готов биться об заклад, что он принял тебя за девчонку! – настаивал Дик. – Но его и нельзя винить. Ты больше похож на девушку, чем на мужчину. И знаешь, мальчишка из тебя вышел довольно нескладный, а девчонка вышла бы очень красивая. Ты был бы хорошенькой девушкой.

– Но ведь ты не считаешь меня девчонкой? – сказал Мэтчем.

– Конечно, не считаю. Я просто пошутил, – сказал Дик. – Из тебя со временем выйдет настоящий мужчина! Еще, пожалуй, прославишься своими подвигами. Интересно знать, Джон, кто из нас первый будет посвящен в рыцари? Мне смертельно хочется стать рыцарем. «Сэр[11] Ричард Шелтон, рыцарь» – вот это здорово звучит! Но и «сэр Джон Мэтчем» звучит недурно.

– Постой, Дик, дай мне напиться, – сказал Мэтчем, останавливаясь возле светлого ключа, вытекавшего из холма и падавшего в песчаную ямку не больше кармана. – Ах, Дик, как мне хочется есть! У меня даже сердце ноет от голода.

– Отчего ж ты, глупец, не поел в Кэттли? – спросил Дик.

– Я дал обет поститься, потому что... меня вовлекли в грех, – запинаясь, ответил Мэтчем. – Но теперь я с удовольствием съел бы даже корку сухого хлеба.

– Садись и ешь, – сказал Дик, – а я пойду поищу дорогу.

Из сумки, висевшей у него на поясе, он вынул хлеб и куски вяленой свинины. Мэтчем с жадностью набросился на еду, а Дик исчез среди деревьев.

Скоро он дошел до оврага, на дне которого журчал ручей. За оврагом деревья были выше; там росли уже не ивы и вязы, а дубы и буки. Шелест листьев, колеблемых ветром, заглушал звуки его шагов; однако Дик осторожно крался от одного толстого ствола к другому и зорко глядел по сторонам. Внезапно перед ним, словно тень, мелькнула лань и скрылась в чаще. Он остановился, огорченный. Испуганная лань может выдать его врагам. Вместо того чтобы идти дальше, он подошел к ближайшему высокому дереву и быстро полез вверх.

Ему повезло: дуб, на который он взобрался, был самым высоким деревом в этой части леса. Когда Дик влез на верхний сук и, раскачиваясь на ветру, глянул вдаль, он увидел всю болотную равнину до самого Кэттли, увидел Тилл, вьющийся среди лесистых островов, и прямо перед собой – белую полосу большой дороги, бегущей через лес. Лодку уже подняли, перевернули, и она плыла по реке к домику перевозчика. Кроме этой лодки, нигде не было ни малейшего признака присутствия человека, только ветер шумел в ветвях. Дик уже собирался спускаться, как вдруг, кинув последний взгляд вокруг, заметил ряд движущихся точек посреди болота. Очевидно, какой-то маленький отряд быстро шел по тропинке. Это его встревожило; он поспешно спустился на землю и вернулся через лес к товарищу.

Глава IV

Молодцы из зеленого леса

Мэтчем успел хорошо отдохнуть, и мальчики, подстегиваемые всем тем, что видел Дик, поспешно выбрались из чащи, беспрепятственно пересекли дорогу и двинулись вверх по склону холмистого кряжа, на котором рос Тэнстоллский лес. Здесь, между купами деревьев, простирались песчаные лужайки, заросшие вереском и дроком; кое-где попадались старые тисы. Почва становилась все более неровной; ежеминутно на пути попадались бугры и овраги. Ветер дул все яростнее и сгибал стволы деревьев, как тонкие удочки.

Они вышли на лужайку. Внезапно Дик упал на землю ничком и медленно пополз назад, к деревьям. Мэтчем, не заметивший никакой опасности и очень удивленный, последовал, однако, примеру товарища. И только когда они спрятались в чаще, он спросил, что случилось.

Вместо ответа Дик показал ему пальцем на старую сосну, которая росла на другом конце лужайки, возвышаясь над всем соседним лесом и отчетливо выделяясь на светлом небе своей мрачной зеленью. Внизу ствол ее был прям и толст, как колонна. Но на высоте пятидесяти футов он раздваивался, образуя два толстых сука; между этими суками, словно моряк на мачте, стоял человек в зеленой куртке и зорко смотрел вдаль. Солнце сияло на его волосах; прикрыв глаза рукой, он с правильностью машины медленно поворачивал голову то в одну сторону, то в другую.

Мальчики переглянулись.

– Попробуем обойти его слева, – сказал Дик. – Мы чуть не попались, Джон.

Десять минут спустя они выбрались на хорошо утоптанную тропинку.

– Этой части леса я совсем не знаю, – проговорил Дик. – Куда приведет нас эта тропинка?

– Увидим, – сказал Мэтчем.

Тропинка привела их на вершину холма и стала спускаться в овраг, напоминавший большую чашу. Внизу, в густой чаще цветущего боярышника, они увидели развалины какого-то дома – несколько обгорелых бревенчатых срубов без крыш да высокую печную трубу.

– Что это? – спросил Мэтчем.

– Клянусь небом, не знаю, – ответил Дик. – Я здесь ничего не знаю. Надо быть осторожными.

Они медленно спускались, продираясь сквозь заросли боярышника; сердца их стучали. Здесь, видимо, еще недавно жили люди. В чаще попадались одичавшие фруктовые деревья и огородные овощи; солнечные часы, поваленные, лежали в траве. Очевидно, тут прежде был сад. Пройдя еще немного, они вышли к самому дому.

Когда-то это было красивое и прочное здание. Его окружал глубокий ров; но теперь ров высох, на дне его валялись камни, упавшее бревно было перекинуто через него, словно мост. Две стены еще стояли, и солнце сияло сквозь их пустые окна; но вся остальная часть здания рухнула и лежала грудой обломков, почерневших от огня. Внутри уже зеленело несколько молоденьких деревьев, выросших из щелей.

– Мне кажется, – прошептал Дик, – это Гримстон. Он принадлежал когда-то Саймону Мэлмсбери; сэр Дэниэл разрушил его. Пять лет назад Беннет Хэтч сжег этот дом. И, сказать по правде, напрасно – дом был красивый.

Внизу, в овраге, было безветренно и тепло. Мэтчем тронул Дика за плечо и предостерегающе поднял палец.

– Тсс! – сказал он.

Странный звук нарушил тишину. Он повторился еще несколько раз, прежде чем они догадались, что он означает. Казалось, какой-то грузный человек прочищает себе горло; затем хриплый, фальшивый голос запел:

Король спросил, вставая, веселых удальцов:

«Зачем же вы живете в тени густых лесов?»

И Гамелин бесстрашный ему ответил сам:

«Кому опасен город, тот бродит по лесам».

Певец умолк; слабо лязгнуло железо, и все затихло.

Мальчики смотрели друг на друга. Кто бы ни был их незримый сосед, он находился как раз по ту сторону развалин. Мэтчем внезапно покраснел и двинулся вперед; по упавшему бревну он перешел через ров и осторожно полез на огромную кучу мусора, наполнявшую внутренность разрушенного дома. Дик не успел удержать его, и теперь ему оставалось только следовать за ним.

В углу разрушенного дома два бревна упали крест-накрест, отгородив от мусора пустое пространство не больше чулана. Мальчики спустились туда и спрятались. Через маленькую бойницу они могли видеть все, что происходило за домом.

То, что они увидели, ужаснуло их; они попали в отчаянное положение. Уйти отсюда было немыслимо; даже дыхание свое приходилось им сдерживать. Возле рва, футах в тридцати от того места, где они сидели, пылал костер; над костром висел железный котел, из которого валил густой пар, а рядом с костром стоял высокий, тощий краснолицый человек. В правой руке он держал железную ложку; на поясе у него висели охотничий рог и большой кинжал. Казалось, он прислушивался к чему-то; видимо, он слышал, как они вошли в дом. Это и был, несомненно, певец; он, вероятно, мешал в котле, когда шорох чьих-то шагов на мусорной куче донесся до его слуха. Немного дальше лежал, закутавшись в коричневый плащ, еще один человек; он крепко спал. Бабочка порхала над его лицом. Все это происходило на лужайке, белой от маргариток. На цветущем кусте боярышника были развешаны лук, колчан со стрелами и кусок оленьей туши.

Наконец долговязый перестал прислушиваться, поднес ложку ко рту, лизнул ее и снова принялся мешать в котле, напевая.

«Кому опасен город, тот бродит по лесам», —

хрипло пропел он, возвращаясь к тем самым словам своей песни, на которых остановился.

«Сэр, никому на свете мы не желаем зла,

Но в ланей королевских летит порой стрела».

Время от времени он черпал из котла свое варево, дул на него и пробовал с видом опытного повара. Наконец он, видимо, решил, что похлебка готова, вытащил из-за пояса рог и трижды протрубил в него.

Спящий проснулся, перевернулся на другой бок, отогнал бабочку и поглядел по сторонам.

– Чего ты трубишь, брат? – спросил он. – Обедать пора, что ли?

– Да, дурачина, обед, – сказал повар. – Неважный обед, без эля и без хлеба. Невесело сейчас в зеленых лесах. А бывали времена, когда добрый человек мог здесь жить, как архиепископ, не боясь ни дождей, ни морозов; ему хватало и эля и вина. Но теперь дух отваги угас в людских сердцах. А этот Джон Мщу-за-всех, спаси нас бог и помилуй, просто воронье пугало.

– Тебе лишь бы наесться и напиться, Лоулесс, – ответил его собеседник. – Подожди, еще вернутся хорошие времена.

– Я с детства жду хороших времен, – сказал повар. – Был я монахом-францисканцем; был королевским стрелком; был моряком и плавал по соленому морю; приходилось мне бывать и в зеленом лесу, приходилось постреливать королевских ланей. И чего же я достиг? Ничего! Напрасно я не остался в монастыре. Игумен Джон гораздо почетнее, чем Джон Мщу-за-всех... Клянусь Богородицей, вот и они.

На поляне, один за другим, появлялись рослые, крепкие молодцы. У каждого была своя чашка, сделанная из коровьего рога; зачерпнув похлебку из котла, они садились на траву и ели. И одеты и вооружены они были по-разному: одни носили грубо тканные рубахи, и все оружие их состояло из ножа да старого лука; другие одевались, как настоящие лесные франты: шапка и куртка из темно-зеленого сукна, стрелы, украшенные перьями, за поясом – рог на перевязи, меч и кинжал на боку. Они были очень голодны и потому молчаливы; ворчливо здороваясь, они с жадностью набрасывались на мясо.

Их собралось уже человек двадцать, когда в кустах боярышника вдруг раздались радостные голоса и на поляну вышли пятеро мужчин, таща носилки. Рослый, плотный человек с сединой в волосах, с загорелым, как прокопченный окорок, лицом шел впереди. Нетрудно было угадать, что он здесь начальник: за плечами его висел лук, в руке он держал рогатину.

– Ребята! – крикнул он. – Веселые мои друзья! Вы тут ели всухомятку и свистели от голода! Но я всегда говорил: потерпите, счастье еще улыбнется нам. И оно уже начало улыбаться. Вот первый посланец счастья – добрый эль!

И под гул одобрительных возгласов носильщики опустили носилки, на которых оказался большой бочонок.

– Но торопитесь, ребята, – продолжал пришедший. – Нам предстоит работа. К перевозу подошел отряд стрелков. На них красное с синим; все они – наши мишени; все они испробуют наших стрел, ни один из них не пройдет живым через лес! Нас здесь пятьдесят человек, и каждому из нас нанесена обида: у одного похитили землю, у другого – друзей; одного обесчестили, другого изгнали. Мы все обижены! Кто же нас обидел? Сэр Дэниэл, клянусь распятием! Неужели мы ему позволим спокойно пользоваться похищенным у нас добром? Сидеть в наших домах? Пахать наши поля? Есть мясо наших быков? Нет, не позволим! Его защищает закон; перья судейских писак всегда на его стороне. Но я приберег для него у себя за поясом такие перья, с которыми ему не совладать!

Повар Лоулесс пил уже второй рог эля; он приподнял его, как бы приветствуя оратора.

– Мастер Эллис, – сказал он, – вы помышляете только о мести. Ну что ж, вам так и подобает. Но у меня, у вашего бедного брата по зеленому лесу, никогда не было ни земель, ни друзей, и мне нечего оплакивать; я человек маленький и помышляю не о мести, а о прибыли. Я предпочитаю благородное золото и мех с канарским вином самой сладкой мести в мире!

– Лоулесс, – последовал ответ, – чтобы вернуться в замок Мот, сэр Дэниэл должен пройти через лес. Мы позаботимся о том, чтобы этот путь обошелся ему дороже всякой битвы. Все знатные друзья его разбиты, и никто ему не поможет. Мы окружим старого лиса со всех сторон, и он погибнет. Это жирная добыча! Ее хватит на обед нам всем.

– Много я уже едал таких обедов, – сказал Лоулесс. – Но готовить их – дело трудное, и можно обжечься, добрый мастер Эллис. А чем мы занимаемся в ожидании этого жирного обеда? Мы мастерим черные стрелы, мы сочиняем стишки, мы пьем чистую, холодную воду – пренеприятный напиток.

– Ты ненадежен, Уилл Лоулесс. От тебя все еще пахнет монастырской кладовой. Жадность погубит тебя, – ответил Эллис. – Мы забрали двадцать фунтов у Эппльярда. Мы забрали семь марок у гонца вчера ночью. Третьего дня мы забрали пятьдесят у купца...

– А сегодня, – сказал один из молодцов, – я остановил возле Холивуда жирного продавца индульгенций. Вот его кошелек.

Эллис пересчитал содержимое кошелька.

– Сто шиллингов! – проворчал он. – Дурак, у него наверняка гораздо больше было спрятано в туфлях или вшито в капюшон. Ты младенец. Том Кьюкоу, ты упустил рыбку.

Тем не менее Эллис небрежно сунул кошелек себе в карман. Он стоял, опираясь на рогатину, и разглядывал своих товарищей. Они жадно глотали вареную оленину и запивали ее элем. День выдался хороший, им повезло, но дело не ждало: нужно было есть быстро. Некоторые, наевшись, повалились на траву и сразу заснули, словно удавы, другие болтали или чинили оружие. А один, оказавшийся весельчаком, поднял рог с элем и запел:

Привольно весной под сенью лесной!

Как запах жареного хорош,

Как весел и дружен приятельский ужин,

Когда ты оленя убьешь!

Дождешься дождей, холодных ночей,

Короткого зимнего дня —

С гульбой попрощайся, домой возвращайся,

Сиди до весны у огня.

Мальчики лежали и слушали. Ричард снял свой арбалет и держал наготове железный крючок, чтобы натянуть тетиву. Они не смели шевельнуться; вся эта сцена из лесной жизни прошла перед их глазами, как в театре. Но тут внезапно наступил антракт. Как раз над их головами торчала высокая дымовая труба. Раздался пронзительный свист, затем стук, и обломки стрелы упали к ногам мальчиков. Кто-то – быть может, тот часовой на сосне, которого они видели, – издалека пустил стрелу в верхушку трубы.

Мэтчем тихонько вскрикнул; даже Дик вздрогнул и выронил крючок. Но людей, сидевших на полянке, стрела эта не испугала: для них она была условным сигналом, которого они давно ожидали. Они все разом вскочили на ноги, подтягивая пояса, проверяя тетивы, вытаскивая из ножен мечи и кинжалы. Эллис поднял руку; вид у него был властный и неукротимый, белки глаз ярко сияли на его загорелом лице.

– Ребята, – сказал он, – вы все знаете свое дело. Пусть ни один из них не выскользнет живым из ваших рук! Эппльярд – это был всего только глоток виски перед обедом, а сейчас начнется самый обед. Я должен отомстить за троих: за Гарри Шелтона, за Саймона Мэлмсбери и... – тут он ударил себя кулаком в широкую грудь, – и за Элллиса Дэкуорта! И, клянусь небом, я отомщу!

Какой-то человек, раскрасневшийся от быстрого бега, продрался сквозь кусты и выбежал на поляну.

– Это не сэр Дэниэл! – проговорил он, тяжело дыша. – Их всего семь человек. Стрела долетела до вас?

– Только что, – ответил Эллис.

– Черт побери! – выругался прибежавший. – Я даже пообедать не успею!

В течение одной минуты вся шайка «Черная стрела» покинула поляну перед разрушенным домом; котел, затухавший костер да оленья туша на кусте боярышника – вот и все, что осталось от них.

Глава V

Кровожадная охота

Мальчики не двигались до тех пор, пока шум ветра не заглушил топот удаляющихся шагов. Тогда они встали и с большим трудом, так как от неудобного положения у них затекли ноги, выбрались из разрушенного дома и по бревну перешли через ров. Мэтчем поднял оброненный крючок и шел впереди; Дик следовал за ним с арбалетом в руке.

– А теперь идем в Холивуд, – сказал Мэтчем.

– В Холивуд? – воскликнул Дик. – Идти в Холивуд, когда добрых людей могут застрелить? Нет, я не пойду в Холивуд. Пусть меня лучше повесят, Джон!

– Неужели ты бросишь меня? – спросил Мэтчем.

– Конечно, брошу, – ответил Дик. – Если я не успею предупредить их, я умру вместе с ними. Разве могу я покинуть в минуту опасности людей, с которыми я прожил всю мою жизнь? Конечно, не могу. Дай мне крючок от моего арбалета.

Но Мэтчем не собирался отдавать ему крючок.

– Дик, – сказал он, – ты поклялся всеми святыми, что доставишь меня невредимым в Холивуд. Неужели ты нарушишь свою клятву? Неужели ты бросишь меня, клятвопреступник?

– Я клялся по-настоящему, – ответил Дик, – и собирался исполнить свою клятву. Но посмотри сам, Джон, как обернулось дело. Позволь мне только предупредить этих людей и, если придется, пострелять вместе с ними. А когда совесть моя будет чиста, я отведу тебя в Холивуд и выполню свою клятву.

– Ты издеваешься надо мной! – возразил Мэтчем. – Люди, которым ты хочешь помочь, охотятся за мной, чтобы погубить меня.

Дик почесал голову.

– Что ж делать, Джон, – сказал он. – Я не могу иначе. А как бы ты сам поступил на моем месте? Опасность тебе грозит небольшая, а их ждет смерть. Смерть! – повторил он. – Подумай об этом! Как ты смеешь задерживать меня? Давай мой крючок. Ведь их убьют!

– Ричард Шелтон, – сказал Мэтчем, глядя ему прямо в лицо, – неужели ты собираешься сражаться на стороне сэра Дэниэла? Разве у тебя нет ушей? Разве ты не слышал того, что сказал Эллис? Или ты не любишь своих родных и своего отца, которого убили эти люди? «Гарри Шелтон», – сказал он; а сэр Гарри Шелтон был твой отец, и это так же ясно, как то, что солнце сияет на небе.

– И ты хочешь, чтобы я поверил ворам? – крикнул Дик.

– Я уже давно слышал об убийстве твоего отца, – сказал Мэтчем. – Всем известно, что его убил сэр Дэниэл. Он убил его, нарушив клятву. В своем собственном доме пролил он невинную кровь. Небеса жаждут отмщения за это убийство! А ты, сын убитого, идешь утешать и защищать убийцу!

– Джон! – воскликнул мальчик. – Я ничего не знаю... Быть может, все это так и было. Откуда мне знать? Но посуди сам: сэр Дэниэл вырастил меня и выкормил, я играл и охотился вместе с его людьми – и вдруг я их покину в минуту опасности! Если я покину их, я потеряю честь! Нет, Джон, ты не будешь просить меня, ты не захочешь видеть меня обесчещенным!

– Но как быть с твоим отцом, Дик? – сказал Мэтчем, несколько, видимо, поколебленный. – Как быть с твоим отцом? Как быть с твоей клятвой мне? Ведь когда ты давал клятву, ты призвал в свидетели всех святых.

– Как быть с моим отцом? – воскликнул Шелтон. – Отец велел бы мне идти и защищать своих. Если правда, что сэр Дэниэл убил его, придет час, и вот эта рука убьет сэра Дэниэла! Но пока сэру Дэниэлу грозит опасность, я буду защищать его. А от клятвы ты освободишь меня, добрый Джон. Ты освободишь меня от клятвы, чтобы спасти жизнь многих людей, которые не сделали тебе ничего дурного, и чтобы спасти мою честь.

– Я, Дик, освобожу тебя от клятвы? Никогда! – ответил Мэтчем. – Если ты бросишь меня, ты – клятвопреступник, и я объявлю это всем.

– Я начинаю терять терпение, – сказал Дик. – Отдай мне мой крючок! Давай!

– Не дам, – сказал Мэтчем. – Я спасу тебя против твоей воли.

– Не дашь? – крикнул Дик. – Я тебя заставлю отдать!

– Попробуй! – сказал Мэтчем.

Они смотрели друг другу в глаза, готовые к прыжку. Дик прыгнул. Мэтчем отскочил, повернулся и побежал, но Дик нагнал его двумя прыжками, вырвал у него из рук крючок от арбалета, грубо повалил его на землю и остановился над ним, сжав кулаки, раскрасневшийся и свирепый. Мэтчем лежал, уткнувшись лицом в траву и не пытаясь сопротивляться.

Дик натянул тетиву.

– Я тебя проучу! – яростно кричал он. – Клялся я или не клялся, мне на тебя наплевать!

Он повернулся и побежал прочь. Мэтчем вскочил на ноги и помчался за ним вдогонку.

– Что тебе нужно? – крикнул Дик и остановился. – Чего ты бежишь за мной? Отстань!

– Я бегу, куда хочу, – сказал Мэтчем. – Здесь, в лесу, я свободен.

– Нет, ты отстанешь, клянусь Богородицей! – ответил Дик, поднимая свой арбалет.

– Ах, какой ты храбрец! – сказал Мэтчем. – Стреляй!

Дик смущенно опустил арбалет.

– Послушай, – сказал он, – ты уже и так достаточно мне навредил. Уходи. Уходи по-хорошему. А то я вынужден буду прогнать тебя.

– Ну что ж, – сказал Мэтчем, – ты сильнее. Прогоняй меня. А я от тебя не отстану, Дик. Ты можешь прогнать меня только силой.

Дик едва сдерживался. Совесть не позволяла ему бить беззащитного, но он не знал другого способа избавиться от спутника, которому он к тому же перестал доверять.

– Ты, верно, помешался! – крикнул он. – Дурак, ведь я иду к твоим врагам!

– Мне все равно. Дик, – ответил Мэтчем. – Если тебе суждено умереть, я умру вместе с тобой. Если тебе суждено попасть в тюрьму, мне лучше будет с тобой в тюрьме, чем без тебя на свободе.

– Ладно, – сказал Дик. – У меня нет времени с тобой препираться. Иди за мной. Но если ты подстроишь мне какую-нибудь пакость, я тебя щадить не стану. Загоню в тебя стрелу, так и знай.

С этими словами Дик повернулся и пошел сквозь чащу, зорко глядя по сторонам. Слева он увидел небольшой холм, поросший золотистым дроком; на верхушке холма возвышались темные сосны.

«Отсюда мне будет видно все», – подумал он и полез вверх по открытому, заросшему вереском склону.

Он прошел всего несколько ярдов, как вдруг Мэтчем схватил его за руку и показал ему что-то вдали. К востоку от холма лежала широкая долина; вереск на ней еще не отцвел, и она напоминала заржавленный щит, на котором пятнами темнели вязы. Десять человек в зеленых куртках поднимались по склону. Их вел сам Эллис Дэкуорт – его легко можно было узнать по рогатине, которую он держал в руках. Один за другим доходили они до вершины, появляясь на фоне неба, и исчезали за холмом.

Дик ласково посмотрел на Мэтчема.

– Значит, ты верен мне, Джон? – спросил он. – А я боялся, что ты на стороне моих врагов.

Мэтчем заплакал.

– Это еще что! – воскликнул Дик. – Святые угодники, помилуйте нас! Я сказал тебе всего одно слово, и ты уже ревешь.

– Ты ушиб меня! – рыдал Мэтчем. – Ты швырнул меня на землю, и я больно ушибся. Ты трус, ты пользуешься тем, что ты сильней меня!

– Не болтай глупости! – грубо сказал Дик. – Какое ты имел право не давать мне мой крючок? Мне следовало отколотить тебя как следует. Хочешь идти со мной, так слушайся Ну, идем!

Мэтчем не знал, идти ли ему или остаться; но, увидев, что Дик, поднимавшийся по склону, ни разу даже не обернулся, он побежал за ним. Однако подъем был крутой и неровный, и Дик, успевший уйти вперед, давно уже лежал под соснами на вершине, среди зарослей дрока, когда Мэтчем, задыхаясь, как загнанный олень, догнал его и молча лег рядом с ним.

Внизу, на краю обширной долины, тропа, идущая от деревушки Тэнстолл, спускалась к перевозу. Это была хорошо утоптанная тропа, и ее легко было проследить всю из конца в конец. Лес то отступал от нее, то подходил к ней вплотную; и всюду, где лес подходил к тропе вплотную, могла быть засада. Далеко-далеко солнечные лучи сияли на семи стальных шлемах; а по временам, когда деревья редели, с холма можно было разглядеть Сэлдэна и его людей, которые скакали, исполняя приказание сэра Дэниэла. Ветер, несколько ослабевший, все еще раскачивал деревья, и, быть может, если бы среди всадников был покойный Эппльярд, он по поведению птиц догадался бы, что им угрожает опасность.

– Они уже заехали далеко в лес, – прошептал Дик. – Теперь, чтобы спастись, им надо скакать вперед, а не возвращаться. Видишь вон ту поляну, на самой середине которой выросла маленькая роща, похожая на остров? Там они были бы в безопасности. Когда они доскачут до этого места, я, чтобы предупредить их, пущу стрелу. Но надежды мало: их всего семеро, и у них не арбалеты, а простые луки. А арбалет, Джон, всегда одерживает победу над луком.

Между тем Сэлдэн и его спутники продолжали скакать по тропе, не подозревая о грозившей им опасности и постепенно приближаясь к тому месту, где спрятались мальчики. Один раз они остановились и, сбившись в кучу, к чему-то прислушивались. Но внимание их, видимо, привлечено было тем, что происходило очень далеко, – глухим пушечным ревом, звуки которого, говорившие о том, что где-то идет большое сражение, время от времени приносил ветер. Тут было над чем задуматься. Если рев пушек стал слышен в Тэнстоллском лесу, значит, сражение передвинулось к востоку и, следовательно, счастье изменило сэру Дэниэлу и лордам Алой Розы.[12]

Но вот маленький отряд снова двинулся в путь и скоро добрался до открытой поляны, заросшей вереском; лес вдавался в нее длинной, узкой полоской, доходившей до самой тропы. Едва всадники приблизились к ней, как в воздухе мелькнула стрела. Один из всадников всплеснул руками, конь его споткнулся, и они оба рухнули на землю. Все закричали так громко, что крики их слышали даже мальчики, лежавшие на вершине холма. Перепуганные кони поднялись на дыбы. Один из воинов начал поспешно слезать с коня. Взлетела вторая стрела, описав в воздухе широкую дугу. Второй всадник рухнул в пыль. Воин, слезавший с коня, выпустил узду, и конь помчался галопом, волоча его за ногу по земле, колотя об камни, топча копытами. Остальные четверо разделились – один, громко крича, поскакал назад к перевозу, а трое других, бросив поводья, понеслись во весь опор вперед, к Тэнстоллу. Из-за каждого дерева в них летели стрелы. Вскоре один конь упал, но всадник вскочил на ноги; он бежал вслед за своими товарищами, пока и его не уложила стрела. Еще один человек пал, и еще один конь. Из всего отряда был цел только один человек, но и у него уже не было коня. Вдали замер топот трех перепуганных коней, потерявших своих седоков.

За все это время ни один из нападающих не вылез из засады. Там и сям на тропе валялись корчившиеся в предсмертной муке кони и люди. Но у их врагов не было милосердия – никто не вышел из засады, чтобы избавить их от страданий.

Человек, оставшийся в живых, стоял, потрясенный, рядом со своим павшим конем. Опомнившись, он побрел по тропе и вскоре добрался до той поляны, на самой середине которой, словно остров, росла купа деревьев. Теперь он находился на расстоянии каких-нибудь пятисот ярдов от того места, где лежали мальчики. Они ясно видели, как он тревожно глядел по сторонам, ожидая смерти. Но никто его не трогал, и мало-помалу мужество вернулось к нему. Внезапно он скинул с плеча свой лук и натянул тетиву. И Дик узнал его по движению руки: то был Сэлдэн.

При этой попытке к сопротивлению весь лес захохотал. Видимо, в этом жестоком и несвоевременном веселье участвовало не меньше двадцати человек. Над плечом Сэлдэна пролетела стрела Он вздрогнул и отпрянул. Другая стрела вонзилась в землю у самых его ног. Он спрятался за деревом. Третья стрела, направленная, казалось, ему прямо в лицо, упала в нескольких шагах от него. Затем снова раздался громкий хохот; гулкое эхо, подхватив этот хохот, разнесло его по всему лесу.

Было ясно, что нападающие просто дразнили несчастного, как в те времена дразнили обычно быка, которого нужно зарезать, как кошка дразнит мышь. Сражение давно окончилось. Один из лесных удальцов уже вышел на тропу и спокойно подбирал стрелы, а остальные развлекались муками своего ближнего.

Сэлдэн понял, что его дразнят. Свирепо вскрикнув, он натянул свой лук и наугад пустил стрелу прямо в чащу леса. Ему повезло – кто-то крикнул от боли. Кинув свой лук, Сэлдэн помчался вверх по склону, как раз туда, где лежали Дик и Матчем.

Шайка «Черная стрела» начала обстреливать его не на шутку. Но лесные удальцы поздно спохватились – теперь им приходилось стрелять против солнца. Сэлдэн на бегу кидался то вправо, то влево, чтобы сбить их и не дать им прицелиться. Уже тем, что он бросился бежать вверх по склону, он расстроил все их расчеты: по ту сторону тропы у них не было ни одного стрелка, кроме того единственного, которого Сэлдэн не то убил, не то ранил. Шайка, видимо, растерялась. Кто-то свистнул три раза, потом свистнул еще два раза. Издалека донесся ответный свист. Весь лес наполнился шумом шагов и треском ветвей. Испуганная лань выскочила на поляну, постояла на трех ногах, жадно втягивая в себя воздух, и снова исчезла в чаще.

Сэлдэн продолжал бежать, прыгая из стороны в сторону. Стрелы летели за ним вдогонку, но ни одна не попала в него. Уже начинало казаться, что ему удастся спастись. Дик держал наготове свой арбалет, чтобы помочь ему. Даже Мэтчем, позабыв о своей ненависти к сэру Дэниэлу, в глубине души сочувствовал несчастному беглецу. Сердца обоих мальчиков судорожно стучали.

Сэлдэн уже находился всего в пятидесяти ярдах от них, как вдруг в него попала стрела, и он упал. Правда, через мгновение он уже снова был на ногах; но теперь он шатался на каждом шагу и, словно слепой, побежал в другую сторону.

Дик вскочил на ноги и замахал ему рукой.

– Сюда! – крикнул он. – Сюда! Мы поможем тебе! Беги! Беги!

Но вторая стрела попала Сэлдэну в плечо, угодила как раз между пластинами лат, пробила его куртку, и он, как камень, рухнул на землю.

– Бедняга! – крикнул Мэтчем, всплеснув руками.

А Дик словно остолбенел. Он стоял во весь рост на вершине холма – удобная мишень для стрелков.

Его, наверно, немедленно убили бы, так как лесные удальцы были вне себя от ярости и поражены появлением Дика в тылу своих позиций, но вдруг совсем близко раздался громовый голос Эллиса Дэкуорта.

– Стойте! – прогремел он. – Не смейте стрелять! Берите его живьем! Это молодой Шелтон, сын Гарри.

Он несколько раз пронзительно свистнул, и со всех сторон леса ему засвистели в ответ. Свист, вероятно, заменял Джону Мщу-за-всех боевую трубу; с помощью свиста он отдавал свои приказания.

– Беда! – воскликнул Дик. – Мы попались... Бежим, Джон, бежим!

И они помчались через сосновую рощу, которая росла на вершине холма.

Глава VI

Конец дня

Действительно, им пора было удирать. Шайка «Черная стрела» со всех концов устремилась на холм. Те, которые бегали получше или которым пришлось бежать по открытой местности, быстро опередили остальных и были уже недалеко от цели; а те, которые поотстали, помчались по ложбинам – кто направо, кто налево, – стремясь окружить холм, чтобы не дать мальчикам уйти.

Дик бросился в рощу высоких дубов, оказавшихся поблизости. Там, под дубами, была твердая почва и ноги не путались в кустах. Они бежали быстро, потому что бежать им приходилось под гору. Дубы кончались, перед ними была широкая поляна, но Дик свернул влево и обежал ее кругом. Добежав до следующей поляны, он опять свернул влево. Вот каким образом получилось, что мальчики, несколько раз сворачивавшие влево, понеслись по направлению к дороге и реке, через которую они переправились два часа назад, а большинство их преследователей помчались совсем в другую сторону, по направлению к Тэнстоллу.

Мальчики остановились, чтобы отдышаться. Преследователей не было слышно. Дик приложил ухо к земле и все же ничего не услышал; впрочем, на слух трудно было положиться, так как ветер, шумевший в ветвях, заглушал все.

– Вперед! – сказал Дик.

Они очень устали, больная нога Мэтчема ныла, и все-таки, пересилив себя, они побежали дальше.

Они вбежали в рощу высоких деревьев. Над их головами была крыша из ветвей. Казалось, они находились в многоколонном соборе. Бежать здесь было нетрудно, хотя иногда их задерживали кусты остролиста.

Но вот роща поредела, и стало светлее.

– Стой! – крикнул чей-то голос.

Среди толстых стволов в пятидесяти футах перед собой они увидели рослого человека в зеленой куртке, запыхавшегося от быстрого бега. Человек этот поспешно вложил в лук стрелу и взял их на прицел. Мэтчем вскрикнул и остановился; но Дик, не останавливаясь, кинулся на лесного удальца, выхватив кинжал. Быть может, лесной удалец растерялся, пораженный смелостью нападения, или, быть может, ему было запрещено стрелять: как бы то ни было, он не выстрелил. Не дав ему опомниться, Дик схватил его за горло и швырнул на землю. Лук полетел в одну сторону, стрела – в другую. Обезоруженный лесной удалец попытался сопротивляться, но кинжал дважды сверкнул и дважды опустился. Раздался слабый стон... Дик поднялся. Лесной удалец неподвижно лежал на траве, пронзенный в сердце.

– Вперед! – крикнул Дик.

Он снова побежал. Мэтчем с трудом поспевал за ним. По правде говоря, они оба бежали теперь очень медленно и ловили воздух ртом, как рыбы. У Мэтчема кололо в боку, голова кружилась. У Дика ноги были как свинцовые. Они бежали из последних сил, но все-таки бежали.

Внезапно роща кончилась. Перед ними лежала большая дорога, ведущая из Райзингэма в Шорби; высокие стены леса окружали ее.

Дик остановился. Вдруг он услышал какой-то странный быстро приближающийся звук. Сначала звук этот был похож на завывание ветра, потом в этом завывании Дик различил топот несущихся вскачь лошадей. И вот из-за поворота дороги выскочил отряд вооруженных всадников; он мгновенно пронесся мимо мальчиков и исчез. Всадники мчались в полном беспорядке – видимо, они спасались бегством; многие из них были ранены. Рядом неслись лошади без седоков, с окровавленными седлами. Это удирали остатки армии, разгромленной в большом сражении.

Топот лошадей, промчавшихся в сторону Шорби, уже начал замирать вдали, как вдруг по дороге проскакал еще беглец – на этот раз одинокий всадник, и, судя по его великолепным доспехам, человек высокого положения. Следом за ним показались обозные телеги. Возницы неистово подстегивали кляч, и клячи мчались неуклюжим галопом. Эти обозники, видимо, удрали с поля сражения раньше, чем войска были разбиты, но трусость не принесла им пользы. Едва они поравнялись с тем местом, где стояли удивленные мальчики, как какой-то воин в изрубленных латах, вне себя от бешенства, догнал телеги и начал избивать возниц огромным мечом. Многие возницы побросали свои телеги и удрали в лес. Остальных он продолжал избивать, ругая их за трусость.

А шум вдали все усиливался; ветер доносил грохот телег, конский топот, крики людей. Ясно было, что разбитая армия, словно наводнение, хлынула на дорогу.

Дик нахмурился. По этой дороге он собирался идти до поворота на Холивуд, но теперь ему приходилось искать какой-нибудь другой путь. А главное, он узнал знамена графа Райзингэма и понял, что сторонники Ланкастерской Розы потерпели полное поражение. Успел ли сэр Дэниэл присоединиться к ланкастерцам? Неужели он тоже разбит? Неужели и он тоже бежит? Или, быть может, он запятнал свою честь изменой и перешел на сторону Йорка? Неизвестно, что хуже.

– Идем, – угрюмо сказал Дик.

И он побрел назад в рощу. Мэтчем устало ковылял за ним.

Они молча шли по лесу. Было уже поздно. Солнце опускалось в долину за Кэттли; вершины деревьев горели золотом в его лучах; тени увеличивались; становилось сыро и холодно.

– Как жаль, что нечего есть! – воскликнул Дик и остановился.

Мэтчем сел на землю и заплакал.

– Вот из-за ужина ты плачешь, а когда нужно было спасать людей, ты был холоден и равнодушен! – презрительно сказал Дик. – На твоей совести семь человек, мастер Джон, и этого я тебе никогда не прощу!

– На совести? – воскликнул Мэтчем яростно. – На моей совести? А на твоем кинжале красная человеческая кровь! За что ты убил его, беднягу? Он поднял лук, но не выстрелил. Он мог тебя убить, но пощадил! Не так уж много нужно храбрости, чтобы убить человека, который не защищается.

Дик онемел от оскорбления.

– Я убил его в честном бою. Я кинулся на него, когда он поднял лук!

– Ты убил его, как трус, – возразил Мэтчем. – Ты крикун и хвастунишка, мастер Дик! У всякого, кто сильнее тебя, ты будешь валяться в ногах! Ты не умеешь мстить! Смерть твоего отца осталась неотмщенной, и его несчастный дух напрасно молит о возмездии. А вот если какая-нибудь бедняжка, слабая и не умеющая драться, подружится с тобой, она погибнет.

Дик был слишком взбешен, чтобы обратить внимание на слово «она».

– Вздор! – крикнул он. – Возьми любых двух человек, и всегда окажется, что один сильнее, а другой слабее. Сильный побеждает слабого, и это правильно. А тебя, мастер Мэтчем, следует выдрать ремнем, потому что ты непослушен и неблагодарен. И я тебя выдеру!

И Дик, умевший в самом сильном гневе казаться спокойным, начал расстегивать свой пояс.

– Вот что ты получишь на ужин, – сказал он мрачно. Мэтчем перестал плакать; он был бел как полотно, но твердо смотрел Дику в лицо и не двигался. Дик шагнул вперед, подняв ремень. Но остановился, смущенный большими глазами и осунувшимся, усталым лицом своего товарища. Уверенность покинула его.

– Скажи, что ты был не прав, – извиняющимся тоном проговорил он.

– Нет, я был прав, – сказал Мэтчем. – Бей меня! Я хромаю, я устал, я не сопротивляюсь... Я не сделал тебе ничего дурного – так бей же меня, трус!

Услышав эти оскорбительные слова, Дик взмахнул поясом. Но Мэтчем так вздрогнул, скорчился в таком испуге, что у Дика снова не хватило решимости нанести удар. Рука с ремнем опустилась; он не знал, как поступить, и чувствовал себя дураком.

– Чтоб ты сдох от чумы! – сказал он. – Если у тебя слабые руки, так попридержи свой язык! Но бить я тебя не могу – пусть меня лучше повесят!

И он надел свой пояс.

– Бить я тебя не буду, – продолжал он, – но и простить я тебе никогда не прощу. Я тебя не знаю. Ты враг моего господина – я отдал тебе свою лошадь, я отдал тебе свой обед, а ты говорил, что я сделан из дерева! Ты обозвал меня трусом и хвастунишкой. Нет, мера моего терпения переполнена. Теперь я вижу, как выгодно быть слабым. Ты можешь совершать самые гнусные поступки, и никто тебя не накажет; ты можешь украсть у человека оружие, когда ему грозит опасность, и человек этот не посмеет потребовать его у тебя – ведь ты такой слабый! Значит, если кто-нибудь направит на тебя копье и крикнет тебе, что он слаб, ты должен дать ему пронзить тебя? Вздор! Глупости!

– А все-таки ты меня не бьешь, – сказал Мэтчем.

– Черт с тобой! – ответил Дик. – Ты дурно воспитан, но все же в тебе есть что-то хорошее, и, главное, ты вытащил меня из реки. Впрочем, об этом я вспоминать не хочу. Я решил быть таким же неблагодарным, как ты. Однако надо идти. Если ты хочешь попасть в Холивуд сегодня ночью или хотя бы завтра утром, мы должны торопиться.

Несмотря на то что Дик был опять добродушен, как прежде, Мэтчем не простил ему ничего. Нелегко ему было забыть и ссору с Диком из-за крючка, и убийство лесного удальца, и, самое главное, поднятый ремень.

– Приличия ради благодарю тебя, – сказал Мэтчем. – Но, пожалуй, я и без тебя найду дорогу, добрый мастер Шелтон. Лес широк. Ты ступай своей дорогой, а я пойду своей. Я у тебя в долгу – ты накормил меня обедом и прочитал мне нравоучение. При случае я отблагодарю тебя. Всего хорошего!

– Ну и убирайся! – крикнул Дик. – И черт с тобой!

Они пошли в разные стороны, не заботясь о направлении и думая только о своей ссоре. Но Дик не прошел и десяти шагов, как Мэтчем окликнул его и побежал за ним.

– Дик, – сказал он, – мы нехорошо с тобой попрощались. Вот тебе моя рука и вот тебе мое сердце. За все, что ты сделал для меня, за твою помощь мне, я благодарю тебя, и не из приличия только, а от всей души. Всего тебе хорошего!

– Ладно, приятель, – сказал Дик, пожимая протянутую руку. – Желаю, чтобы тебе везло во всем. Но боюсь, что не повезет. Слишком уж ты любишь спорить.

Они расстались во второй раз. И снова разлука их не удалась, но теперь уже не Мэтчем побежал за Диком а Дик за Мэтчемом.

– Возьми мой арбалет, – сказал он. – Ведь у тебя нет никакого оружия.

– Арбалет? – воскликнул Матчем. – У меня не хватит сил натянуть его, да я и не умею из него стрелять. Арбалет не принесет мне никакой пользы, добрый мальчик. Благодарю тебя!

Приближалась ночь, и в тени ветвей они уже с трудом различали лица друг друга.

– Я немножко провожу тебя, – сказал Дик. – Ночь темна. Я доведу тебя хотя бы до тропинки, а то один ты можешь заблудиться.

Не сказав больше ни слова, он пошел вперед. И Мэтчем опять побежал за ним. Становилось все темней и темней, лишь изредка сквозь густые ветви видели они небо, усеянное мелкими звездами. Шум, с которым отступала разгромленная армия ланкастерцев, все еще доносился до них, но с каждым их шагом он становился все слабей и глуше.

После получаса молчаливой ходьбы они вышли на большую поляну, поросшую вереском. Кое-где, словно островки, над ней возвышались кущи тисов, слабо озаренные мерцаньем звезд. Мальчики остановились и посмотрели друг на друга.

– Ты устал? – спросил Дик.

– Я так устал, – ответил Мэтчем, – что хотел бы лечь и умереть.

– Я слышу журчанье ручья, – сказал Дик. – Дойдем до него и напьемся. Меня мучит жажда.

Местность медленно понижалась, и действительно, на дне долины они нашли маленький лепечущий ручеек, который бежал между ивами. Они упали ничком на землю и, вытянув губы, вдоволь напились воды, отражавшей звезды.

– Дик, – сказал Мэтчем, – я выбился из сил. Я ничего больше не могу.

– Когда мы спускались сюда, я видел какую-то яму, – сказал Дик. – Залезем в нее и заснем.

– Как я хочу спать! – воскликнул Мэтчем.

Яма была песчаная и сухая; ветви кустов, словно навес, склонялись над ней. Мальчики влезли в яму, легли и крепко прижались друг к другу, чтобы согреться. Ссора их была забыта. Сон окутал их, как облако, и они мирно заснули под росой и звездами.

Глава VII

Человек с закрытым лицом

Они проснулись в предрассветных сумерках. Птицы еще не пели, а только неуверенно щебетали; и солнце еще не вставало, но весь восточный край неба был охвачен торжественной зарей. Голодные, измученные, они неподвижно лежали, полные восхитительной истомы. И вдруг услышали звяканье колокольчика.

– Колокольчик! – сказал Дик, приподнимаясь. – Неужели мы так близко от Холивуда?

Колокольчик звякнул снова, и на этот раз гораздо ближе; надтреснутый звон его, нарушивший утреннюю тишину, уже не умолкал, все время приближаясь.

– Что это? – спросил Дик, окончательно просыпаясь.

– Кто-то идет, – ответил Мэтчем, – и при каждом его шаге звенит колокольчик.

– Я это и сам понимаю, – сказал Дик. – Но кто может бродить здесь с колокольчиком? Кому нужен колокольчик в Тэнстоллском лесу? Джон, – прибавил он, – смейся надо мной, если хочешь, но мне этот странный звон не нравится.

– Да, – сказал Мэтчем и вздрогнул, – в этом звоне есть что-то тоскливое. Еще темно...

Но тут колокольчик зазвенел гораздо сильнее и вдруг умолк.

– Можно подумать, что человек с колокольчиком разбежался и прыгнул в воду, – заметил Дик.

– А теперь он снова идет медленно, – прибавил Мэтчем.

– Не так уж медленно, Джон, – ответил Дик. – Напротив, он очень быстро к нам приближается. Либо он удирает от кого-то, либо он за кем-то гонится. Разве ты не слышишь, что звон с каждым мгновеньем все ближе?

– Он уже совсем рядом, – сказал Мэтчем.

Они стояли на краю ямы; а так как яма была на верхушке небольшого бугра, они видели всю поляну до самого леса. В серых утренних сумерках они ясно различали среди кустов дрока серую ленту тропинки, которая проходила в каких-нибудь ста ярдах от ямы и пересекала всю поляну с востока на запад. Дик решил, что, судя по направлению, тропинка эта, вероятно, ведет в замок Мот.

На этой тропинке, выйдя из леса, появился человек, закутанный в белое. Он остановился на мгновенье, словно для того, чтобы получше осмотреться; затем, низко пригнувшись к земле, неторопливо двинулся вперед через заросшую вереском поляну. Колокольчик звенел при каждом его шаге. У него не было лица; белый мешок, в котором не были прорезаны даже отверстия для глаз, закрывал всю его голову. Человек этот нащупывал дорогу палкой.

Смертельный ужас охватил мальчиков.

– Прокаженный! – сказал Дик, задыхаясь.

– Его прикосновение – смерть, – сказал Мэтчем. – Бежим!

– Зачем бежать? – возразил Дик. – Разве ты не видишь, что он совсем слепой? Он нащупывает дорогу палкой. Давай лежать и не двигаться. Ветер дует от нас к нему, и он пройдет мимо, не причинив нам никакого вреда. Бедняга! Его нужно жалеть, а не бояться.

– Я пожалею его, когда он пройдет мимо, – ответил Мэтчем.

Слепой прокаженный находился уже совсем недалеко он них. Взошло солнце и озарило его закрытое лицо. Когда-то, до своей отвратительной болезни, он, видимо, был крупным, рослым мужчиной, да и сейчас он шел уверенной походкой сильного человека. Мрачный звон колокольчика, стук палки, завешенное безглазое лицо и, главное, сознание того, что он не только обречен на смерть и мучения, но и отвержен людьми, – все это нагоняло на мальчиков смертельный ужас. Он приближался к ним, и с каждым его шагом они теряли мужество и силы.

Поравнявшись с ямой, он остановился и повернул к ним лицо.

– Богородица, спаси меня! – еле слышно прошептал Мэтчем. – Он видит нас!

– Вздор! – ответил Дик шепотом. – Он просто прислушивается. Ведь он слеп, дурак!

Прокаженный смотрел или прислушивался несколько мгновений. Потом побрел дальше, но вдруг снова остановился и снова, казалось, поглядел на мальчиков. Даже Дик смертельно побледнел и закрыл глаза, точно мог заразиться от одного взгляда прокаженного. Но скоро колокольчик зазвенел опять. Прокаженный дошел до конца поляны и исчез в чаще.

– Он видел нас, – сказал Мэтчем. – Клянусь, он видел нас!

– Глупости! – ответил Дик, к которому уже вернулись остатки мужества. – Он нас слышал и, верно, очень испугался, бедняга! Если бы ты был слеп и если бы тебя окружала вечная ночь, ты пугался бы каждого хруста сучка под ногой и каждого писка птицы.

– Дик, добрый Дик, он видел нас! – повторял Мэтчем. – Люди прислушиваются совсем не так, Дик. Он смотрел, а не слушал. Он задумал что-то недоброе. Слышишь, колокольчик умолк...

Он был прав: колокольчик больше не звонил.

– Это мне не нравится, – сказал Дик. – Это мне совсем не нравится, – повторил он. – Что он затеял? Идем скорее!

– Он пошел на восток, – сказал Мэтчем. – Добрый Дик, бежим прямо на запад! Я успокоюсь только тогда, когда повернусь к этому прокаженному спиной и удеру от него как можно дальше.

– Какой же ты трус, Джон! – ответил Дик. – Если я не сбился с дороги, мы идем прямо в Холивуд. А чтобы прийти отсюда в Холивуд, нужно идти на север.

Они встали, перешли по камешкам через ручей и полезли вверх по противоположному склону оврага, который был очень крут и поднимался до самой опушки леса. Почва тут была неровная – всюду бугры и ямы; деревья росли то поодиночке, то целыми рощами. Нелегко было находить дорогу, и мальчики подвигались вперед очень медленно. К тому же они были очень утомлены вчерашними своими похождениями, измучены голодом и с трудом передвигали вязнувшие в песке ноги.

Внезапно с вершины бугра они увидели прокаженного; он находился в ста футах от них и шел им наперерез по ложбине. Колокольчик его не звонил, палка не нащупывала дороги; он шел быстрой, уверенной походкой зрячего человека. Через мгновение он исчез в зарослях кустов.

Мальчики сразу спрятались за кустом дрока; они лежали, охваченные ужасом.

– Он гонится за нами, – сказал Дик. – Ты заметил, как он прижал язычок колокольчика рукой, чтобы не звонить? Да помогут нам святые! Против заразы мое оружие бессильно!

– Что ему нужно? – воскликнул Мэтчем. – Чего он хочет? Никогда не слыхал я о прокаженных, бросающихся от злобы на людей. Ведь и колокольчик у него для того, чтобы люди, услышав звон, убегали. Дик, тут что-то не так...

– Мне все равно! – простонал Дик. – Я совсем ослабел, ноги у меня как солома. Да спасут нас святые!

– Неужели ты так и будешь тут лежать? – воскликнул Мэтчем. – Бежим назад, на поляну. Там безопаснее. Там ему не удастся незаметно подкрасться к нам.

– Я никуда не побегу, – сказал Дик. – У меня нет сил. Будем надеяться, что он пройдет мимо.

– Так натяни свой арбалет! – воскликнул Мэтчем. – Будь мужчиной!

Дик перекрестился.

– Неужели ты хочешь, чтобы я стрелял в прокаженного? – сказал он. – У меня рука не поднимется. Будь что будет! – прибавил он. – Я могу сражаться со здоровыми людьми, а не с привидениями и прокаженными. Не знаю, привидение ли это или прокаженный, но да защитит нас небо и от того и от другого!

– Так вот какова прославленная храбрость мужчины! – сказал Мэтчем. – Как мне жалко несчастных мужчин! Ну что ж, если ты ничего не хочешь делать, так давай лежать смирно.

Колокольчик отрывисто звякнул.

– Он не удержал язычка, – шепнул Мэтчем. – Боже, как он близко от нас!

Дик ничего не ответил; зубы его стучали.

Прокаженный уже смутно белел за ветвями кустов; потом из-за ствола высунулась его голова; можно было подумать, что он внимательно изучает местность.

Мальчикам от страха казалось, что кусты шуршат листьями и трещат ветвями, как живые; они слышали стук своих сердец.

Вдруг прокаженный с воплем выскочил из-за кустов и побежал прямо на мальчиков. Громко крича, они кинулись в разные стороны. Но их страшный враг живо догнал Мэтчема и крепко схватил его. Отчаянный крик Мэтчема подхватило лесное эхо. Он судорожно забился и потерял сознание.

Дик услышал крик и обернулся. Он увидел упавшего Мэтчема, и сразу к нему вернулось мужество. Он схватил свой арбалет и натянул тетиву. Но прокаженный остановил его, подняв руку.

– Не стреляй, Дикон! – услышал он знакомый голос. – Не стреляй, горячая голова! Неужели ты не узнал друга?

Уложив Мэтчема на траву, он скинул с головы мешок, и Дик увидел сэра Дэниэла Брэкли.

– Сэр Дэниэл! – воскликнул Дик.

– Да, я сэр Дэниэл, – ответил рыцарь. – Ты чуть не застрелил своего опекуна, мошенник! Но вот этот... – Он кивнул в сторону Мэтчема. – Как ты его называешь, Дик?

– Я его называю мастер Мэтчем, – сказал Дик. – Разве вы его не знаете? А он говорил, что вы его знаете!

– Да, я его знаю, – ответил сэр Дэниэл и усмехнулся. – Он в обмороке, и, клянусь небом, ему нередко случалось падать в обморок. Признайся, Дик: ведь я напугал тебя до смерти?

– Ужасно напугали, сэр Дэниэл, – сказал Дик, вздохнув при одном воспоминании о своем испуге. – Простите меня, сэр, за дерзкие слова, но мне показалось, что я встретил самого дьявола. Сказать по правде, я до сих пор весь дрожу. Почему вы так нарядились, сэр?

Сэр Дэниэл гневно нахмурился.

– Почему я так нарядился? – сказал он. – Потому, Дик, что даже в моем собственном Тэнстоллском лесу моей жизни угрожает опасность. Мы опоздали к битве. Мы пришли тогда, когда разгром был уже неминуем. Где все мои славные воины? Дик, клянусь небом, я не знаю, где они! Мы были смяты. Стрелы косили нас; троих моих воинов убили у меня на глазах. С тех пор я не видел ни одного моего воина. Мне удалось невредимым добраться до Шорби. Там я нарядился прокаженным, чтобы меня не убила шайка «Черная стрела», и, звеня в колокольчик, осторожно побрел к замку Мот. Это самый удобный наряд на свете: услышав звон моего колокольчика, все разбойники в ужасе разбегаются. Я иду... и вдруг натыкаюсь на тебя и на Мэтчема. Я очень плохо вижу сквозь мешок, и я не был уверен, вы это или не вы. И по многим причинам я удивился, встретив вас вместе. Кроме того, я боялся, что на открытой поляне меня могут узнать... Но погляди, – перебил он себя, – бедняга уже почти очнулся. Глоток доброго канарского вина живо его воскресит.

Рыцарь вынул из-под своей длинной одежды большую бутылку. Он растер больному виски и смочил ему губы. Джон пришел в себя и тусклым взором смотрел то на одного, то на другого.

– Какая радость, Джон! – сказал Дик. – Это был вовсе не прокаженный, это был сэр Дэниэл! Посмотри сам!

– Выпей глоток, – сказал рыцарь. – Ты сразу станешь молодцом. Я вас накормлю, и мы все втроем пойдем в Тэнстолл. Признаюсь тебе, Дик, – продолжал он, раскладывая на траве хлеб и мясо, – я буду чувствовать себя в безопасности только тогда, когда окажусь в четырех стенах. С тех пор как я первый раз сел на коня, мне никогда не приходилось так плохо. Опасность грозит и моей жизни и моему богатству, а тут еще эти лесные бродяги ополчились на меня. Но я так легко не сдамся! Некоторым моим воинам удастся добраться домой, а у Хэтча осталось десять человек, и у Сэлдэна шесть. Нет, мы скоро снова будем сильны! И если мне удастся купить мир у счастливого и недостойного лорда Йорка, мы с тобой, Дик, скоро снова станем людьми и будем разъезжать верхом на конях!

С этими словами рыцарь наполнил рог канарским вином и поднял его, собираясь выпить за здоровье своего воспитанника.

– Сэлдэн... – начал Дик запинаясь. – Сэлдэн...

И замолчал.

Сэр Дэниэл опустил рог, не выпив вина.

– Что? – воскликнул он дрогнувшим голосом. – Сэлдэн? Говори, что случилось с Сэлдэном!

Дик рассказал, как попал в засаду и был истреблен отряд, посланный сэром Дэниэлом.

Рыцарь слушал молча, но лицо его подергивалось от гнева и горя.

– Клянусь моей правой рукой, я отомщу! – вскричал он. – Если мне не удастся отомстить, если я не убью десятерых за каждого из моих убитых воинов, пусть эта рука отсохнет! Я сломал этого Дэкуорта, как тростинку, я выгнал его из дома, я сжег крышу над его головой, я изгнал его из этой страны, и он вернулся, чтобы вредить мне? Ну, Дэкуорт, на этот раз тебе придется плохо!

Он замолчал, и только лицо его продолжало подергиваться.

– Ешьте! – крикнул он внезапно. – А ты, – обратился он к Мэтчему, – поклянись мне, что пойдешь за мной в замок Мот.

– Клянусь моей честью, – ответил Мэтчем.

– Что я стану делать с твоей честью? – крикнул рыцарь. – Поклянись мне счастьем твоей матери!

Мэтчем поклялся счастьем матери. Сэр Дэниэл закрыл лицо мешком, взял колокольчик и палку. Увидев его снова в этом ужасном наряде, мальчики почувствовали некоторый трепет. Но рыцарь был уже на ногах.

– Ешьте скорее, – сказал он, – и идите за мною следом в мой замок.

Он повернулся и побрел в лес; колокольчик отсчитывал его шаги. Мальчики не дотронулись до еды, пока страшный этот звон не замолк вдали.

– Итак, ты идешь в Тэнстолл? – спросил Дик.

– Что же делать, – сказал Мэтчем, – приходится идти! Я храбр, когда нет сэра Дэниэла. При нем я робок.

Они поспешно поели и пошли по тропинке, которая вела их все выше. Огромные буки росли среди зеленых лужаек, белки и птицы весело скакали в ветвях. Два часа спустя они были уже на другой стороне гряды холмов и шли вниз; и скоро за вершинами деревьев увидели далеко впереди красные стены и крыши Тэнстоллского замка.

– Попрощайся здесь со своим другом Джоном, которого ты никогда уже больше не увидишь, – сказал Мэтчем и остановился. – Прости Джону все, что он сделал дурного, и Джон тоже с радостью и любовью простит тебя.

– Зачем? – спросил Дик. – Мы оба идем в Тэнстолл и будем видеться там очень часто.

– Ты никогда больше не увидишь несчастного Джона Мэтчема, который был так труслив и надоедлив, но все-таки вытащил тебя из реки. Ты больше не увидишь его. Дик, клянусь моей честью!

Он раскрыл свои объятия. Мальчики обнялись и поцеловались.

– Я предчувствую беду, Дик, – продолжал Мэтчем. – Ты теперь увидишь нового сэра Дэниэла. До сих пор все ему удавалось, счастье само шло ему в руки, но теперь судьба обернулась против него. Он рискует всем, и он будет дурным господином для нас обоих. Он храбр на поле брани, но у него лживые глаза. Он очень испуган, а страх делает человека волком! Мы идем в его замок. Святая Мария, выведи нас оттуда!

Они молча спустились с холма и наконец подошли к лесной твердыне сэра Дэниэла – низкому, мрачному зданию с круглыми башнями, с мохом и плесенью на стенах, с глубоким рвом, полным воды, в которой плавали чашечки лилий. При появлении Дика и Мэтчема ворота распахнулись, подъемный мост опустился, и сэр Дэниэл, сопровождаемый Хэтчем и священником, вышел им навстречу.

Часть II

Замок Мот

Глава I

Дик задает вопросы

Замок Мот стоял недалеко от лесной дороги. Это было красное каменное прямоугольное здание, по углам которого возвышались круглые башни с бойницами и зубцами. Внутри замка находился узкий двор. Через ров, имевший двенадцать футов в ширину, был перекинут подъемный мост. Вода втекала в ров по канаве, соединявшей его с лесным прудом; этот пруд находился под защитой двух южных башен. Правда, оставалось одно или два густых дерева, с которых можно было стрелять из лука в защитников замка, но вообще защищаться в таком замке было очень удобно.

Во дворе Дик увидел несколько воинов из гарнизона, готовившихся к защите и угрюмо рассуждавших о том, удастся ли им удержать замок. Кто изготовлял стрелы, кто точил мечи, давно уже не бывшие в деле; работая, они с сомнением покачивали головами.

Из всего отряда сэра Дэниэла только двенадцати воинам удалось уйти живыми с поля битвы, пробиться через лес и явиться в замок Мот. Но и из них трое были тяжело ранены: двое – в битве при Райзингэме, во время беспорядочного бегства, а один – в лесу, молодцами Джона Мщу-за-всех. Вместе с воинами из гарнизона, с Хэтчем с сэром Дэниэлом и молодым Шелтоном в замке находились двадцать два человека, способных сражаться. Можно было ожидать, что со временем явится еще кто-нибудь. Опасность, следовательно, заключалась не в том, что людей было мало.

Защитники замка боялись черных стрел. Меньше всего опасались они своих явных врагов – сторонников Йорка. «Раньше мир изменится, чем беда придет», – говорили в те переменчивые времена. Но перед своими лесными соседями они трепетали. Жители окрестных деревень ненавидели не только сэра Дэниэла. Его воины, пользуясь своей безнаказанностью, тоже обижали и притесняли всех. Жестокие приказания сэра Дэниэла с жестокостью исполнялись его подручными, и каждый из воинов, собравшихся во дворе замка, совершил немало насилий и преступлений. А теперь, потерпев поражение, сэр Дэниэл уже не мог защитить своих приверженцев; теперь, после недолгой битвы, в которой многие из них даже не принимали участия, они стали маленькой кучкой находящихся вне закона государственных преступников, осажденных в жалкой крепости жаждущей мести толпой. И все они отлично понимали, что их ждет.

В течение вечера и ночи к воротам с громким ржаньем прискакали семь испуганных лошадей без всадников. Две из них принадлежали воинам отряда Сэлдэна, а пять – тем, кто пошел в бой за сэром Дэниэлом. Перед рассветом ко рву, шатаясь, подошел копьеносец, пронзенный тремя стрелами. Он скончался, едва его внесли в замок, но, умирая, успел рассказать, что все его товарищи, вместе с которыми он возвращался в замок, убиты в лесу.

Даже загорелое лицо Хэтча побледнело от тревоги. Когда Дик рассказал ему о судьбе Сэлдэна, он упал на каменную скамью и зарыдал. Воины, сидевшие на ступеньках в солнечном углу двора, поглядели на него с удивлением и беспокойством, но ни один не отважился спросить его, отчего он плачет.

– Помните, мастер Шелтон, что я вам говорил? – сказал наконец Хэтч. – Я говорил, что все мы будем убиты. Сэлдэн был молодчина, и я любил его, как брата. Его убили вторым. Ну что ж, мы все пойдем за ним! Как сказано в том подлом стишке про черные стрелы? «Они без промаха летят и никого не пощадят». Так, кажется? Ну что ж, Эппльярд, Сэлдэн, Смит и старый Гэмфри уже убиты. А в замке лежит несчастный Джон Картер и зовет, бедный грешник, священника.

Дик прислушался. Как раз над его головой находилось низкое оконце, из которого доносились стоны и причитания.

– Он лежит здесь? – спросил Дик.

– Да, в комнате второго привратника, – ответил Хэтч. – Он так страдает душой и телом, что мы не могли втащить его дальше. При каждом нашем шаге он думал, что умирает. Но сейчас, мне кажется, он испытывает только душевные муки. Он все зовет священника, а сэр Оливер, не знаю почему, до сих пор не подошел к нему. Ему придется долго исповедоваться. А бедняга Эппльярд и бедняга Сэлдэн умерли без исповеди.

Дик, крадучись, подошел к окну и заглянул в него. В маленькой, низкой комнатушке было темно, но все же ему удалось разглядеть старого солдата, стонавшего на соломенной подстилке.

– Картер, бедный друг, как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Мастер Шелтон, – ответил тот взволнованным шепотом, – ради всего святого, приведите мне священника! Увы, мне пришел конец! Мне очень плохо, рана моя смертельна. Окажите мне последнюю услугу – приведите священника. Ничего другого вы уже не можете для меня сделать. Ради спасения моей души, поторопитесь! У меня на совести преступление, которое ввергнет меня в ад.

Он застонал, и Дик услышал, как он от боли и страха скрежещет зубами.

Как раз в эту минуту в дверях появился сэр Дэниэл. В руке он держал письмо.

– Ребята, – сказал он, – нас разбили. Разве мы отрицаем это? Нет, мы не отрицаем. Но мы постараемся как можно скорее снова сесть в седла. Старый Гарри Шестой свергнут. Ну что ж, мы умываем руки. Среди приверженцев герцога Йорка у меня есть добрый друг, его зовут лорд Уэнслидэл. Я написал этому моему другу письмо. Я прошу у него покровительства и обещаю щедро отблагодарить его и за прошлое и за будущее. Не сомневаюсь, что он отнесется к моей просьбе вполне благосклонно. Просьба без даров – все равно что песня без музыки. И я наобещал ему, ребята, множество всякого добра, я не поскупился на обещания. Чего ж нам теперь не хватает? Не буду обманывать вас: нам не хватает очень важного. Нам не хватает гонца, чтобы доставить письмо. Леса, как вам известно, полны людей, желающих нам зла. А нужно спешить. Но без осторожности и хитрости ничего не выйдет. Кто из вас возьмется доставить это письмо лорду Уэнслидэлу и привезти мне ответ?

Сразу же поднялся один из воинов.

– Я, если изволите, – сказал он. – Я готов рискнуть своей шкурой.

– Нет, Дикки-лучник, не позволю, – ответил рыцарь. – Ты хитер, но неповоротлив. Ты бегаешь хуже всех.

– Ну, тогда я, сэр Дэниэл! – крикнул другой.

– Только не ты! – сказал рыцарь. – Ты бегаешь быстро, а думаешь медленно. Ты сразу угодишь в лагерь к Джону Мщу-за-всех. Вы оба храбрецы, и я благодарю вас. Но оба вы не годитесь.

Тогда вызвался сам Хэтч, но и он получил отказ.

– Ты мне нужен здесь, добрый Беннет. Ты – мая правая рука, – ответил ему рыцарь.

Наконец из многих желающих сэр Дэниэл выбрал одного и дал ему письмо.

– Мы все зависим от твоего проворства и твоего ума, – сказал он. – Принеси мне хороший ответ, и через три недели я очищу мой лес от этих обнаглевших разбойников. Но помни, Трогмортон: дело не легкое. Ты выйдешь из замка ночью и поползешь, словно лисица. Уж не знаю, как ты переправишься через Тилл... Они держат в своих руках и мост и перевоз.

– Я умею плавать, – сказал Трогмортон. – Не бойтесь, я вернусь благополучно.

– Ступай в кладовую, друг, – ответил сэр Дэниэл, – и прежде всего поплавай в темном эле.

С этими словами он повернулся и вошел в сени.

– У сэра Дэниэла мудрый язык, – сказал Хэтч Дику. – Другой на его месте стал бы врать, а он всегда говорит своим воинам всю правду. Вот, говорит, какие нам грозят опасности, вот какие предстоят трудности, и еще шутит при этом. Клянусь святой Варварой, он прирожденный полководец! Каждого умеет приободрить! Посмотрите, как все принялись за дело.

Это восхваление сэра Дэниэла навело Дика на одну мысль.

– Беннет, – спросил он, – как умер мой отец?

– Вы не меня об этом спрашивайте, – ответил Хэтч. – Я ничего о его смерти не знаю и не хочу болтать попусту, мастер Дик. Человек должен говорить только о том, что он сделал сам, а не о том, что он слышал от других. Спрашивайте сэра Оливера или, если хотите, Картера, только не меня.

И Хэтч отправился проверять часовых, оставив Дика в глубоком раздумье.

«Почему он мне ничего не сказал? – думал мальчик. – Почему он назвал Картера? Картер... Видимо, Картер принимал участие в убийстве моего отца».

Он вошел в замок, прошел по устланному каменными плитами коридору с низкими сводами и очутился в той комнатушке, где стонал раненый. Картер, очнувшись, посмотрел с ожиданием на Дика.

– Вы привели священника? – воскликнул он.

– Нет еще, – ответил Дик. – Я прежде хочу сам с тобой поговорить. Ответь мне: как умер Гарри Шелтон, мой отец?

Лицо Картера передернулось.

– Не знаю, – ответил он упрямо.

– Нет, ты знаешь, – возразил Дик. – И тебе не удастся меня обмануть.

– Говорю вам, не знаю, – повторил Картер.

– Ну, раз так, – сказал Дик, – ты умрешь без исповеди. Я своего добьюсь, я человек упрямый. Священник к тебе не придет. Какая польза в раскаянии, если ты не хочешь исправить сделанное тобою зло? А исповедь без раскаяния не стоит ничего.

– Как легкомысленны ваши слова, мастер Дик, – спокойно сказал Картер. – Дурно угрожать умирающему, и это недостойно вас. Вы поступаете скверно и, главное, ничего этим не добьетесь. Не хотите звать священника – не надо. Душа моя попадет в ад, но вы все равно ничего не узнаете! Это последнее мое слово.

И раненый повернулся на другой бок.

Сказать по правде, Дик чувствовал, что поступил необдуманно, и ему было стыдно своих угроз. И все же он решил сделать еще одну попытку.

– Картер, – сказал он, – пойми меня правильно. Я знаю, что ты выполнял чужую волю: слуга должен повиноваться своему господину. Я тебя ни в чем не виню. Но с разных сторон я слышу, что на мне, молодом и ничего не знающем, лежит великий долг – отомстить за отца. Прошу тебя, добрый Картер, забудь мои угрозы и добровольно, с искренним раскаянием помоги мне!

Раненый молчал. Как ни старался Дик, он не добился от него ни слова.

– Ладно, – сказал Дик, – я приведу тебе священника. Хотя ты виновен передо мной и перед моим отцом, я не хочу быть виновным ни перед кем, и особенно перед человеком, который сейчас умрет.

Старый солдат выслушал его все так же сурово и неподвижно; он даже не стонал. И Дик, выходя из комнаты, почувствовал уважение к этой суровой твердости.

«А между тем, – думал он, – что значит твердость без ума? Если бы руки у него были чистые, ему незачем было бы молчать; его молчание выдает тайну лучше всяких слов. Все улики сходятся. Сэр Дэниэл – либо сам, либо с помощью своих воинов – убил моего отца».

С тяжестью на сердце остановился Дик в каменном коридоре. Неужели в этот час, когда счастье изменило сэру Дэниэлу, когда он осажден стрелками «Черной стрелы» и затравлен победоносными сторонниками Йорка, Дик тоже пойдет против него, против своего воспитателя и защитника? Какая жестокая необходимость!

«Дай бог, чтобы он оказался невиновным», – думал Дик.

По каменным плитам пола прозвучали чьи-то шаги, и сэр Оливер степенно подошел к мальчику.

– Вы очень нужны одному человеку, – сказал Дик.

– Я как раз к нему направляюсь, добрый Ричард, – ответил священник. – Бедный Картер, ему не поможет уже никакое лекарство.

– Его душа страдает сильнее тела, – заметил Дик.

– Ты видел его? – спросил сэр Оливер, вздрогнув.

– Я от него иду, – ответил Дик.

– Что он сказал? – с жадным любопытством спросил священник.

– Он только жалобно призывал вас, сэр Оливер. Вам лучше бы поторопиться, потому это он ужасно страдает, – ответил мальчик.

– Я иду прямо к нему, – сказал священник. – Все мы грешны, и все мы умрем, добрый Ричард.

– Да, сэр, и хорошо, если перед смертью нам ни в чем не надо будет каяться, – ответил Дик.

Священник опустил глаза и, прошептав благословение, поспешно удалился.

«Он тоже виновен, – подумал Дик. – Он, обучавший меня благочестию! В каком ужасном мире я живу! Все люди, которые вырастили и воспитали меня, виновны в смерти моего отца. Месть! Увы, как печальна моя участь! Я вынужден мстить моим лучшим друзьям!»

При этой мысли он подумал о Мэтчеме. Он улыбнулся, вспомнив о своем странном товарище. Где Мэтчем? С тех пор как они вместе вошли в ворота замка Мот, Мэтчем исчез. А Дику очень хотелось бы поболтать с ним.

Через час после обедни, которую наспех отслужил сэр Оливер, все встретились в зале за обедом. Зал был длинный и низкий. Пол его был усыпан зеленым камышом, на стенах висели ковры с изображениями дикарей и гончих псов; повсюду развешаны были копья, луки и щиты; огонь пылал в огромном камине; вдоль стен стояли покрытые коврами скамьи; хорошо накрытый стол поджидал обедающих. Ни сэр Дэниэл, ни жена его к обеду не явились. Даже сэр Оливер отсутствовал. И ни одного слова не было сказано о Мэтчеме.

Дик начал беспокоиться. Он вспомнил мрачные предчувствия своего товарища. Уж не случилось ли с ним какой-нибудь беды в этом замке?

После обеда он встретил Гуди Хэтч, которая спешила к миледи Брэкли.

– Гуди, – спросил он, – где мастер Мэтчем? Я видел, как ты увела его, когда мы пришли в замок.

Старуха громко захохотала.

– Ах, мастер Дик, – сказала она, – какие у вас зоркие глаза!

И опять захохотала.

– Но где же он? – настойчиво спрашивал Дик.

– Вы никогда его больше не увидите, – ответила она. – Никогда! И не надейтесь!

– Я хочу знать, где он, и я узнаю! – сказал Дик. – Он пришел сюда не по доброй воле. Я его защитник, и я заставлю всех обращаться с ним хорошо! Слишком много тайн кругом! Эти тайны мне надоели...

Дик еще не договорил, как чья-то тяжелая рука опустилась ему на плечо. То была рука Беннета Хэтча, незаметно подошедшего сзади. Движением большого пальца Беннет приказал жене удалиться.

– Друг Дик, – сказал он, когда они остались одни, – у вас, кажется, голова не в порядке. Если вы не оставите некоторые вещи в покое, вам лучше быть в соленом море, чем здесь, в Тэнстоллском замке Мот. Вы спрашивали меня, вы приставали с расспросами к Картеру, вы перепугали своими намеками нашего шута – священника. Вы ведете себя, как дурак. Если вас призовет к себе сэр Дэниэл, будьте благоразумны и предстаньте перед ним с ласковым лицом. Он подвергнет вас суровому допросу. Отвечая ему, думайте над каждым своим словом.

– Хэтч, – сказал Дик, – я чувствую, что здесь пахнет нечистой совестью.

– Если вы не станете умнее, вы скоро почуете запах крови, – ответил Беннет. – Я вас предупредил. А вот уже идут за вами...

И в эту самую минуту Дика позвали к сэру Дэниэлу.

Глава II

Две клятвы

Сэр Дэниэл был в зале; он сердито расхаживал перед камином, ожидая Дика. Кроме сэра Дэниэла, в зале находился один только сэр Оливер, который скромно сидел в углу, перелистывая требник и бормоча молитвы.

– Вы меня звали, сэр Дэниэл? – спросил молодой Шелтон.

– Да, я тебя звал, – ответил рыцарь. – Что это за слухи дошли до моих ушей? Неужели я так плохо опекал тебя, что ты перестал мне доверять? Или, быть может, ты хочешь перейти на сторону моих врагов, потому что я потерпел неудачу? Клянусь небом, ты не похож на своего отца! Отец твой был верен своим друзьям и в хорошую погоду, и в ненастье. А ты, Дик, видимо, друг только в хорошую погоду и теперь ищешь случая отделаться от своих друзей.

– Простите, сэр Дэниэл, это неправда, – твердо сказал Дик. – Я предан и верен всем тем, кому обязан преданностью и верностью. И прежде чем начать другой разговор, я хочу поблагодарить вас и сэра Оливера. Вы оба больше всех имеете прав на меня. Я был бы собакой, если бы забыл об этом.

– Говорить ты умеешь, – сказал сэр Дэниэл. И, внезапно рассвирепев, продолжал: – Благодарность и верность – это слова, Дик Шелтон. Мне нужны не слова, а дела. В этот час, когда мне грозит опасность, когда имя мое запятнано, когда земли мои конфискованы, когда леса полны людей, которые алчут и жаждут моей гибели, что совершает твоя благодарность, что совершает твоя верность? У меня остался маленький отряд преданных людей. В знак благодарности или в знак верности ты отравляешь им сердца коварными нашептываниями? Уволь меня от такой благодарности! Но чего же ты хочешь? Говори! Мы на все готовы дать тебе ответ. Если ты что-нибудь против меня имеешь, скажи об этом прямо.

– Сэр, – ответил Дик, – мой отец был убит, когда я был младенцем. До моего слуха дошло – я ничего не хочу скрывать, – что вы принимали участие в его гибели. И, говоря правду, я не могу чувствовать себя спокойным и не могу помогать вам, пока не разрешу всех своих сомнений.

Сэр Дэниэл опустился на скамью. Он подпер подбородок рукой и пристально глянул Дику в лицо.

– И ты полагаешь, что я способен быть опекуном сына того человека, которого я убил? – спросил он.

– Простите меня, если ответ мой будет недостаточно вежливым, – сказал Дик. – Но ведь вы отлично знаете, что быть опекуном очень выгодно. Разве все эти годы вы не пользовались моими доходами и не управляли моими людьми? Разве вы не рассчитываете получить деньги за мой будущий брак? Не знаю, сколько вы за него получите, но кое-какой доход он вам принесет. Еще раз прошу прощения, но если вы способны были на такую низость, как убийство доверившегося вам человека, отчего же не предположить, что вы стали моим опекуном из низких побуждений?

– В твоем возрасте я не был таким подозрительным, – сурово сказал сэр Дэниэл. – А сэр Оливер, священник, как он мог оказаться виновным в таком деле?

– Собака бежит туда, куда ей велит хозяин, – сказал Дик. – Всем известно, что этот священник – ваше послушное орудие. Я, быть может, говорю слишком вольно, но сейчас не время любезничать. На мои откровенные вопросы я хочу получить откровенные ответы. А вы мне ничего не отвечаете! Вы, вместо того чтобы отвечать, задаете мне вопросы. Предупреждаю вас, сэр Дэниэл: таким путем вы только увеличиваете, а не разрешаете мои сомнения.

– Я дам тебе откровенный ответ, мастер Ричард, – сказал рыцарь. – Я не был бы честен, если бы не признался, что ты разгневал меня. Но даже в гневе я хочу быть справедливым. Приди ко мне с этими вопросами, когда вырастешь и когда руки мои не будут связаны опекунством над тобой. Приди ко мне тогда, и я дам тебе ответ, какого ты заслуживаешь, – кулаком в зубы. До тех пор у тебя есть два выхода: либо проглоти эти оскорбления, держи язык за зубами и сражайся за человека, который кормил тебя и сражался за тебя, когда ты был мал, либо – дверь открыта, леса полны моих врагов – ступай!

Бешенство, с которым были произнесены эти слова, взгляд, которым они сопровождались, – все это поколебало Дика. Однако он не мог не заметить, что не получил ответа на свой вопрос.

– Я от всей души хочу поверить вам, сэр Дэниэл, – сказал он. – Убедите меня, что вы не принимали участия в убийстве моего отца.

– Удовлетворит ли тебя мое честное слово, Дик? – спросил рыцарь.

– Да, – ответил мальчик.

– Даю тебе честное слово, клянусь тебе вечным блаженством моей души и тем ответом, который мне придется дать богу за все мои дела, что я ни прямо, ни косвенно не повинен в смерти твоего отца!

Он протянул Дику свою руку, и Дик пылко пожал ее. Оба они не заметили, в каком ужасе привстал со скамейки священник при этой торжественной и лживой клятве.

– Ах, – воскликнул Дик, – пусть ваше великодушие поможет вам простить меня! Какой я негодяй, что не поверил вам сразу! Но теперь уж я больше никогда не буду сомневаться в вас.

– Я прощаю тебя, Дик, – сказал сэр Дэниэл. – Ты еще не знаешь света, ты еще не знаешь, какое гнездо сплела в нем клевета.

– Я тем более достоин порицания, – прибавил Дик, – что клеветники обвиняли не столько вас, сколько сэра Оливера...

При этих словах он обернулся к священнику и вдруг оборвал свою речь на полуслове. Этот высокий, румяный, толстый, важный человек был совершенно раздавлен: румянец его исчез, руки и ноги дрожали, губы шептали молитвы. Едва Дик устремил на него взор, как он пронзительно вскрикнул и закрыл лицо руками.

Сэр Дэниэл кинулся к нему и в бешенстве схватил его за плечо. И все подозрения Дика разом проснулись снова.

– Пусть сэр Оливер тоже даст клятву, – сказал он. – Его обвиняют в убийстве моего отца.

– Он даст клятву, – сказал рыцарь.

Сэр Оливер молча замахал на него руками.

– Клянусь небом, вы дадите клятву! – закричал сэр Дэниэл вне себя от бешенства. – Клянитесь здесь, на этой книге! – продолжал он, подняв с пола упавший требник. – Что? Вы заставляете меня сомневаться в вас! Приказываю вам: клянитесь!

Но священник не мог произнести ни слова. Он одинаково боялся и сэра Дэниэла, и клятвопреступления. Ужас душил его.

В это мгновение расписное стекло высокого окна треснуло; в зал влетела черная стрела и упала на середину обеденного стола.

Сэр Оливер, громко вскрикнув, рухнул на камыш, которым усыпан был пол. А рыцарь вместе с Диком кинулся во двор, оттуда по винтовой лестнице на зубчатую башню. Все часовые были на посту. Солнце спокойно озаряло зеленые луга, над которыми кое-где возвышались купы деревьев и лесистые холмы, замыкавшие горизонт. Никого не было видно.

– Откуда прилетела стрела? – спросил рыцарь.

– Вон из той рощи, сэр Дэниэл, – ответил часовой.

Рыцарь задумался. Потом повернулся к Дику.

– Дик, – сказал он, – присмотри за этими людьми. Я поручаю их тебе. А священник либо оправдается, либо я выясню, в чем тут дело. Я начинаю разделять твои подозрения. Он даст клятву, ручаюсь тебе! А если не даст, мы докажем его виновность.

Дик ответил довольно холодно, и рыцарь, испытующе поглядев на него, поспешно вернулся в зал. Прежде всего он оглядел стрелу. Никогда еще не видел он таких стрел. Он взял ее в руки и стал вертеть; мрачный цвет ее наполнил его сердце ужасом. На ней была надпись, одно только слово: «Погребенному».

– Значит, они знают, что я дома, – проговорил он. – Погребенному! Но у них нет собаки, которая могла бы выкопать меня из могилы.

Сэр Оливер очнулся и с трудом поднялся на ноги.

– Увы, сэр Дэниэл, – простонал он, – вы дали страшную клятву! Теперь вы прокляты во веки веков!

– Да, болван, – сказал рыцарь, – я дал скверную клятву, но ты дашь клятву еще хуже. Ты поклянешься святым крестом Холивуда. Смотри же, придумай слова повнушительней. Ты дашь клятву сегодня же вечером.

– Да простит бог ваш разум! – ответил священник. – Да отвратит он ваше сердце от такого беззакония!

– Послушайте, добрейший отец, – сказал сэр Дэниэл, – если вас беспокоит ваше благочестие, мне говорить с вами не о чем. Поздненько, однако, вспомнили вы о благочестии... Но если у вас осталась хоть капля разума, слушайте меня. Этот мальчишка раздражает меня, как оса. Он мне нужен, потому что я хочу продать его брак. Но, говорю вам прямо, если он будет надоедать мне, он отправится вслед за своим отцом. Я приказал переселить его в комнату над часовней. Если вы дадите хорошую, основательную клятву в вашей невиновности, все будет хорошо, мальчик немного успокоится, и я пощажу его. Но если вы задрожите, или побледнеете, или запнетесь, он не поверит вам, и тогда он умрет. Вот о чем вам нужно думать.

– В комнату над часовней! – задыхаясь, проговорил священник.

– В ту самую, – подтвердил рыцарь. – Итак, если вы желаете спасти его, спасайте. Если же нет, будь по-вашему: убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое! Будь я человек вспыльчивый, я давно уже проткнул бы вас мечом за вашу нестерпимую трусость и глупость. Ну, сделали выбор? Отвечайте!

– Я сделал выбор, – ответил священник. – Да простит меня бог, я выбираю зло ради добра. Я дам клятву, чтобы спасти его.

– Так-то лучше! – сказал сэр Дэниэл. – Позовите его, да поскорей. Вы останетесь с ним наедине. Но я буду присматривать за вами.

Рыцарь приподнял ковер, висевший на стене, и шагнул за него. Раздался звон щелкнувшей пружины, затем скрип ступенек.

Сэр Оливер, оставшись один, испуганно поглядел на завешанную ковром стену и перекрестился с тоской и ужасом во взоре.

– Если ему придется жить в комнате над часовней, – пробормотал он, – я должен спасти его даже ценой моей души.

Три минуты спустя явился Дик, вызванный гонцом. Сэр Оливер стоял возле стола, решительный и бледный.

– Ричард Шелтон, – сказал он, – ты потребовал у меня клятвы. Это твое требование для меня оскорбительно, и я имею полное право тебе отказать. Но, помня наши прежние отношения, я смягчил свое сердце: пусть будет по-твоему. Клянусь священным крестом Холивуда, я не убивал твоего отца!

– Сэр Оливер, – ответил Дик, – прочитав первое послание Джона Мщу-за-всех, я не усомнился в вашей невиновности. Но теперь разрешите задать вам два вопроса. Вы не убивали моего отца – верю. Но, быть может, вы принимали в этом убийстве какое-нибудь косвенное участие?

– Никакого, – сказал сэр Оливер.

И вдруг он предостерегающе подмигнул Дику. И Дик понял, что этим подмигиванием он хочет сказать ему что-то такое, чего не смеет произнести вслух.

Дик взглянул на него с удивлением; потом повернулся и внимательно оглядел весь пустой зал.

– Что с вами? – спросил он.

– Ничего, – ответил священник, пытаясь придать лицу спокойное выражение. – Мне дурно, я не совсем здоров. Извини меня, Дик... мне нужно выйти... Клянусь священным крестом Холивуда, я не предавал и не убивал твоего отца! Успокойся, добрый мальчик. Прощай!

И с непривычной быстротой он вышел из зала.

Внимательный взор Дика скользил по стенам; на лице у него одно за другим отражались все противоречивые чувства: удивление, сомнение, подозрение, радость. Но мало-помалу, по мере того как ум его прояснялся, подозрения победили; скоро он был уже вполне уверен в самом худшем. Он поднял голову и вздрогнул. На ковре, закрывавшем стену, было выткано изображение дикаря-охотника. Одной рукой он держал рог, в который трубил; другой рукой он держал копье. Лицо у него было черное, потому что он изображал африканца.

Вот этот африканец и напугал Ричарда Шелтона. Солнце, ослепительно сверкавшее в окнах зала, зашло за тучку. Как раз в это мгновение огонь в камине ярко вспыхнул, озарив потолок и стены, которые до тех пор были окутаны полумраком. И вдруг черный охотник мигнул глазом, как живой; и веко у него было белое.

Дик, не отрываясь, смотрел в этот странный глаз. При свете огня он сверкал, как драгоценный камень; он был влажный, он был живой. Белое веко опять закрыло его на какую-то долю секунды и опять поднялось. Затем глаз исчез.

Никакого сомнения не оставалось: это исчез живой глаз, все время наблюдавший за ним через дырочку в ковре.

Дик мгновенно понял весь ужас своего положения. Все свидетельствовало об одном и том же: и предостережения Хэтча, и подмигиванья священника, и этот глаз, наблюдавший за ним со стены. Он понял, что его подвергли испытанию, что он выдал себя и что, если его не спасет чудо, он погиб.

«Если мне не удастся удрать из этого дома, – подумал он, – я конченый человек! Бедняга Мэтчем! Я завел его в змеиное гнездо!»

Он еще раздумывал, когда вдруг явился слуга, чтобы помочь ему перетащить оружие, одежду и книги в другую комнату.

– В другую комнату? – переспросил он. – Зачем? В какую комнату?

– В комнату над часовней, – ответил слуга.

– В ней давно никто не жил, – сказал Дик задумчиво. – Что это за комната?

– Хорошая комната, – ответил слуга. – Но говорят, – прибавил он, понизив голос, – что в ней появляется привидение.

– Привидение? – повторил Дик, холодея. – Не слыхал! Чье привидение?

Слуга поглядел по сторонам, потом сказал еле слышным шепотом:

– Привидение пономаря церкви Святого Иоанна. Его положили однажды спать в ту комнату, а наутро – фью! – он исчез. Говорят, его утащил сатана; с вечера он был очень пьян.

Дик, полный самых мрачных предчувствий, пошел за слугой.

Глава III

Комната над часовней

С башни ничего больше не было видно. Солнце медленно ползло к западу и наконец зашло. Но, несмотря на всю бдительность часовых, вблизи Тэнстоллского замка не удалось обнаружить ни одного человека.

Когда наступила ночь, Трогмортона отвели в угловую комнату, окно которой находилось как раз над рвом. Через это окно он со всевозможными предосторожностями вылез; несколько мгновений слышен был плеск воды, потом на противоположном берегу возникла темная фигура и поползла прочь по траве. Сэр Дэниэл и Хэтч внимательно прислушивались еще полчаса, но все было тихо. Гонец вышел из замка благополучно.

Сэр Дэниэл повеселел. Он обернулся к Хэтчу.

– Беннет, – сказал он, – этот Джон Мщу-за-всех всего только человек. Он спит. И мы его прикончим.

Весь день и вечер Дика посылали то туда, то сюда; один приказ следовал за другим. Дик был поражен количеством поручений и поспешностью, с которой надо было выполнять их. За все это время он ни разу не встретил ни сэра Оливера, ни Мэтчема, а между тем он все время думал о них обоих. Теперь он мечтал только об одном – как можно скорее удрать из Тэнстоллского замка Мот, но ему хотелось перед бегством поговорить с сэром Оливером и с Мэтчемом.

Наконец с лампой в руке он поднялся в свою новую комнату. Комната была просторная, с низким потолком, довольно мрачная. За окном был ров; несмотря на то что окно это находилось очень высоко, в него была вделана железная решетка. Постель оказалась великолепной; одна подушка была набита пухом, другая – лавандой; на красном одеяле были вышиты розы. Вдоль стен стояли шкафы, запертые на ключ и завешанные темными коврами. Дик обошел всю комнату, приподнял кожаный ковер, простукал каждую стену, попытался открыть каждый шкаф. Он убедился, что дверь крепка и что запирается она на хороший засов; потом поставил лампу на подставку и снова осмотрел все.

Чего ради его поселили в этой комнате? Она больше и лучше, чем его прежняя. Или, быть может, это ловушка? Нет ли здесь потайного входа? Правда ли, что сюда является привидение? Кровь застыла у него в жилах.

Прямо над его головой на плоской крыше раздавались тяжелые шаги часового. Под ним, как ему было известно, находились своды часовни; рядом с часовней был зал. Из зала безусловно вел потайной ход; если бы там не было потайного хода, как бы мог тот глаз следить за Диком из-за ковра? Весьма вероятно, что ход этот ведет в часовню, а из часовни сюда, в эту комнату.

Он чувствовал, что спать в такой комнате – безрассудство. Держа оружие наготове, он сел в угол возле двери. Если на него нападут, он дорого продаст свою жизнь.

Наверху, на крыше башни, раздался топот ног, потом чей-то голос спросил пароль. Это сменился караул.

И сразу же Дик услышал, как кто-то скребется в его дверь. До него донесся шепот:

– Дик, Дик, это я!

Дик отодвинул засов, отворил дверь и впустил Мэтчема. Мэтчем был очень бледен; в одной руке он держал лампу, в другой – кинжал.

– Закрой дверь! – прошептал он. – Скорее, Дик! Замок полон шпионов. Я слышал, как они шли за мной по коридорам, я слышал их дыхание за коврами.

– Успокойся, – ответил Дик, – дверь закрыта. Мы в безопасности... Впрочем, среди этих стен быть в безопасности невозможно Я от всего сердца рад тебя видеть. Клянусь небом, я думал, что тебя уже нет в живых. Где тебя прятали?

– Не важно где, – ответил Мэтчем. – Мы с тобой встретились, а все остальное не важно. Но, Дик, ты предупрежден? Ты знаешь, как они завтра собираются поступить с тобой?

– Никто меня не предупреждал, – ответил Дик. – Что они собираются сделать завтра?

– Завтра или сегодня ночью, не знаю, – сказал Мэтчем. – Я знаю только, что они собираются убить тебя. Знаю с полной достоверностью. Я слышал, как они шептались об этом. Они почти прямо мне об этом говорили.

– Вот как! – сказал Дик. – По правде сказать, я и сам догадывался.

И он рассказал Мэтчему все, что случилось с ним за день.

Когда он кончил, Мэтчем поднялся и внимательно осмотрел комнату.

– Нет, – сказал он, – не видно никакого входа. А между тем я не сомневаюсь, что вход есть. Дик, я останусь с тобой. И если ты умрешь, я тоже умру. Я могу помочь тебе – видишь, я украл кинжал! Я буду драться! А если ты отыщешь какую-нибудь лазейку, через которую можно уползти, или окно, через которое можно спуститься, я с радостью встречу любую опасность и убегу с тобой.

– Джон, – сказал Дик, – клянусь небом, Джон, ты самый лучший, самый верный и самый храбрый человек во всей Англии! Дай мне руку, Джон.

И он молча взял Мэтчема за руку.

– Если бы нам добраться до окна, через которое спустили гонца! – сказал Дик. – Веревка, должно быть, еще там. Это все-таки надежда.

– Тсс! – прошептал Мэтчем.

Они прислушались. Внизу под полом что-то скрипнуло; умолкло, потом скрипнуло опять.

– Кто-то ходит в комнате под нами, – прошептал Мэтчем.

– Под нами нет комнаты, – ответил Дик. – Мы находимся над часовней. Это мой убийца идет по тайному ходу. Пусть приходит! Я с ним расправлюсь.

И он сжал зубы.

– Потушим свет, – сказал Мэтчем. – Авось он как-нибудь выдаст себя.

Они потушили обе лампы и притаились, словно мертвые. Осторожные шаги под полом были хорошо слышны. Они то приближались, то удалялись. Наконец скрипнул ключ в замке, и все смолкло.

Потом снова раздались шаги, и вдруг через узкую щелку между половицами в дальнем углу комнаты хлынул свет. Щелка становилась все шире; потайной люк открылся, и свет хлынул еще ярче. Они увидели сильную руку, державшую на весу люк. Дик натянул арбалет и ждал, когда появится голова.

Но тут все смешалось. Где-то в дальнем конце замка Мот раздались громкие крики; вначале кричал один голос, потом к нему присоединилось еще несколько голосов; они повторяли какое-то имя. Этот шум, видимо, встревожил убийцу. Потайной люк тихо закрылся, под полом раздался звук поспешно удаляющихся шагов.

Мальчики получили отсрочку. Дик глубоко вздохнул и тут только прислушался к суматохе, которая спасла их. Крики не утихали, а, напротив, становились все громче. По всему замку бегали люди; двери раскрывались и захлопывались. И, заглушая весь этот шум, гремел голос сэра Дэниэла, кричавший:

– Джоанна!

– Джоанна! – повторил Дик. – Какая Джоанна? Здесь нет никакой Джоанны и никогда не было. Что это значит?

Мэтчем молчал. Казалось, он думал о чем-то далеком. Слабый свет звезд, сиявших за окном, не проникал в тот угол комнаты, где сидели мальчики, и там была полная тьма.

– Джон, – сказал Дик, – я не знаю, где ты был весь день. Видел ты эту Джоанну?

– Нет, не видел, – ответил Мэтчем.

– И ничего о ней не слышал? – настаивал Дик. Приближались шаги. Сэр Дэниэл на дворе все еще громовым голосом звал Джоанну.

– Ты не слыхал о ней? – повторил Дик.

– Слыхал, – сказал Мэтчем.

– Как дрожит твой голос! Что с тобой? – спросил Дик. – Нам очень повезло, что они ищут эту Джоанну. Она отвлекла их от нас.

– Дик! – воскликнул Мэтчем. – Я погибла! Мы оба погибли! Бежим, пока не поздно. Они не успокоятся, пока не найдут меня. Нет! Пусти меня к ним одну! Они меня схватят, а ты убежишь. Пусти меня одну. Дик! Добрый Дик, пусти меня к ним!

Она уже нащупала рукой засов, когда Дик наконец все понял.

– Клянусь небом, – воскликнул он, – ты вовсе не Джон! Ты Джоанна Сэдли! Ты та девчонка, которая не хотела выйти за меня замуж!

Девушка молчала и не двигалась. Дик тоже молчал, потом заговорил опять.

– Джоанна, – сказал он, – ты спасла жизнь мне, а я спас тебе. Мы видели, как проливалась кровь; мы были друзьями и врагами, да, я и хотел отодрать тебя ремнем; и все время я считал тебя мальчиком. Но теперь смерть моя близка, и перед смертью я хочу сказать тебе, что ты самая лучшая и самая смелая девушка на земле. И если я останусь жить, я с радостью женюсь на тебе! Ждет ли меня жизнь, ждет ли меня смерть – знай: я люблю тебя.

Она ничего не ответила.

– Ну, говори же, Джон! Будь доброй девочкой, скажи, что ты любишь меня!

– Разве я была бы здесь, Дик, если бы не любила тебя? – воскликнула она.

– Если нам суждено спастись, – продолжал Дик, – мы поженимся. Если же нам суждено умереть, мы умрем. Но как ты отыскала мою комнату?

– Я спросила у госпожи Хэтч, – ответила она.

– На эту даму можно положиться, – сказал Дик. – Она не выдаст тебя. У нас есть еще время...

Но сразу же, как бы в опровержение его слов, по коридору раздались шаги и кто-то ударил в дверь кулаком.

– Она здесь! – услышали они чей-то голос. – Откройте, мастер Дик! Откройте!

Дик молчал и не двигался.

– Все кончено, – сказала девушка и обняла Дика. Люди один за другим собирались у двери. Наконец явился сам сэр Дэниэл, и все замолчали.

– Дик, – закричал рыцарь, – не будь ослом! И семь спящих рыцарей проснулись бы от такого шума. Мы знаем, что она здесь. Открой дверь!

Дик молчал.

– Вышибайте дверь! – сказал сэр Дэниэл. Воины стучали в дверь ногами и кулаками. Дверь была сделана прочно и заперта на крепкий засов, и все же она рухнула бы, если бы опять не вмешалась судьба. Среди грохота ударов раздался вдруг крик часового; на башне закричали, зашумели, и сейчас же в ответ весь лес наполнился голосами. Можно было подумать, что обитатели лесов берут приступом замок Мот. И сэр Дэниэл со своими воинами, оставив дверь Дика, кинулся защищать стены замка.

– Мы спасены! – воскликнул Дик. Он схватил обеими руками старинную кровать и попытался сдвинуть ее с места, но она не поддалась.

– Помоги мне, Джон, – сказал он. – Если хочешь спастись, собери все свои силы и помоги мне!

С огромным трудом сдвинули они тяжелую дубовую кровать и приставили ее к двери.

– Так еще хуже, – печально сказала Джоанна. – Он придет к нам через потайной ход.

– Нет, – ответил Дик. – Он не захочет выдать тайну этого хода своим воинам. Мы сами удерем этим ходом... Слушай! Нападение кончилось. Да, пожалуй, и не было никакого нападения.

Действительно, никакого нападения не было: просто кучка воинов, потерявших сэра Дэниэла во время битвы при Райзингэме, вернулась наконец в замок. Темнота помогла им пройти через лес. Их впустили в ворота, и теперь они слезали во дворе с коней под стук копыт и звон доспехов.

– Он сейчас вернется, – сказал Дик. – Скорее в потайной ход!

Он зажег лампу, и они прошли в угол комнаты. Щель отыскать было нетрудно, так как сквозь нее все еще проникал слабый свет. Дик выбрал меч попрочней, вставил его в щель и изо всех сил надавил на рукоять. Люк поддался и приоткрылся. Ухватившись за него руками, они открыли его совсем.

Они увидели несколько ступенек, на одной из которых стояла лампа, забытая убийцей.

– Иди вперед, – сказал Дик, – и захвати лампу. Я пойду за тобой и закрою люк.

Они двинулись в путь. Едва Дик захлопнул за собой крышку отверстия, как снова раздались громовые удары – это вышибали дверь его комнаты.

Глава IV

Потайной ход

Дик и Джоанна очутились в узком, грязном и коротком коридоре. На другом его конце находилась полуоткрытая дверь – безусловно та самая, которую отмыкал ключом убийца. С потолка свешивалась густая паутина. Стук их шагов гулко раздавался по каменному полу.

За дверью ход раздваивался под прямым углом. Дик свернул наудачу в один из коридоров, и они, громко стуча, помчались вокруг купола часовни. При слабом мерцании лампы выгнутый купол казался похожим на спину кита. Поминутно им попадались отверстия для подглядывания, скрытые изнутри резьбой карниза. Заглянув в одно из этих отверстий, Дик увидел каменный пол часовни, алтарь с зажженными восковыми свечами и распростертого на ступенях перед алтарем сэра Оливера, который молился, подняв руки.

Дойдя до конца коридора, они спустились по короткой лестнице. Проход стал уже. Одна из стен была деревянная; сквозь щели проникал свет и слышен был гул голосов. Внезапно Дик заметил круглую дырочку величиной с глаз. Заглянув в эту дырочку, он увидел зал. Шестеро мужчин в кожаных куртках без рукавов сидели вокруг стола, поедая пирог с олениной и жадно запивая его вином. Это и были только что вернувшиеся воины.

– Тут нам не пройти, – сказал Дик. – Попробуем вернуться.

– Нет, – сказала Джоанна, – быть может, выход дальше.

И она пошла вперед. Но через несколько ярдов проход окончился маленькой лесенкой, и стало ясно, что, до тех пор пока воины сидят в столовой, удрать этим путем невозможно.

Они со всех ног побежали назад и принялись исследовать другой проход. Проход этот был чрезвычайно узок – через него с трудом удавалось протиснуться; приходилось беспрестанно подниматься и спускаться по маленьким лесенкам, на которых каждую минуту они рисковали сломать себе шею. Наконец даже Дик потерял всякое представление о том, где они находятся.

И без того узкий проход становился все уже и ниже; ступеньки вели все вниз; стены были сырые и липкие; далеко впереди раздался писк крыс.

– Мы в подземелье, – сказал Дик.

– А выхода все нет, – прибавила Джоанна.

– Здесь должен быть выход! – ответил Дик. Коридор круто завернул и через несколько шагов окончился. В конце его было несколько ступенек, ведущих вверх. Огромная каменная плита, служившая полом, преградила им путь. Упершись спиной, они изо всех сил пытались приподнять ее. Она не поддавалась.

– Кто-то держит ее, – сказала Джоанна.

– Нет, – сказал Дик. – Даже если бы ее держал человек вдесятеро сильнее нас, она хоть немного, а поддалась бы. Но она неподвижна, как скала. Она придавлена чем-то тяжелым. Тут нет выхода. И поверь мне, добрый Джон, мы с тобой здесь такие же пленники, как те, у которых кандалы на ногах. Давай сядем и поговорим. Немного погодя мы вернемся. Быть может, к тому времени они забудут про нас, и нам удастся удрать. Но, по моему скромному мнению, мы пропали.

– Дик! – воскликнула Джоанна. – Печален тот день, когда ты увидел меня! Это я, несчастная и неблагодарная девушка, завела тебя сюда!

– Что за вздор! – возразил Дик. – Все это было нам суждено, а что суждено, то и сбудется, хочешь не хочешь. Нечего оплакивать нас. Лучше расскажи мне, что ты за девушка и как ты попала в руки сэра Дэниэла.

– Я такая же сирота, как и ты; у меня нет ни отца, ни матери, – сказала Джоанна. – Вдобавок я, на свое, а значит, и на твое несчастье, – богатая невеста. Милорд Фоксгэм был моим опекуном. Но сэр Дэниэл купил у короля право выдать меня замуж и заплатил за это право очень дорого. Я была еще совсем маленькой девочкой, а уже два могущественных и богатых человека вступили между собой в борьбу за право выдать меня замуж! В это время произошел переворот, назначен был новый канцлер, и сэр Дэниэл через голову лорда Фоксгэма купил право выдать меня замуж. Потом произошел новый переворот, и лорд Фоксгэм через голову сэра Дэниэла купил право выдать меня замуж. До сих пор они продолжают враждовать. Но жила я все время у лорда Фоксгэма, и он был со мной очень добр. Наконец он собрался выдать меня замуж, или, вернее, продать. Лорд Фоксгэм получил за меня пятьсот фунтов стерлингов. Жениха моего зовут Хэмли, и как раз завтра, Дик, меня должны были с ним помолвить. Если бы не сэр Дэниэл, я вышла бы замуж и никогда не встретилась бы с тобой. Дик! Милый Дик!

Она взяла его руку и с нежным изяществом поцеловала ее. Дик поднес ее руку к своим губам и тоже поцеловал.

– Сэр Дэниэл, – продолжала она, – похитил меня, когда я гуляла в саду, и заставил меня надеть мужское платье, а это смертный грех для женщины! К тому же мужское платье совсем мне не идет. Он отвез меня в Кэттли и, как ты знаешь, сказал мне, что я выйду замуж за тебя. Но я твердо решила назло ему выйти за Хэмли.

– А! – крикнул Дик. – Значит, ты любила Хэмли?

– Нет, – ответила Джоанна. – Я только ненавидела сэра Дэниэла. Но потом, Дик, ты помог мне, ты был очень добр, очень смел, и я против воли полюбила тебя. Если нам удастся спастись, я с радостью стану твоей женой. И даже если злая судьба не даст мне выйти за тебя, я все-таки буду любить тебя одного. Я буду верна тебе до тех пор, пока бьется мое сердце...

– Пока я не встретил тебя, я женщин ни в грош не ставил, – сказал Дик. – Я привязался к тебе, когда считал тебя мальчиком. Я пожалел тебя, сам не знаю почему. Я хотел выдрать тебя ремнем, но рука моя опустилась. А когда ты созналась, что ты девушка, Джон, – я по-прежнему буду звать тебя Джоном, – я понял, что ты именно та девушка, которая нужна мне... Тише! – перебил он себя. – Кто-то идет!

Действительно, чьи-то тяжелые шаги гулко гремели в проходе, и целые полчища крыс метались из стороны в сторону.

Дик обдумал свое положение. Неожиданный поворот коридора был выгоден ему. Он мог, находясь в безопасности, стрелять из-за угла. Ему мешал только свет лампы, стоявшей слишком близко от него. Он выбежал вперед, поставил лампу посреди коридора и вернулся на свое место.

В дальнем конце коридора появился Беннет. Видимо, он шел один; в руке он нес факел, и благодаря этому факелу целиться в него было очень легко.

– Стой, Беннет! – крикнул Дик. – Еще один шаг – и ты будешь убит!

– Так вы здесь! – сказал Хэтч, вглядываясь в темноту. – Я вас не вижу... Ага! Вы поступили разумно, Дик: вы поставили лампу перед собой! Замечаю, что учил вас недаром, и радуюсь, хотя вы, пользуясь моими уроками, собираетесь прострелить мое бренное тело! Зачем вы здесь? Что вам тут нужно? Чего вы целитесь в вашего старого доброго друга! А барышня с вами?

– Нет, Беннет, я буду спрашивать, а ты будешь отвечать, – сказал Дик. – Почему мне приходится опасаться за свою жизнь? Почему к моей постели подкрадываются убийцы? Почему я принужден бежать из неприступного замка моего собственного опекуна? Почему я принужден бежать от друзей, среди которых я вырос и которым не сделал ничего плохого?

– Мастер Дик, – сказал Беннет, – что я говорил вам? Вы очень храбрый, но совсем безрассудный мальчик!

– Я вижу, что тебе известно все и что я действительно обречен, – ответил Дик. – Ну что же! С этого места я не сойду. Пусть сэр Дэниэл возьмет меня, если может.

Хэтч помолчал немного.

– Слушайте, – начал он, – я сейчас пойду к сэру Дэниэлу и расскажу ему, где вы находитесь и что здесь делаете. За этим он меня сюда и послал. Но если вы не дураки, вы уйдете отсюда раньше, чем я вернусь.

– Я давно бы отсюда ушел, если бы знал, как уйти! – сказал Дик. – Я не могу поднять плиту.

– Суньте руку в угол и пошарьте там, – ответил Беннет. – А веревка Трогмортона все еще в коричневой комнате. Прощайте!

Хэтч повернулся и исчез за поворотом коридора.

Дик тотчас же взял лампу и последовал его совету. В углу оказалась глубокая впадина. Дик сунул в нее руку, нащупал железный прут и рывком повернул его вверх. Раздался скрип, и каменная плита внезапно сдвинулась с места.

Путь был свободен. Они без труда открыли крышку люка и вышли в комнату со сводчатым потолком. Дверь этой комнаты выходила во двор, где два человека, засучив рукава, чистили коней недавно прибывших воинов. Их озаряли колеблющимся светом два факела, вставленных в железные кольца на стене.

Глава V

Как Дик перешел на другую сторону

Дик, потушив лампу, чтобы не привлекать внимания, поднялся наверх и прошел по коридору. В коричневой комнате он отыскал веревку, привязанную к чрезвычайно тяжелой и древней кровати. Подойдя к окну, Дик начал медленно и осторожно опускать веревку в ночную тьму. Джоанна стояла рядом с ним. Веревка опускалась без конца. Мало-помалу страх поколебал решимость Джоанны.

– Дик, – сказала она, – неужели мы так высоко? У меня не хватит смелости спуститься. Я непременно упаду, добрый Дик!

При звуке ее голоса Дик, весь поглощенный спуском веревки, вздрогнул и выронил моток из рук. Конец с плеском упал в ров. И сразу же часовой на стене громко крикнул:

– Кто идет?

– Черт побери! – воскликнул Дик. – Все пропало. Живо! Хватайся за веревку и лезь вниз!

– Я не могу, – прошептала она и отшатнулась.

– Раз ты не можешь, не могу и я, – сказал Шелтон. – Как я переплыву через ров без твоей помощи? Значит, ты бросаешь меня?

– Дик, – проговорила она, задыхаясь, – я не могу... Силы покинули меня.

– Тогда мы оба погибли, клянусь небом! – крикнул он, топнув ногой.

Услышав приближающиеся шаги, он бросился к двери, надеясь запереть ее.

Но прежде чем он успел задвинуть засов, чьи-то сильные руки с другой стороны надавили на дверь. Он боролся не дольше секунды; затем, чувствуя себя побежденным, кинулся назад, к окну. Девушка стояла возле окна, прислонившись к стене; она была почти в обмороке. Дик попытался поднять ее, но она бессильно повисла у него на руках всем телом, как мертвая.

Люди, помешавшие ему затворить дверь, бросились на него. Одного он заколол кинжалом; остальные на мгновение отступили в беспорядке. Он воспользовался суматохой, вскочил на подоконник, схватился руками за веревку и скользнул вниз.

На веревке было много узлов, которые очень облегчали спуск, но Дик так спешил и был так неопытен в подобных упражнениях, что раскачивался в воздухе, словно преступник на виселице. То головой, то руками ударялся он о жесткую каменную стену. В ушах у него шумело. Над собой он увидел звезды; внизу тоже были звезды, отраженные водою рва и дрожащие, словно сухие листья перед бурей. Потом веревка выскользнула у него из рук, он упал и погрузился в ледяную воду.

Когда он вынырнул на поверхность, его рука наткнулась на веревку, которая, освободившись от груза, раскачивалась из стороны в сторону. Высоко над ним, на верхушке зубчатой стены, ярко пылали факелы и светильник, полный горящих углей. Багровое их сияние озаряло лица воинов, толпившихся за каменными зубцами. Он видел, как они вглядывались в тьму, стараясь найти его; но он был далеко внизу, куда свет не достигал, и они искали его напрасно.

Держась за веревку, показавшуюся ему достаточно длинной, он кое-как поплыл через ров к противоположному берегу, с трудом держа голову над водой. Он проплыл уже полпути и видел близкий берег, как вдруг почувствовал, что веревка кончилась и натянулась; она тащила его назад.

Выпустив веревку и решившись на все, он изо всех сил взмахнул руками, пытаясь ухватиться за ветви ивы, висевшие над водой. Это была та самая ива, которая несколько часов назад помогла гонцу сэра Дэниэла выбраться на берег. Он погрузился в воду, вынырнул, опять погрузился, опять вынырнул, и только тогда ему удалось ухватиться за ветку. С быстротой молнии он вскарабкался на дерево и прижался к стволу. Вода текла с него; он жадно дышал, все еще не уверенный, что ему удалось спастись.

Плеск воды выдал его воинам, собравшимся на стене замка. Стрелы, прорезая тьму, сыпались кругом, как град; с башни швырнули факел; он сверкнул в воздухе и упал возле самой воды, ярко озарив все кругом. Впрочем, к счастью Дика, факел подскочил, перевернулся, шлепнулся в воду и погас.

Однако он достиг своей цели. Стрелки успели разглядеть и иву и Дика, спрятавшегося в ее ветвях. И хотя Дик, спрыгнув на землю, со всех ног побежал прочь, ему не удалось убежать от стрел. Одна стрела задела его плечо, другая ранила в голову.

Боль подгоняла его, и Дик побежал еще быстрее. Он выбрался на ровное место и помчался в темноту, не задумываясь над тем, куда бежит.

Стрелы неслись за ним вдогонку, но скоро он оказался вне их досягаемости. Когда Дик остановился и оглянулся, он был уже далеко от замка Мот. Однако факелы, беспорядочно двигавшиеся на стене замка, все еще были видны.

Он прислонился к дереву; кровь и вода текли с него. Он был ранен и одинок. И все же ему удалось спастись. Правда, Джоанна осталась в руках сэра Дэниэла, но он не упрекал ни себя, ни ее, так как понимал, что винить за это некого. Он не очень опасался за ее судьбу – сэр Дэниэл жесток, но он не осмелится дурно обращаться с девушкой благородного происхождения, могущественные покровители которой могут призвать его к ответу. Вероятнее всего, он постарается как можно скорее выдать ее замуж за какого-нибудь своего друга.

«Ну, – думал Дик, – до тех пор я еще успею укротить этого изменника. Теперь мне уже не за что быть ему благодарным, и я свободен от всяких обязательств перед ним. Теперь я могу враждовать с ним открыто и добьюсь всего, чего захочу».

Но пока он находился в самом плачевном положении. Он кое-как брел через лес. Раны его ныли, кругом было темно, ноги путались в густых зарослях, и скоро он был вынужден сесть на землю и прислониться к дереву.

Когда он очнулся от сна, похожего на обморок, уже начинался рассвет. Прохладный ветерок шумел в листве. Глядя спросонья прямо перед собой, он заметил в ста ярдах от себя среди переплетенных ветвей что-то темное, качающееся. Становилось светлее. Сознание Дика прояснилось, и в конце концов он понял, что это человек, повешенный на суку высокого дуба. Голова повешенного была опущена на грудь; при каждом порыве ветра тело его раскачивалось, а руки и ноги дергались, как у игрушечного плясуна.

Дик с трудом поднялся на ноги; пошатываясь, хватаясь за стволы деревьев, он подошел к повешенному.

Сук находился приблизительно в двадцати футах от земли, и бедняга был вздернут так высоко, что Дик не мог достать рукой даже до его сапог; лицо его вдобавок было закрыто капюшоном, и Дик никак не мог узнать, кто он такой.

Дик поглядел направо и налево и заметил, что другой конец веревки привязан к покрытому цветами кусту боярышника, который рос под густой сенью дуба. Он вытащил кинжал – единственное свое оружие – и перерезал веревку; труп с глухим стуком упал на землю.

Дик приподнял капюшон. Это был Трогмортон, гонец сэра Дэниэла. Недалеко удалось ему уйти от замка! Из-под его куртки торчала какая-то бумага, очевидно не замеченная молодцами «Черной стрелы». Дик вытащил ее; то было письмо сэра Дэниэла к лорду Уэнслидэлу.

«Если опять будет переворот, – подумал он, – вот этим письмом я опорочу сэра Дэниэла и, быть может, даже приведу его на плаху». Он сунул бумагу себе за пазуху, прочел над мертвым молитву и побрел дальше через лес.

Он был очень слаб и чувствовал себя смертельно утомленным; он спотыкался, в ушах у него звенело, сознание то и дело покидало его – так много крови он потерял. Он долго кружил и плутал, но наконец вышел на большую дорогу недалеко от деревни Тэнстолл.

Грубый голос приказал ему остановиться.

– Остановиться? – повторил Дик. – Клянусь небом, я почти падаю.

И в подтверждение своих слов он рухнул на дорогу. Из чащи вышли двое мужчин, оба в зеленых лесных куртках, оба с луками, колчанами и короткими мечами.

– Лоулесс, – сказал тот, который был помоложе, – да ведь это молодой Шелтон!

– Да, Джон Мщу-за-всех будет доволен, – сказал другой. – Э, да он побывал в бою! На голове у него рана, которая стоила ему немало крови.

– Плечо тоже пробито, – прибавил Гриншив. – Ему, видимо, здорово досталось. Как ты думаешь, кто это его так отделал? Если кто-нибудь из наших, так пусть молится богу: Эллис наградит его короткой исповедью и длинной веревкой.

– Подымай щенка, – сказал Лоулесс. – Клади его мне на спину.

Взвалив Дика к себе на плечи и держа его за руки, бывший монах-францисканец прибавил:

– Оставайся на посту, брат Гриншив. Я один его дотащу.

Гриншив вернулся в засаду у дороги, а Лоулесс, посвистывая, медленно побрел вниз по склону холма, неся на плечах Дика, потерявшего сознание. Солнце уже взошло, когда он выбрался на опушку леса и увидел за оврагом деревню Тэнстолл. Все, казалось, было спокойно; только с обеих сторон дороги у самого моста лежали стрелки; их было человек десять. Увидев Лоулесса с его ношей, они, как и подобает настоящим часовым, натянули луки.

– Кто идет? – крикнул их командир.

– Уилл Лоулесс, клянусь распятием! И ты знаешь меня, как свои пять пальцев, – ответил расстрига презрительно.

– Скажи пароль, Лоулесс, – потребовал командир.

– Ты дурак, и да поможет тебе небо, – ответил Лоулесс. – Разве ты не узнаешь меня? Все вы помешались на игре в солдатики. Когда живешь в лесу, надо жить по-лесному. И вот вам мой пароль: шиш!

– Лоулесс, ты подаешь дурной пример. Скажи пароль, дурак! – приказал командир.

– А если я его позабыл? – сказал Лоулесс.

– Врешь, не позабыл; а если позабыл, я всажу стрелу в твое жирное брюхо, клянусь небом! – ответил командир.

– Я вижу, вы не понимаете шуток! – сказал Лоулесс. – Так вот вам пароль: «Дэкуорт и Шелтон». А вот и картинка к этому паролю: Шелтон у меня на спине, и я несу его к Дэкуорту.

– Проходи, Лоулесс, – сказал часовой.

– А где Джон? – спросил монах.

– Он творит суд и собирает оброк, словно помещик, – ответил часовой.

Так оно и было. Когда Лоулесс дошел до харчевни, стоявшей в середине деревни, он увидел Эллиса Дэкуорта, окруженного крестьянами сэра Дэниэла. Пользуясь своей силой, он преспокойно собирал с крестьян оброк и выдавал им расписки в получении денег. Видно было, что крестьянам это совсем не нравится – они отлично понимали, что им придется платить еще раз.

Узнав, кого принес Лоулесс, Эллис тотчас же отпустил крестьян. Полный любопытства и тревоги, он отправил Дика в заднюю комнату харчевни. Там осмотрели раны мальчика и самыми простыми средствами привели его в чувство.

– Милый мальчик, – сказал Эллис, пожимая ему руку, – ты находишься в гостях у друга, который любил твоего отца и в память о нем любит тебя. Отдохни немного, ты еще не совсем пришел в себя. Отдохнув, ты расскажешь мне все, что с тобой случилось, и мы вместе подумаем, как тебе помочь.

Позднее, когда Дик, все еще очень слабый, хорошо выспался, Эллис подсел к его кровати и попросил именем его отца рассказать, как он удрал из Тэнстоллского замка Мот. В широких плечах Эллиса было столько силы, в смуглом лице столько честности, в глазах столько ума и ясности, что Дик сразу ему повиновался и подробно рассказал все свои приключения за последние два дня.

– Святые оберегают тебя, Дик Шелтон, – сказал Эллис, когда он кончил. – Они не только вывели тебя невредимым из всех бед и опасностей, но вдобавок привели тебя к человеку, который больше всего на свете желает оказать помощь сыну твоего отца. Только не покидай меня, – а я вижу, что ты меня не покинешь, – и мы с тобой добьемся смерти гнусного предателя.

– Вы собираетесь взять его замок приступом? – спросил Дик.

– Брать замок приступом – это безумие, – ответил Эллис. – В замке он слишком силен – у него много воинов. Вчера мимо меня проскользнул целый отряд – тот самый, появление которого спасло тебя, – и теперь сэр Дэниэл находится под надежной защитой. Нет, Дик, нам с тобой и нашим славным лучникам нужно как можно скорее убраться отсюда и оставить сэра Дэниэла в покое.

– Меня тревожит судьба Джона, – сказал мальчик.

– Судьба Джона? – переспросил Дэкуорт. – А, понимаю, судьба этой девчонки! Обещаю тебе, Дик, что, если пойдут толки о свадьбе, мы будем действовать без промедления. А до тех пор мы все исчезнем, как тени на рассвете. Сэр Дэниэл будет смотреть на восток, будет смотреть на запад и нигде не найдет врагов. Клянусь небом, он подумает, что мы ему только приснились. Но наши с тобой четыре глаза, Дик, будут внимательно следить за ним, и наши четыре руки – да поможет нам святое ангельское воинство! – одолеют предателя.

Два дня спустя гарнизон сэра Дэниэла настолько усилился, что сэр Дэниэл решился на вылазку и во главе сорока всадников проехал, не встретив сопротивления, до деревни Тэнстолл. Ни одна стрела не пролетела, ни одного человека не нашли в лесу; мост никем не охранялся. Проехав через мост, сэр Дэниэл увидел крестьян, боязливо глядевших на него из дверей своих домиков.

Внезапно один из них, набравшись храбрости, вышел вперед и, отвесив низкий поклон, подал рыцарю какое-то письмо. Сэр Дэниэл начал читать, и лицо его нахмурилось. Вот что он прочел:

«Коварному и жестокому джентльмену, сэру Дэниэлу Брэкли, рыцарю.

Теперь я знаю, что вы вели себя коварно и подло с самого начала. Кровь моего отца на ваших руках; отмыть ее вам не удастся. Предупреждаю вас, что настанет день, когда я вас убью. Предупреждаю вас далее, что, если вы попытаетесь выдать замуж благородную даму госпожу Джоанну Сэдли, на которой я дал клятву жениться сам, день этот настанет скоро. Первый ваш шаг к устройству ее свадьбы будет первым вашим шагом к могиле.

Рич. Шелтон».

Часть III

Милорд Фоксгэм

Глава I

Дом на берегу

Несколько месяцев прошло с того дня, когда Ричард Шелтон вырвался из рук своего опекуна. Немало событий, весьма важных для Англии, произошло за эти несколько месяцев. Ланкастерская партия, совсем уже было погибшая, снова подняла голову. Сторонники Йоркского дома были разбиты, их вождь пал на поле брани, и зимой уже казалось, что Ланкастерскому дому удалось восторжествовать над всеми своими врагами. Небольшой городок Шорби-на-Тилле был полон ланкастерских вельмож, съехавшихся из окрестностей. Был тут и граф Райзингэм с тремя сотнями воинов; и лорд Шорби с двумя сотнями; и сам сэр Дэниэл, могущественный, как прежде, опять разбогатевший от конфискаций; он жил в собственном доме на главной улице с шестью десятками воинов. Словом, произошел новый переворот.

Был темный январский вечер; дул ветер, мороз становился все крепче; к утру можно было ждать снега.

В мрачном трактире неподалеку от гавани сидели три человека; они пили эль и ели яичницу. Это были крепкие, здоровые люди с обветренными лицами, с сильными руками, со смелыми глазами; и, хотя они были одеты, как простые крестьяне, даже пьяный солдат не отважился бы затеять с ними ссору.

Неподалеку от них перед ярко горевшим камином сидел молодой человек, почти мальчик; хотя он тоже одет был по-крестьянски, видно было, что он человек хорошего происхождения и достоин носить меч.

– Мне это не нравится, – сказал один из сидевших за столом. – Дело кончится плохо. Здесь не место для веселых ребят. Веселые ребята любят поле, густой лес, безопасность; а здесь мы в городе, который кишит врагами. И вот увидите, утром еще, как на беду, снег пойдет.

– А все ради мастера Шелтона, – сказал другой, кивнув в сторону мальчика, сидевшего перед огнем.

– Я на многое согласен ради мастера Шелтона, – возразил первый. – Но попасть ради кого-то на виселицу – нет, братья, я не желаю!

Дверь трактира распахнулась; какой-то человек вбежал в комнату и подошел к юноше, сидевшему перед огнем.

– Мастер Шелтон, – сказал он, – сэр Дэниэл вышел из дому с двумя факельщиками и четырьмя стрелками. – Дик (ибо это был наш юный друг) сразу вскочил.

– Лоулесс, – сказал он, – ты сменишь Джона Кэппера на наблюдательном посту. Гриншив, следуй за мной... Кэппер, веди нас. Мы не отстанем от сэра Дэниэла ни на шаг, хотя бы он шел до самого Йорка.

Через мгновение они все уже были на темной улице. Кэппер – так звали новоприбывшего – показал им два факела, пылавших вдали на ветру.

Город уже спал; незаметно следовать за маленьким отрядом по пустым улицам было совсем не трудно. Факельщики шагали впереди; за ними шел человек, длинный плащ которого развевался на ветру; позади шагали стрелки, держа луки наготове. По кривым, запутанным переулкам они быстро шли к берегу.

– Он каждую ночь ходит в ту сторону? – шепотом спросил Дик.

– Третью ночь подряд, мастер Шелтон, – ответил Кэппер. – Всякий раз в тот же самый час; и всегда с очень маленькой свитой, словно хочет, чтобы об этом знало поменьше народу.

Сэр Дэниэл и шестеро его спутников вышли на окраину города. Шорби был неукрепленный город, и, хотя засевшие в нем ланкастерские лорды держали караулы на всех больших дорогах, из него можно было выйти маленькими переулочками или даже просто полем.

Переулок, которым шел сэр Дэниэл, внезапно кончился. Впереди возвышались песчаные дюны, а рядом шумел морской прибой. Здесь не было ни часовых, ни огней.

Дик и оба его спутника почти догнали сэра Дэниэла. Дома города кончились, и вдали они увидели факел, двигавшийся им навстречу.

– Эге, – сказал Дик, – здесь пахнет изменой!

Тем временем сэр Дэниэл остановился. Факелы воткнули в песок, люди легли, словно поджидая кого-то.

Те, кого они ждали, приблизились. Это был маленький отряд, состоявший всего из четырех человек: двух стрелков, слуги с факелом и джентльмена в плаще.

– Это вы, милорд? – крикнул сэр Дэниэл.

– Да, это я. Я самый бесстрашный рыцарь на свете, потому что другие рыцари сражаются с великанами, волшебниками или язычниками, а я не побоялся сразиться с этим проклятым холодом, который страшнее всех язычников, вместе взятых! – ответил предводитель другого отряда.

– Милорд, – сказал сэр Дэниэл, – красавица вознаградит вас за все лишения. Но не отправиться ли нам в путь? Чем скорее вы увидите мой товар, тем скорее мы оба вернемся домой.

– Зачем вы ее держите здесь, славный рыцарь? – спросил незнакомец. – Раз она так молода, так прекрасна, так богата, почему же вы не позволяете ей посещать свет? Вы ее и замуж выдали бы быстрее, и не рисковали бы отморозить себе пальцы или получить рану, разгуливая в темноте в такую не подходящую для прогулок погоду.

– Я уже объяснял вам, милорд, – ответил сэр Дэниэл, – что я оберегаю себя, а не ее. Не стану вам рассказывать, в чем дело. Но если вам надоел ваш старый приятель Дэниэл Брэкли, раструбите всему свету, что собираетесь жениться на Джоанне Сэдли, и, даю вам слово, вы скоро избавитесь от меня. Вы найдете меня со стрелой в спине.

Оба джентльмена торопливо шли по песку. Перед ними несли три факела, пламя которых металось на ветру, раскидывая дым и искры; сзади шагали шестеро стрелков.

Дик шел за ними следом; он, конечно, не слыхал ни слова из разговора двух джентльменов, но в незнакомце он узнал старого лорда Шорби, о нравах которого рассказывали много дурного; даже сэр Дэниэл и тот не раз порицал его в обществе.

Они вышли на берег. В воздухе пахло морем, шум прибоя усилился; здесь, в большом саду, окруженном стеной, стоял маленький двухэтажный домик с конюшнями и другими пристройками.

Шедший впереди факельщик отпер в стене калитку и, когда все вошли в сад, запер ее изнутри на замок.

Дик и его товарищи были, таким образом, лишены возможности идти дальше; они могли бы, конечно, перелезть через стену, но опасались попасть в ловушку.

Они спрятались в зарослях дрока и стали ждать. Красный свет факелов все время двигался за стеной – видимо, факельщики усердно сторожили сад.

Через двадцать минут оба джентльмена вышли из сада. Изысканно распрощавшись, сэр Дэниэл и барон пошли по домам, каждый со своей свитой и своими факелами.

Едва ветер унес звук их шагов, Дик поспешно вскочил на ноги; он очень озяб.

– Кэппер, подсади меня на стену, – сказал он.

Они втроем подошли к стене. Кэппер нагнулся. Дик влез ему на плечи и взобрался на стену.

– Гриншив, – прошептал Дик, – лезь за мной; лежи на стене плашмя, чтобы тебя не заметили. Если на меня нападут, ты мне поможешь удрать.

С этими словами он спрыгнул в сад.

Было темно, как в могиле; в доме ни одного огня. Ветер свистел в голых кустах; прибой с шумом обрушивался на берег; больше ничего не было слышно. Дик осторожно полз вперед, путаясь в прутьях и нащупывая дорогу руками; наконец гравий захрустел у него под ногой, и он понял, что выбрался на дорожку.

Он остановился, вынул из-под плаща арбалет, зарядил его и решительно двинулся вперед. Дорожка привела его к постройкам.

Постройки были ветхие, полуразрушенные; ставни на окнах едва держались; конюшня пуста, и двери ее распахнуты настежь; на сеновале ни клочка сена, в житнице – ни зерна. Можно было подумать, что здесь никто не живет, но у Дика были основания этому не верить. Он продолжал свое обследование – заходил во все службы, пробовал отворить каждое окно. Наконец, обойдя кругом, он вышел к той стороне дома, которая была обращена к морю; в окне второго этажа он заметил слабый свет.

Он немного отошел, надеясь увидеть хотя бы движение теней на стене комнаты. И вдруг вспомнил, что в конюшне ему под руку попалась лестница; он сбегал туда и принес лестницу. Она оказалась короткой, но, стоя на ее верхней ступеньке, Дик ухватился руками за железную решетку окна, подтянулся на руках и заглянул в комнату.

В комнате находились две женщины; одну из них он узнал сразу – это была госпожа Хэтч; вторая – высокая, красивая, важная молодая леди в вышитом платье.

Неужели это Джоанна Сэдли? Неужели это его лесной товарищ Джон, которого он собирался выдрать ремнем?

Изумленный, он опустился на верхнюю ступеньку лестницы. Никогда он не думал, что его возлюбленная так прекрасна. Его внезапно охватило сомнение, может ли она его любить. Но размышлять ему было некогда. Совсем рядом кто-то тихо произнес:

– Тсс!

Дик быстро спрыгнул с лестницы.

– Кто здесь? – шепотом спросил он.

– Гриншив, – послышался осторожный ответ.

– Что тебе нужно? – спросил Дик.

– За домом следят, мастер Шелтон, – ответил разбойник. – Не мы одни здесь караулим. Лежа на стене ничком, я заметил людей, которые бродят во мраке, и слышал, как они пересвистываются.

– Странно! – сказал Дик. – Это люди сэра Дэниэла?

– В том-то и дело, что нет, – ответил Гриншив. – Если меня не обманули глаза, у каждого из них на шапочке белый значок с темными полосками.

– Белый с темными полосками? – переспросил Дик. – Клянусь небом, не знаю я такого значка. В наших местах таких значков нет. Ну, раз так, попробуем как можно тише выбраться из этого сада; здесь мы защищаться не в состоянии. Дом безусловно охраняют люди сэра Дэниэла, и у меня нет никакой охоты попасть между двух огней. Возьми лестницу; нужно поставить ее на место.

Они отнесли лестницу в конюшню и ощупью добрались до стены.

На стене лежал Кэппер; он протянул руку и втащил на стену сначала одного, потом другого.

Они беззвучно спрыгнули на землю и молчали до тех пор, пока не очутились снова в зарослях дрока.

– Джон Кэппер, – сказал Дик, – беги во весь дух в Шорби. Приведи сюда немедленно всех, кого можешь собрать. Здесь мы встретимся. Если же люди разбрелись в разные стороны и собрать их удастся только к рассвету, мы встретимся где-нибудь поближе к городу. Я останусь здесь с Гриншивом и буду следить за домом. Беги во весь дух, Джон Кэппер, и да помогут тебе святые!.. А теперь, Гриншив, – прибавил он, когда Кэппер исчез, – обойдем вокруг сада. Я хочу посмотреть, не обманули ли тебя твои глаза.

Стараясь держаться подальше от стены и пользуясь каждым возвышением, каждой впадиной, они обошли сад с двух сторон, никого не заметив. Третья сторона садовой стены тянулась вдоль берега, и, чтобы не подходить к стене слишком близко, они пошли по песку. Несмотря на то что прилив еще только начинался, прибой был таким сильным, а песчаный берег таким плоским, что Дику и Гриншиву при каждой волне приходилось по щиколотку, а то и по колено погружаться в соленую и холодную воду Немецкого моря.

Внезапно на белизне садовой стены возникла, словно тусклая китайская тень, фигура человека, делавшего обеими руками какие-то знаки. Человек упал на землю, но тотчас же немного поодаль поднялся другой и повторил те же самые знаки. Так, словно безмолвный пароль, эти знаки обошли вокруг всего осажденного сада.

– Они хорошо караулят, – прошептал Дик.

– Вернемся на сушу, добрый мастер, – ответил Гриншив. – Тут негде спрятаться. Нас нетрудно заметить, когда под нашими ногами пенятся белые волны.

– Ты прав, – сказал Дик. – Скорее на сушу!

Глава II

Стычка во мраке

Промокшие и озябшие, Дик и Гриншив вернулись в заросли дрока.

– Молю бога, чтобы Кэппер бежал быстро! – сказал Дик. – Если он вернется не позже чем через час, я поставлю свечку перед образом святой Марии Шорбийской.

– Чего вы так торопитесь, мастер Дик? – спросил Гриншив.

– Как же мне не торопиться, друг! – ответил Дик. – В этом доме живет моя дама, которую я люблю. А кто эти люди, тайно подстерегающие ее ночью? Конечно, враги.

– Если Джон вернется скоро, мы славно расправимся с ними, – сказал Гриншив. – Их здесь не больше сорока человек; они расставлены далеко друг от друга, и наш отряд в двадцать человек разгонит их, словно воробьев. Однако, посудите сами, мастер Дик: если она из рук сэра Дэниэла попадет в другие руки, ей хуже не будет. Любопытно, конечно, узнать, кто это за ней охотится.

– Я подозреваю лорда Шорби, – ответил Дик. – Когда явились эти люди?

– Они подошли, мастер Дик, – сказал Гриншив, – едва вы перелезли через стену. Не пролежал я на стене и минуты, как вдруг заметил осторожно ползущего человека...

Свет в доме погас еще тогда, когда они брели в пене разбивающихся о берег волн, и теперь невозможно было предугадать, скоро ли люди, окружившие сад, решатся произвести нападение на дом. Из двух зол Дик предпочитал меньшее. Не дай бог, если Джоанна попадет в лапы к лорду Шорби! Нет, пусть уж лучше она остается у сэра Дэниэла. И Дик твердо решил прийти на помощь осажденным, если дом подвергнется нападению.

Но время шло, а на дом никто не нападал. Каждые четверть часа вдоль садовой стены передавались все те же сигналы, словно предводитель осаждающих хотел убедиться, бодрствуют ли его подчиненные. Вокруг дома было спокойно и тихо.

Мало-помалу к Дику стали подходить подкрепления. До рассвета было еще не близко, когда вокруг него в зарослях дрока собралось уже около двадцати человек.

Дик разбил их на два неравных отряда; маленький отряд он взял себе, а командиром большого отряда назначил Гриншива.

– Слушай, Кит, – сказал он Гриншиву, – поставь своих людей возле ближайшего угла садовой стены, выходящей на берег, и жди, пока не услышишь, что я начал нападение с другой стороны сада. Я хочу напасть на них со стороны моря, потому что там, вероятно, находится их предводитель. Остальные разбегутся. И пусть бегут. Помните, ребята: стрелять не надо – вы можете попасть в друзей. Полагайтесь на свои мечи и действуйте только мечами. Если мы одержим победу, я, как только получу свое имение, каждому из вас дам по золотому.

Из странного сборища сломанных жизнью людей – воров, убийц, разоренных крестьян, – которых призвал к себе Дэкуорт для осуществления своих мстительных замыслов, самые храбрые и самые искусные в военном ремесле добровольно отправились вместе с Ричардом Шелтоном в Шорби. Но их обязанность, заключавшаяся в слежке за передвижениями сэра Дэниэла по городу, нисколько не соответствовала их склонностям; они роптали, грозили уйти. Узнав, что им предстоит горячая схватка и, быть может, добыча, они воспрянули духом и стали весело готовиться к битве.

Они скинули свои длинные плащи; под плащами у одних были зеленые кафтаны, а у других – прочные кожаные куртки; под капюшонами многие из них носили подшлемники, обшитые железными пластинками; вооружение их состояло из мечей, кинжалов, рогатин и дюжины алебард. Таким оружием можно было сражаться даже с регулярными войсками феодалов. Спрятав луки, колчаны и плащи в кустах дрока, оба отряда решительно двинулись вперед.

Обойдя вокруг сада, Дик расставил шестерых своих воинов ярдах в двадцати от садовой стены и сам стал перед ними. С дружным криком бросились они на врагов.

Враги, разбросанные по большому пространству, окоченевшие, застигнутые врасплох, растерялись. Не успели они прийти в себя, как с другого конца сада до них донесся такой же крик. Думая, что поражение неизбежно, они побежали.

Оба отряда шайки «Черная стрела» с двух сторон подошли к той стене, которая тянулась вдоль моря; этим они отрезали возможность отступления для части неприятельского войска; остальные вражеские воины разбежались и исчезли во мраке.

Однако битва еще только начиналась. Дик со своими бродягами напал на неприятеля неожиданно, и в этом заключалось его преимущество; но подвергнувшиеся нападению были многочисленнее нападающих. Между тем наступил прилив; берег превратился в узкую полоску. В темноте между морем и садовой стеной началась яростная схватка не на жизнь, а на смерть, и трудно было сказать, чем она кончится.

Незнакомцы были хорошо вооружены; они молча кинулись на нападающих; схватка разбилась на ряд отдельных стычек. Дик, бросившийся в битву первым, дрался с тремя противниками; одного из них он уложил сразу, но двое других напали на него с таким жаром, что он чуть было не отступил. Один из этих двух был громадный мужчина, почти великан. Он размахивал огромным мечом, как легкой тростью. Сражаясь с таким длинноруким противником, Дик, вооруженный алебардой, чувствовал себя беззащитным; если бы и второй противник нападал столь же пылко, гибель мальчика была бы неизбежна. Но этот второй противник, невысокий и медлительный, вдруг остановился, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к шуму битвы.

Дик отступил перед великаном, выжидая удобного случая, чтобы нанести удар. Лезвие огромного меча блеснуло над ним и опустилось. Дик отскочил в сторону и прыгнул вперед, наудачу рубя своей алебардой. Раздался оглушительный рев, и, прежде чем раненый успел поднять свой страшный меч, Дик дважды ударил его и свалил на землю.

Теперь у Дика остался только один противник, сражаться с которым можно было на равных условиях. Они были почти одинакового роста; противник Дика превосходно владел искусством отражать удары. Он был вооружен мечом и кинжалом, а у Дика была только алебарда, зато Дик был гораздо проворнее его. Сначала ни тот, ни другой не мог добиться преимущества; но старший из противников был опытнее младшего и вел его туда, куда хотел. И вдруг Дик заметил, что они сражаются по колено в воде, среди прибоя. Здесь все его проворство стало бесполезным; здесь противник мог сделать с ним все, что захочет. Товарищи Дика были далеко на берегу, а искусный противник увлекал его все дальше в море. Дик стиснул зубы. Он решил как можно скорее привести борьбу к концу; и, когда волна отхлынула, обнажив на мгновение дно, Дик ринулся вперед, отразил алебардой удар меча противника и схватил его за горло. Тот рухнул навзничь, и Дик упал на него; набежавшая волна покрыла побежденного водой. Пока он лежал под водой, Дик выхватил у него из рук кинжал и поднялся, гордый своей победой.

– Сдавайтесь! – сказал он. – Дарю вам жизнь.

– Сдаюсь, – сказал тот, поднимаясь на колени. – Вы сражаетесь, как сражаются все слишком молодые люди, – неумело и необдуманно. Но, клянусь святыми, вы сражаетесь отважно!

Дик вышел на берег. Ночной бой все еще продолжался, и еще нельзя было сказать, на чьей стороне окажется победа. Сквозь гул прибоя слышно было, как сталь со звоном ударяется о сталь, как вскрикивают раненые.

– Отведите меня к своему командиру, молодой человек, – сказал побежденный рыцарь. – Пора прекратить эту бойню.

– Сэр, – ответил Дик, – у этих храбрецов есть только один командир – тот несчастный джентльмен, что стоит перед вами.

– Так отзовите своих молодцов, и я прикажу своим слугам остановиться, – сказал побежденный рыцарь.

В его голосе и в его умении держать себя было столько благородства, что Дик не опасался предательства.

– Бросайте оружие! – крикнул незнакомый рыцарь. – Я сдался, и мне обещана жизнь.

Это было сказано так властно, что шум битвы смолк немедленно.

– Лоулесс, – крикнул Дик, – ты цел?

– Цел и невредим! – крикнул Лоулесс.

– Зажги фонарь, – сказал Дик.

– Разве здесь нет сэра Дэниэла? – спросил рыцарь.

– Сэра Дэниэла? – переспросил Дик. – Молю бога, чтоб его тут не было. Если бы он был тут, мне пришлось бы плохо.

– Вам плохо, прекрасный сэр? – спросил рыцарь. – Разве вы не сторонник сэра Дэниэла? Клянусь, я ничего не понимаю. Зачем же вы, в таком случае, напали на меня? Из-за чего нам было ссориться, мой юный и чрезвычайно пылкий друг? Чтобы все наконец стало ясным, назовите мне имя того достойного джентльмена, которому я сдался.

Но прежде чем Дик успел ответить, в темноте совсем рядом раздался чей-то голос. Дик заметил, что у говорившего был белый с черными полосками значок и что он обращался к своему начальнику с необыкновенной почтительностью.

– Милорд, – сказал он, – если эти джентльмены – враги сэра Дэниэла, то, право, очень жаль, что мы вступили с ними в бой. Но будет еще хуже, если мы останемся здесь. Люди, сторожащие дом, не умерли и не оглохли. Они безусловно слышали шум сражения и, конечно, дали знать в город. И если мы сейчас же не уйдем отсюда, нам придется сражаться с новым врагом.

– Хоксли прав, – сказал лорд. – Какое вы примете решение, сэр? Куда мы должны идти?

– Куда вам угодно, милорд, – сказал Дик. – Я начинаю думать, что мы с вами можем подружиться. Я представился вам несколько грубовато, и мне не хотелось бы, чтобы наши дальнейшие отношения были похожи на наше первое знакомство. Нам нужно расстаться, милорд. Так пожмем на прощанье друг другу руки! А в назначенный вами час и в назначенном вами месте мы встретимся снова и обо всем сговоримся.

– Вы слишком доверчивы, мой мальчик, – сказал рыцарь, – но вашего доверия я не обману. Я встречусь с вами на рассвете у креста святой Невесты. Пошли, ребята!

Незнакомцы исчезли во мраке с подозрительной быстротой. Пока разбойники, по своему обыкновению, грабили мертвецов, Дик в последний раз обошел вокруг садовой стены, чтобы взглянуть на фасад дома. В маленьком чердачном окошке горел свет; этот свет, вероятно, был хорошо виден из западных окон городского дома сэра Дэниэла. Дик понял, что это и есть тот сигнал, которого так опасался Хоксли, и что скоро сюда явятся воины тэнстоллского рыцаря.

Он прижал ухо к земле, и ему показалось, что он слышит лязг оружия и приближающийся стук копыт. Он поспешно кинулся назад на берег. Но работа была уже кончена; четверо разбойников тащили к морю последний труп, раздетый догола, чтобы бросить его в воду.

Когда через несколько минут из переулков Шорби вылетели галопом сорок наспех одетых всадников, на пустынном берегу возле маленького дома было уже тихо. Дик со своими людьми находился уже в харчевне «Козел и волынка» и снимал с себя доспехи, чтобы хоть немного поспать перед утренним свиданием.

Глава III

Крест святой Невесты

Крест святой Невесты стоял недалеко от Шорби, на опушке Тэнстоллского леса. Тут соединялись две дороги, одна шла лесом из Холивуда, другая – та, по которой отступала разгромленная армия ланкастерцев из Райзингэма. Здесь обе дороги сливались в одну, которая, изгибаясь по склону холма, тянулась до самого Шорби. Возле того места, где они соединялись, возвышался небольшой бугор, на вершине которого стоял древний, изъеденный непогодами крест.

Дик явился к этому кресту около семи часов утра. Холодно было по-прежнему; земля, покрытая серебряным инеем, казалась седой; рассвет был багрян и оранжев. Дик сел на ступеньку под крестом, закутался в свой плащ и внимательно поглядел по сторонам. Ждать ему пришлось недолго. На дороге, ведущей из Холивуда, появился джентльмен в роскошных сияющих латах, поверх которых была накинута мантия из драгоценных мехов; его великолепный конь шел иноходью. Следом за ним, держась от него на расстоянии двадцати ярдов, двигался отряд всадников, вооруженных копьями; но, увидев крест, воины остановились, и джентльмен в мехах двинулся к кресту один.

Он ехал с поднятым забралом; лицо у него было властное и гордое, под стать его пышному одеянию. И Дик не без смущения двинулся навстречу своему пленнику.

– Благодарю вас, милорд, за точность, – сказал он и низко поклонился. – Не угодно ли вашей светлости сойти на землю?

– Мы здесь одни, молодой человек? – спросил рыцарь.

– Я не так прост, – сказал Дик, – и должен признаться вашей светлости, что в лесу возле этого креста лежат мои честные ребята с оружием наготове.

– Вы поступили мудро, – сказал лорд, – и я очень этому рад, потому что вчера вы дрались, как безрассудный сарацин, а не как опытный христианский воин. Впрочем, не мне об этом говорить, так как я был побежден.

– Вы были побеждены, милорд, только потому, что упали, – ответил Дик. – Если бы волны не пришли мне на помощь, я бы погиб. Я до сих пор ношу на теле знаки, которыми отметил меня ваш кинжал. Мне думается, милорд, что все опасности, так же как все синяки и шишки, выпали мне на долю в этой маленькой ночной стычке на берегу.

– Я вижу, вы достаточно умны, чтобы превратить все в шутку, – заметил незнакомец.

– Нет, милорд, – ответил Дик, – я не стремлюсь выгородить себя. Но теперь, когда при свете дня я вижу, какой отважный рыцарь сдался, – сдался не мне, а судьбе, темноте, приливу, и как легко бой мог принять совсем другой оборот для неопытного воина вроде меня, – я несколько смущен своей победой, и вам, милорд, это не должно казаться странным.

– Вы хорошо говорите, – сказал незнакомец. – Ваше имя?

– Мое имя, если вам угодно знать его, Шелтон, – ответил Дик.

– А меня называют лорд Фоксгэм, – сказал рыцарь.

– Вы, милорд, опекун самой милой девушки в Англии! – воскликнул Дик. – И теперь я знаю, какой мне взять с вас выкуп за вашу жизнь и за жизнь ваших слуг! Я прошу вас, милорд, окажите мне милость: отдайте мне руку моей прекрасной дамы, Джоанны Сэдли, и получите взамен свою свободу, свободу своих слуг и, если желаете, мою благодарность и преданность до самой смерти!

– Разве вы не воспитанник сэра Дэниэла? Разве вы не тот самый сын Гарри Шелтона, о котором я так много слышал? – спросил лорд Фоксгэм.

– Не угодно ли вам, милорд, сойти с лошади? Я расскажу вам подробно, кто я такой, как я живу и на каких основаниях я осмеливаюсь просить у вас руки Джоанны Сэдли. Умоляю вас, милорд, присесть вот на эту ступеньку, выслушать до конца и судить меня милостиво.

С этими словами Дик протянул руку и помог лорду Фоксгэму слезть с лошади; он привел его на бугор к кресту, усадил на то место, где недавно сидел сам, и, почтительно стоя перед своим благородным пленником, рассказал ему всю свою историю вплоть до вчерашнего дня.

Лорд Фоксгэм внимательно слушал его.

– Мастер Шелтон, – сказал он, когда Дик кончил, – вы одновременно и самый счастливый и самый несчастный молодой джентльмен на всем свете. Но счастье свое вы заслужили, а несчастье получили незаслуженно. Не падайте духом, вы приобрели друга, который может и хочет вам помочь. Хотя человеку вашего происхождения не следует якшаться с разбойниками, я должен признать, что вы храбры и благородны. Во время боя вы опасны, во время мира вы учтивы. Вы – молодой человек с прекрасными возможностями и отважной душой. Своих имений вы не увидите до нового переворота. Пока ланкастерцы стоят у власти, сэр Дэниэл будет пользоваться ими, как своими собственными.

С моей воспитанницей дело обстоит тоже не просто. Я обещал ее одному джентльмену, моему родственнику, по имени Хэмли; обещание ему дано давно...

– Ах, милорд, тем временем сэр Дэниэл обещал ее милорду Шорби! – перебил Дик. – И хотя обещание это дано совсем недавно, оно будет выполнено.

– Вы правы, – ответил лорд. – И вот, принимая к тому же во внимание, что я ваш пленник, жизнь которого вы пощадили только на известных условиях, и, главное, что девушка, к несчастью, находится в чужих руках, я даю вам свое согласие. Помогите мне с вашими добрыми молодцами...

– Милорд! – воскликнул Дик. – Ведь это те разбойники, за знакомство с которыми вы упрекнули меня!

– Разбойники ли они или не разбойники – все равно, лишь бы умели сражаться, – ответил лорд Фоксгэм. – Помогите мне, и, если нам с вами удастся отбить эту девушку, клянусь своей рыцарской честью, она выйдет за вас!

Дик преклонил колено перед своим пленником. Но тот, легко соскочив с подножия креста, поднял его и обнял, как сына.

– Раз вы собираетесь жениться на Джоанне, – сказал он, – мы с вами должны стать друзьями.

Глава IV

«Добрая надежда»

Час спустя Дик снова сидел у «Козла и волынки», завтракал и выслушивал донесения своих гонцов и часовых. Дэкуорта все еще не было в Шорби; он часто отсутствовал, так как у него постоянно было множество самых различных дел в самых различных концах страны. Большинство полагали, что он основал братство «Черная стрела» только ради мести и ради добычи; но люди, хорошо его знавшие, считали его агентом и представителем великого «делателя английских королей», графа Ричарда Уорвика.[13]

Словом, Дэкуорт отсутствовал, и в Шорби его замещал Ричард Шелтон. Озабоченно жуя мясо, он размышлял. Он условился с лордом Фоксгэмом сегодня вечером нанести решительный удар и освободить Джоанну силой. Но для этого нужно было преодолеть множество препятствий. Разведчики, являвшиеся к нему для доклада, приносили самые неутешительные вести.

Сэр Дэниэл был встревожен вчерашней стычкой на морском берегу. В маленьком домике он увеличил гарнизон; не довольствуясь этим, он расставил всадников на всех соседних улочках, приказав им немедленно скакать к нему, если они заметят что-нибудь тревожное. А в его городском доме стояли оседланные кони, и воины, вооруженные с головы до ног, ждали только знака, чтобы выехать.

Задуманное предприятие с каждым часом казалось все менее осуществимым; но внезапно лицо Дика прояснилось.

– Лоулесс! – крикнул он. – Ведь ты был моряком. Не можешь ли ты украсть для меня корабль?

– Мастер Дик, – ответил Лоулесс, – вместе с вами я готов украсть даже Йоркский собор.

Они сразу же отправились в гавань. Это была довольно обширная бухта, окруженная песчаными холмами, на которую выходили самые грязные и заброшенные улочки города. Берег бухты был завален старыми деревянными обломками. В бухте стояло немало палубных и беспалубных судов – одни качались на якорях, другие лежали на берегу. Долгая непогода выгнала их из открытого моря и заставила спрятаться в гавани. Черные тучи и сильные ветры с сухим снегопадом предвещали новые бури.

Моряки, спасаясь от холода и ветра, торчали на берегу, буйствуя в портовых тавернах. За некоторыми судами, стоявшими на якоре, никто даже не присматривал. Погода не улучшалась, и чем ближе было к вечеру, тем больше становилось таких безнадзорных судов. Лоулесс обратил особое внимание на те из кораблей, которые стояли далеко от берега. Дик предоставил ему свободу действий, а сам уселся на якорь, до половины зарытый в песок, и, прислушиваясь то к реву урагана, то к пению моряков в ближайшей таверне, скоро забыл обо всем, кроме обещания лорда Фоксгэма.

Лоулесс тронул его за плечо и указал на небольшой корабль, который, одиноко стоя у входа в бухту, качался на волнах. Прорвавшийся сквозь тучи бледный луч зимнего солнца на мгновение озарил палубу, и силуэт судна четко вырисовывался на фоне облака. При внезапном этом сиянии Дик разглядел на палубе двух мужчин, которые тащили к борту ялик.

– Вот вам корабль на эту ночь, сэр, – сказал Лоулесс. – Запомните его хорошенько!

Ялик отделился от корабля; в нем сидело двое мужчин; держа нос против ветра, они торопливо гребли к берегу.

Лоулесс остановил прохожего.

– Как зовется вон тот корабль? – спросил он, показав ему стоявшее у входа в бухту судно.

– Это «Добрая Надежда» из Дортмута, – ответил прохожий. – А капитана зовут Арблестер. Он гребет на носу вон той лодки.

Лоулессу ничего больше знать не требовалось. Поспешно поблагодарив прохожего, он двинулся на песчаную косу, к которой должна была пристать шлюпка. Там он остановился, поджидая моряков с «Доброй Надежды».

– Как! Кум Арблестер! – закричал он, как только лодка приблизилась. – Какая счастливая встреча! Клянусь распятием, такую встречу нужно отпраздновать! А это «Добрая Надежда»? Я узнал бы ее среди десяти тысяч кораблей. Прекрасный корабль! Подплывай, кум, мы с тобой славно выпьем! Помнишь, я тебе рассказывал про свое наследство? Мне удалось получить его. Я теперь богат. Я больше не плаваю по морям, я плаваю только по элю. Давай руку, приятель! Выпей со старым товарищем.

Шкипер Арблестер, длиннолицый, немолодой, обветренный непогодами человек, с ножом, привязанным к тесемке, надетой на шею, своей походкой и манерой держаться похожий на моряков всех времен и народов, удивленно и недоверчиво отшатнулся от Лоулесса. Но упоминание о наследстве и, главное, то пьяное добродушие, которое с таким искусством изобразил Лоулесс, скоро победили его недоверчивость, и он пожал руку бродяги.

– Я тебя не помню, – сказал он. – Но что за важность! Я и мой матрос Том – мы всегда готовы выпить, кум... Том, – сказал он, обращаясь к своему спутнику, – вот мой кум. Я не помню, как его зовут, но это не важно. Он превосходный моряк. Пойдем выпьем с его приятелем.

Лоулесс повел их, и скоро они сидели в кабачке; кабачок этот, построенный недавно, стоял в стороне от других кабаков, и поэтому народу в нем было немного. Это был просторный сарай, в котором стояло несколько шкафов и несколько голых скамеек; доски, положенные на пустые бочонки, заменяли столы. Посреди кабачка пылал костер, раздуваемый множеством сквозняков; в нем горели обломки кораблей, наполняя все помещение густым дымом.

– Вот она, услада моряка, – сказал Лоулесс. – Хорошо посидеть у славного огонька и выпить добрую чарочку, когда на дворе непогода и ветер гуляет по крыше! Пью за «Добрую Надежду»! Желаю ей легкого плавания!

– Да, – сказал шкипер Арблестер, – в такую погоду на берегу куда лучше, чем в море. А как по-твоему, матрос Том?.. Кум, ты говоришь складно, хотя мне все не удается припомнить, как тебя зовут. Но что за важность – ты говоришь очень складно. Легкого плавания «Доброй Надежде»! Аминь!

– Друг Дикон, – продолжал Лоулесс, обращаясь к своему начальнику, – у тебя, кажется, какие-то важные дела? Так ступай, не стесняйся. А я посижу в этой славной компании с двумя старыми моряками. Когда ты вернешься, эти храбрые ребята все еще будут сидеть здесь и пить со мной чарку за чаркой. Мы ведь не береговые крысы, мы старые, тертые морские волки.

– Хорошо сказано! – подхватил шкипер. – Ступай, мальчик. А твоего приятеля и моего доброго кума мы задержим здесь до рассвета, клянусь святой Марией! Я так долго пробыл в море, что все кости мои пропитались солью, и теперь, сколько бы я ни выпил, хоть целый колодец, мне все мало.

Провожаемый такими напутствиями, Дик встал, попрощался и торопливо пошел сквозь непогоду к «Козлу и волынке». Оттуда он послал сообщить лорду Фоксгэму, что вечером в их распоряжении будет прочный корабль. Затем, захватив с собой двух разбойников, кое-что смысливших в морском деле, он отправился в гавань на песчаную косу.

Лодка с «Доброй Надежды» стояла среди множества других шлюпок, но они узнали ее без труда, так как она была самая маленькая и самая хрупкая из всех. Когда Дик с двумя своими спутниками сел в эту жалкую скорлупу и отчалил от берега, волны и ветер обрушились на них с такой силой, что, казалось, вот-вот они пойдут на дно.

Как мы уже говорили, «Добрая Надежда» стояла на якоре далеко от берега, и волны там были еще больше. Ближайшие корабли находились от нее на расстоянии нескольких кабельтовых; но и на них не было ни одного человека; вдобавок внезапно повалил густой снег, и стало так темно, что никто при всем желании не мог бы заметить Дика и его товарищей. Стремительно вскарабкались они на палубу, оставив привязанную к корме лодку плясать на волнах. Так была захвачена «Добрая Надежда».

Это было славное, прочное судно, закрытое палубой на носу и посередине и открытое на корме. Одномачтовое, оно по роду своей оснастки было чем-то средним между фелюгой и люггером. По-видимому, дела шкипера Арблестера шли превосходно, так как бочонки с французским вином заполняли весь трюм. А в маленькой каюте, кроме образа девы Марии, свидетельствовавшего о набожности капитана, находились запертые сундуки, которые говорили о его богатстве и запасливости.

Собака, единственная обитательница корабля, яростно лая, хватала похитителей за пятки; но ее заперли в каюту, предоставив ей возможность предаваться там справедливому гневу, сколько она захочет. Они зажгли фонарь и подняли его на ванты, чтобы корабль был виден с берега; потом открыли один из бочонков и выпили по чаше превосходного вина за удачу своего предприятия. Затем один из разбойников приготовил лук и стрелы на случай нападения, а другой спустился в шлюпку.

– Карауль хорошенько, Джек, – сказал молодой командир, тоже собираясь сесть в шлюпку. – Я вполне на тебя полагаюсь.

– Пока корабль стоит здесь, все будет в порядке, – ответил Джек. – Но чуть только мы выйдем в море... Видите, как он задрожал! Несчастный корабль услышал мои слова, и сердце его забилось в дубовых ребрах. Посмотрите, мастер Дик, как стало темно!

Действительно, стало так темно, что Дик удивился. Огромные волны одна за другой катились из мрака; летя то вверх, то вниз, «Добрая Надежда» переползала с волны на волну. На палубу падал снег, морская пена заливала ее; снасти угрюмо скрипели под ветром.

– Зловещая погода, – сказал Дик. – Но не беда! Это только шквал, а шквалы всегда скоро кончаются.

Однако, по правде сказать, его очень тревожили и черные, мрачные тучи, разбросанные тут и там по небу, и завыванье ветра. Спустившись в шлюпку и отчалив от «Доброй Надежды», он перекрестился, моля бога заступиться за всех, кто пускается в плавание сегодня ночью.

На песчаной косе собралось уже около дюжины разбойников. Им дали шлюпку и приказали немедленно отправиться на корабль.

Дик пошел по берегу и скоро увидел лорда Фоксгэма, который спешил ему навстречу; лицо лорда было закрыто капюшоном; убогий бурый плащ скрывал от посторонних взоров его сияющие латы.

– Молодой Шелтон, – сказал он, – неужели вы действительно хотите выйти в море?

– Милорд, – ответил Ричард, – дом сторожат всадники; подойти к нему с суши, не подняв тревоги, невозможно; легче проскакать верхом на ветре, чем незаметно подкрасться к этому дому с суши. Отправясь морем, мы, конечно, можем утонуть; но зато, если мы не утонем, мы увезем девушку.

– Ведите меня, – сказал лорд Фоксгэм. – Я последую за вами, чтобы потом не пришлось стыдиться своей трусости; но, признаться, я предпочел бы лежать сейчас у себя дома в постели.

– Зайдемте сюда, – сказал Дик. – Я покажу вам человека, который поведет наш корабль.

И он повел лорда в тот кабак, где назначил свидание своим подчиненным. Некоторые из разбойников слонялись снаружи возле дверей; другие вошли уже внутрь и столпились вокруг Лоулесса и моряков. У обоих моряков были мокрые лица и мутные глаза – они давно перешли границы умеренности. Когда Ричард, сопровождаемый лордом Фоксгэмом, появился в кабаке, они вместе с Лоулессом пели древнюю заунывную морскую песню, и ураган подпевал им.

Молодой предводитель окинул взором кабак. В огонь только что подбросили дров, и черный дым валил так густо, что углы просторной комнаты потонули во мраке. И все же он сразу убедился, что разбойников здесь гораздо больше, чем случайных посетителей. Успокоенный, Дик подошел к столу и занял свое прежнее место на скамье.

– Эй, – крикнул шкипер пьяным голосом, – кто ты такой?

– Мне нужно поговорить с вами на улице, капитан Арблестер, – сказал Дик. – А разговор будет вот о чем.

И он показал ему золотую монету, которая ярко блеснула при свете костра.

Глаза моряка вспыхнули, хотя он все еще не узнавал нашего героя.

– Ладно, мальчик, – сказал он, – я пойду с тобой... Кум, я сейчас вернусь. Пей на здоровье, кум!

И, держа Дика за руку, чтобы не упасть, он двинулся к дверям.

Едва он перешагнул через порог, десять сильных рук схватили его и связали; две минуты спустя, связанный, с затычкой во рту, он уже лежал на сеновале, засыпанный сеном по горло. Рядом с ним бросили матроса Тома; им предоставили возможность до самого утра размышлять о своей печальной участи.

Скрываться больше было незачем, и лорд Фоксгэм условным сигналом вызвал своих воинов; они завладели множеством лодок и целой флотилией двинулись к фонарю, сиявшему на корабле. Не успели они взобраться на палубу, как с берега донесся яростный крик моряков, обнаруживших пропажу своих лодок.

Но ни воротить свои лодки, ни отомстить за них моряки не могли. Из сорока воинов, собравшихся на украденном корабле, восемь человек бывали прежде в море и сразу превратились в матросов. С их помощью поставили паруса, подняли якорь, Лоулесс, нетвердо держась на ногах и все еще напевая какую-то морскую балладу, взялся за руль. И «Добрая Надежда» сквозь ночную тьму двинулась из бухты в открытое море, навстречу огромным валам.

Дик стоял возле штормовых снастей. Непроглядную тьму ночи прорезали только свет огней «Доброй Надежды» и отдельные мерцающие огоньки домиков в Шорби, уплывающие вдаль; да когда «Добрая Надежда» проваливалась между волнами, видны были гребни белой пены, но они быстро исчезали за кормой.

Многие громко молились, многих тошнило, и, забравшись в трюм, они разлеглись там среди всякой клади. Одно пьяное хвастовство Лоулесса, не говоря уже об отчаянной качке, могло заставить любого смельчака усомниться в благополучном исходе плавания.

Однако Лоулесс, руководимый каким-то чутьем, по громадным волнам провел судно мимо длинной песчаной отмели и благополучно привел его к каменному молу; здесь «Добрую Надежду» привязали; скрытая мраком, она качалась и скрипела.

Глава V

«Добрая надежда»

(продолжение)

Мол находился совсем недалеко от дома, в котором жила Джоанна; оставалось только переправить людей на берег, ворваться в дом и похитить пленницу. «Добрая Надежда» уже сослужила свою службу; она доставила их во вражеский тыл. Они считали, что она им больше не понадобится, так как отступать они собирались в лес, где милорд Фоксгэм расставил свои подкрепления.

Однако высадить людей на берег оказалось нелегко: многих тошнило, и все замерзли; от корабельной тесноты и суматохи дисциплина расшаталась; от качки и темноты они пали духом. На мол выскочили все разом. Милорду пришлось сдерживать своих людей, угрожая им обнаженным мечом. Конечно, это не обошлось без шума, а шум был сейчас вреднее всего.

Когда порядок был кое-как восстановлен, Дик с кучкой самых отборных воинов двинулся вперед. Впереди, на берегу, было еще темнее, чем в море, где белела пена; мрак, висевший над сушей, казался плотным, твердым; вой ветра заглушал все звуки.

Но не успел Дик дойти до конца мола, как ветер внезапно стих; в наступившей тишине он услышал топот коней и лязг оружия. Дик остановил своих спутников и один спрыгнул на береговой песок; пройдя несколько шагов, он убедился, что впереди движутся кони и люди. Отчаяние охватило его. Если враги действительно подстерегали их, если воины сэра Дэниэла окружили тот конец мола, который упирается в берег, ему и лорду Фоксгэму будет очень трудно защищаться, так как позади у них только море и все их воины сбиты в кучу на узком молу. Он дал условный сигнал – осторожно свистнул.

К сожалению, этот сигнал вызвал последствия, которых он вовсе не желал. Из ночной тьмы вылетел град наудачу пущенных стрел. Воины на молу стояли так тесно, что некоторые стрелы попали в цель; раздались крики испуга и боли. Лорд Фоксгэм был ранен и упал. Хоксли тотчас же отнес его на корабль. И в последующей стычке воины лорда Фоксгэма сражались вяло, без всякого руководства. И это привело к беде.

Дик с горстью своих храбрецов в течение целой минуты удерживал тот конец мола, который упирался в берег. С обеих сторон было ранено по два, по три человека; сталь звенела о сталь. Сначала ни той, ни другой стороне не удавалось добиться успеха; но скоро счастье окончательно изменило сторонникам Дика.

Кто-то крикнул, что все погибло. Воины, давно уже павшие духом, охотно этому поверили; крик был подхвачен. Затем раздался другой крик:

– На борт, ребята, если вам жизнь дорога!

И наконец кто-то с подлинным вдохновением труса крикнул то, что кричат при всех поражениях:

– Нас предали!

И сразу же вся толпа, мечась и толкаясь, кинулась назад по молу, открыв врагу тыл и громко вопя от страха.

Один трус уже отталкивал корму корабля, но другой все еще держал корабль за нос. Беглецы, крича, кидались на борт, но многие, не допрыгнув, обрывались и падали в море. Многих убили на молу. Многих в толкотне задавили насмерть свои же товарищи. Но вот наконец нос «Доброй Надежды» отделился от мола, и всюду поспевающий Лоулесс, которому во время свалки удалось с помощью кинжала и недюжинной физической силы отстоять свое место у руля, поставил корабль по курсу и направил его в бушующее море. Кровь стекала с палубы, заваленной мертвыми и ранеными.

Лоулесс вложил кинжал в ножны и сказал своему ближайшему соседу:

– Я, кум, пометил своей печатью многих из этих трусливых псов.

Прыгая на корабль, чтобы спасти свою жизнь, беглецы даже не заметили тех ударов кинжалом, которыми Лоулесс, стараясь удержать свое место у руля, награждал встречных. Но тут они не то вспомнили про эти удары, не то просто расслышали слова, неосторожно произнесенные их рулевым.

Охваченные паникой войска медленно приходят в себя, люди, запятнавшие себя трусостью, обычно как бы для того, чтобы забыть о своем позоре, начинают бунтовать. Так случилось и теперь. Те самые храбрецы, которые побросали свое оружие и которых за ноги втащили на палубу «Доброй Надежды», теперь громко бранили своих предводителей и непременно хотели кого-нибудь наказать. И вся их злоба обрушилась на Лоулесса. Чтобы не налететь на камни, старый бродяга направил нос «Доброй Надежды» в сторону открытого моря.

– Глядите! – заорал один из недовольных. – Он ведет нас в море!

– Верно! – крикнул другой. – Это измена!

Все завопили хором, что их предали, и, отчаянно ругаясь, потребовали, чтобы Лоулесс вел их прямо к берегу. Лоулесс, стиснув зубы, продолжал вести «Добрую Надежду» по громадным волнам в открытое море. Он все чаще был немного пьян, а во хмелю он становился надменным; он презирал их бессмысленный испуг и не отвечал на позорные угрозы. Недовольные собрались возле мачты; там они петушились и для храбрости подзадоривали друг друга. Было ясно, что вот-вот они совершат какую-нибудь гнусность. Дик уже сам собирался подняться наверх, чтобы навести порядок, но один разбойник, кое-что смысливший в морском деле, опередил его.

– Ребята, – начал он, – у вас деревянные головы. Чтобы вернуться в город, нам нужно сначала выйти в открытое море. И вот старый Лоулесс...

Договорить он не успел; кто-то ударил его в зубы, и он рухнул на палубу; трусы топтали его ногами и кололи кинжалами, пока он не скончался. Тут уже Лоулесс не выдержал; гнев его прорвался.

– Ведите корабль сами! – проревел он. И, не заботясь о последствиях, оставил руль. В это мгновение «Добрая Надежда» дрожала на гребне огромной волны. С ужасающей быстротой слетела она в провал между волнами. Новая волна поднялась над ней, как громадная черная стена; вздрогнув от могучего удара, «Добрая Надежда» врезалась носом в жидкую гору. Зеленая вода окатила весь корабль с носа до кормы; люди на палубе по колено погрузились в воду; брызги взлетели выше мачт. Пройдя сквозь волну, «Добрая Надежда» вынырнула, жалобно скрипя и дрожа всем телом, словно раненый зверь.

Шестеро или семеро недовольных были смыты за борт; остальные, чуть только к ним вернулась способность говорить, стали призывать на помощь всех святых и умолять Лоулесса снова взяться за руль.

Лоулесса не пришлось просить дважды. Увидев ужасные последствия своего справедливого гнева, он отрезвел окончательно. Он лучше всех понимал, что «Добрая Надежда» чуть было не погибла, и неуверенность, с которой она повиновалась рулю, убеждала его, что опасность еще не вполне миновала.

Волна сбила Дика с ног и едва не утопила его. Он с трудом поднялся и, шатаясь, по колено в воде, побрел на корму к старому рулевому.

– Лоулесс, – сказал он, – ты один можешь спасти нас. Ты смелый, упорный человек и действительно умеешь управлять кораблями. Я приставлю к тебе трех воинов, на которых можно положиться, и прикажу им охранять тебя.

– Незачем, мой мастер, незачем, – ответил рулевой, пристально вглядываясь в темноту. – С каждым мгновением мы все дальше уходим от этих песчаных отмелей, и с каждым мгновением море будет все сильнее обрушиваться на нас. Скоро все эти плаксы повалятся с ног, ибо, мой мастер, дурной человек никогда не бывает хорошим моряком. Почему – не знаю, тут какая-то тайна, но это так. Только честные и смелые люди могут вынести такую качку.

– Это просто поговорка моряков, Лоулесс, и в ней не больше смысла, чем в свисте ветра, – сказал Дик и рассмеялся. – Но как наши дела? Верно ли мы идем? Доберемся ли мы до гавани?

– Мастер Шелтон, – ответил Лоулесс, – я был монахом и благодарю за это свою судьбу. Был воином, был вором, был моряком. Много сменил я одежд, и умереть мне хотелось бы в монашеской рясе, а не в просмоленной куртке моряка. А почему? По двум очень важным причинам: во-первых, я не хочу умереть внезапно, без покаяния, а во-вторых, мне страшна эта соленая лужа у меня под ногами! – И Лоулесс топнул ногой. – Но, – продолжал он, – если сегодня ночью я не умру смертью моряка, я поставлю высокую свечу пречистой деве.

– Неужели наше дело так плохо? – спросил Дик.

– Очень плохо, – ответил бродяга. – Разве вы не чувствуете, как медленно и тяжело движется «Добрая Надежда» по волнам? Разве вы не слышите, как в трюме плещется вода? «Добрая Надежда» и теперь уже почти не слушается руля. А вот увидите, что будет с ней, когда воды в трюме станет больше: она либо пойдет на дно, как камень, либо разобьется о береговые скалы.

– Ты говоришь бесстрашно, – сказал Дик. – Разве ты не боишься?

– Мастер, – ответил Лоулесс, – на моей душе много грехов: я беглый монах, я вор, я совершил множество преступлений. С таким грузом опасно умирать. И все-таки, мастер Шелтон, как это ни удивительно, я не теряю надежды. И если мне суждено утонуть, я утону с ясным взором, и рука моя перед смертью не дрогнет.

Дик ничего не ответил, но мужество старого бродяги глубоко потрясло его. Опасаясь, как бы Лоулесс опять не подвергся насилию, он отправился разыскивать троих воинов, на которых можно положиться. На палубе, беспрестанно поливаемой водой, почти никого не было. От воды и от жестокого зимнего ветра люди укрылись в трюме среди бочонков с вином; трюм озаряли два качающихся фонаря.

Горстка разбойников и воинов щедро угощала друг друга гасконским вином Арблестера. Но «Добрая Надежда» продолжала мчаться по волнам, поднимая то нос, то корму, то взлетая в воздух, то опускаясь в белую пену, и с каждой минутой пирующих становилось все меньше. Одни перевязывали свои раны, а другие – таких было большинство – лежали на полу, в воде, замученные морской болезнью, и стонали.

Гриншив, Кьюкоу и молодой парень из отряда лорда Фоксгэма, на ум и храбрость которого Дик уже давно обратил внимание, были еще способны понимать приказания и повиноваться. Дик назначил их телохранителями рулевого. В последний раз взглянув на черное небо и черное море, он спустился в каюту, куда слуги лорда Фоксгэма отнесли своего господина.

Глава VI

«Добрая надежда»

(окончание)

Стоны раненого барона смешивались с воем корабельной собаки. Грустила ли несчастная собака по своим друзьям, разлученным с нею, или чуяла, что кораблю грозит опасность, но вой ее, звучавший, как сигнал бедствия, был так громок, что даже грохот волн и свист ветра не могли заглушить его. Суеверным людям этот вой казался погребальным плачем по «Доброй Надежде».

Лорд Фоксгэм лежал на койке, на меховой своей мантии. Перед образом богоматери горела лампадка, и при тусклом ее свете Дик увидел, как бледно лицо раненого и как глубоко ввалились его глаза.

– Я тяжело ранен, – сказал лорд. – Подойдите ко мне поближе, молодой Шелтон. Пусть будет возле меня хоть один человек благородного происхождения, ибо я всю жизнь прожил в богатстве и в роскоши, и мне так грустно сознавать, что я ранен в жалкой потасовке и умираю на грязном, холодном корабле, в море, среди воров и холопов.

– Милорд, – сказал Дик, – я молю святых исцелить вашу рану и помочь вам благополучно добраться до берега.

– Благополучно добраться до берега? – переспросил лорд. – Разве вы не уверены в том, что мы доберемся благополучно?

– Корабль движется с трудом, море свирепо и бурно, – ответил мальчик. – И человек, стоящий у руля, сказал мне, что только в случае необыкновенной удачи мы доберемся до берега живыми.

– А! – угрюмо воскликнул барон. – Вот при каких ужасных муках моей душе придется расставаться с телом! Сэр, молите бога даровать вам трудную жизнь, – тогда вам легче будет умирать. Жизнь баловала меня, а умереть мне суждено среди мук и несчастий! Однако перед смертью мне еще предстоит совершить одно дело, не терпящее отлагательства. Нет ли у нас на корабле священника?

– Нет, – ответил Дик.

– Так займемся моими земными делами, – сказал лорд Фоксгэм. – Надеюсь, после моей смерти вы будете столь же верным моим другом, сколь учтивым врагом вы были при моей жизни. Я умираю в тяжелую годину для меня, для Англии и для всех тех, кто следовал за мной. Моими воинами командует Хэмли – тот самый, который был вашим соперником. Они условились собраться в длинном зале Холивуда. Вот этот перстень с моей руки будет служить доказательством, что вы действительно выполняете мои поручения. Кроме того, я напишу Хэмли несколько слов и попрошу его уступить вам девушку. Но будете ли вы мне повиноваться, этого я не знаю.

– А что вы собираетесь мне приказать, милорд? – спросил Дик.

– Приказать?.. – повторил барон и нерешительно взглянул на Дика. – Скажите, вы сторонник Ланкастера или Йорка? – спросил он наконец.

– Мне стыдно признаться, – ответил Дик, – но я и сам не знаю. Впрочем, я служу у Эллиса Дэкуорта, а Эллис Дэкуорт стоит за Йоркский дом. Выходит, что и я сторонник Йоркского дома.

– Это хорошо, – сказал лорд, – это превосходно! Если бы вы оказались сторонником Ланкастеров, я не знал бы, что мне делать. Но раз вы стоите за Йорк, так слушайте меня. Я прибыл в Шорби, чтобы наблюдать за собравшимися здесь лордами, пока мой благородный молодой господин, Ричард Глостерский,[14] собирает силы, готовясь напасть на них и рассеять. Я добыл сведения о численности вражеской армии, о расстановке заградительных отрядов, о расположении неприятельских войск; эти сведения я должен передать у креста святой Невесты возле леса. Явиться на это свидание мне не удастся, и я обращаюсь к вам с просьбой: окажите мне любезность, явитесь туда вместо меня. И пусть ни радость, ни боль, ни буря, ни рана, ни чума не задержат вас! Будьте у назначенного места в назначенное время, ибо от этого зависит благо Англии.

– Даю вам твердое обещание исполнить вашу волю, – сказал Дик. – Я сделаю все, что будет в моих силах.

– Мне нравится ваш ответ, – сказал раненый. – Герцог даст вам новые приказания, и, если вы исполните их разумно и охотно, ваше будущее обеспечено. Пододвиньте ко мне лампаду, я хочу написать письмо.

Он написал два письма. На одном он сделал надпись:

«Высокочтимому моему родичу, сэру Джону Хэмли»; на другом не надписал ничего.

– Это письмо герцогу, – сказал он. – Пароль «Англия и Эдуард», а отзыв – «Англия и Йорк».

– А что будет с Джоанной, милорд? – спросил Дик.

– Джоанну добывайте сами, как умеете, – ответил барон. – В обоих этих письмах я пишу, что хочу выдать ее за вас, но добывать ее вам придется самому, мой мальчик. Я, как вы видите, пытался добыть ее, но заплатил за это жизнью. Большего не мог бы сделать ни один человек.

Раненый быстро слабел. Дик, спрятав на груди драгоценные письма, пожелал ему бодрости и вышел из каюты.

Начинался рассвет, холодный и пасмурный. Временами налетали снежные шквалы. Недалеко от «Доброй Надежды» тянулся скалистый берег, изрезанный песчаными бухтами, а вдали поднимались вершины тэнстоллских холмов, поросшие лесом. Ветер немного поутих, море тоже слегка успокоилось, но корабль сидел глубоко в воде и с трудом поднимался на волнах.

Лоулесс по-прежнему стоял у руля. Все обитатели судна столпились на палубе и с побледневшими лицами разглядывали негостеприимный берег.

– Мы доберемся до берега? – спросил Дик.

– Да, – сказал Лоулесс, – если прежде не попадем на дно.

При этих словах корабль с таким трудом вскарабкался на волну и вода в трюме заклокотала так громко, что Дик невольно схватил рулевого за руку.

– Клянусь небом, – воскликнул Дик, когда нос «Доброй Надежды» вынырнул из пены, – я уж думал, мы тонем! Сердце мое чуть не лопнуло.

На шкафуте Гриншив и Хоксли вместе с наиболее храбрыми воинами из обоих отрядов разбирали палубу и строили из ее досок плот.

Дик присоединился к ним и весь ушел в работу, чтобы хоть на минуту забыть об опасности. Но даже за работой позабыть об опасности было невозможно. Всякая волна, обрушивавшаяся на несчастный корабль, заставляла сердце сжиматься от ужаса и напоминала о близости смерти.

Внезапно, оторвавшись от работы, он увидел, что они находятся возле какого-то мыса. Подмытый морем утес, вокруг которого клокотала белая пена тяжелых волн, почти навис над палубой. За утесом, на вершине песчаной дюны, как бы увенчивая ее, стоял дом.

Внутри бухты волны бесновались еще неистовее. Они подняли «Добрую Надежду» на свои пенистые спины, понесли ее, нисколько не считаясь с рулевым, вышвырнули на песчаную отмель и, вздымаясь до половины мачты, стали швырять из стороны в сторону. Потом один из громадных валов поднял ее и отнес еще дальше, и, наконец, третий вал, перенеся ее через самые опасные буруны, опустил на мель возле берега.

– Ребята, – крикнул Лоулесс, – святые спасли нас! Начинается отлив. Сядем в кружок и выпьем по чарке вина. Через полчаса мы доберемся до берега, как по мосту.

Пробили бочонок. Потерпевшие крушение расселись, стараясь, насколько возможно, укрыться от снега и брызг, и пустили чарку вкруговую; вино согрело их и приободрило.

Дик тем временем вернулся к лорду Фоксгэму, который ничего не знал и лежал в смертельном страхе. Вода в его каюте доходила до колен, лампадка разбилась и потухла, оставив его в темноте.

– Милорд, – сказал молодой Шелтон, – не бойтесь, святые оберегают нас. Волны выбросили нас на отмель, и, как только прилив немного спадет, мы пешком доберемся до берега.

Прошел почти час, прежде чем море отступило от «Доброй Надежды», и людям удалось наконец пуститься в путь к берегу, смутно видневшемуся сквозь дымку падавшего снега. На прибрежном холме лежал небольшой отряд вооруженных людей, подозрительно следивших за движениями бредущих к берегу воинов.

– Им следовало бы подойти к нам и оказать нам помощь, – заметил Дик.

– Раз они к нам не идут, мы пойдем к ним сами, – сказал Хоксли. – Чем скорее мы доберемся до славного огня и сухой постели, тем лучше для моего несчастного лорда.

Но люди на холме внезапно вскочили, и град стрел полетел на потерпевших крушение.

– Назад! Назад! – крикнул лорд. – Ради бога, будьте осторожны! Не отвечайте им!

– Мы не можем драться! – воскликнул Гриншив, вытаскивая стрелу из своей кожаной куртки. – Мы промокли, мы устали, как собаки, мы промерзли до костей. Но, ради любви к старой Англии, объясните мне, зачем они с такой яростью обстреливают своих земляков, попавших в беду?

– Они приняли нас за французских пиратов, – ответил лорд Фоксгэм. – В эти беспокойные, подлые времена мы не можем охранять даже наши собственные берега, берега нашей Англии. Наши старые враги, которых еще не так давно мы побеждали на море и на суше, приезжают сюда, когда им вздумается, и грабят, и убивают, и жгут. Несчастная родина! Вот до какого позора мы дожили!

Люди на холме внимательно следили, как пришельцы поднимались на берег и как уходили в глубь страны между песчаными дюнами. Целую милю шли они за ними следом, готовые в любую минуту дать новый залп по усталым, измученным беглецам. Только когда Дику удалось наконец вывести своих спутников на большую дорогу и построить их в военном порядке, бдительные охранители английских берегов исчезли за падающим снегом. Они исполнили все, чего желали; они уберегли свои собственные дома и фермы, свои собственные семьи и свой скот, и их нисколько не беспокоила мысль, что французы разнесут огонь и кровь по другим деревням и селам английского королевства.

Часть IV

Ряженые

Глава I

Логово

Дик вышел на большую дорогу недалеко от Холивуда, милях в девяти-десяти от Шорби-на-Тилле; убедившись, что их больше не преследуют, оба отряда разделились. Слуги лорда Фоксгэма понесли своего раненого господина в большое аббатство, где было безопасно и спокойно; когда они исчезли за густой завесой падающего снега, у Дика осталась дюжина бродяг – все, что уцелело от его добровольческого отряда.

Многие из них были ранены; все до одного были взбешены неудачами и выпавшими на их долю трудностями; слишком голодные и слишком озябшие, они не решались открыто бунтовать и только ворчали да угрюмо поглядывали на своих главарей. Дик роздал им все, что было у него в кошельке, ничего не оставив себе, и поблагодарил за храбрость, хотя по правде говоря, гораздо охотнее выбранил бы их за трусость. Несколько смягчив этим впечатление от длительных неудач, он отправил их группами и поодиночке в Шорби, в «Козла и волынку».

Под влиянием всего виденного на борту «Доброй Надежды» он оставил при себе только Лоулесса. Снег падал не переставая и все застилал вокруг, точно слепящее облако; ветер постепенно стихал и наконец исчез совсем; весь мир казался обернутым в белую пелену и погруженным в молчание. Среди снежных сугробов легко было сбиться с пути и завязнуть. И Лоулесс, шагая впереди, вытягивал шею, как охотничья собака, идущая по следу, изучал каждое дерево, внимательно вглядывался в тропинку, словно вел корабль по бурному морю.

Пройдя лесом около мили, они подошли к роще корявых высоких дубов, возле которой скрещивалось несколько дорог. Это место нетрудно было узнать даже в такую погоду. И Лоулесс был, видимо, рад, что нашел его.

– А теперь, мастер Ричард, – сказал он, – если ваша гордость не помешает вам стать гостем человека, который не родился джентльменом и которого даже нельзя назвать хорошим христианином, я могу предложить вам кубок вина и добрый огонь, чтобы обогреть свои косточки.

– Веди, Уилл, – ответил Дик. – Кубок вина и добрый огонь! Ради этого я согласен идти куда угодно!

Лоулесс, раздвигая оголенные ветви, решительно зашагал вперед и скоро дошел до пещеры, на четверть засыпанной снегом. Над входом в пещеру рос громадный бук с обнаженными корнями. И старый бродяга, раздвинув кусты, исчез под землей.

Когда-то могучий ураган почти выдернул громадный бук из земли вместе с большим куском дерна; под этим буком старый Лоулесс и выкопал себе лесное убежище. Корни служили ему стропилами, кровлей был дерн, стенами и полом была мать-сырая земля. В одном углу находился очаг, почерневший от огня, в другом стоял большой дубовый ящик, крепко окованный железом; только по этим предметам и можно было догадаться, что здесь человеческое жилище, а не звериная нора.

Несмотря на то что вход в пещеру и пол ее были засыпаны снегом, в ней оказалось гораздо теплее, чем снаружи; а когда Лоулесс высек искру и сухие сучья засверкали и затрещали в очаге, стало уютно, как дома.

Со вздохом полнейшего удовлетворения Лоулесс протянул свои широкие руки к огню и вдохнул в себя запах дыма.

– Вот, – сказал он, – кроличья нора старого Лоулесса. Молю небо, чтобы собаки не пронюхали ее! Много я бродил по свету с тех пор, когда впервые удрал из аббатства, утащив золотую цепь и молитвенник, которые продал за четыре марки. Став паломником и пытаясь спасти свою душу, я побывал в Англии, во Франции, в Бургундии и в Испании; побывал и на море, а море – никому не родина. Но настоящее мое место, мастер Шелтон, только здесь. Здесь моя родина – вот эта нора в земле! Идет ли дождь, ветрено ли, апрель ли, когда поют птицы и цветы падают на мою постель, или зима, когда я сижу наедине с добрым кумом-огнем и малиновка щебечет в лесу, – здесь и моя церковь, и мой рынок, и моя жена, и мое дитя. Сюда я возвращаюсь, и здесь, молю святых, я хотел бы умереть.

– Ты прав. Здесь теплый уголок, – ответил Дик, – и приятный, и хорошо скрытый.

– Да, он скрыт хорошо, и это самое главное, – подхватил Лоулесс, – ибо сердце мое разбилось бы, если бы его нашли. Вот здесь... – сказал он, роя крепкими пальцами песчаный пол, – здесь мой винный погреб, и вы сейчас получите флягу превосходной крепкой браги.

И действительно, покопав немного, он вытащил большую кожаную бутыль, на три четверти наполненную крепким, душистым элем. Выпив друг за друга, они подбросили топлива в огонь, и пламя снова засверкало. Они легли и вытянули ноги, наслаждаясь блаженным теплом.

– Мастер Шелтон, – заметил бродяга, – за последнее время у вас были две неудачи. Похоже, что вы потеряете девушку, – правильно я говорю?

– Правильно, – ответил Дик, кивнув головой.

– А теперь, – продолжал Лоулесс, – послушайте старого дурака, который почти всюду побывал и почти все повидал. Слишком много вы исполняете чужих поручений, мастер Шелтон. Вы трудитесь ради Эллиса; но Эллис мечтает только о смерти сэра Дэниэла. Вы трудитесь ради лорда Фоксгэма... Впрочем, да хранят его святые, у него, без сомнения, хорошие намерения. Однако лучше всего трудиться ради себя самого, добрый Дик. Ступайте к своей девушке. Ухаживайте за ней, а то как бы она не забыла вас. Будьте наготове и, когда представится случай, вскакивайте вместе с ней в седло.

– Ах, Лоулесс, да ведь она же находится в доме сэра Дэниэла! – сказал Дик.

– Ну что ж, мы пойдем в дом сэра Дэниэла, – ответил бродяга.

Дик удивленно посмотрел на него.

– Нечего удивляться, – сказал Лоулесс. – Если вы мне не верите на слово, взгляните сюда.

И бродяга, сняв с шеи ключ, открыл дубовый сундук; порывшись, он вынул из него сначала монашескую рясу, потом веревочный пояс и наконец громадные четки, такие тяжелые, что ими можно было действовать, как оружием.

– Вот, – сказал он, – это для вас. Надевайте!

Когда Дик перерядился в монаха, Лоулесс достал краски и карандаш и с большим знанием дела стал изменять его лицо. Брови он сделал толще и длиннее; едва пробивавшиеся усики Дика он превратил в большие усы; несколькими линиями он изменил выражение глаз, и молодой монах стал казаться старше своих лет.

– Теперь я тоже переоденусь, – сказал Лоулесс, – и никто не отличит нас от настоящих монахов. Мы смело пойдем к сэру Дэниэлу, а там нас гостеприимно примут из любви к матери-церкви.

– Чем мне отплатить тебе, дорогой Лоулесс? – вскричал юноша.

– Э, брат, – ответил бродяга, – все, что я делаю, я делаю ради своего удовольствия. Не беспокойтесь обо мне. Клянусь небом, я о себе и сам позабочусь. Язык у меня длинный, голос – словно монастырский колокол, и, если мне что-нибудь нужно, я буду просить, мой сын. А если просьбы недостаточно, я возьму сам.

Старый плут скорчил забавную рожу. И хотя Дику было неприятно зависеть от благорасположения такой сомнительной личности, он не удержался и захохотал.

Лоулесс вернулся к сундуку, и вскоре узнать его было невозможно. Дик с удивлением заметил, что у себя под рясой он спрятал связку черных стрел.

– Зачем они тебе? – спросил Дик. – Для чего тебе стрелы, если ты не берешь лука?

– Немало придется разбить голов и поломать спин, прежде чем мы выйдем оттуда, куда идем! – весело ответил Лоулесс. – И если что случится, я хотел бы, чтобы наше братство поддержало свою честь. Черная стрела, мастер Дик, – печать нашего аббатства. Она указывает, кем прислан счет.

– У меня с собой важные бумаги, – сказал Дик. – Если их найдут, они погубят и меня и тех, кто дал их мне. Где их спрятать, Уилл?

– Э, – ответил Лоулесс, – я пойду в лес и просвищу три куплета из песни, а вы тем временем закопайте их где хотите и разровняйте над ними песок.

– Никогда! – крикнул Ричард. – Я доверяю тебе, приятель. Я был бы низким человеком, если бы не доверял тебе!

– Брат, ты дитя, – ответил старый бродяга, останавливаясь на пороге логовища и оборачиваясь к Дику. – Я добрый старый христианин, не предатель и не жалею своей крови ради друга, когда он в опасности. Но, глупый мальчик, я – вор по ремеслу, по рождению и по привычкам. Если бы моя бутылка была пуста и у меня пересохло во рту, я ограбил бы тебя, дорогой мальчик, и это так же верно, как то, что я люблю тебя, уважаю тебя и восхищаюсь тобой! Можно ли сказать яснее? Нет!

И, тяжело ступая, он пошел прочь через кустарник, прищелкивая своими крупными пальцами.

Дик, оставшись один, с удивлением подумал о противоречивом характере своего товарища. Он быстро вытащил свои бумаги, перечел их и закопал. Только одну он захватил с собой, потому что она никак не могла повредить его друзьям, а при случае послужила бы уликой против сэра Дэниэла. Это было собственноручное письмо тэнстоллского рыцаря к лорду Уэнслидэлу, посланное на следующий день после поражения при Райзингэме и найденное Диком во время его бегства на теле убитого гонца.

Дик затоптал тлеющие угли, вышел из логовища и присоединился к старому бродяге. Тот ждал его под оголенными дубами, осыпанный снегом. Они взглянули друг на друга и расхохотались – так забавно и неузнаваемо они изменились.

– Жаль, что сейчас не лето, – проворчал Лоулесс. – Летом я заглянул бы в лужу и увидел бы себя, как в зеркале. Многие воины сэра Дэниэла знают меня. Если нас разоблачат, то еще неизвестно, что сделают с вами. А уж я не успею и «Отче наш» прочитать, как буду плясать на веревке.

Они шли в Шорби; дорога тянулась то лесом, то полем. По сторонам стояли домики бедняков и маленькие фермы. Увидев один из таких домиков, Лоулесс внезапно остановился.

– Брат Мартин, – сказал он совершенно измененным, елейным, монашеским голосом, – давайте зайдем и попросим милостыню у этих бедных грешников, pax vobiscum![15] Э, – прибавил он своим обычным голосом, – вот этого-то я и боялся! Я уже разучился гнусавить по-монашески. Разрешите мне, добрый мастер Шелтон, немного поупражняться здесь, прежде чем я рискну своей жирной шеей, войдя в дом к сэру Дэниэлу. Видите, как полезно быть мастером на все руки! Не будь я моряком, вы непременно пошли бы ко дну на «Доброй Надежде»; не будь я вором, я не мог бы раскрасить вам лицо; не будь я монахом и не пой я громко в хоре, не ешь я обильно за столом, не умел бы я так перерядиться, и наши враги выследили и осрамили бы нас.

Он подошел к ферме, поднялся на носки и заглянул в окно.

– Ну, – крикнул он, – превосходно! Здесь мы можем испытать, годятся ли наши фальшивые лица, и в придачу сыграть веселую шутку с братом Кэппером.

С этими словами он открыл дверь и вошел в дом. Три разбойника из шайки «Черная стрела» сидели за столом и с жадностью ели. Кинжалы, воткнутые рядом с ними в стол, и мрачные, угрожающие взгляды, которые они бросали на обитателей дома, доказывали, что они силой присвоили себе обед, а не получили из милости. Они с негодованием взглянули на двух монахов, которые с разыгранным смирением вошли в кухню. И один из них – сам Джон Кэппер, который, по-видимому, был здесь вожаком, – грубо велел им немедленно убираться.

– Нищие нам не нужны! – крикнул он. Однако другой оказался мягче, хотя тоже, конечно, не узнал ни Дика, ни Лоулесса.

– Не гони их! – крикнул он. – Мы люди сильные и берем сами; а они слабы и просят; но, в конце концов, они спасутся, а мы погибнем... Не обращайте на него внимания, отец. Подходите, выпейте из моей чарки и благословите меня.

– Вы люди легкомысленные, нечестивые и плотские, – сказал монах. – Святые не позволяют мне пить с вами. Но из сострадания, которое я питаю к грешникам, я подарю вам одну священную вещь, и ради спасения вашей души я приказываю вам целовать и беречь ее.

Лоулесс грохотал и гремел, как подобает проповедующему монаху. Но при этих словах он вытащил из-под рясы черную стрелу, швырнул ее на стол перед тремя изумленными бродягами, повернулся, схватил Дика за руку, выскочил с ним из комнаты и исчез за пеленой падающего снега, прежде чем те успели вымолвить хоть слово или пошевелить пальцем.

– Итак, – сказал он, – мы испытали наши фальшивые лица, мастер Шелтон. Теперь, если хотите, я готов рискнуть собственной тушей.

– Отлично! – ответил Ричард. – Мне уже не терпится. Идем в Шорби!

Глава II

«В доме моего врага»

У сэра Дэниэла был в Шорби высокий, просторный оштукатуренный дом с резьбой на дубовых рамах и с покатой соломенной крышей. За домом находился сад, полный фруктовых деревьев, со множеством аллей и заросших зеленью беседок; сад этот тянулся до колокольни монастырской церкви.

В случае надобности дом мог вместить свиту и более важного лица, чем сэр Дэниэл; но и сейчас в нем было очень шумно. На дворе раздавался звон оружия и стук лошадиных подков; кухня гудела, как улей; в зале резвились шуты, пели менестрели, играли музыканты. Сэр Дэниэл расточительностью, веселостью и любезностью соперничал с лордом Шорби и затмевал лорда Райзингэма.

Гостей принимали радушно. А менестрелей, шутов, игроков в шахматы, продавцов реликвий, снадобий, духов и талисманов, вместе со всевозможными священниками, монахами, странниками, радушно усаживали за стол для слуг и укладывали спать на просторных чердаках или на голых досках в длинной столовой.

На следующий день после описанного нами крушения «Доброй Надежды» кладовые, кухни, конюшни и даже сараи, окружавшие двор с двух сторон, были набиты праздным людом. Тут находились и слуги сэра Дэниэла в сине-красных ливреях, и разные проходимцы, привлеченные в город алчностью, которых рыцарь принимал отчасти из политических соображений, отчасти потому, что принимать подобных людей в те времена было модно.

Все они были загнаны под крышу снегом, падавшим не переставая, морозом и приближением ночи. Вина, пива и денег было сколько угодно. Одни играли в карты, растянувшись на соломе в амбаре, другие еще с обеда были пьяны. Нам, пожалуй, показалось бы, что город только что подвергся разгрому; но в те времена во всех богатых и благородных домах на праздниках происходило то же самое.

Два монаха, старый и молодой, пришли поздно и теперь грелись у огня в углу сарая. Пестрая толпа окружала их – фокусники, скоморохи, солдаты. Вскоре старший из монахов вступил с ними в оживленный разговор, в котором было столько шуток и народной мудрости, что толпа вокруг быстро увеличилась.

Младший его спутник, в котором читатель уже узнал Дика Шелтона, сел сзади всех и постепенно отодвигался все дальше. Он слушал внимательно, но не открывал рта; по угрюмому выражению его лица видно было, что его мало занимали шутки товарища.

Наконец его взор, постоянно блуждавший по сторонам и следивший за всеми дверьми, неожиданно упал на маленькую процессию, вошедшую в главные ворота и наискось пересекавшую двор. Две дамы, закутанные в пышные меха, шли в сопровождении двух служанок и четырех сильных воинов. Через мгновение они вошли в дом и исчезли. Дик, проскользнув сквозь толпу гуляк, бросился по их горячим следам.

«Та, которая выше ростом, леди Брэкли, – подумал он. – А где леди Брэкли, там и Джоанна».

У дверей четыре воина остановились; дамы поднимались по лестнице из полированного дуба, охраняемые только двумя служанками. Дик шел за ними по пятам. Наступили сумерки, и в доме было уже почти совсем темно. На площадках лестницы сверкали факелы в железных оправах; у каждой двери длинного коридора, увешанного гобеленами, горела лампа. И если дверь была открыта, Дик видел стены, обитые тканями, и пол, усыпанный тростником, блестевшим при свете пылающих дров.

Так прошли они два этажа, и на каждой площадке та дама, которая была меньше ростом, оборачивалась и зорко вглядывалась в монаха. А он шел, опустив глаза, со скромностью, подобающей его званию. Он только однажды взглянул на нее и не знал, что привлек к себе ее внимание. Наконец на третьем этаже дамы расстались; младшая отправилась наверх одна, а старшая, в сопровождении служанок, пошла по коридору направо.

Дик спрятался за угол и, выставив голову, стал следить за тремя женщинами. Не оборачиваясь и не оглядываясь, они шли по коридору. «Все хорошо, – подумал Дик. – Только бы узнать, где комната леди Брэкли, и тогда я без труда разыщу госпожу Хэтч».

Чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул, слегка вскрикнул и обернулся, чтобы схватить нападающего.

Он был несколько смущен, когда обнаружил, что грубо схватил маленькую юную леди в мехах. Она тоже была перепугана и удивлена; она дрожала у него в руках.

– Сударыня, – сказал Дик, освобождая ее, – умоляю вас простить меня. Но у меня нет глаз на затылке, и, клянусь небом, я не знал, что вы девушка.

Девушка продолжала смотреть на него, но понемногу ужас у нее на лице сменился удивлением, а удивление – недоверчивостью. Дик, читавший у нее на лице все эти чувства, стал тревожиться за свою безопасность здесь, во враждебном ему доме.

– Прекрасная девушка, – сказал он с притворной непринужденностью, – позвольте мне поцеловать вашу руку в знак того, что вы забудете мою грубость, и я уйду.

– Вы какой-то странный монах, юный сэр, – смело и проницательно глядя ему в лицо, ответила девушка. – Теперь, когда первое мое удивление отчасти прошло, я вижу по каждому вашему слову, что вы вовсе не монах. Зачем вы здесь? Зачем вы так кощунственно наряжены? С миром вы пришли или с войной? И почему вы, словно вор, следите за леди Брэкли?

– Сударыня, – сказал Дик, – в одном я прошу вас быть совершенно уверенной: я не вор. И если даже я пришел сюда не с миром, – что до некоторой степени верно, – я не воюю с прекрасными девушками, а потому умоляю вас последовать моему примеру и отпустить меня. Ибо, прекрасная госпожа, если вам вздумается хоть один раз крикнуть, бедный джентльмен, стоящий перед вами, будет мертв. Я не хочу думать, что вы будете такой жестокой, – продолжал Дик и, нежно держа руку девушки обеими руками, с учтивым восхищением посмотрел на нее.

– Так вы шпион, сторонник Йорка? – спросила девушка.

– Сударыня, – ответил он, – я действительно сторонник Йорка и, в некотором роде, шпион. Но причина, которая привела меня в этот дом и которая безусловно возбудит сострадание и любопытство в вашем добром сердце, не имеет отношения ни к Йорку, ни к Ланкастеру. Я целиком отдаю свою жизнь в ваше распоряжение. Я – влюбленный, и мое имя...

Но тут юная леди внезапно зажала своей рукой рот Дику, поспешно посмотрела вверх, вниз, по сторонам и, увидев, что вблизи нет ни души, с силой потащила молодого человека вверх по лестнице.

– Шш! – сказала она. – Идемте! Разговаривать будем потом!

Несколько сбитый с толку, Дик позволил втащить себя по лестнице. Они быстро пробежали по коридору, и внезапно его втолкнули в комнату, освещенную, как и остальные, пылающим камином.

– А теперь, – сказала молодая леди, усадив его на стул, – сидите здесь и ожидайте моей высочайшей воли. Ваша жизнь и ваша смерть в моих руках, и я, не колеблясь, воспользуюсь своей властью. Берегитесь! Вы так жестоко схватили меня за руку, что будут синяки. Он говорит, будто он не знал, что я девушка! Если бы он знал, что я девушка, он, верно, взялся бы за ремень!

С этими словами она выскользнула из комнаты, оставив Дика с раскрытым от изумления ртом; ему казалось, что он спит и что ему снится сон.

– «Взялся бы за ремень»! – повторял он. – «Взялся бы за ремень»!

И воспоминание о том вечере в лесу возникло в его сознании, и он снова увидел трепетавшего Мэтчема, его молящие глаза.

Тут он вспомнил об опасностях, которые грозили ему теперь. Ему показалось, что в соседней комнате движется человек; потом где-то очень близко раздался вздох; послышался шорох платья и звук шагов. Он стоял, насторожившись, и глядел, как колеблются ковры на стенах; скрипнула дверь, портьеры раздвинулись, и, держа в руке лампу, вошла Джоанна Сэдли.

Она была наряжена в роскошные ткани глубоких, мягких тонов, как и подобало одеваться дамам в зимнее, снежное время. Волосы на голове у нее были собраны вместе и лежали, словно корона. Она, казавшаяся такой маленькой и неловкой в одежде Мэтчема, была теперь высокая, как молодая ива, и не шла, а словно плыла по полу.

Не вздрогнув, не затрепетав, она подняла лампу и взглянула на молодого монаха.

– Что вы здесь делаете, добрый брат? – спросила она. – Вы, без сомнения, не туда попали. Кого вам нужно? – И она поставила лампу на подставку.

– Джоанна... – сказал он, и голос изменил ему. – Джоанна, – снова начал он, – ты говорила, что любишь меня. И я, безумец, поверил этому!

– Дик! – воскликнула она. – Дик! – И, к удивлению Дика, прекрасная высокая молодая леди шагнула вперед, обвила его шею руками и осыпала его поцелуями. – О безумец! – воскликнула она. – О дорогой Дик! О, если бы ты мог видеть себя! Ой, что я наделала, Дик, – прибавила она, отстраняясь. – Я стерла с тебя краску. Но это можно поправить, Дик. А вот чего нельзя поправить, вот чего не избежать: моего замужества с лордом Шорби.

– Это уже решено? – спросил молодой человек.

– Завтра, перед полуднем, в монастырской церкви, Дик, – ответила она, – будет покончено и с Джоном Мэтчемом, и с Джоанной Сэдли. Если бы можно было помочь слезами, я выплакала бы себе глаза. Я молилась не переставая, но небо глухо к моим мольбам. Добрый Дик, дорогой Дик, так как ты не можешь меня увезти из этого дома до утра, мы должны поцеловаться и сказать друг другу прощай!

– Ну нет, – сказал Дик. – Только не я; я никогда не скажу этого слова. Положение наше кажется безнадежным, но пока мы живы, Джоанна, есть и надежда. Я хочу надеяться. О, клянусь небом и победой! Когда ты была для меня только именем, разве я не пошел за тобой, разве я не поднял добрых людей, разве я не поставил свою жизнь на карту? А теперь, когда я увидел тебя такой, какая ты есть – прекраснейшей, благороднейшей девушкой Англии, – ты думаешь, я поверну назад? Если бы здесь было глубокое море, я прошел бы по волнам. Если бы дорога кишела львами, я разбросал бы их, как мышей.

– О, – сухо сказала она, – ты поднимаешь слишком много шума из-за голубого шелкового платья!

– Нет, Джоанна, – возразил Дик, – не только из-за одного платья. Ведь тебя я уже видел ряженой. А теперь я сам ряженый. Скажи откровенно, я не смешон? Не правда ли, дурацкий наряд?

– Ах, Дик, он вполне к тебе подходит, – улыбаясь, ответила она.

– Вот видишь! – торжествующе сказал он. – Так было в лесу и с тобой, бедный Мэтчем. По правде сказать, у тебя был смешной вид! Зато теперь ты красавица!

Так они болтали без умолку, держа друг друга за руки, обмениваясь улыбками и влюбленными взглядами. И часы им казались минутами – так могли бы они провести всю ночь. Но внезапно послышался шорох, и они увидели маленькую леди. Она приложила палец к губам.

– О боже, – воскликнула она, – как вы шумите! Не можете ли вы быть посдержаннее? А теперь, Джоанна, моя прекрасная лесная девушка, что ты дашь своей кумушке за то, что она привела твоего милого?

Вместо ответа Джоанна подбежала к ней и пылко ее обняла.

– А вы, сэр, – продолжала юная леди, – что вы дадите мне?

– Сударыня, – сказал Дик, – я охотно заплатил бы вам той же монетой.

– Ну, подходите, – сказала леди, – вам это разрешается.

Но Дик, покраснев, как пион, поцеловал ей только руку.

– Чем вам не нравится мое лицо, прекрасный сэр? – спросила она, приседая до самого полу.

Потом, когда Дик наконец холодно обнял ее, она прибавила:

– Джоанна, твой милый очень неловок, когда ты смотришь на него. Уверяю тебя, он был гораздо проворнее при нашей первой встрече. Я вся в синяках, моя милая! Можешь мне больше никогда не верить, если это не так! А теперь, – продолжала она, – наговорились ли вы? Ибо я скоро должна удалить паладина.

Но оба влюбленных заявили, что они еще ничего не сказали друг другу, что ночь только началась и что так рано они не хотят расставаться.

– А ужин? – спросила юная леди. – Разве мы не должны спуститься к ужину?

– О да, конечно! – вскричала Джоанна. – Я забыла!

– Тогда спрячьте меня, – сказал Дик, – за ковер, в сундук, суньте куда хотите, лишь бы я был здесь, когда вы вернетесь! Помните, прекрасная леди, – прибавил он, – что мы в отчаянном положении и, быть может, с сегодняшней ночи до самой смерти никогда не увидим друг друга.

При этих словах юная леди смягчилась. И когда несколько позже колокол принялся сзывать к столу домочадцев сэра Дэниэла, Дика спрятали у стены, за ковром, он дышал через щель между коврами и мог даже видеть комнату.

Но недолго пробыл он в этом положении.

Тишина в верхнем этаже дома нарушалась лишь треском пламени и шипеньем сырых дров в камине; но сейчас до напряженного слуха Дика долетел звук чьих-то чрезвычайно осторожных шагов. Затем дверь открылась, и черномазый карлик, в одежде цветов лорда Шорби, просунул в комнату сперва голову, а потом свое искривленное тело. Он открыл рот, казалось, для того, чтобы лучше слышать; глаза его, очень блестящие, быстро и беспокойно бегали по сторонам. Он обошел комнату вокруг, постукивая по коврам, закрывавшим стены. Однако Дик каким-то чудом избегнул его внимания. Потом карлик заглянул под мебель и осмотрел лампу; и, наконец, видимо глубоко разочарованный, собирался уже выйти так же тихо, как и вошел, но вдруг упал на колени, поднял что-то с полу, рассмотрел и в восторге спрятал в сумку на поясе.

Сердце Дика упало, ибо то была кисть от его собственного пояса. Ему было ясно, что этот карлик-шпион, находивший злобное удовольствие в своей должности, не станет терять время, а отнесет ее своему хозяину, барону. У него было искушение отодвинуть ковер, напасть на негодяя и, рискуя жизнью, отобрать у него предательскую кисточку. Покуда он колебался, возникла новая тревога. На лестнице раздался грубый, надтреснутый от пьянства голос; и по коридору загремели неровные, тяжелые шаги.

– Зачем же вы живете в тени густых лесов? – пропел этот голос. – Зачем же вы живете? Эй, дураки, зачем же вы здесь живете? – прибавил он с пьяным хохотом.

И запел опять:

Вижу, в пиво ты влюблен,

Мой толстяк, игумен Джон.

Ты – за пиво, я – за снедь.

Кто же в церкви будет петь?

Лоулесс, увы, мертвецки пьяный, бродил по дому, отыскивая уголок, где бы проспаться после попойки. Дик пришел в ярость. Шпион сначала испугался, но сразу успокоился, поняв, что имеет дело с пьяным; с быстротой кошки он выскользнул из комнаты, и Ричард больше его не видел.

Что было делать? Без Лоулесса Дику не удастся освободить Джоанну. Но, с другой стороны, шпион, быть может, спрятался где-нибудь поблизости, и, в таком случае, если Дик заговорит с Лоулессом, последствия будут самые роковые.

Тем не менее Дик все же решился заговорить с Лоулессом. Выскользнув из-за ковра, он остановился в дверях и угрожающе поднял руку. Лоулесс, багровый, с налитыми кровью глазами, шатаясь, подходил все ближе. Наконец он смутно разглядел своего начальника и, невзирая на повелительные знаки Дика, громко приветствовал его по имени.

Дик набросился на пьяницу и стал его яростно трясти.

– Скотина! – прошипел он. – Скотина, а не человек! Дурак хуже изменника! Твое пьянство погубит нас!

Но Лоулесс только смеялся и, пошатываясь, старался похлопать молодого Шелтона по спине.

И вдруг тонкий слух Дика уловил быстрое шуршанье в коврах. Он бросился на звук. Через мгновение один из ковров был сорван со стены, и в складках барахтались Дик и шпион. Они катались, путались в ковре, хватая друг друга за горло, безмолвные в своей смертельной ярости. Но Дик был гораздо сильнее, и скоро шпион уже лежал, придавленный его коленом. Взмахнув длинным кинжалом, Дик убил его.

Глава III

Мертвый шпион

Лоулесс беспомощно следил за этой яростной короткой схваткой. Даже когда все было кончено и Дик, поднявшись на ноги, с напряженным вниманием прислушивался к отдаленному шуму в нижнем этаже дома, старый бродяга все еще качался на ногах, словно куст под ветром, и тупо смотрел в лицо мертвого шпиона.

– Хорошо, что нас никто не слышал, – сказал наконец Дик. – Хвала святым. Но что я теперь буду делать с этим несчастным шпионом? Хотя бы кисть мою вытащу из его сумки.

С этими словами Дик открыл сумку; он нашел в ней несколько монет, кисть от своего пояса, а также письмо, адресованное лорду Уэнслидэлу и запечатанное печатью лорда Шорби. Это имя напомнило Дику о многом; он сейчас же сломал сургуч и прочел письмо. Оно было коротко но, к радости Дика, неопровержимо доказывало, что лорд Шорби изменнически переписывался с Йоркским домом.

Молодой человек всегда носил при себе рог с чернилами и прочие письменные принадлежности; опустившись на колено рядом с телом мертвого шпиона, он написал на клочке бумаги следующие слова:

«Милорд Шорби, знаете ли вы, написавший письмо, почему умер ваш человек? Позвольте дать вам совет: не женитесь.

Джон Мщу-за-всех».

Он положил эту бумажку на грудь мертвеца. И Лоулесс, следивший за Диком уже с некоторыми проблесками сознания, внезапно вытащил из-под своей рясы черную стрелу и приколол ею бумагу к груди мертвеца. Увидев такое неуважение к мертвецу, молодой Шелтон испуганно вскрикнул; но старый бродяга только засмеялся.

– Я желаю поддержать честь своего ордена, – сказал он икая. – Моим веселым приятелям это будет лестно...

Закрыв глаза и открыв рот наподобие регента церковного хора, он загремел страшным голосом:

Вижу, в пиво ты влюблен...

– Молчи, болван! – крикнул Дик и с силой пихнул его к стене. – В тебе вина больше, чем разума, но постарайся понять меня! Именем Девы Марии заклинаю тебя, убирайся из этого дома! Если ты здесь останешься, ты доведешь до виселицы и себя и меня! Держись же на ногах! Поворачивайся, а не то, клянусь небом, я могу позабыть, что я и твой начальник и твой должник! Ступай!

Разум стал понемногу возвращаться к мнимому монаху, и, видя сверкающие глаза Дика, он начал мало-помалу понимать его.

– Клянусь небом, – вскричал Лоулесс, – если я не нужен, я могу уйти!

Шатаясь, он повернулся, прошел коридор и стал спускаться по лестнице, спотыкаясь и натыкаясь на стены.

Едва он скрылся из виду, Дик вернулся в свое убежище, твердо решив посмотреть, что будет дальше. Разум советовал ему уйти, но любовь и любопытство пересилили.

Медленно тянулось время для молодого человека, спрятанного за коврами. Огонь в камине потухал, лампа горела слабо и коптила. А между тем никто из обитателей верхнего этажа не возвращался. Только снизу, издалека, долетал слабый шум голосов, там ужинали. А за пеленой падающего снега лежал безмолвный город Шорби.

Но вот наконец на лестнице раздались голоса, загремели шаги. Гости сэра Дэниэла поднялись на площадку, двинулись по коридору, увидели сорванный со стены ковер и труп шпиона.

Одни бросились вперед, другие назад, и все громко закричали.

На их крики со всех сторон сбежались гости, воины, дамы, слуги – словом, все обитатели большого дома; и крики становились все громче. Затем толпа расступилась, и к мертвецу подошел сэр Дэниэл в сопровождении завтрашнего жениха, лорда Шорби.

– Милорд, – сказал сэр Дэниэл, – не говорил ли я вам об этой подлой «Черной стреле»? Вот вам черная стрела. Возьмите ее – пусть она вам докажет правдивость моих слов! Клянусь распятием, кум, она воткнута в грудь одного из ваших людей, если только этот человек не украл ваши цвета!

– Это был мой человек, – ответил лорд Шорби и попятился. – Хотел бы я иметь побольше таких людей! Он был проворен, как гончая, и скрытен, как крот.

– Правда, кум? – насмешливо спросил сэр Дэниэл. – А что он вынюхивал в моем бедном жилище? Ну, больше уже ему не придется нюхать.

– С вашего позволения, сэр Дэниэл, – сказал один из слуг, – к его груди приколота бумага, на которой что-то написано.

– Дайте мне бумагу и стрелу, – сказал рыцарь. Взяв стрелу в руки, он угрюмо и задумчиво рассматривал ее.

– Да, – сказал он, обращаясь к лорду Шорби, – вот ненависть, которая преследует меня по пятам. Эта черная палочка или другая, похожая на нее, когда-нибудь прикончит меня. Позвольте неученому рыцарю предостеречь вас, кум: если эти псы начнут вас преследовать, – бегите! Они прилипчивы, как заразная болезнь! Но давайте посмотрим, что они написали... Да, то самое, что я и думал, милорд. Вы отмечены, словно старый дуб лесничим; завтра или послезавтра на вас обрушится топор. А что вы написали в письме?

Лорд Шорби снял бумагу со стрелы, прочел ее и скомкал; подавив отвращение, он опустился на колени перед убитым и стал поспешно рыться в его сумке.

Потом поднялся с расстроенным лицом.

– Кум, – сказал он, – у меня действительно пропало очень важное письмо. Если бы я мог схватить того негодяя, который похитил это письмо, он немедленно украсил бы виселицу! Но прежде всего нужно загородить все выходы из дома. Клянусь святым Георгием, с меня хватит бед!

Вокруг дома и сада расставили часовых; на каждой площадке лестницы стоял часовой; целый отряд воинов дежурил у главного входа; другой отряд сидел вокруг костра в сарае. Воины лорда Шорби присоединились к воинам сэра Дэниэла. Людей и оружия было вполне достаточно и для защиты дома, и для того, чтобы поймать укрывшегося врага, если он еще здесь. А труп шпиона пронесли под падающим снегом через сад и положили в монастырской церкви.

И только тогда, когда все смолкло, обе девушки вытащили Ричарда Шелтона из его тайника и рассказали ему обо всем случившемся. Со своей стороны, он рассказал им о том, как шпион прокрался в комнату, как нашел кисть от его пояса и как шпион был убит.

Джоанна в изнеможении прислонилась к завешанной коврами стене.

– Пользы это нам не принесет, – сказала она. – Завтра утром меня обвенчают!

– Что? – вскричала ее подруга. – Ведь здесь наш паладин, который разгоняет львов, как мышей! У тебя, видно, мало веры в него!.. Ну, укротитель львов, утешьте нас. Дайте нам услышать отважный совет.

Дик смутился, когда ему дерзко кинули в лицо собственные хвастливые слова; он покраснел, но все же заговорил.

– Мы в трудном положении, – сказал он. – Однако если бы мне удалось выбраться из этого дома хотя бы на полчаса, все было бы отлично. Венчанье было бы предотвращено...

– А львы, – передразнила девушка, – разогнаны.

– Я сейчас не хвастаюсь и не шучу, – сказал Дик. – Я прошу помощи и совета. Если я не пройду мимо часовых и не выйду из этого дома, мне ничего не удастся сделать. Прошу вас, поймите меня правильно!

– Отчего ты говорила, что он неотесан, Джоанна? – спросила девушка. – Язык у него хорошо подвешен. Когда нужно, его речь находчива; когда нужно – нежна; когда нужно – отважна. Чего тебе еще?

– Моего друга Дика подменили, – с улыбкой вздохнула Джоанна, – это совершенно ясно. Когда я познакомилась с ним, он был грубоват. Но все это пустяки... Никто мне не поможет, и я стану леди Шорби.

– А все-таки, – сказал Дик, – я попытаюсь выйти из дома. На монаха мало обращают внимания, и если я нашел добрую волшебницу, которая привела меня наверх, я могу найти и такую, которая сведет меня вниз. Как звали этого шпиона?

– Раттер,[16] – сказала юная леди. – Вполне подходящее имя. Но что вы собираетесь делать, укротитель львов? Что вы задумали?

– Я попытаюсь пройти мимо часовых, – ответил Дик. – И если кто-нибудь остановит меня, я спокойно скажу, что я иду молиться за Раттера. В церкви уже, вероятно, молятся о его бедной душе.

– Выдумка несколько простовата, – сказала девушка, – но может сойти.

– Тут дело не в выдумке, а в смелости, – возразил молодой Шелтон. – В трудную минуту смелость важнее всего.

– Вы правы, – сказала она. – Хорошо, ступайте, и да хранит вас небо! Вы оставляете здесь несчастную девушку, которая любит вас, и другую девушку, являющуюся самым близким вашим другом. Помня о нас, будьте осторожны и не подвергайте себя опасности.

– Иди, Дик, – сказала Джоанна. – Уходя, ты подвергаешь себя не большей опасности, чем оставаясь здесь. Иди! Ты уносишь с собой мое сердце. Да хранят тебя святые!

Дик прошел мимо первого часового с таким уверенным видом, что тот только изумленно взглянул на него. Но на второй площадке воин преградил ему путь копьем, спросил, как зовут и зачем он идет.

– Pax vobiscum, – ответил Дик. – Я иду помолиться за душу бедного Раттера.

– Охотно верю, – ответил часовой, – но идти одному не разрешается.

Он перегнулся через дубовые перила и пронзительно свистнул.

– К вам идет человек! – крикнул он и позволил Дику пройти.

В конце лестницы стояла стража, ожидавшая Дика. И когда часовой еще раз повторил слова, начальник стражи приказал четырем воинам проводить его до церкви.

– Не дайте ему ускользнуть, молодцы, – сказал он. – Отведите его к сэру Оливеру, если вам жизнь дорога!

Открыли дверь. Двое воинов взяли Дика под руки, один шел впереди с факелом, а четвертый, держа наготове лук и стрелу, замыкал шествие. В таком порядке они проследовали через сад, сквозь плотную ночную тьму и падающий снег, и подошли к слабо освещенным окнам монастырской церкви.

У западного портала стоял пикет запорошенных снегом стрелков, которые прятались от ветра под аркой. Проводники Дика сказали им несколько слов, и только тогда они разрешили им войти в церковь.

Церковь была слабо освещена восковыми свечами, горевшими в алтаре, и несколькими лампами, висевшими на сводчатом потолке перед усыпальницами знатных семей. Посреди церкви, в гробу, лежал мертвый шпион с набожно сложенными руками. Под сводами раздавалось торопливое бормотание молящихся; на клиросе стояли коленопреклоненные фигуры в рясах, а на ступенях высокого алтаря священник в облачении служил обедню.

При виде новоприбывших один из одетых в рясу мужчин поднялся на ноги и, сойдя с клироса, спросил шедшего впереди воина, что привело их в церковь. Из уважения к службе и покойнику они разговаривали вполголоса; но эхо громадного пустого здания подхватывало их слова и глухо повторяло в боковых приделах.

– Монах! – сказал сэр Оливер (ибо это был он), выслушав донесение стрелка. – Брат мой, я не ожидал вашего прихода, – продолжал он, поворачиваясь к молодому Шелтону. – Кто вы? И по чьей просьбе вы присоединяете свои молитвы к нашим?

Дик, не снимая капюшона с лица, сделал сэру Оливеру знак отойти немного в сторону от стрелков. И как только тот отошел, Дик сказал:

– Я не надеюсь обмануть вас, сэр. Моя жизнь в ваших руках.

Сэр Оливер вздрогнул, его толстые щеки побледнели; он долго молчал.

– Ричард, – сказал он наконец, – я не знаю, что привело тебя сюда; наверно, что-нибудь дурное. Но во имя нашей прошлой дружбы я тебя не выдам. Ты просидишь всю ночь на скамье рядом со мной; ты просидишь со мной до тех пор, пока милорд Шорби не будет обвенчан. Если все вернутся домой невредимыми, ты уйдешь, куда захочешь. Но если ты пришел сюда ради крови, кровь эта падет на твою голову. Аминь!

Священник набожно перекрестился, повернулся и поклонился алтарю.

Он сказал несколько слов солдатам, взял Дика за руку, провел его на клирос и посадил рядом с собой на скамью. Молодой человек, приличия ради, сейчас же опустился на колени и, казалось, погрузился в молитву.

Но мысли его и глаза блуждали по сторонам. Он заметил, что трое воинов, вместо того чтобы вернуться домой, удобно уселись в боковом притворе; и он не сомневался, что они остались здесь по приказанию сэра Оливера. Итак, он попался. Эту ночь он проведет в церкви, среди мерцающих огоньков и призрачных теней, глядя на бледное лицо того, кого он убил, а утром он увидит, как его возлюбленную у него на глазах обвенчают с другим человеком.

Но, несмотря на грустные эти мысли, он овладел собой и терпеливо ждал.

Глава IV

В монастырской церкви

В монастырской церкви города Шорби служба шла, не прекращаясь, всю ночь, то под пение псалмов, то под звон колокола.

За шпиона Раттера усердно молились. Он лежал так, как его положили, – мертвые руки, скрещенные на груди, мертвые глаза, устремленные в потолок. А рядом, на скамье, юноша, убивший его, ожидал в сильнейшей тревоге наступления утра.

Только однажды в продолжение этих часов сэр Оливер обернулся к своему пленнику.

– Ричард, – прошептал он, – сын мой, если ты задумал сделать мне зло, я хочу уверить тебя, что ты замышляешь против невинного человека. Я сам признаю себя грешным перед лицом небес, но перед тобой я безгрешен.

– Отец мой, – так же тихо ответил Дик, – верьте мне, я ничего против вас не замышляю; однако я не могу забыть, как неловко вы оправдывались.

– Человек может совершить преступление неумышленно, – ответил священник. – Человек может быть ослеплен, может выполнять чужую волю, не ведая, что творит. Так было и со мной. Я заманил твоего отца в западню. Но я не ведал, что творил, и да будет мне свидетелем бог, который видит нас с тобой в этом священном месте.

– Весьма возможно, – ответил Дик. – Однако посмотрите, какую страшную паутину вы сплели: я одновременно и ваш пленник, и ваш судья. Вы одновременно и угрожаете мне смертью, и стараетесь умилостивить меня. Мне кажется, если бы вы всегда были честным человеком и добрым священником, вам не пришлось бы ни бояться меня, ни ненавидеть. А посему вернитесь к своим молитвам. Я повинуюсь вам, так как мне ничего другого не остается; но я не желаю обременять себя вашим обществом.

Священник опустил голову на руки, точно склоняясь под бременем беды, и вздохнул так тяжело, что даже пробудил сострадание в сердце юноши. Он больше не пел псалмов. Дик слышал лишь, как стучали четки в его руках и как он сквозь зубы бормотал молитвы.

Еще немного – и серый рассвет начал пробиваться сквозь расписные окна церкви; мерцающие огоньки свеч побледнели. Свет понемногу становился все ярче, и вдруг сквозь окна на юго-восточной стороне церкви прорвались розовые солнечные лучи и заиграли на стенах. Буря кончилась; снежные тучи ушли, и новый зимний день весело озарил покрытую снегом землю.

Церковнослужители засуетились; гроб отнесли в покойницкую, кровавые пятна на плитах очистили, чтобы они не оскверняли зловещим своим видом свадьбы лорда Шорби. Лица духовных особ, такие скорбные ночью, стали веселее, чтобы не испортить предстоящую радостную церемонию.

Возвещая приближение дня, в церкви появились набожные прихожане. Они молились перед алтарем и дожидались своей очереди исповедоваться.

Началась суета, во время которой нетрудно было обмануть бдительность часовых сэра Дэниэла, стоявших у дверей. Дик, устало глядевший по сторонам, внезапно встретился глазами с Уиллом Лоулессом, который по-прежнему был одет в монашескую рясу.

Бродяга сразу узнал своего начальника и украдкой подмигнул ему.

Дик вовсе не собирался прощать старому плуту несвоевременное пьянство, однако не хотел впутывать его в свою беду и дал ему понять как мог яснее, чтобы он убирался.

Лоулесс, казалось, понял его, так как сразу исчез за колонной. Дик облегченно вздохнул.

Каков же был его ужас, когда он почувствовал, что кто-то дергает его за рукав, и увидел старого разбойника, сидевшего позади него на следующей скамье и погруженного в молитвы.

Внезапно сэр Оливер встал со своего места и, проскользнув мимо скамеек, подошел к воинам, стоявшим в боковом приделе. Если так легко было возбудить подозрения священника, значит, беда уже произошла и Лоулесс такой же пленник, как и Дик.

– Не шевелись, – прошептал Дик. – Мы в отчаянном положении, и все из-за твоего свинства. Неужели, увидев меня здесь, где я не имею ни права, ни охоты находиться, ты – чтоб тебе издохнуть! – не мог почуять недоброе и убраться?

– Нет, – ответил Лоулесс, – я думал, вы получили вести от Эллиса и сидите здесь по его поручению.

– От Эллиса? – спросил Дик. – Разве Эллис вернулся?

– Конечно, – ответил бродяга. – Он вернулся прошлой ночью и жестоко отколотил меня за то, что я пьян. Итак, вы отомщены, мастер! Бешеный человек этот Эллис Дэкуорт! Он прискакал сюда из Кравена, чтобы расстроить эту свадьбу. А уж если он что задумал, то добьется своего!

– Ну, – хладнокровно сказал Дик, – я и ты, мой бедный брат, мы – конченые люди. Я сижу здесь в качестве заложника и должен отвечать головой за эту самую свадьбу, которую он собирается расстроить. Клянусь распятием, у меня прекрасный выбор – потерять возлюбленную или жизнь! Ладно, жребий брошен, пусть пропадает жизнь!

– Клянусь небом, – воскликнул Лоулесс, приподнимаясь, – я ухожу!

Но Дик положил руку ему на плечо.

– Друг Лоулесс, сиди смирно, – сказал он. – У тебя есть глаза, взгляни-ка вон туда в угол, за алтарь. Разве ты не видишь, что при малейшей твоей попытке подняться вон те вооруженные люди встанут и схватят тебя? Покорись, друг. Ты был храбр на корабле, когда думал, что утонешь в море; будь храбр и теперь, когда придется умирать на виселице.

– Мастер Дик, – задыхаясь, сказал Лоулесс, – уж очень неожиданно все это обрушилось на меня. Дайте мне минутку передохнуть, и, клянусь обедней, я буду таким же храбрецом, как вы.

– Я в твоей храбрости не сомневаюсь! – сказал Дик. – Если бы ты знал, как мне не хочется умирать, Лоулесс! Но раз слезами горю не поможешь, стоит ли плакать?

– Вы правы! – согласился Лоулесс. – Э, что тревожиться из-за смерти! Она все равно придет, мой мастер, рано или поздно! А смерть на виселице за справедливое дело – легкая смерть, говорят, хотя ни один повешенный еще не вернулся с того света, чтобы подтвердить это.

Кончив свою речь, смелый старый плут откинулся на спинку скамьи, скрестил руки и принялся поглядывать вокруг с самым наглым и беспечным видом.

– Сейчас надо вести себя смирно, – сказал Дик. – Мы ведь не знаем, что задумал Дэкуорт. Если дело обернется плохо, мы попытаемся удрать.

Умолкнув, они услышали отдаленные звуки веселой музыки, которая, приближаясь, становилась все громче и веселей. Колокола на колокольне гудели оглушительно. Церковь наполнялась людьми, которые стряхивали снег с ног, похлопывали руками и дули на окоченевшие пальцы. Западная дверь широко распахнулась, и за ней стала видна часть покрытой снегом, залитой солнцем улицы. Утренний холод ворвался в церковь. Все это свидетельствовало о том, что лорд Шорби хочет венчаться очень рано и что свадебная процессия приближается.

Воины лорда Шорби уже расчищали проход в среднем приделе, оттесняя народ копьями. Затем показались музыканты, приближавшиеся по мерзлому снегу. Флейтисты и трубачи побагровели от натуги, а барабанщики и цимбалисты колотили так, точно старались заглушить друг друга.

Подойдя к дверям храма, они остановились и построились в два ряда, отбивая такт ногами по снегу. Благородное свадебное шествие прошло между их рядами; все были наряжены так разнообразно и ярко, столько было выставлено напоказ шелка и бархата, мехов и атласа, вышивок и кружев, что шествие это сверкало на снегу, словно клумба на дорожке или расписное окно в стене.

Впереди шла невеста, печальная, бледная, как снег. Она опиралась на руку сэра Дэниэла; ее сопровождала подружка, маленькая леди, которая помогла Дику прошлой ночью. Следом за невестой шел в сверкающей одежде сам жених, приволакивая подагрическую ногу. Когда он ступил на порог храма и снял шляпу, стало видно, как порозовела от волнения его лысая голова.

И вот наступил час Эллиса Дэкуорта.

Дик сидел оглушенный, раздираемый противоречивыми чувствами, ухватившись за стоящую перед ним скамью. Вдруг он заметил движение в толпе. Люди подались назад, глядя вверх и возведя руки. Подняв голову, Дик увидел трех человек, которые, натянув луки, склонились с хоров. Полетели стрелы, и, прежде чем толпа успела вскрикнуть, неведомые стрелки, как птицы, вспорхнувшие со своих жердочек, исчезли.

В церкви все кричали и вопили; священнослужители в ужасе повскакали со своих мест; музыка смолкла; колокола звонили еще несколько мгновений, но слух о несчастье скоро долетел даже до колокольни, и звонари, раскачивавшиеся на веревках, тоже прекратили свою веселую работу.

Прямо посередине церкви лежал мертвый жених, пронзенный черной стрелой. Невеста упала в обморок. Сэр Дэниэл, возвышаясь над толпой, стоял пораженный и разгневанный; длинная стрела, трепеща, торчала из его левого предплечья; другая стрела задела его лоб, и по лицу струилась кровь.

Задолго до того, как начались поиски, виновники этого трагического происшествия прогремели по винтовой лестнице и удрали через заднюю дверь.

Но Дик и Лоулесс все еще оставались заложниками. Правда, они вскочили при первой тревоге и отважно пытались пробиться к дверям. Но им помешали тесно сдвинутые скамейки, их затолкали испуганные священники и певчие. Удрать им не удалось, и они мужественно возвратились на свои места.

Внезапно сэр Оливер, бледный от ужаса, поднялся на ноги и, указывая рукой на Дика, подозвал сэра Дэниэла.

– Вот Ричард Шелтон! – крикнул он. – О, горький час! Он виновен в пролитой крови! Хватайте его! Прикажите его схватить! Ради спасения нас всех, хватайте его и крепко свяжите! Он поклялся нас погубить!

Сэр Дэниэл был ослеплен гневом, был ослеплен кровью, струившейся по его лицу.

– Где? – проревел он. – Тащите его сюда! Клянусь крестом Холивуда, он раскается в своем преступлении!

Толпа расступилась, и стрелки хлынули на клирос. Дика грубо схватили, стащили со скамьи и поволокли за плечи по ступеням алтаря. Лоулесс сидел тихо, как мышь.

Сэр Дэниэл, отирая кровь с глаз и мигая, смотрел на своего пленника.

– А, – сказал он, – попался, изменник и наглец! Клянусь самыми страшными клятвами, за каждую каплю крови, которая сейчас течет мне в глаза, ты заплатишь стоном. Ведите его прочь! – продолжал он. – Здесь ему не место! Тащите его в мой дом! Я измучу пыткой каждый вершок его тела!

Но Дик, оттолкнув стражников, возвысил голос.

– Я в храме! – воскликнул он. – Здесь храм! Сюда, отцы мои! Меня хотят вытащить из храма...

– Из храма, который ты осквернил убийством, мальчик, – заметил великолепно одетый рослый человек.

– Где доказательства? – вскричал Дик. – Меня обвиняют в преступлении и не приводят ни одного доказательства. Да, я домогался руки этой девушки! И она – беру на себя смелость заявить об этом – благосклонно относилась к моим домогательствам. Ну и что ж? Любить девушку – не преступление; добиваться ее любви – тоже не преступление. Ни в чем больше я не виновен.

Дик так отважно заявил о своей невиновности, что кругом раздался одобрительный шепот. Однако немало было и обвинителей, громко рассказывавших, как нашли его прошлой ночью в доме сэра Дэниэла, кощунственно переодетого монахом. Среди этой суматохи сэр Оливер внезапно указал на Лоулесса как на сообщника. Его тоже стащили со скамейки и усадили рядом с Диком. Страсти с обеих сторон разгорелись, и пока одни тащили пленников то туда, то сюда, чтобы помочь им убежать, другие ругали их и колотили кулаками. У Дика шумело в ушах, кружилась голова, точно он попал в бешеный речной водоворот. Но рослому человеку, который заговорил с Диком, удалось громкими приказаниями добиться тишины и восстановить порядок.

– Обыщите их, – сказал он, – нет ли у них оружия. Тогда мы узнаем об их намерениях.

У Дика не нашли никакого оружия, кроме кинжала, и это говорило в его пользу, пока кто-то услужливо не вытащил этот кинжал из ножен; и все увидели, что на нем кровь Раттера. Приверженцы сэра Дэниэла заорали, но рослый человек повелительным жестом и властным взглядом заставь их замолчать. Однако, когда дошла очередь до Лоулесса, под его рубашкой нашли пук стрел, таких же, как те, которыми был убит злополучный жених.

– Ну, что вы теперь скажете? – сурово спросил Дика рослый человек.

– Сэр, – ответил Дик, – я нахожусь под защитой храма. Но по вашей осанке, сэр, я вижу, что вы человек важный и могущественный; на вашем лице я читаю знаки справедливости и благочестия. Вам я охотно сдаюсь в плен, не воспользовавшись защитой этого священного места. Убейте меня своею благородной рукой здесь на месте, но только не отдавайте во власть этого человека, которого я открыто обвиняю в убийстве моего родного отца и в незаконном присвоении моих поместий и доходов! Вы своими ушами услышали, как он угрожал мне пытками еще тогда, когда я не был признан виновным. Вы поступите неблагородно, если выдадите меня моему заклятому врагу и старому притеснителю. Судите меня по закону, и если я действительно окажусь виновным, предайте меня милосердной казни.

– Милорд, – крикнул сэр Дэниэл, – зачем вы слушаете этого волка! Окровавленный кинжал уличает его во лжи.

– Ваша горячность, добрый рыцарь, – ответил высокий незнакомец, – свидетельствует против вас.

И вдруг невеста, которая только что пришла в себя, вырвалась из рук тех, кто держал ее, и бросилась на колени перед рослым человеком.

– Милорд Райзингэм, – вскричала она, – выслушайте меня во имя справедливости! Меня насильно заточил здесь этот человек, похитив от родных. С тех пор я не видела ни жалости, ни утешения, никто не поддержал меня, кроме Ричарда Шелтона, которого теперь обвиняют и хотят погубить. Милорд, он был вчера ночью в доме сэра Дэниэла, он пришел туда из-за меня; он пришел, услышав мои молитвы, и не замышлял зла. Пока сэр Дэниэл был добр к нему, он честно бился вместе с ним против «Черной стрелы»; но когда гнусный опекун стал покушаться на его жизнь и он убежал ночью, спасая душу, из кровавого дома своего опекуна, куда было ему деваться, ему – беспомощному, ограбленному? И если он попал в дурное общество, кого следует винить: юношу, с которым поступили несправедливо, или опекуна, который нарушил долг?

Маленькая леди упала на колени рядом с Джоанной.

– А я, мой добрый лорд и дядя, – сказала она, – я могу засвидетельствовать перед лицом всех, что эта девушка говорит правду! Я, недостойная, сама провела молодого человека в дом.

Граф Райзингэм слушал их, не говоря ни слова, и, когда они умолкли, он еще долго молчал. Потом он подал Джоанне руку, чтобы помочь ей подняться; впрочем, надо заметить, он не оказал подобной любезности той, которая называла себя его племянницей.

– Сэр Дэниэл, – сказал он, – это в высшей степени запутанное дело; с вашего позволения, я возьму его на себя, чтобы расследовать и проверить. Итак, будьте довольны: ваше дело в надежных руках, его решат по справедливости. А сейчас идите немедленно домой и перевяжите свои раны. Сегодня холодно, и я не хотел бы, чтобы вы простудились.

Он сделал знак рукой; усердные слуги, следившие за каждым его движением, передали этот знак дальше. Мгновенно снаружи резко завыла фанфара; через открытый портал стрелки и воины, одетые в цвета лорда Райзингэма, вошли в церковь, взяли Дика и, сомкнув ряды вокруг пленника, увели его и Лоулесса.

Джоанна протянула обе руки к Дику и крикнула: «Прощай!» А подружка невесты, нимало не смущенная явным неудовольствием дяди, послала ему поцелуй со словами: «Мужайтесь, укротитель львов!» И толпа впервые рассмеялась.

Глава V

Граф Райзингэм

Несмотря на то что граф Райзингэм был самым важным вельможей в Шорби, он скромно обитал в доме одного джентльмена на окраине города. Лишь воины у дверей и гонцы, то приезжавшие, то уезжавшие, свидетельствовали, что этот дом служил временным местопребыванием знатного лорда.

Дом был тесен, и поэтому Дика заперли вместе с Лоулессом.

– Вы хорошо говорили, мастер Ричард! – сказал бродяга. – Замечательно хорошо говорили, и я от души благодарю вас. Здесь мы в отличных руках: нас будут судить справедливо и, вернее всего, сегодня вечером благопристойно повесят вместе на одном дереве.

– Ты прав, мой бедный друг, – ответил Дик.

– У нас есть еще одна надежда, – сказал Лоулесс. – Такой человек, как Эллис Дэкуор, – один на десять тысяч. Он очень любит вас и ради вас самих и ради вашего отца. Зная, что вы ни в чем не виновны, он перевернет небо и землю, чтобы выручить вас.

– Не думаю, – сказал Дик. – Что он может сделать? У него только горсточка людей! Увы, если бы эта свадьба была назначена на завтра... да, завтра... встреча перед полуднем... мне оказали бы помощь, и все пошло бы иначе... А сейчас ничем не поможешь.

– Ладно, – сказал Лоулесс, – вы будете отстаивать свою невиновность, а я – вашу. Это нисколько не поможет нам, но если меня повесят, так, во всяком случае, не за то, что я дал мало клятв.

Дик задумался, а старый бродяга свернулся в углу, надвинул свой монашеский капюшон на лицо и лег спать. Вскоре он громко захрапел; долгая жизнь, полная приключений и тяжелых лишений, притупила в нем чувство страха.

День уже подходил к концу, когда дверь открылась, и Дика повели вверх по лестнице в теплую комнату, где граф Райзингэм в раздумье сидел у огня.

Когда пленник вошел, он поднял голову.

– Сэр, – сказал он, – я знал вашего отца. Ваш отец был благородный человек, и это заставляет меня отнестись к вам снисходительно. Но не могу скрыть, что тяжелые обвинения тяготеют над вами. Вы водитесь с убийцами и разбойниками; есть совершенно очевидные доказательства, что вы воевали против короля; вас подозревают в разбойничьем захвате судна; вас нашли спрятанным и переодетым в доме вашего врага; в тот же вечер был убит человек...

– Если позволите, милорд, – прервал Дик, – я хочу сразу признаться в том, в чем виноват. Я убил Раттера, а в доказательство, – сказал он, роясь за пазухой, – вот письмо, которое я вынул из его сумки.

Лорд Райзингэм взял письмо и дважды прочел его.

– А вы читали? – спросил он.

– Да, я прочел, – ответил Дик.

– Вы за Йорк или за Ланкастер? – спросил граф.

– Милорд, мне совсем недавно задали этот самый вопрос, и я не знал, как на него ответить, – сказал Дик. – Но, ответив однажды, я отвечу так же и во второй раз. Милорд, я за Йорк.

Граф одобрительно кивнул.

– Честный ответ, – сказал он. – Но тогда зачем вы передаете это письмо мне?

– А разве не все партии борются против изменников, милорд? – вскричал Дик.

– Хотел бы я, чтобы было так, как вы говорите, – ответил граф. – Я одобряю ваши слова. В вас больше юношеского задора, чем преступности. И если бы сэр Дэниэл не был могущественным сторонником нашей партии, я защищал бы вас. Я навел справки и получил доказательства, что с вами жестоко поступили, и это вас извиняет. Но, сэр, я прежде всего вождь партии королевы; и хотя я по натуре, как мне кажется, справедливый человек и даже склонный к излишнему милосердию, сейчас я должен действовать в интересах партии, чтобы удержать у нас сэра Дэниэла.

– Милорд, – ответил Дик, – не сочтите меня дерзким и позвольте мне предостеречь вас. Неужели вы рассчитываете на верность сэра Дэниэла? По-моему, он слишком часто переходил из партии в партию.

– Ну, так и полагается поступать в Англии. Чего же вы хотите? – спросил граф. – Но вы несправедливы к тэнстоллскому рыцарю. Он верен нам, ланкастерцам, в той степени, в какой верность вообще свойственна теперешнему неверному поколению. Он не изменил даже во время наших недавних неудач.

– Если вы пожелаете, – сказал Дик, – взглянуть на это письмо, вы несколько перемените свое мнение о нем.

И он протянул графу письмо сэра Дэниэла к лорду Уэнслидэлу.

Лицо графа мгновенно изменилось; он стал грозным, как разъяренный лев, и рука его невольно схватилась за кинжал.

– Вы это тоже читали? – спросил он.

– Читал, – сказал Дик. – Как видите, он предлагает лорду Уэнслидэлу ваше собственное поместье.

– Да, вы правы: мое собственное поместье! – ответил граф. – Я ваш должник за это письмо. Оно указало мне лисью нору. Приказывайте же мне, мастер Шелтон! Я не замедлю отблагодарить вас – и, йоркист вы или ланкастерец, честный ли человек или вор, – я начну с того, что возвращу вам свободу. Идите, во имя пресвятой девы! Но не сетуйте на меня за то, что я задержу и повешу вашего приятеля Лоулесса. Преступление совершено публично, и наказание тоже должно быть публичным.

– Милорд, вот первая моя просьба к вам: пощадите и его, – сказал Дик.

– Это старый негодяй, вор и бродяга, мастер Шелтон! – сказал граф. – Его уже давно ждет виселица. Если его не повесят завтра, он будет повешен днем позже. Так отчего же не повесить его завтра?

– Милорд, он пришел сюда из любви ко мне, – ответил Дик, – и я был бы жесток и неблагодарен, если бы не вступился за него.

– Мастер Шелтон, вы надоедливы! – строго заметил граф. – Надоедливость – ненадежный путь для преуспевания на этом свете. Но для того чтобы отделаться от вашей назойливости, я еще раз угожу вам. Уходите вместе, но идите осторожно и поскорей выбирайтесь из Шорби. Ибо этот сэр Дэниэл – да накажут его святые! – алчет вашей крови.

– Милорд, я пока выражаю вам свою благодарность словами, но надеюсь в самом ближайшем времени хотя бы частично оплатить вам услугой, – ответил Дик и вышел из комнаты.

Глава VI

СНова Арблестер

Уже наступил вечер, когда Дик и Лоулесс задним ходом потихоньку улизнули из дома, где стоял лорд Райзингэм со своим гарнизоном.

Они спрятались за садовой стеной, чтобы обсудить, как им быть дальше. Опасность была чрезвычайно велика. Если кто-нибудь из слуг сэра Дэниэла увидит их и поднимет тревогу, сбегутся люди, и они будут убиты.

Однако для них было одинаково опасно оставаться в Шорби или попытаться уйти открытым полем, ибо там они могли наткнуться на стражу.

Недалеко от стены сада, на прогалине, они увидели ветряную мельницу и рядом с ней огромный хлебный амбар.

– А не пролежать ли нам здесь до наступления ночи? – сказал Дик.

Так как Лоулесс не мог предложить ничего лучшего, они бросились к амбару и спрятались в соломе. Дневной свет скоро угас, и луна озарила серебряным сиянием мерзлый снег. Теперь наконец можно незаметно добраться до «Козла и волынки» и снять эти рясы, которые служат уликой. Из благоразумия они пошли кругом, через окраины, минуя рыночную площадь, где их могли узнать и убить.

Путь их был длинен. Он шел в стороне от зданий, по берегу, теперь безмолвному и темному, и в конце концов привел их к гавани. При ясном лунном свете они видели, что многие корабли подняли якоря и, воспользовавшись спокойным морем, ушли. И береговые таверны, ярко освещенные, несмотря на то что закон запрещал зажигать по ночам огни, пустовали; не гремели в них хоровые песни моряков.

Высоко подобрав полы своих длинных ряс, Дик и Лоулесс поспешно, почти бегом, двигались по глубокому снегу, пробираясь сквозь лабиринты обломков, выброшенных морем на берег. Они уже почти миновали гавань, как вдруг дверь одной таверны внезапно распахнулась, оттуда хлынул ослепительный поток света и ярко озарил их.

Они сразу остановились и сделали вид, что увлечены разговором.

Один за другим из таверны вышли три человека и закрыли за собой дверь. Все трое пошатывались – видимо, они пьянствовали весь день. Озаренные луной, качающиеся, они, казалось, не знали, что им делать дальше. Самый высокий из них говорил громко и уныло.

– Семь бочек самого лучшего гасконского, – говорил он, – лучшее судно Дортмутского порта, вызолоченное изображение святой девы, тринадцать фунтов добрых золотых монет...

– У меня тоже большие потери, – прервал его другой. – Я тоже потерял немало, кум Арблестер. В день святого Мартина у меня украли пять шиллингов и кожаную сумку, которая стоила девять пенсов.

При этих словах сердце Дика сжалось. До сих пор он, пожалуй, ни разу не подумал о бедном шкипере, который разорился, лишившись «Доброй Надежды»; в те времена дворяне беспечно относились к имуществу людей из низших сословий. Но эта внезапная встреча напомнила Дику, как беззаконно он завладел судном и как печально окончилось его предприятие. И оба – Дик и Лоулесс – отвернулись, чтобы Арблестер не узнал их.

Каким-то чудом корабельный пес с «Доброй Надежды» спасся и вернулся в Шорби. Он теперь следовал за Арблестером. Понюхав воздух и насторожив уши, он внезапно бросился вперед, неистово лая на двух мнимых монахов.

Его хозяин, пошатываясь, пошел за ним.

– Эй, приятели! – крикнул он. – Нет ли у вас пенни для бедного старого моряка, дочиста разоренного пиратами? Я еще в четверг мог бы напоить вас обоих; а сегодня суббота, и я выпрашиваю на кружку пива! Спросите моего матроса Тома, если вы не верите мне! Семь бочек превосходного гасконского вина, мой собственный корабль, доставшийся мне по наследству от отца, изображение святой девы из полированного дерева с позолотой и тринадцать фунтов золотом и серебром. Э, что вы скажете? Вот как обокрали человека, который воевал с французами! Да, я дрался с французами. Я на море перерезал французских глоток больше, чем любой другой дортмутский моряк. Дайте мне пенни!

Дик и Лоулесс не решались ответить ему, так как он узнал бы их по голосам. И они стояли беспомощные, словно корабли на якоре, и не знали, как поступить.

– Ты что, немой, мальчик? – спросил шкипер. – Друзья, – икая, продолжал он, – они немы. Я не терплю такой невежливости. Вежливый человек, даже если он немой, отвечает, когда с ним говорят.

Между тем матрос Том, мужчина очень сильный, казалось, что-то заподозрил. Он был трезвее капитана. Внезапно он вышел вперед, грубо схватил Лоулесса за плечи и, ругаясь, спросил его, почему он держит язык на привязи. В ответ на это бродяга, считая, что все потеряно, ловким приемом повалил его на песок. Крикнув Дику, чтобы он следовал за ним, Лоулесс со всех ног помчался по берегу, лавируя между обломками.

Все это произошло в одно мгновение. Не успел Дик броситься бежать, как Арблестер вцепился в него. Том ползком подобрался к нему и держал его за ногу, а третий моряк размахивал кортиком над его головой.

Не страх мучил молодого Шелтона: его мучила досада, что, избегнув сэра Дэниэла, убедив в своей невиновности лорда Райзингэма, он попал в руки старого пьяного моряка. Досаднее всего было то, что он и сам чувствовал себя виновным, что чувствовал себя должником этого человека, чей корабль он украл и погубил, и поздно проснувшаяся совесть громко говорила ему об этом.

– Тащите его в таверну, я хочу разглядеть его лицо, – сказал Арблестер.

– Ладно, ладно, – ответил Том. – Только мы сперва разгрузим его сумку, чтобы другие молодцы не потребовали своей доли.

Однако они не нашли ни одного пенни, хотя обыскали Дика с головы до ног; не нашли ничего, кроме перстня с печатью лорда Фоксгэма. Они сорвали этот перстень с его пальца.

– Поверните его к лунному свету, – сказал шкипер, и, взяв Дика за подбородок, он больно вздернул кверху его голову.

– Святая дева! – вскричал он. – Это пират!

– Ну! – воскликнул Том.

– Клянусь непорочной девой Бордосской, он самый! – повторил Арблестер. – Ну, морской вор, ты у меня в руках! – кричал он. – Где мой корабль? Где мое вино? Нет, на этот раз не уйдешь! Том, дай-ка мне сюда веревку. Я свяжу этому морскому вору руки и ноги, я свяжу его, как жареного индюка, а потом буду бить! О, как я буду его бить!

Продолжая говорить, он, со свойственной морякам ловкостью, обвивал Дика веревкой, яростно затягивал ее, завязывал тугие узлы.

Наконец молодой человек превратился в тюк, беспомощный и неподвижный, как труп. Шкипер, держа его на вытянутой руке, громко захохотал. Потом дал ему оглушительную затрещину в ухо; затем начал медленно поворачивать его и неистово колотить. Гнев, как буря, поднялся в груди Дика; гнев душил его; он думал, что умирает. Но когда моряк, утомленный своей жестокой забавой, бросил его на песок и отвернулся, чтобы посоветоваться с приятелями, Дик мгновенно овладел собой. Это была минутная передышка; прежде чем они снова начнут мучить его, он, быть может, найдет способ вывернуться из этого унизительного и рокового приключения.

Пока его победители спорили о том, как поступить с ним, он собрался с духом и твердым голосом заговорил.

– Господа, – начал он, – вы что, совсем с ума сошли? Небо дает вам в руки случай чудовищно разбогатеть. Вы тридцать раз поедете за море, а второго такого случая не найдете. А вы, клянусь небом, что вы сделали? Избили меня! Да так поступает рассерженный ребенок! Но ведь вы не дети, вы опытные, пропахшие смолой моряки, которым не страшны ни огонь, ни вода, которые любят золото, любят мясо. Нет, вы поступили безрассудно!

– Знаю, – сказал Том. – Теперь, когда ты связан, ты будешь дурачить нас!

– Дурачить вас! – повторил Дик. – Ну, если вы дураки, дурачить вас нетрудно! Но если вы люди умные, – а вы мне кажетесь людьми умными, – вы сами поймете, в чем ваша выгода. Когда я захватил ваш корабль, нас было много, мы были хорошо одеты и вооружены. А ну, сообразите, кто может собрать такой отряд? Только тот, бесспорно, у кого много золота. И если, будучи богатым, он все еще продолжает поиски, не останавливаясь перед трудностями, то подумайте-ка хорошенько; не спрятано ли где-нибудь сокровище?

– О чем он говорит? – спросил один из моряков.

– Так вот, если вы потеряли старое судно и несколько кружек кислого, как уксус, вина, – продолжал Дик, – забудьте о них, потому что все это дрянь. И лучше поскорее присоединяйтесь к предприятию, которое через двенадцать часов или обогатит вас, или погубит. Только поднимите меня. Пойдем куда-нибудь и потолкуем за кружкой, потому что мне больно, я озяб и мой рот набит снегом.

– Он старается одурачить нас! – презрительно сказал Том.

– Одурачить! Одурачить! – крикнул третий. – Хотел бы я посмотреть на человека, который мог бы меня одурачить! Когда я вижу дом с колокольней, я понимаю, что это церковь. И, по-моему, кум Арблестер, этот молодой человек прав кое в чем. Уж не выслушать ли нам его? Давайте послушаем.

– Я охотно выпил бы кружку крепкого эля, приятель Пиррет, – ответил Арблестер. – А ты что скажешь, Том? Да ведь кошелек-то пуст!

– Я заплачу, – сказал Пиррет. – Я заплачу. Я хочу узнать, в чем дело. Мне кажется, тут пахнет золотом.

– Ну, если мы снова примемся пьянствовать, все пропало! – вскричал Том.

– Кум Арблестер, вы слишком много позволяете своему слуге, – заметил подвыпивший Пиррет. – Неужели вы допустите, чтобы вами командовал наемный человек? Фу, фу!

– Тише, парень! – сказал Арблестер, обращаясь к Тому. – Чего ты лезешь не в свое дело! Матросы не смеют учить шкипера!

– Делайте, что хотите, – сказал Том. – Я умываю руки.

– Поставьте его на ноги, – сказал Пиррет. – Я знаю укромное местечко, где мы можем выпить и потолковать.

– Если вы хотите, чтобы я шел, друзья мои, развяжите мне ноги, – сказал Дик, когда его подняли и поставили, словно столб.

– Он прав! – рассмеялся Пиррет. – В таком виде ему далеко не уйти. Вытащи свой нож и разрежь веревки, кум.

Даже Арблестер заколебался при этом предложении. Но так как его товарищ настаивал, а у Дика хватило разума сохранять самое деревянное, равнодушное выражение лица и лишь пожимать плечами, шкипер наконец согласился и разрезал веревку, которая связывала ноги пленника. Это не только дало Дику возможность идти, но вообще ослабило все веревки. Он почувствовал, что рука за спиной стала двигаться свободнее, и начал надеяться, что со временем ему удастся совсем освободить ее. Этим он был обязан глупости и жадности Пиррета.

Этот достойный человек взял на себя руководство и привел их в ту самую таверну, где Лоулесс пил с Арблестером во время урагана. Сейчас она была совсем пуста; костер потух, и только груда догорающих углей дышала приятным теплом. Они уселись. Хозяин поставил перед ними порцию горячего эля. Пиррет и Арблестер вытянули ноги и скрестили руки – видно было, что они собираются приятно провести часок-другой.

Стол, за которым они сели, как и остальные столы в таверне, представлял собой тяжелую квадратную доску, положенную на два бочонка. Они заняли все четыре стороны стола. Пиррет сидел против Арблестера, а Дик – против матроса.

– А теперь, молодой человек, – сказал Пиррет, – начинайте свой рассказ. Кажется, вы действительно несколько обидели нашего кума Арблестера, но что из этого? Потрафьте ему, укажите ему способ разбогатеть, и я бьюсь об заклад, что он простит вас.

До сих пор Дик говорил наудачу; но теперь, под наблюдением шести глаз, необходимо было придумать и рассказать необыкновенную историю и, если возможно, получить обратно столь важное для него кольцо. Прежде всего надо было выиграть время. Чем дольше они здесь пробудут, тем больше выпьют и тем легче будет убежать.

Дик не умел сочинять, и то, что он рассказал, очень напоминало историю Али-бабы, только Восток был заменен Шорби и Тэнстоллским лесом, а количество сокровищ пещеры было скорее преувеличено, чем преуменьшено. Как известно читателю, это превосходная история, и в ней только один недостаток – она неправдоподобна. Но три простодушных моряка слышали ее в первый раз; глаза у них вылезли на лоб от удивления; рты их раскрылись, точно у трески на прилавке рыботорговца.

Очень скоро они потребовали вторую порцию горячего эля; а пока Дик искусно сплетал нити приключений, третья порция последовала за второй.

Вот в каком положении находились присутствующие, когда история приближалась к концу:

Арблестер, на три четверти пьяный и на одну четверть сонный, беспомощно откинулся на спинку стула. Даже Том был весьма восхищен рассказом, и его бдительность значительно ослабла. А Дик успел высвободить свою правую руку из веревок и был готов попытать счастья.

– Итак, – сказал Пиррет, – ты один из них?

– Меня заставили, – ответил Дик, – против моей воли; но если бы мне удалось достать мешок-другой золота на свою долю, я был бы дурак, оставаясь в грязной пещере, подвергая себя опасностям, как простой солдат. Вот нас здесь четверо. Хорошо! Пойдем завтра в лес перед восходом солнца. Если бы мы достали осла, было бы еще лучше; но так как осла достать нельзя, придется все тащить на своих четырех спинах. Спины у нас сильные, однако на обратном пути мы будем шататься под тяжестью сокровищ.

Пиррет провел языком по сухим губам.

– А ну, друг, скажи это волшебное слово, от которого откроется пещера, – попросил он.

– Никто не знает этого слова, кроме трех начальников, – ответил Дик. – Но, на ваше великое счастье, как раз сегодня вечером мне сообщили слова заклинания, которые обычно никому не доверяют.

– Заклинание! – вскричал Арблестер, просыпаясь и косясь на Дика одним глазом. – Сгинь! Рассыпься! Никаких заклинаний! Я добрый христианин. Спроси моего матроса Тома, если не веришь.

– Да ведь это белая магия, – сказал Дик. – Она ничего общего не имеет с дьяволом; она связана с таинственными свойствами чисел, трав и планет.

– Э, – сказал Пиррет, – ведь это только белая магия, кум! Тут нет греха, уверяю тебя... Но продолжай, добрый юноша. Как же произносить это заклинание?

– Я вам сейчас покажу, – ответил Дик. – У вас здесь кольцо, которое вы сняли с моего пальца?.. Прекрасно! Теперь вытяните руку и держите кольцо кончиками пальцев прямо перед собой, чтобы на него падал свет от углей. Вот так! Сейчас вы узнаете слова заклинания!

Быстро оглянувшись, Дик увидел, что между ними и дверью нет ни души. Он мысленно прочел молитву. Потом, протянув руку, он схватил кольцо, затем поднял стол и опрокинул его прямо на матроса Тома. Бедняк, крича, барахтался под обломками. И прежде чем Арблестер сообразил, что случилось что-то неладное, а Пиррет собрался с мыслями, Дик подскочил к двери и исчез в лунной ночи.

Луна сияла ярко, снег блестел, и в гавани было светло, как днем. И молодой Шелтон, бежавший, подоткнув рясу, прыгая через обломки, выброшенные морем, был виден издалека.

Том и Пиррет помчались за ним, громко крича. На их крики из каждого питейного заведения выскакивали моряки и тоже бежали вдогонку за Шелтоном. Скоро Дика преследовала целая орава матросов. Но даже в XV столетии моряки плохо бегали; кроме того, Дик с самого начала сильно опередил всех, и расстояние между ним и его преследователями все увеличивалось. Наконец он вбежал в какой-то узкий переулочек, остановился и, смеясь, обернулся.

За ним гнались все моряки города Шорби; как чернильные кляксы, темнели они на белом снегу. Каждый кричал, вопил; каждый махал руками; то один падал в снег, то другой; на упавшего сразу падали все, кто бежал за ним.

Эти дикие вопли, долетавшие чуть ли не до самой луны, и смешили беглеца, и пугали. Впрочем, боялся Дик вовсе не этих моряков, так как был уверен, что ни один моряк его не догонит. Дик боялся поднятого моряками шума, который мог разбудить весь Шорби и привлечь на улицу воинов, а это действительно было опасно. Заметив темную дверь в углу, он спрятался за нею. Его неуклюжие преследователи, раскрасневшиеся от быстрого бега, вывалявшиеся в снегу, крича и размахивая руками, пронеслись мимо.

Однако прошло еще немало времени, прежде чем это великое нашествие гавани на город окончилось и водворилась тишина.

Еще долго по улицам города раздавались крики заблудившихся моряков. Они поминутно затевали ссоры то между собой, то с часовыми; мелькали ножи, сыпались удары и немало трупов осталось на снегу.

Когда спустя час последний моряк, ворча, вернулся в гавань, в свою излюбленную таверну, он, конечно, не мог бы сказать, за кем он гнался. На следующее утро возникло немало различных легенд, и скоро весь город Шорби поверил, что ночью его улицы посетил дьявол.

Однако возвращение последнего моряка еще не освободило юного Шелтона из его холодного заточения за дверью.

Еще долго по улицам бродили отряды; их разослали разные знатные лорды, разбуженные и напуганные криками моряков.

Ночь уже подходила к концу, когда Дик отважился покинуть свое убежище и пришел, здравый и невредимый, но замерзший, покрытый синяками, к дверям «Козла и волынки». По требованию закона в харчевне не было на одного огня; но Дик ощупью пробрался в угол холодной комнаты для гостей, нашел конец одеяла, укутал им свои плечи и, прижавшись к какому-то спящему человеку, скоро забылся крепким сном.

Часть V

Горбун

Глава I

Зов трубы

Дик встал на следующее утро еще до рассвета, снова надел свое прежнее платье, снова вооружился, как подобает дворянину, и отправился в лесное убежище Лоулесса. Там, как, вероятно, помнит читатель, он оставил бумаги лорда Фоксгэма; чтобы взять их и успеть на свидание с юным герцогом Глостером, нужно было выйти раньше и идти как можно скорее.

Мороз усиливался; от сухого, безветренного воздуха захватывало дыхание. Луна зашла, но звезды еще сияли и снег блестел ясно и весело. Дик уже почти пересек все поле, лежавшее между Шорби и лесом, подошел к маленькому холму и находился в какой-нибудь сотне ярдов от креста святой Невесты, как вдруг тишину утра прорезал звук трубы. Никогда еще не слыхал он такого ясного и пронзительного звука. Труба пропела и смолкла, опять пропела, потом послышался лязг оружия.

Молодой Шелтон прислушался, вытащил меч и помчался вверх по холму.

Он увидел крест; на дороге перед крестом происходила яростная схватка. Нападающих было человек семь или восемь, а защищался только один; но он защищался так проворно и ловко, так отчаянно кидался на своих противников, так искусно держался на льду, что, прежде чем Дик подоспел, он уже убил одного и ранил другого, а остальные нападавшие отступили.

Было просто чудом, что он еще держался. Малейшая случайность – поскользнись он, промахнись рука – стоила бы ему жизни.

– Держитесь, сэр! Иду вам на помощь! – воскликнул Ричард и с криком: – Да здравствует Черная стрела! Да здравствует Черная стрела! – бросился с тылу на нападающих, забыв, что он один и что возглас этот сейчас неуместен.

Но нападающие были храбрые ребята, они не дрогнули; обернувшись, они яростно обрушились на Дика. Четверо против одного – сталь сверкала над ним при звездном сиянии. Искры летели во все стороны. Один из его противников упал – в пылу битвы Дик едва понял, что случилось; потом он сам получил удар по голове; стальной шлем под капюшоном выдержал удар, однако Дик опустился на колено, и мысли его закружились, словно крылья ветряной мельницы.

Человек, к которому Дик пришел на помощь, вместо того чтобы теперь помочь ему, отскочил в сторону и снова затрубил, еще пронзительнее и громче, чем раньше. Противники опять бросились на него, и он снова летал, нападал, прыгал, наносил смертельные удары, падал на одно колено, пользуясь то кинжалом и мечом, то ногами и руками с несокрушимой смелостью, лихорадочной энергией и быстротой.

Но резкий призыв был наконец услышан. Раздался заглушенный снегом топот копыт... Уже мечи были занесены над горлом Дика, когда из лесу с двух сторон хлынули потоки вооруженных всадников, закованных в железо, с опущенными забралами, с копьями наперевес, с обнаженными и поднятыми мечами. У каждого всадника за спиной сидел стрелок; эти стрелки один за другим соскакивали на землю, удвоив численность отряда.

Нападавшие, видя себя окруженными, молча побросали оружие.

– Схватить этих людей! – сказал человек с трубой, и, когда его приказание было исполнено, он подошел к Дику и заглянул ему в лицо.

Дик тоже посмотрел на него и удивился, увидев, что человек, проявивший такую силу, такую ловкость и энергию, был юноша, не старше его самого, слабого телосложения, кривобокий, с бледным, болезненным и безобразным лицом.[17] Но глаза его глядели ясно и отважно.

– Сэр, – сказал юноша, – вы подоспели ко мне как раз вовремя.

– Милорд, – ответил Дик, смутно догадываясь, что перед ним знатный вельможа, – вы так удивительно владеете мечом, что, я уверен, справились бы с нападающими и без меня. Однако мне очень повезло, что ваши люди не запоздали.

– Как вы узнали, кто я? – спросил незнакомец.

– Даже сейчас, милорд, я не знаю, с кем говорю, – ответил Дик.

– Так ли это? – спросил юноша. – Зачем же вы очертя голову ринулись в эту неравную битву?

– Я увидел, что один человек храбро дерется против многих, – ответил Дик, – и счел бы бесчестным не помочь ему.

Презрительная усмешка появилась на губах молодого вельможи, когда он ответил:

– Отважные слова! Но, самое главное, за кого вы стоите: за Ланкастер или за Йорк?

– Милорд, я не делаю из этого тайны: я стою за Йорк, – ответил Дик.

– Клянусь небом, – вскричал юноша, – вам повезло!

И он обернулся к одному из своих приближенных.

– Дайте мне посмотреть... – продолжал он тем же презрительным, жестким тоном, – дайте мне посмотреть на праведную кончину этих храбрых джентльменов. Повесьте их!

Только пятеро из нападавших были еще живы. Стрелки схватили их за руки, поспешно отвели к опушке леса и поставили под дерево подходящей высоты; приладили веревки. Стрелки, с концами веревок в руках, быстро взобрались на дерево. Не прошло и минуты, как все было кончено. Пять человек, вздернутые за шеи, качались в воздухе.

– А теперь, – крикнул уродливый предводитель, – возвращайтесь на свои места и, когда я в следующий раз позову вас, будьте попроворней!

– Милорд герцог, – сказал один из подчиненных, – молю вас, не стойте здесь один! Оставьте при себе хотя бы горсть воинов.

– Любезный, – сказал герцог, – я не выбранил вас за опоздание, так не перечьте мне. Я верю своей руке, несмотря на то что горбат. Когда звучала труба, ты медлил, а теперь ты слишком торопишься со своими советами. Но так уж повелось: последний в битве – всегда первый в разговоре. Впредь пусть будет наоборот.

И суровым, не лишенным благородства жестом он удалил их.

Снова пехотинцы уселись на крупы коней за спинами всадников, и отряд исчез.

Звезды уже начали меркнуть, занимался день. Заря осветила лица обоих юношей, которые снова глядели друг на друга.

– Вы видели сейчас, – сказал герцог, – что месть моя беспощадна, как острие моего меча. Но я бы не хотел – клянусь всем христианским миром! – чтобы вы сочли меня неблагодарным. Вы пришли ко мне на помощь со славным мечом и достойной удивления отвагой. Если вам не противно мое безобразие, обнимите меня!

И юный вождь раскрыл объятия.

В глубине души Дик испытывал страх и даже ненависть к человеку, которого спас; но просьба была выражена такими словами, что колебаться или отказать было бы не только невежливо, но и жестоко, и он поспешил подчиниться желанию незнакомца.

– А теперь, милорд герцог, – сказал он, освободившись из его объятий, – верна ли моя догадка? Вы – милорд герцог Глостерский.

– Я – Ричард Глостер,[18] – ответил тот. – А вы? Как вас зовут?

Дик назвал себя и подал ему перстень лорда Фоксгэма, который герцог сразу же узнал.

– Вы пришли сюда раньше назначенного срока, – сказал он, – но могу ли я на это сердиться? Вы похожи на меня: я пришел сюда за два часа до рассвета и жду. Это первый поход моей армии; я или погибну, или стяжаю себе славу. Там залегли мои враги под начальством двух старых, искусных вождей – Брэкли и Райзингэма. Они, вероятно, сильны, но сейчас они стиснуты между морем, гаванью и рекой. Отступление им отрезано. Мне думается, Шелтон, что тут-то и нужно напасть на них, и мы нападем на них бесшумно и внезапно.

– Конечно, я тоже так полагаю! – пылко вскричал Дик.

– У вас при себе записки лорда Фоксгэма? – спросил герцог.

Дик, объяснив, почему их у него сейчас нет, осмелился предложить герцогу свои собственные наблюдения.

– Я, милорд герцог, – сказал он, – напал бы на них немедленно, ибо с рассветом их ночные караулы ложатся спать, а остальные воины только что проснулись и сидят за утренней чаркой вина.

– Сколько, по-вашему, у них человек? – спросил Глостер.

– У них нет и двух тысяч, – ответил Дик.

– Здесь в лесу у меня семьсот воинов, – сказал герцог. – Еще семьсот идут из Кэттли и вскоре будут здесь; вслед за ними двинутся еще четыреста; у лорда Фоксгэма пятьсот в Холивуде. Будем ли мы ждать подхода всех наших сил или нападем сейчас?

– Милорд, – сказал Дик, – повесив этих пятерых несчастных, вы сами решили вопрос. Хотя они люди не знатные, но время беспокойное, их хватятся, станут искать, и поднимется тревога. Поэтому, милорд, если вы хотите напасть врасплох, то, по моему скромному мнению, у вас нет и часа в запасе.

– Я тоже так думаю, – ответил горбун. – Еще и часа не пройдет, как вы, врезавшись в толпу врагов, заслужите звание рыцаря. Послать проворного человека в Холивуд с перстнем лорда Фоксгэма; другого проворного человека – на дорогу поторопить моих мямлей! Ну, Шелтон, клянусь распятием, дело выйдет!

С этими словами он снова приставил трубу к губам и затрубил.

На этот раз ему не пришлось долго ждать. В одно мгновение поляна вокруг креста покрылась пешими и конными воинами. Ричард Глостер, усевшись на ступенях, посылал гонца за гонцом, вызывая к себе семьсот человек, спрятанных в ближайших лесах. Не прошло и четверти часа, как армия его выстроилась перед ним. Он сам встал во главе войска и двинулся вниз по склону холма к городу Шорби.

План его был прост. Он решил захватить квартал города Шорби, лежавший справа от большой дороги, хорошенько укрепиться в узких переулках и держаться там до тех пор, пока не подоспеет подкрепление.

Если лорд Райзингэм захочет отступить, Ричард зайдет к нему в тыл и поставит его между двух огней; если же он предпочтет защищать город, он будет заперт в ловушке и в конце концов разбит превосходящим его численно неприятелем.

Но была одна большая опасность, почти неминуемая: семьсот человек Глостера могли быть опрокинуты и разбиты при первой же стычке, и, чтобы избежать этого, надо было напасть на врагов как можно внезапнее.

Итак, пехотинцы снова уселись позади всадников, и Дику выпала особая честь сидеть за самим Глостером. Покуда лес скрывал их, войска медленно подвигались вперед, но, когда лес, окаймлявший большую дорогу, кончился, они остановились, чтобы передохнуть и изучить местность.

Солнце, окруженное морозным желтым сиянием, уже совсем взошло, освещая город Шорби, над снежными крышами которого вились струйки утреннего дыма.

Глостер обернулся к Дику.

– В этом бедном городишке, – сказал он, – где жители сейчас готовят себе завтрак, либо вы станете рыцарем, а я начну жизнь, полную великих почестей и громкой славы, либо мы умрем, не оставив по себе даже памяти. Мы – два Ричарда. Ну, Ричард Шелтон, мы должны прославиться, мы оба! Мечи, ударяясь о наши шлемы, прозвучат не так громко, как прозвучат наши имена в устах народа!

Дик был изумлен страстным голосом и пылкими словами, в которых звучала такая жажда славы. Весьма разумно и спокойно он ответил, что обещает выполнить свой долг и не сомневается в победе, если остальные поступят так же.

К этому времени лошади хорошо отдохнули; предводитель поднял меч, опустил поводья, и все кони, с двумя воинами на каждой спине, помчались галопом вниз по холму, пересекая покрытое снегом поле, за которым начинался Шорби.

Глава II

Битва при Шорби

До города было не больше четверти мили. Но не успели они выехать из-под прикрытия деревьев, как заметили людей, с криком бегущих по снежному полю. И сразу же в городе поднялся шум, который становился все громче и громче. Они еще не проскакали и полдороги до ближайшего дома, как на колокольне зазвонили колокола.

Юный герцог заскрежетал зубами. Он испугался, что враги подготовятся к защите. Он знал, что, если он не успеет закрепиться в городе, его маленький отряд будет разбит и истреблен.

Однако дела ланкастерцев были плохи. Все шло так, как говорил Дик. Ночная стража уже сняла свои доспехи; остальные – разутые, неодетые, не подготовленные к битве – все еще сидели по домам. Во всем Шорби не было, пожалуй, и пятидесяти вооруженных мужчин и пятидесяти оседланных коней.

Звон колоколов, испуганные крики людей, которые бегали по улицам и колотили в двери, очень быстро подняли на ноги человек сорок из этих пятидесяти. Они поспешно вскочили на коней и, так как не знали, откуда грозит опасность, помчались в разные стороны.

И когда Ричард Глостер доскакал до первого дома Шорби, у входа на улицу его встретила только горсточка воинов, которая была разметена им, точно ураганом.

Когда они проскакали шагов сто по городу, Дик Шелтон дотронулся до руки герцога. Герцог натянул поводья, приложил трубу к губам, протрубил условленный сигнал и свернул направо. Весь его отряд, как один человек, последовал за ним и, пустив коней бешеным галопом, промчался по ближайшей боковой улице. Последние двадцать всадников остановились в начале улицы; тотчас же пехотинцы, которых они везли позади себя, соскочили на землю; одни стали натягивать луки, другие – захватывать дома по обеим сторонам улицы.

Удивленная переменой тактики, испуганная решительными действиями арьергарда врага, горстка ланкастерцев, посовещавшись, поскакала обратно за подкреплениями.

Та часть города, которую занял Ричард Глостер по совету Дика, лежала на небольшой возвышенности, за которой начиналось открытое поле, и состояла из пяти маленьких улочек с бедными, почти пустыми домами.

Каждую из этих пяти улочек поручили охранять сильным караулам; резерв укрепился в центре, вдали от выстрелов, готовый подоспеть на помощь, если понадобится.

Эта часть города была так бедна, что ни один ланкастерский лорд не жил тут, даже слуги их ее избегали. Обитатели этих улиц сразу побросали свои дома и, крича во все горло, побежали прочь, перелезая через заборы.

В центре, где сходились все пять улиц, стояла жалкая харчевня с вывеской, изображавшей шахматную доску. Эту харчевню герцог Глостер избрал своей главной квартирой на весь день.

Дику он поручил охрану одной из пяти улиц.

– Ступайте, – сказал он, – заслужите себе рыцарское звание. Заслужите мне славу – один Ричард для другого. Если я возвышусь, вы возвыситесь со мною. Ступайте, – прибавил он, пожимая ему руку.

Как только Дик ушел, герцог обернулся к маленькому, оборванному стрелку.

– Иди, Даттон, и поскорее, – сказал он. – Иди за ним. Если ты убедишься в его верности, ты головой отвечаешь за его жизнь. Но если он окажется изменником или если ты хоть на одно мгновение усомнишься в нем, – заколи его ударом в спину!

Между тем Дик торопился укрепить свои позиции. Улица, которую он должен был оборонять, была очень узка и тесно застроена с двух сторон домами, верхние этажи которых, выступая вперед, нависали над мостовой. Но как ни узка и темна была эта улица, она выходила на рыночную площадь, и исход битвы, по всей вероятности, должен был решиться здесь.

Всю рыночную площадь заполняла толпа беспорядочно мечущихся горожан, но неприятеля, готового ринуться в атаку, еще не было видно, и Дик решил, что у него есть некоторое время, чтобы приготовиться к защите.

В конце улицы стояли два пустых дома с открытыми настежь дверьми, так как жильцы бросили их и удрали. Дик поспешно вытащил оттуда всю мебель и построил из нее баррикаду у входа в улицу. В его распоряжении было сто человек, и большую часть их он разместил в домах; лежа там под прикрытием, они могли стрелять из окон. Вместе с остальными он засел за баррикадой.

Между тем в городе продолжалось сильнейшее смятение. Звонили колокола, трубили трубы, мчались конные отряды, кричали командиры, вопили женщины, и все это сливалось в общий нестерпимый шум. Но наконец шум этот начал понемногу стихать, и вскоре воины и стрелки стали собираться и строиться в боевом порядке на рыночной площади.

Очень многие из этих воинов были одеты в синее и темно-красное, и рыцарь на коне, строивший их в ряды, был сэр Дэниэл Брэкли. Дик сразу узнал его.

Потом наступило затишье, и вдруг одновременно затрубили четыре трубы в четырех концах города. Пятая труба ответила им с рыночной площади, и сразу же ряды войск пришли в движение, град стрел обрушился на баррикаду и посыпался на стены обоих домов, прикрывавших фланги нападающих.

По общему сигналу атакующие обрушились на все пять улиц. Глостер был окружен со всех сторон; и Дик понял, что ему нужно рассчитывать только на свои сто человек.

Семь залпов стрел один за другим обрушились на баррикаду. В самый разгар стрельбы кто-то тронул Дика за руку. Он увидел пажа, который протягивал ему кожаную куртку, непроницаемую для стрел, так как ее покрывали металлические пластинки.

– Это от милорда Глостера, – сказал паж. – Он заметил, сэр Ричард, что у вас нет лат.

Дик, польщенный тем, что его назвали «сэр Ричард», поднялся на ноги и с помощью пажа надел куртку. Только успел он надеть ее, как две стрелы ударились о пластинки, не причинив ему вреда, а третья попала в пажа; смертельно раненный, он упал к ногам Дика.

Между тем неприятель упорно шел в наступление. Враги были уже так близко, что Дик приказал отвечать на выстрелы. Немедленно из-за баррикады и из окон домов полетел, неся смерть, ответный град стрел.

Но ланкастерцы, как по сигналу, дружно закричали, и их пехота пошла в наступление на баррикаду. Кавалерия держалась позади с опущенными забралами.

Начался упорный, смертельный рукопашный бой. Нападающие, размахивая мечами, старались разрушить баррикаду. Но защитники как безумные боролись за свое укрепление. Некоторое время борьба шла почти в молчании, люди падали друг на друга. Но разрушать всегда легче, чем защищать, и, когда звук трубы подал нападающим знак к отступлению, баррикада была уже полуразрушена, стала вдвое ниже и грозила совсем рухнуть.

Пехота ланкастерцев отступила и расступилась, чтобы дать дорогу всадникам.

Всадники, построенные в два ряда, внезапно повернулись, превратив свой фланг в авангард. И длинной, закованной в сталь колонной, стремительной, как нападающая змея, они бросились на полуразрушенную баррикаду.

Один из двух первых всадников упал вместе с лошадью, и его товарищи проскакали по нему. Другой вскочил прямо на вершину укрепления, пронзив стрелка своим копьем. Почти в то же мгновение его самого стащили с седла, а коня его убили.

Неистовый, стремительный натиск отбросил защитников. Ланкастерцы, карабкаясь по телам своих павших товарищей, словно буря, ринулись вперед, прорвали линию защитников, оттеснили их в сторону и с грохотом хлынули в улицу, подобно потоку, прорвавшему плотину.

Но битва еще не кончилась. В узком проходе Дик и несколько его воинов, еще оставшихся в живых, работали своими алебардами, как дровосеки, и вскоре во всю ширину улицы образовалось новое, более высокое и надежное заграждение из павших бойцов и из лошадей с вывороченными наружу внутренностями, которые брыкались в предсмертной агонии.

Сбитый с толку этим новым препятствием, арьергард ланкастерской кавалерии дрогнул и отступил; тут на отступающих всадников хлынул из окон такой ураган стрел, что их отступление превратилось почти в бегство.

А всадники, ускакавшие вперед, те, которым удалось пересечь баррикаду и ворваться в улицу, домчались до дверей харчевни с вывеской в виде шахматной доски; встретив здесь грозного горбуна и все резервное войско йоркистов, они в панике кинулись назад.

Дик и его люди бросились на них. Выскочив из домов, на ланкастерцев со свежими силами напали воины, еще не участвовавшие в рукопашном бою; жестокий град стрел обрушился на беглецов, а Глостер уже догонял их с тылу. Минуту спустя на улице не осталось ни одного живого ланкастерца.

И только тогда Дик поднял свой окровавленный, дымящийся меч и закричал «ура».

Глостер слез с коня и осмотрел место боя. Лицо его было бледно, как полотно; но глаза сверкали, словно чудесные драгоценные камни, и голос его, когда он заговорил, звучал грубо и хрипло, возбужденный битвой и победой. Он взглянул на укрепление, к которому и другу и врагу было трудно подойти, – так неистово бились там лошади в предсмертной агонии, – и криво улыбнулся.

– Прикончите этих лошадей, – сказал он, – они мешают вам... Ричард Шелтон, – прибавил он, – я доволен вами. Преклоните колена.

Ланкастерцы снова возобновили стрельбу, и стрелы густым дождем сыпались у въезда в улицу. Но герцог, не обращая на них ни малейшего внимания, вытащил свой меч и тут же посвятил Дика в рыцари.

– А теперь, сэр Ричард, – продолжал он, – если вы увидите лорда Райзингэма, немедленно пришлите мне гонца. Пришлите мне гонца даже в том случае, если этот гонец – последний ваш воин. Я скорее рискну своими позициями, чем упущу случай зарубить его в бою... Запомните вы все, – прибавил он, возвысив голос, – если граф Райзингэм падет не от моей руки, я буду считать эту победу поражением.

– Милорд герцог, – сказал один из его приближенных, – разве ваша милость еще не устали бесцельно подвергать свою драгоценную жизнь опасности? Не уйти ли нам?

– Кэтсби, – ответил герцог, – исход битвы решается здесь. Все остальные стычки не имеют значения. Здесь должны мы победить. А что касается опасности, так будь вы безобразный горбун, которого даже дети дразнят на улице, вы дешевле ценили бы свою жизнь и охотно отдали бы ее за час славы... Впрочем, если хотите, поедем и осмотрим другие позиции. Мой тезка, сэр Ричард, будет удерживать эту залитую кровью улицу. На него мы можем положиться... Но заметьте, сэр Ричард, не все еще кончено. Худшее впереди. Не спите!

Он подошел прямо к молодому Шелтону, твердо заглянул ему в глаза и, взяв его руку в свои, так сильно сжал ее, что у Дика чуть не брызнула кровь из-под ногтей. Дик оробел под его взглядом. В этих возбужденно горевших глазах он прочел безумную отвагу и жестокость, и сердце его сжалось от страха за будущее. Этот юный герцог действительно был храбрец, сражающийся в первых рядах во время войны; но и после битв, в дни мира, в кругу преданных людей, он, казалось, все так же будет сеять смерть.

Глава III

Битва при Шорби

(окончание)

Дик, снова предоставленный самому себе, огляделся. Стреляли реже, чем раньше. Враги отступали повсюду; рыночная площадь опустела; снег местами превратился в грязь оранжевого цвета, местами покрылся запекшейся кровью; вся площадь была усеяна трупами людей и лошадей, и оперенные стрелы торчали повсюду густо, точно щетина.

Потери Дика были огромны. Въезд в улочку и обломки баррикады были завалены убитыми и умирающими; перед битвой у него было сто человек; теперь у него не осталось и семидесяти, способных держать оружие.

А время шло. Каждую минуту к врагу могли прибыть подкрепления, и ланкастерцы, разъяренные своей отчаянной, но безуспешной атакой, решили предпринять новое нападение.

В стене одного из крайних домов были солнечные часы, и при свете морозного зимнего солнца они показывали десять часов утра.

Дик обернулся к стоявшему позади маленькому, незначительному на вид стрелку, который перевязывал руку.

– Славная была битва, – сказал он, – и, клянусь, им не захочется снова на нас нападать.

– Сэр, – сказал маленький стрелок, – вы хорошо сражались за Йоркский дом и еще лучше за самого себя. Никогда еще ни одному человеку не удавалось за такой короткий срок приобрести расположение герцога. Просто чудеса, что он доверил такой пост человеку, которого совсем не знал! Но берегите свою голову, сэр Ричард! Если вы будете побеждены, если вы отступите хоть на один шаг, вас ждет секира или веревка. Я приставлен сюда, чтобы следить за вами, и мне поручено, если вы покажетесь мне подозрительным, прикончить вас ударом в спину.

Дик с изумлением взглянул на маленького человечка.

– Тебе! – вскричал он. – Ударом в спину!

– Совершенно верно, – ответил стрелок. – И так как мне не нравится такое поручение, я вам все рассказал. Вы должны удержать позицию, сэр Ричард, иначе вам грозит опасность. О, наш Горбун – храбрый малый и славный воин, но любит, чтобы все в точности исполняли его приказания! Всякого, кто не исполнит какого-нибудь его повеления, убивают.

– О боже! – вскричал Ричард. – Неужели это правда? И неужели люди пойдут за таким вождем?

– Пойдут с радостью, – ответил стрелок. – Он строго наказывает, но зато и щедро награждает. Он не жалеет чужого пота и крови, но не щадит и себя; в бою он всегда в первом ряду, спать он всегда ложится последним. Он далеко пойдет, горбатый Дик Глостер!

Молодой рыцарь и раньше был смел и бдителен, а теперь стал еще храбрее и внимательнее. Он начал понимать, что внезапная любовь герцога несла в себе и опасность. Отвернувшись от стрелка, он еще раз тревожно оглядел площадь. Она была по-прежнему пуста.

– Не нравится мне это спокойствие, – сказал он. – Вероятно, они готовят нам какую-нибудь неожиданность.

И, словно в ответ на его слова, на баррикаду снова начали наступать стрелки, и снова густо посыпались стрелы. Но что-то нерешительное было в этом нападении. Стрелки точно чего-то ожидали...

Дик беспокойно глядел по сторонам, стараясь догадаться, где же скрыта опасность. И вдруг из окон и дверей маленького дома, стоявшего в центре улицы, хлынул поток ланкастерских стрелков. Выскочив оттуда, они быстро построились в ряды, натянули луки и стали осыпать стрелами отряд Дика с тыла.

И сразу же те, которые нападали на Дика с рыночной площади, усилили стрельбу и стали решительно подступать к баррикаде.

Дик вызвал из домов всех своих воинов, построил их, сказал им несколько ободряющих слов, и отряд его стал отстреливаться, хотя неприятельские стрелы теперь сыпались с двух сторон.

Между тем всё в новых и новых домах открывались настежь двери и окна, и оттуда с победоносными кликами выбегали и выпрыгивали всё новые и новые ланкастерцы. И наконец у Дика в тылу стало почти столько же врагов, сколько было перед ним. Он увидел, что свою позицию ему не удержать; мало того, позиция эта была теперь бесполезной, даже если бы он ее удержал. Вся армия йоркистов очутилась в беспомощном положении, ей грозил полный разгром.

Те, которые напали на Дика сзади, представляли главную опасность, и Дик, повернув свой отряд, повел его на них. Атака его была так стремительна, что ланкастерские стрелки дрогнули, отступили и в конце концов, смешав свои ряды, снова начали забиваться в дома, из которых только что вылезли с таким победоносным видом.

Тем временем воины, нападавшие с рыночной площади, перелезли через никем не защищаемую баррикаду; и Дику снова пришлось повернуть отряд, чтобы отогнать их. Отвага его воинов снова одержала верх. Они очистили улицу от врагов и торжествовали, но в это время из домов снова выскочили стрелки и в третий раз напали на них с тыла.

Йоркистов мало-помалу рассеивали во все стороны. Не раз Дик оказывался один среди врагов и вынужден был усиленно работать мечом, чтобы спасти свою жизнь; несколько раз он чувствовал, что ранен. А между тем битва на улице продолжалась все еще без решительного исхода.

Внезапно Дик услыхал громкое пение труб; трубы пели на окраинах города. Боевой клич йоркистов взлетел к небу, повторяемый множеством ликующих голосов. Неприятель, дрогнув, бросился с улицы обратно на рыночную площадь. Кто-то громко крикнул: «Бежим!» Трубы гремели как безумные; одни из них призывали к обороне, другие – к штурму. Было ясно, что нанесен сильный удар и что ланкастерцы по крайней мере на время отброшены в полном беспорядке и в панике.

Затем был разыгран последний акт битвы при Шорби. Люди, стоявшие перед Диком, повернулись, словно собаки, которых зовут домой, и помчались с быстротой ветра. Им вдогонку через рыночную площадь пронесся вихрь всадников; ланкастерцы, оборачиваясь, отбивались мечами, а йоркисты кололи их копьями.

В самой гуще битвы Дик увидел Горбуна. Он уже в то время показывал задатки той яростной храбрости и умения биться на поле брани, которые многие годы спустя, в сражении при Босуорте, когда Ричард был уже запятнан преступлениями, чуть не решили исход битвы и судьбу английского престола. Увертываясь от ударов, топча павших, рубя направо и налево, он так искусно управлял своим могучим конем, так ловко защищался, такие стремительные удары расточал врагам, что вскоре оказался далеко впереди своих могучих рыцарей; окровавленным мечом пробивал он дорогу прямо к лорду Райзингэму, собравшему вокруг себя самых храбрых ланкастерцев. Еще мгновение – и они встретились: высокий, величественный, прославленный воин и уродливый, болезненный мальчик.

И тем не менее Шелтон не сомневался в исходе поединка; и когда на мгновение расступились ряды, он увидел, что граф исчез, а горбатый Дик, размахивая мечом, снова гонит своего коня в самую гущу битвы.

Так благодаря отваге Шелтона, удержавшего вход в улицу при первой атаке, и благодаря тому, что подкрепление из семисот человек прибыло вовремя, юноша, известный потомству под проклятым именем Ричарда III, выиграл свою первую значительную битву.

Глава IV

Разгром Шорби

Враги исчезли бесследно. Дик, с грустью оглядывая остатки своего доблестного войска, стал подсчитывать, во что обошлась победа. Теперь, когда опасность миновала, он чувствовал себя таким утомленным, больным, разбитым, раны и ушибы его так ныли, бой так измучил его, что, казалось, он уже ни на что не был способен.

Но для отдыха время еще не пришло. Шорби был взят приступом, и, хотя город был беззащитен и никакого сопротивления оказать не мог, было очевидно, что грубые воины будут не менее грубы после окончания битвы и что самое ужасное еще впереди. Ричард Глостер был не из тех вождей, которые защищают горожан от своих разъяренных солдат; впрочем, даже если бы он и захотел их защитить, еще вопрос – послушались ли бы его.

Вот почему Дик должен был во что бы то ни стало разыскать Джоанну и взять ее под свою защиту. Он внимательно оглядел лица своих воинов. Выбрав троих, которые, как ему казалось, будут послушными и останутся трезвыми, он отозвал их в сторону и, пообещав щедро наградить и рассказать о них герцогу, повел их через опустевшую рыночную площадь в отдаленную часть города.

Там и тут на улице происходили еще небольшие стычки; там и тут осаждали какой-нибудь дом, и осажденные швыряли столы и стулья на головы осаждающих. Снег был усыпан оружием и трупами. Впрочем, если не считать участников этих маленьких стычек, улицы были пустынны; в одних домах двери были распахнуты настежь, в других они были закрыты и забаррикадированы.

Дик, распихивая грабителей, быстро повел своих спутников по направлению к монастырской церкви; но когда он подошел к главной улице, крик ужаса сорвался с его уст. Большой дом сэра Дэниэла был взят приступом; разбитые в щепки ворота болтались на петлях, и толпы людей входили туда и выходили оттуда, таща добычу. Однако в верхних этажах грабителям оказывали некоторое сопротивление, и как раз в то мгновение, когда подошел Дик, окно наверху распахнулось и какого-то беднягу в темно-красном и синем, кричащего и сопротивляющегося, выбросили на улицу.

Самые страшные опасения овладели Диком. Как безумный, бросился он вперед, расталкивая встречных, и, не останавливаясь, добежал до комнаты в третьем этаже, где расстался с Джоанной. Комната была разрушена: мебель опрокинута, шкафы раскрыты, ковер, сорванный со стены, тлел, подожженный искрой, упавшей из камина.

Дик почти бессознательно затоптал начинавшийся пожар и остановился в отчаянии. Сэр Дэниэл, сэр Оливер, Джоанна исчезли. Но кто мог сказать, убиты ли они в дороге или невредимыми выбрались из Шорби...

Он схватил проходившего мимо стрелка за камзол.

– Друг, – спросил он, – ты был здесь, когда брали дом?

– Пусти, – сказал стрелок. – Пусти, а не то я ударю!

– Я тоже могу ударить, – ответил Ричард. – Стой и рассказывай.

Но воин, разгоряченный битвой и вином, одной рукой ударил Дика по плечу, а другой вырвал полу своего камзола. Тут молодой предводитель не в силах был сдержать гнев. Он схватил стрелка в свои могучие объятия и, как ребенка, прижал к своей закованной груди; потом поставив его перед собой, приказал ему говорить.

– Прошу вас, сжальтесь! – задыхаясь, проговорил стрелок. – Если бы я знал, что вы такой сердитый, я был бы осторожнее... Я видел, как брали этот дом.

– Знаешь ли ты сэра Дэниэла? – спросил Дик.

– Очень хорошо его знаю, – ответил стрелок.

– Был он в доме?

– Да, сэр, – ответил стрелок. – Но как только мы ворвались во двор, он убежал через сад.

– Один? – вскричал Дик.

– Нет, с ним было человек двадцать солдат, – ответил стрелок.

– Солдат! А женщин не было? – спросил Шелтон.

– Право, не знаю, – сказал стрелок. – В доме мы не нашли ни одной женщины.

– Благодарю тебя, – сказал Дик. – Вот тебе монета за труды. – Но, порывшись у себя в сумке, Дик ничего не нашел. – Завтра спросишь меня, – прибавил он. – Ричард Шелтон. Сэр Ричард Шелтон, – поправился он. – Я щедро вознагражу тебя.

Вдруг в голове у Дика мелькнула догадка. Он поспешно сбежал вниз по лестнице во двор и что было духу промчался через сад и очутился у главного входа церкви. Церковь была открыта настежь. Ее переполняли горожане с семьями; она была набита их имуществом, а в главном алтаре священники в полном облачении молили бога о милости. Когда Дик вошел, громкий хор загремел под высокими сводами.

Он поспешно растолкал беглецов и подошел к лестнице, которая вела на колокольню. Но тут высокий священник встал перед ним и загородил ему дорогу.

– Куда, сын мой? – сурово спросил он.

– Отец мой, – ответил Дик, – я послан сюда по важному делу. Не останавливайте меня. Я здесь распоряжаюсь именем милорда Глостера.

– Именем милорда Глостера? – повторил священник. – Неужели битва окончилась так печально?

– Битва, отец мой, окончилась, ланкастерцы разгромлены, милорд Райзингэм – упокой господи его душу! – остался на поле битвы. А теперь, с вашего позволения, я буду делать то, ради чего пришел сюда.

И, отстранив священника, пораженного новостями, Дик толкнул дверь и побежал вверх по лестнице, прыгая сразу через четыре ступени, не останавливаясь и не спотыкаясь, покуда не вышел на открытую площадку.

С колокольни он увидел, как на карте, не только город Шорби, но и все, что его окружало, – и сушу и море. Время близилось к полудню; день был ослепительный, снег сверкал. Дик поглядел вокруг и увидел все последствия битвы как на ладони.

Неясный, глухой шум стоял над улицами, то тут, то там раздавался лязг стали. Ни одного корабля, ни одной лодки не осталось в гавани, зато в открытом море было множество парусных и гребных судов, наполненных беглецами. А на суше, по засыпанным снегом лугам, мчались кучки всадников; одни из них старались пробиться к лесам, а другие, без сомнения йоркисты, смело останавливали их и гнали обратно в город. Всюду, куда ни кинешь взор, валялись трупы лошадей и людей, отчетливо видные на снегу.

К довершению бед, те из пехотинцев, которые не нашли себе места на судах, все еще продолжали отстреливаться в порту под прикрытием прибрежных таверн. Многие дома пылали; в морозном солнечном сиянии дым поднимался высоко и улетал в море.

Кучка всадников, мчавшаяся по направлению к Холивуду и уже приблизившаяся к опушке леса, привлекла внимание молодого наблюдателя на колокольне. Их было довольно много, этих всадников, – самый крупный из отступающих ланкастерских отрядов. Они оставили за собой на снегу широкий след, и по этому следу Дик видел весь путь, проделанный ими с той минуты, когда они выехали из города.

Пока Дик наблюдал за ними, они беспрепятственно достигли опушки оголенного леса; здесь они свернули в сторону, и луч солнца на мгновение озарил их одежды, отчетливо видные на фоне темных деревьев.

– Темно-красный и синий! – вскричал Дик. – Клянусь, темно-красный и синий!

И кинулся вниз по лестнице.

Теперь прежде всего нужно было отыскать герцога Глостера, так как в этом всеобщем беспорядке один только герцог Глостер мог дать ему отряд воинов. Сражение в центре города было, в сущности, окончено. Бегая по городу в поисках герцога, Дик видел, что улицы полны слоняющихся солдат; одни из них шатались под тяжестью добычи, другие были пьяны и орали. Никто из них не имел ни малейшего представления о том, где находится герцог. Дик совершенно случайно увидел герцога, когда тот, сидя на коне, отдавал распоряжение выбить вражеских стрелков из гавани.

– Сэр Ричард Шелтон, – сказал он, – вы пришли вовремя. Я обязан вам тем, что я ценю мало, – своей жизнью и еще тем, за что я никогда не в состоянии буду отплатить вам, – победой... Кэтсби, если бы у меня было десять таких командиров, как сэр Ричард, я мог бы идти прямо на Лондон!.. Ну, сэр, требуйте себе награды.

– Требую открыто, милорд, – сказал Дик, – открыто и громко. Человек, которого я ненавижу, убежал и увез с собой девушку, которую я люблю и почитаю. Дайте мне пятьдесят воинов, чтобы я мог догнать их, и ваша милость будет полностью освобождена от всяких обязательств по отношению ко мне.

– Как зовут этого человека? – спросил герцог.

– Сэр Дэниэл Брэкли, – ответил Ричард.

– Ловите его, лицемера! – вскричал Глостер. – Это не награда, сэр Ричард. Вы оказываете мне новую услугу. Если вы принесете мне его голову, мой долг вам только увеличится... Кэтсби, дай ему солдат... А вы тем временем обдумайте, сэр, чем бы я мог доставить вам удовольствие, честь или выгоду.

Как раз в эту минуту йоркисты взяли одну из портовых таверн, окружив ее с трех сторон, и захватили в плен защитников.

Горбатый Дик был доволен этим подвигом и, подъехав к таверне, приказал показать ему пленников.

Их было четверо: двое слуг милорда Шорби, один слуга лорда Райзингэма и, наконец, последний, – но не последний в глазах Дика, – высокий седеющий, старый моряк, неуклюжий и полупьяный, за которым по пятам, визжа и прыгая, следовала собака. Молодой герцог сурово оглядел их.

– Повесить! – сказал он.

И повернулся, чтобы наблюдать за ходом битвы.

– Милорд, – сказал Дик, – теперь я знаю, что попросить у вас в награду. Даруйте жизнь и свободу этому старому моряку!

Глостер обернулся и глянул Дику в лицо.

– Сэр Ричард, – сказал он, – я сражаюсь не павлиньими перьями, а стальными стрелами и без всякого сожаления убиваю своих врагов. В английском королевстве, разодранном на клочки, у каждого моего сторонника есть брат или друг во вражеской партии. И если бы я начал раздавать помилования, мне пришлось бы вложить меч в ножны.

– Возможно, милорд. Но я хочу быть дерзким и, рискуя навлечь на себя ваше нерасположение, напомню вам ваше обещание.

Ричард Глостер покраснел от гнева.

– Запомните хорошенько, – сурово сказал он, – что я не люблю ни милосердия, ни торговцев милосердием. Сегодня вы положили основание блестящей карьере. Если вы будете настаивать на исполнении данного вам слова, я уступлю. Но, клянусь небесной славой, на этом и кончатся мои милости к вам.

– Принимаю на себя все убытки, – сказал Дик.

– Дайте ему его моряка, – сказал герцог и, тронув своего коня, повернулся спиной к молодому Шелтону.

Дик не был ни опечален, ни обрадован. Он слишком хорошо знал юного герцога, чтобы придавать большое значение его благосклонности: слишком быстро и легко она возникла и потому не внушала большого доверия. Он боялся только одного: как бы мстительный вождь не отказался дать солдат. Но он неверно судил о чести Глостера (какова бы она ни была) и, главное, о его твердости. Если он уже однажды решил, что Дик должен преследовать сэра Дэниэла, он не менял своего решения; он громко приказал Кэтсби поторопиться, напомнив ему, что рыцарь ждет.

Между тем Дик обратился к старому моряку, который, казалось, был равнодушен и к грозившей ему казни, и к внезапному освобождению.

– Арблестер, – сказал Дик, – я причинил тебе много зла. Но теперь, клянусь распятием, мы в расчете.

Однако старый моряк только тупо взглянул на него и промолчал.

– Жизнь все же есть жизнь, старый ворчун, – продолжал Дик, – и стоит она больше, чем корабли и вина. Ну, скажи, что прощаешь меня. Если твоя жизнь тебе ничего не стоит, то мне она стоила всей моей будущей карьеры. Я дорого заплатил за нее. Ну, не будь же таким жестоким!

– Если бы у меня был корабль, – сказал Арблестер, – я находился бы в открытом море в безопасности вместе с моим матросом Томом. Но ты отнял у меня корабль, кум, и я нищий; а моего матроса Тома застрелил какой-то негодяй. «Чтоб тебе подохнуть!» – промолвил Том, умирая, и больше никогда не скажет ни слова! «Чтоб тебе подохнуть!» – были его последние слова, и бедная душа его отлетела. Я никогда уже больше не буду плавать с моим бедным Томом...

Раскаяние и жалость охватили Дика; он пытался взять шкипера за руку, но Арблестер не подал ему руки.

– Нет, – сказал он, – оставь. Ты сыграл со мной дьявольскую шутку и будь доволен этим.

Слова застряли у Ричарда в горле. Сквозь слезы видел он, как бедный старик, все еще пьяный, вне себя от горя, опустив голову, шатаясь, побрел по снегу, не замечая собаки, скулившей у его ног. И в первый раз Дик понял, какую безнадежную игру мы ведем в жизни и что сделанное однажды нельзя ни изменить, ни исправить никаким раскаянием.

Но у него не было времени предаваться напрасным сожалениям. Кэтсби собрал всадников, подъехал к Дику, соскочил на землю и предложил ему своего коня.

– Сегодня утром, – сказал он, – я немного завидовал вашему успеху. Но успех ваш оказался непрочным, и сейчас, сэр Ричард, я от души предлагаю вам эту лошадь, чтобы вы на ней ускакали прочь.

– Объясните мне, – сказал Дик, – чем был вызван мой успех?

– Вашим именем, – ответил Кэтсби. – Имя – главный предрассудок милорда. Если бы меня звали Ричардом, я завтра же был бы графом.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Дик. – И так как маловероятно, что я добьюсь новых милостей, позвольте мне попрощаться с вами. Не стану утверждать, будто я равнодушен к своим успехам; однако я не очень огорчен, распростившись с ними. Власть и богатство, конечно, славные вещи, но, между нами, ваш герцог – страшный человек.

Кэтсби рассмеялся.

– Да, – сказал он, – но тот, кто едет за горбатым Диком, может далеко уехать. Ну, да хранит вас бог от всякого зла! Желаю вам удачи!

Дик встал во главе своих людей и, приказав им следовать за собой, двинулся в путь. Он проехал через город, предполагая, что этим путем ехал и сэр Дэниэл, и ища повсюду доказательств, которые могли бы подтвердить его предположение. Улицы были усеяны мертвыми и ранеными; положение раненых в такой морозный день было весьма печальным. Шайки победителей ходили из дома в дом, грабя, убивая, распевая песни.

Со всех сторон до Дика доносились крики ограбленных и обиженных; он слышал то удары молота в чью-нибудь забаррикадированную дверь, то горестные вопли женщин.

Сердце Дика только что пробудилось. Он впервые увидел жестокие последствия своих собственных поступков; мысль о всех несчастьях, обрушившихся на город Шорби, наполняла его душу отчаянием.

Наконец он достиг предместий города и нашел тот широкий, утоптанный след на снегу, который он заметил с колокольни. Он поскакал скорее, внимательно вглядываясь в трупы людей и лошадей, лежавших по обе стороны следа. Многие из убитых были одеты в цвета сэра Дэниэла, и он даже узнавал лица тех, которые лежали на спине.

Между городом и лесом на отряд сэра Дэниэла, очевидно, напали стрелки; здесь всюду валялись трупы, пронзенные стрелами. Среди лежавших Дик заметил юношу, лицо которого показалось ему необыкновенно знакомым.

Он остановился, слез с лошади и приподнял голову юноши. Упала шапка, и длинные, густые темные волосы рассыпались по плечам. Юноша открыл глаза.

– А! Укротитель львов! – произнес слабый голос. – Она впереди. Скачите скорей!

И несчастная юная леди снова лишилась сознания. У одного из воинов Дика была с собой фляжка с каким-то крепким напитком, и при помощи этого напитка Дику удалось привести ее в чувство. Он усадил подругу Джоанны к себе на седло и поскакал к лесу.

– Зачем вы подняли меня? – сказала девушка. – Я вас только задерживаю.

– Нет, госпожа Райзингэм, – ответил Дик. – Шорби полон крови, пьянства и разгула. А со мной вы в безопасности. Будьте довольны этим.

– Я не хочу быть обязанной никому из вашей партии! – вскричала она. – Пустите меня!

– Вы не знаете, что говорите, – ответил Дик. – Вы ранены...

– Нет, – сказала она, – у меня убита лошадь, а я цела.

– Дело не в этом. Я не могу вас оставить одну в снежном поле, среди врагов, – ответил Ричард. – Хотите вы или не хотите, а я возьму вас с собой. Я счастлив, что мне представился такой случай, ибо он дает мне возможность заплатить вам хоть часть моего долга.

Она промолчала. Потом внезапно спросила:

– А мой дядя?

– Милорд Райзингэм? – переспросил Дик. – Хотел бы я принести вам добрые вести, но у меня их нет. Я видел его раз во время битвы, только один раз... Будем надеяться на лучшее.

Глава V

Ночь в лесу. Алисия Райзингэм

Видимо, сэр Дэниэл держал путь в замок Мот, но из-за глубокого снега, позднего времени, необходимости избегать больших дорог и пробираться сквозь леса он не мог надеяться добраться до него раньше следующего утра.

У Дика было две возможности: во-первых, по-прежнему идти по следам рыцаря и, если удастся, напасть на него ночью, когда он расположится в лесу лагерем; и, во-вторых, выбрать себе другую дорогу и пойти наперерез сэру Дэниэлу.

Оба плана вызывали серьезные возражения, и Дик, боявшийся, как бы Джоанна в бою не подверглась опасности, еще не решил, какой выбрать, когда доехал до опушки леса.

Здесь сэр Дэниэл свернул налево и затем углубился в величественную лесную чащу. Он растянул свой отряд узкой лентой, чтобы легче было двигаться между деревьями, и след на снегу здесь был гораздо глубже. Этот след шел все прямо и прямо под оголенными дубами; деревья поднимали над ним узловатые сучья. Не слышно было ни человека, ни зверя; не слышно было даже пения реполова. Лучи зимнего солнца золотили снег, исчерченный сложным узором теней.

– Как по-твоему, – спросил Дик у одного из воинов, – скакать ли нам за ними или двигаться наперерез?

– Сэр Ричард, – ответил воин, – я бы скакал вслед за воинами до тех пор, пока они не разбегутся.

– Ты, конечно, прав, – сказал Дик, – но мы собрались в дорогу слишком поспешно и не успели как следует подготовиться к походу. Здесь нет домов, некому нас приютить и накормить, и вплоть до завтрашнего утра мы будем и голодать и мерзнуть... Что вы скажете, молодцы? Согласны ли вы потерпеть немного, чтобы добиться удачи? Если вы не согласны, мы можем повернуть в Холивуд и поужинать там за счет святой церкви. Я не уверен в успехе нашего похода и потому никого не принуждаю. Но если вы хотите послушать моего совета, выбирайте первое.

Люди в один голос ответили, что последуют за сэром Ричардом, куда он пожелает.

И Дик, пришпорив коня, снова двинулся вперед.

Снег на следу был плотно утоптан, и догонявшим было легче скакать, чем удиравшим. Отряд Дика мчался крупной рысью; двести копыт стучали по твердому снегу; лязг оружия и фырканье лошадей создавали воинственный шум под сводами безмолвного леса.

Наконец широкий след вывел их к большой дороге, которая вела на Холивуд, и здесь потерялся. И когда немного дальше след этот снова появился на снегу, Дик с удивлением заметил, что он стал гораздо уже и что снег на нем не так хорошо утоптан. Очевидно, воспользовавшись хорошей дорогой, сэр Дэниэл разделил свой отряд на две части.

Так как шансы были одинаковы, Дик поехал прямо по главному следу. Через час он был уже в самой чаще леса. И вдруг общий след разделился на две дюжины отдельных следов, разбегавшихся во все стороны.

Дик в отчаянии остановил коня. Короткий зимний день подходил к концу; солнце, угрюмое, темно-красное, медленно опускалось за голыми сучьями деревьев; тени, бежавшие по снегу, растянулись на целую милю. Мороз жестоко кусал кончики пальцев. Пар вздымался над конями, смешивался с застывающим дыханием людей и облаком летел вверх.

– Нас перехитрили, – признался Дик. – Придется в конце концов ехать в Холивуд. Судя по солнцу, до Холивуда ближе, чем до Тэнстолла.

Они повернули налево, подставив красному щиту солнца свои спины, и направились к аббатству. Но теперь у них уже не было дороги, хорошо утоптанной врагами. Теперь им приходилось медленно пробираться по глубокому снегу, поминутно утопая в сугробах и беспрестанно останавливаясь, чтобы обсудить, куда ехать дальше. И вот солнце зашло совсем; свет на западе погас. Они блуждали по лесу в полной тьме, под морозными звездами.

Скоро взойдет луна и озарит вершины холмов; тогда легко будет двигаться вперед. Но до тех пор каждый необдуманный шаг мог сбить их с правильного пути. Им ничего не оставалось, как расположиться лагерем и ждать.

Расставили часовых, очистили от снега небольшое пространство и после нескольких неудачных попыток разожгли костер. Воины уселись вокруг огня, делясь скудными запасами еды, и пустили фляжку вкруговую. Дик выбрал лучшие куски из грубой и скудной пищи и снес их племяннице лорда Райзингэма, сидевшей под деревом в стороне от солдат.

Она сидела на попоне, закутанная в другую попону, и смотрела на огонь. Когда Дик предложил ей поесть, она вздрогнула, словно ее разбудили, и молча отказалась.

– Сударыня, – сказал Дик, – умоляю вас, не наказывайте меня так жестоко! Не знаю, чем я оскорбил вас. Правда, я увез вас силой, но дружески; я заставляю вас ночевать в лесу, но моя поспешность происходит оттого, что надо спасти другую девушку, такую же слабую и беззащитную, как вы. И, наконец, сударыня, не наказывайте себя и съешьте что-нибудь. Даже если вы не голодны, вы должны поесть, чтобы поддержать свои силы.

– Я не приму пищу из рук, убивших моего дядю! – ответила она.

– Сударыня! – вскричал Дик. – Клянусь вам распятием, я не дотронулся до него!

– Поклянитесь мне, что он еще жив, – сказала она.

– Я не хочу лукавить, – ответил Дик. – Сострадание приказывает мне огорчить вас. В глубине сердца я считаю его мертвым.

– И вы осмеливаетесь предлагать мне еду! – воскликнула она. – А! Вас называют сэром! Вы убили моего доброго дядю, и за это вас посвятили в рыцари. Если бы я не была дурой и изменницей, если бы я не спасла вас в доме вашего врага, погибли бы вы, а он – он, который стоит дюжины таких, как вы, – он был бы жив!

– Подобно вашему дяде я делал все, что мог, для своей партии, – ответил Дик. – Если бы он был жив, – клянусь небом, я желал бы этого! – он одобрил бы, а не порицал меня.

– Сэр Дэниэл говорил мне, – ответила она, – что видел вас на баррикаде. Если бы не вы, говорил он, ваша партия была бы разбита; это вы выиграли сражение. Значит, это вы убили моего доброго лорда Райзингэма! И, даже не умыв рук после убийства, вы предлагаете мне есть вместе с вами? Сэр Дэниэл поклялся погубить вас. Он отомстит за меня!

Несчастный Дик погрузился в мрачное раздумье. Он вспомнил старого Арблестера и громко застонал.

– И вы считаете, что на мне лежит такая вина? – сказал он. – Вы, защищавшая меня? Вы, подруга Джоанны?

– Зачем вы вмешались в битву? – возразила она. – Вы – вне партий, вы всего только мальчик, только ноги и туловище, не управляемое разумом! Из-за чего вы сражались? Только из любви к насилию!

– Я и сам не знаю, из-за чего я сражался! – вскричал Дик. – Но так уж водится в английском королевстве, что если бедный джентльмен не сражается на одной стороне, он непременно должен сражаться на другой. Он не может не сражаться, это неестественно.

– Тот, у кого нет своих убеждений, не должен вытаскивать меч, – ответила юная леди. – Вы, сражающийся случайно, – разве вы не мясник? Войну облагораживает только цель, а вы, сражавшийся без цели, опозорили ее.

– Сударыня, – ответил несчастный Дик, – я вижу свою ошибку. Я слишком поторопился... я действовал преждевременно. Я украл корабль, думая, что поступаю хорошо, и этим погубил много невинных и причинил горе одному бедному старику, встреча с которым, словно кинжал, пронзила меня сегодня. Я добивался победы и славы только ради невесты, и вот чего я достиг! Из-за меня умер ваш дядя, который был так добр ко мне! Увы, я посадил Йорка на трон, а это, быть может, принесет Англии только горе! О сударыня, я вижу свой грех! Я не гожусь для этой жизни. Как только все кончится, я уйду в монастырь, чтобы молиться и каяться до конца дней своих. Я откажусь от Джоанны, откажусь от военного ремесла! Я буду монахом и до самой смерти стану молиться за душу вашего бедного дяди...

Униженному, полному раскаяния Дику вдруг почудилось, что юная леди рассмеялась.

Подняв голову, он увидел, что она, озаренная костром, смотрит на него как-то странно, но совсем не сердито.

– Сударыня! – воскликнул он, полагая, что смех только послышался ему, хотя ее изменившееся лицо внушало ему надежду, что он тронул ее сердце. – Сударыня, вам мало этого? Я отказываюсь от всех радостей жизни, чтобы загладить зло, которое я причинил. Я своими молитвами обеспечу рай лорду Райзингэму. Я отказываюсь от того дня, когда я был посвящен в рыцари и считал себя счастливейшим молодым джентльменом на земле!

– О мальчик, – сказала она, – славный мальчик! – И, к величайшему изумлению Дика, она сначала очень нежно отерла слезы с его щек, а потом, точно подчиняясь внезапному побуждению, обвила его шею руками, привлекла к себе и поцеловала. И простодушный Дик совсем смутился.

– Вы здесь начальник, – очень весело сказала она, – и вы должны есть! Почему вы не ужинаете?

– Дорогая госпожа Райзингэм, – ответил Дик, – я хочу, чтобы пленница моя поела первой. Сказать по правде, раскаяние мешает мне глядеть на пищу. Я должен поститься и молиться, дорогая леди.

– Зовите меня Алисией, – сказала она. – Разве мы не старые друзья? А теперь давайте я буду есть вместе с вами: я – кусок и вы – кусок, я – глоток и вы глоток. Если вы ничего не будете есть, и я не буду. А если вы съедите много, и я наемся, как пахарь.

С этими словами она принялась за еду, и Дик, у которого был прекрасный аппетит, последовал ее примеру – сначала с неохотой, но постепенно со все большим воодушевлением и усердием. В конце концов он даже позабыл следить за той, которая служила ему примером, и хорошенько вознаградил себя за труды и волнения дня.

– Укротитель львов, – сказала она наконец, – разве вам не нравятся девушки в мужской одежде?

Луна уже взошла, и теперь они только ждали, когда отдохнут кони. При лунном свете все еще раскаивающийся, но уже сытый Ричард заметил, что она смотрит на него почти кокетливо.

– Сударыня... – запнулся он, удивленный такой переменой.

– Ну, – перебила она, – отпираться бесполезно. Джоанна рассказала мне все. Но, сэр львиный укротитель, взгляните-ка на меня – разве я уж так некрасива? А?

И она сверкнула глазами.

– Вы несколько малы ростом... – начал Дик.

Она звонко расхохоталась, окончательно смутив его и сбив с толку.

– Я – мала ростом! – вскричала она. – Нет, будьте столь же честны, сколь вы отважны. Я карлица... ну, может быть, чуть-чуть повыше карлицы. Но, признайтесь, несмотря на свой рост, я достаточно красива, чтобы меня полюбить. Разве не так?

– О сударыня, вы чрезвычайно красивы, – сказал многострадальный рыцарь, делая жалкую попытку казаться развязным.

– И всякий мужчина был бы очень рад жениться на мне? – продолжала она свой допрос.

– О сударыня, конечно, рад! – согласился Дик.

– Зовите меня Алисией, – сказала она.

– Алисия! – сказал сэр Ричард.

– Ну хорошо, укротитель львов, – продолжала она. – Так как вы убили моего дядю и оставили меня без поддержки, вы, по чести, должны возместить мне это. Не так ли?

– Конечно, сударыня, – сказал Дик. – Хотя, положа руку на сердце, я считаю себя только отчасти виновным в смерти этого храброго рыцаря.

– Вы хотите увернуться от меня? – вскричала она.

– Нет, сударыня. Я уже говорил вам, что, если вы желаете, я даже готов стать монахом, – сказал Ричард.

– Значит, по чести, вы принадлежите мне? – заключила она.

– По чести, сударыня, я полагаю... – начал молодой человек.

– Продолжайте, – перебила она. – У вас и так слишком много уловок. По чести, разве вы не принадлежите мне до тех пор, покуда не загладите содеянное вами зло?

– По чести, да, – сказал Дик.

– Ну, так слушайте, – продолжала она. – Мне кажется, из вас вышел бы плохой монах. И так как я могу располагать вами, как мне заблагорассудится, я возьму вас себе в мужья... Ни слова! – воскликнула она. – Слова вам не помогут. Справедливость требует, чтобы вы, лишивший меня одного дома, заменили этот дом другим. А что касается Джоанны, то, поверьте мне, она первая одобрит эту перемену. В конце концов, раз мы с ней такие близкие друзья, не все ли равно, на которой из нас вы женитесь? Никакой разницы!

– Сударыня, – сказал Дик, – только прикажите мне, и я пойду в монастырь. Но ни по принуждению, ни из желания угодить даме я не женюсь ни на одной девушке, кроме Джоанны Сэдли. Простите меня за откровенность, но если девушка смела, несчастному мужчине приходится быть еще смелее.

– Дик, – сказала она, – милый мальчик, вы должны подойти и поцеловать меня за эти слова... Нет, не бойтесь, вы поцелуете меня ради Джоанны, а когда мы встретимся, я возвращу ей поцелуй и скажу, что украла его у нее. А что касается вашего долга мне, дорогой простачок, я думаю, не вы один участвовали в этом большом сражении. И даже если Йорк будет на троне, то не вы посадили его на трон. Но у вас хорошее, доброе и честное сердце, Дик. И если бы я была способна позавидовать хоть чему-нибудь из того, что есть у Джоанны, я позавидовала бы только вашей любви к ней.

Глава VI

Ночь в лесу

(окончание)

Дик и Джоанна

Тем временем лошади прикончили скудный запас корма и вполне отдохнули. По приказанию Дика костер засыпали снегом. Покуда его люди снова устало взбирались в седла, он сам, несколько поздно вспомнив о предосторожностях, необходимых в лесу, выбрал высокий дуб и быстро взобрался на самую верхнюю ветку. Отсюда ему видна была лесная даль, занесенная снегом и озаренная луной. На юго-западе темнел тот заросший вереском холм, где его и Джоанну когда-то так напугал «прокаженный». На склоне этого холма он заметил пятнышко величиной с булавочную головку, красное и яркое.

Он выругал себя за то, что так поздно влез на дерево. Что, если это яркое пятнышко – костер в лагере сэра Дэниэла? Ведь он уже давно мог заметить его и подойти к нему. Но хуже всего то, что Дик разрешил своим воинам развести костер и тем, вероятно, выдал себя сэру Дэниэлу. Нельзя было больше терять ни минуты. Напрямик до холма было около двух миль; но на пути нужно было пересечь глубокий, обрывистый овраг, недоступный для коней, и Дик подумал, что для скорости благоразумнее оставить коней в лагере и пойти пешком. Десять человек оставили сторожить лошадей; условились о сигнале, который будет дан в случае надобности. И Дик во главе отряда двинулся в путь. Рядом с ним отважно шла Алисия Райзингэм.

Чтобы облегчить себя, солдаты сняли тяжелые латы и оставили копья. Они бодро шли по замерзшему снегу, под веселым лунным сиянием. Молча, в полном порядке перешли они через овраг, на дне которого ручей рвался сквозь снег и лед. За оврагом, в полумиле от замеченного Диком костра, отряд остановился, чтобы передохнуть перед нападением.

В безмолвии громадного леса малейший звук был слышен издалека. Алисия, у которой был тонкий слух, предостерегающе подняла палец и остановилась, прислушиваясь. Все последовали ее примеру, но, кроме глухого шума ручья да отдаленного лисьего лая, Дик не услышал ничего.

– Я слышала сейчас лязг оружия, – прошептала Алисия.

– Сударыня, – ответил Дик, которому эта молодая леди была страшнее, чем десять храбрых воинов, – я не осмелюсь сказать, что вы ошиблись... однако, быть может, этот звук донесся из нашего лагеря.

– Нет, он донесся с запада, – заявила она.

– Что будет, то будет, – ответил Дик. – Да будет так, как угодно небу. Нечего раздумывать, пойдем поскорее и узнаем, в чем дело. Вперед, друзья, довольно отдыхать!

По мере того как они продвигались вперед, на снегу все чаще попадались следы лошадиных копыт. Было ясно, что они приближаются к большому лагерю. Наконец они увидели красноватый дым за деревьями, озаренный снизу и разбрасывающий блестящие искры.

По приказанию Дика воины развернули свои ряды и бесшумно поползли через чащу, чтобы со всех сторон окружить неприятельский лагерь. Сам Дик, оставив Алисию под прикрытием громадного дуба, крадучись направился прямо к костру.

Наконец в просвете между деревьями он увидел весь лагерь. На холмике, покрытом вереском, с трех сторон окруженном чащей, горел яркий костер; языки пламени взвивались с ревом и треском.

Вокруг костра сидело человек двенадцать, закутанных в плащи; но, хотя снег вокруг был утоптан так, словно здесь стоял целый полк, Дик тщетно искал взором лошадей. Он начал с ужасом подозревать, что его перехитрили. И в ту же минуту он понял, что высокий человек в стальном шлеме, который протягивал руки к огню, был его старый друг и добрый враг – Беннет Хэтч; а в двух других, сидящих за Беннетом, он узнал Джоанну Сэдли и жену сэра Дэниэла, одетых по-мужски.

«Прекрасно! – подумал он. – Если я потеряю своих лошадей, но добуду Джоанну, мне не на что будет жаловаться!»

И вот раздался тихий свист, означавший, что лагерь окружен со всех сторон.

Услышав свист, Беннет вскочил на ноги, но, прежде чем он успел схватиться за оружие, Дик окликнул его.

– Беннет! – сказал он. – Беннет, старый друг, сдавайся. Ты только напрасно прольешь человеческую кровь, если будешь сопротивляться.

– Клянусь святой Барбарой, это мастер Шелтон! – вскричал Хэтч. – Сдаваться? Вы требуете слишком многого. Какие у вас силы?

– Слушай, Беннет, нас больше, чем вас, и вы окружены, – сказал Дик. – Даже Цезарь и Карл Великий просили бы на твоем месте пощады. На мой свист откликаются сорок человек, и одним залпом я могу перестрелять вас всех.

– Мастер Дик, – сказал Беннет, – я бы охотно вам сдался, но совесть не позволяет – я должен исполнить свой долг. Да помогут нам святые!

С этими словами он поднес ко рту рожок и затрубил. Наступило некоторое замешательство. Пока Дик, боясь за дам, колебался – отдать ли приказание стрелять или нет, маленький отряд Хэтча бросился к оружию и выстроился, готовясь к отчаянному сопротивлению. Во время этой суматохи Джоанна вскочила и, как стрела, помчалась к своему возлюбленному.

– Я здесь, Дик! – вскричала она, схватив его за руку.

Но Дик все еще колебался. Он был молод и не привык к неизбежным ужасам войны, и при мысли о старой леди Брэкли слова команды застревали у него в горле. Воины его начали беспокоиться. Некоторые из них окликали его по имени, другие принялись стрелять, не дожидаясь приказания. И бедный Беннет пал от первого же выстрела. Тут Дик очнулся.

– Вперед! – крикнул он. – Стреляйте, ребята, и не высовывайтесь из кустов! Англия и Йорк!

Но в это мгновение в ночной тишине внезапно раздался стук множества копыт, приближавшийся с невероятной быстротой и становившийся все громче. Рога трубили в ответ на призыв Хэтча.

– Все сюда! – вскричал Дик. – Скорей ко мне, если вы дорожите жизнью!

Но его пешие воины, рассчитывавшие на быстрый успех, были застигнуты врасплох; они бросились бежать и исчезли в лесу. И когда первые всадники кинулись в атаку, им удалось заколоть лишь нескольких отставших; большая же часть отряда Дика просто растаяла.

Дик стоял, с горечью глядя на последствия своей опрометчивой и неблагоразумной отваги. Сэр Дэниэл заметил его костер. Он двинулся к нему со своими главными силами, чтобы атаковать преследователей или обрушиться на них с тыла, если они отважатся напасть на лагерь. Он действовал, как опытный предводитель. Дик же вел себя, как пылкий мальчик. И вот у молодого рыцаря не осталось никого, кроме возлюбленной, крепко державшей его за руку. А все его воины и кони затерялись в темном лесу, точно булавки в сене. «Да поможет мне бог! – подумал он. – Хорошо, что меня посвятили в рыцари за утреннюю битву, ибо эта битва делает мне мало чести».

И, держа Джоанну за руку, он бросился бежать.

Теперь ночную тишину нарушали крики тэнстоллских воинов, мчавшихся во все стороны, разыскивая беглецов. Дик продирался через кусты и бежал вперед, словно олень. Все открытые места были залиты серебристым лунным светом, и от этого в лесной чаще казалось еще темнее. Побежденные разбежались по всему лесу и увели за собой преследователей, Дик и Джоанна спрятались в густой чаще и остановились, прислушиваясь к голосам преследующих, понемногу затихавшим в отдалении.

– Если бы я оставил резерв, – горько воскликнул Дик, – я бы еще мог поправить дело! Да, жизнь учит нас! В следующий раз я буду умнее, клянусь распятием!

– Не все ли равно, Дик, – сказала Джоанна, – раз мы снова вместе.

Он взглянул на нее. Опять, как в былое время, она была Джоном Мэтчемом, одетым по-мужски. Но теперь он знал, что это девушка. Она улыбалась ему, сияющая любовью, и сердце его наполнил восторг.

– Любимая, – сказал он, – если ты прощаешь все мои ошибки, стоит ли мне горевать? Пойдем прямо в Холивуд; там находится твой опекун и мой добрый друг, лорд Фоксгэм. Там мы обвенчаемся. И не все ли равно, беден я или богат, прославлен или неизвестен? Любовь моя, сегодня я посвящен в рыцари. Знаменитые люди возвысили меня за храбрость. Я уже считал себя самым лучшим воином во всей Англии. И вот я сначала лишился благосклонности вельможи, а затем был разбит в бою и потерял всех своих солдат. Какое падение для тщеславного человека! Но, дорогая, я не горюю. Если ты любишь меня, если ты согласна обвенчаться со мной, я готов сложить с себя рыцарское звание и нисколько не буду жалеть об этом.

– Мой Дик! – вскричала она. – Неужели тебя посвятили в рыцари?

– О дорогая, теперь ты миледи! – нежно ответил он. – Вернее, завтра утром ты станешь миледи. Хочешь?

– Хочу, Дик, хочу от всего сердца! – ответила она.

– Э, сэр, а мне казалось, что вы собирались стать монахом!

– Алисия! – вскричала Джоанна.

– Да, это я, – ответила, приближаясь, юная леди. – Я Алисия, которую вы бросили, считая мертвой, но которую нашел твой укротитель львов, вернул к жизни и за которой он, по правде сказать, ухаживал, если хочешь знать!

– Я не верю этому! – вскричала Джоанна. – Дик!

– «Дик»! – передразнила Алисия. – Конечно, Дик!.. Э, прекрасный сэр, как вам не стыдно покидать несчастных девиц в беде! – продолжала она, повернувшись к молодому рыцарю. – Вы рассаживаете их под дубами и уходите. Видно, правду говорят, что век рыцарства умер.

– Сударыня, – в отчаянии вскричал Дик, – клянусь своей душой, я совершенно позабыл о вас! Сударыня, постарайтесь простить меня! Вы видите, я только что нашел Джоанну!

– Я и не думала, что вы бросили меня намеренно. – возразила она. – Но все равно, я жестоко отомщу. Я выдам одну тайну леди Шелтон... вернее – будущей леди Шелтон, – прибавила она, делая реверанс. – Джоанна, – продолжала она, – клянусь душой, я верю, что твой возлюбленный отважен в сражении, но... позволь мне сказать все: он самый мягкосердечный простак в Англии. Иди, можешь наслаждаться им! А сейчас, глупые дети, сперва поцелуйте меня каждый по очереди – это принесет вам счастье, а потом целуйте друг друга ровно одну минуту по часам и ни одной секунды больше. А затем мы все втроем отправимся в Холивуд и пойдем как можно быстрее, потому что эти леса полны опасностей и холода.

– Но неужели мой Дик ухаживал за тобой? – спросила Джоанна, прижимаясь к своему возлюбленному.

– Нет, глупая девочка, – ответила Алисия, – это я ухаживала за ним. Я предложила ему жениться на мне, но он посоветовал мне выйти замуж за кого-нибудь другого. Так он и сказал. Словом, он не столь любезен, сколь прямодушен... А теперь, дети, будем благоразумны и пойдем вперед. Ну как, мы опять полезем через овраг или двинемся прямо в Холивуд?

– Недурно бы достать коня, – сказал Дик. – За последние дни меня так много били, что мое несчастное тело превратилось в сплошной синяк. Однако что вы мне посоветуете? Если мои воины, сторожащие коней, разбежались, услышав шум битвы, мы только даром пройдемся. Прямым путем до Холивуда всего три мили. Колокол еще не пробил и девяти часов, снег тверд, луна ярко светит. Не отправиться ли нам пешком?

– Решено! – вскричала Алисия.

А Джоанна только крепче прижалась к руке Дика.

Они пошли через оголенные рощи, по тропинкам, засыпанным снегом, под бледным светом зимней луны. Дик и Джоанна держались за руки, испытывая небесное блаженство. А их легкомысленная спутница, совершенно позабыв о собственных лишениях, шла за ними и то подшучивала над их молчанием, то рисовала счастливые картины их будущей совместной жизни.

Далеко в лесу слышны были крики тэнстоллских воинов, продолжавших погоню; время от времени доносился шум голосов, раздавался лязг оружия, – видимо, стычки все еще продолжались.

Но в этих молодых людях, выросших среди военных тревог и только что избегнувших множества опасностей, нелегко было разбудить страх или жалость. Довольные тем, что шум погони удалялся, они всем сердцем отдались своей радостной прогулке, которую Алисия назвала свадебной процессией. И ни суровое безлюдье леса, ни холод морозной ночи не могли омрачить их счастье.

Наконец с холма они увидели долину Холивуда. В больших окнах лесного аббатства сияли факелы и свечи; высокие башни и шпили, отчетливые и безмолвные, вздымались к небу, и золотое распятие на самой верхушке ярко горело, озаренное лунным светом. Вокруг Холивуда на широких полянах пылали костры лагерей, теснились хижины; на дне долины лежала извилистая замерзшая река.

– Клянусь небом, – сказал Ричард, – здесь все еще стоят лагерем войска лорда Фоксгэма! Гонец, посланный герцогом, видимо, сюда не доехал. Ну, тем лучше. Значит, у нас есть армия, и мы можем приготовить сэру Дэниэлу достойную встречу.

Но воины лорда Фоксгэма продолжали стоять лагерем у Холивуда совсем по другой причине, чем предполагал Дик. Они двинулись было к Шорби, но не прошли и полдороги, как встретили второго гонца, который приказал им вернуться туда, где они стояли утром, чтобы преградить дорогу отступающим ланкастерцам и держаться как можно ближе к главной армии йоркистов. Ричард Глостер, выиграв битву и разбив своих врагов в этом округе, уже шел на соединение со своим братом. И вскоре после того, как войска лорда Фоксгэма вернулись в Холивуд, Горбун сам остановил коня у дверей аббатства. Вот в честь какого высокого гостя окна светились огнями. Когда Дик явился в Холивуд вместе со своей возлюбленной и ее подругой, всю свиту герцога угощали в трапезной с великолепием, достойным такого могущественного и богатого монастыря. Дика привели в трапезную, хотя он и не очень хотел этого. Глостер, разбитый усталостью, сидел, подперев рукой свое бледное, страшное лицо. Лорд Фоксгэм, едва оправившийся от раны, сидел на почетном месте, слева от него.

– Ну как, сэр? – спросил Ричард. – Принесли вы мне голову сэра Дэниэла?

– Милорд герцог, – ответил Дик довольно смело, но страшась в душе, – мне так не повезло, что я не мог даже вернуться вместе со своим отрядом. Я, если угодно вашей милости, совершенно разбит.

Глостер взглянул на него и грозно нахмурился.

– Кроме пятидесяти всадников, сэр, я дал вам пятьдесят пехотинцев, – сказал он.

– Милорд герцог, у меня было лишь пятьдесят всадников, – ответил юный рыцарь.

– Как же так? – сказал Глостер. – Он просил у меня и конницу и пехоту.

– Как будет угодно вашей милости, – вкрадчиво ответил Кэтсби, – но для погони мы дали ему лишь пятьдесят всадников.

– Прекрасно, – сказал Ричард. – Шелтон, вы можете идти.

– Останьтесь! – сказал лорд Фоксгэм. – У этого молодого человека было поручение и от меня. Может быть, он его выполнил лучше... Скажите, мастер Шелтон, вы нашли девушку?

– Хвала святым, милорд, – сказал Дик, – она в этом доме.

– Это верно?.. В таком случае, милорд герцог, – продолжал лорд Фоксгэм, – завтра утром, с вашего позволения, перед тем как войско выступит, нужно сыграть свадьбу. Этот молодой сквайр...

– Молодой рыцарь, – перебил Кэтсби.

– Вы называете его рыцарем, сэр Уильям? – вскричал лорд Фоксгэм.

– Я сам посвятил его в рыцари за добрую службу, – сказал Глостер. – Он дважды отважно послужил мне. У него нет недостатка в доблести. Ему не хватает железной мужской твердости. Он не возвысится, лорд Фоксгэм. Этот человек будет храбро сражаться, но у него сердце зайца. Тем не менее, если ему нужно жениться, – жените его во имя пресвятой девы, и конец!

– Он храбрый юноша, и мне это известно, – сказал лорд Фоксгэм. – Радуйтесь, сэр Ричард! Я договорился обо всем с мастером Хэмли, и утром вас обвенчают.

Дик решил, что теперь благоразумнее всего удалиться. Но не успел он еще выйти из трапезной, как какой-то человек, только что спешившийся у ворот, помчался по лестнице, перепрыгивая сразу через четыре ступени, прорвался сквозь ряды слуг и бросился на одно колено перед герцогом.

– Победа, милорд! – вскричал он.

И прежде чем Дик добрался до комнаты, отведенной ему как гостю лорда Фоксгэма, в толпе у костров раздались восторженные крики. Ибо в этот же самый день, в каких-нибудь двадцати милях отсюда, могуществу Ланкастера был нанесен второй сокрушительный удар.

Глава VII

Месть Дика

На следующее утро Дик встал раньше солнца, оделся как можно лучше, воспользовавшись вещами лорда Фоксгэма, и, получив успокоительные вести о Джоанне, пошел погулять, чтобы умерить свое нетерпение.

Он побродил среди солдат, вооружавшихся при свете зимней зари и красном блеске факелов; вышел в поле, обошел аванпосты и направился один в замерзший лес, дожидаясь восхода солнца.

Мысли его были покойны и счастливы; он не жалел о потере милости герцога. Имея такую жену, как Джоанна, и такого покровителя, как лорд Фоксгэм, он мог радостно смотреть на свое будущее. О прошлом он сожалел мало.

Он шел, погруженный в размышления, а утренняя заря разгоралась все торжественней и ярче, и резкий ветерок вздымал морозную снежную пыль. Он повернулся, чтобы идти домой, и вдруг заметил какого-то человека за деревом.

– Стой! – крикнул Дик. – Кто идет?

Человек вышел из-за дерева и взмахнул рукой, как немой. Хотя он был в одежде пилигрима и на лицо его был опущен капюшон, Дик мгновенно узнал сэра Дэниела.

Дик шагнул к нему, обнажив меч. А рыцарь, сунув руку за пазуху, словно для того, чтобы выхватить спрятанное там оружие, спокойно ожидал его приближения.

– Ну, Дикон, – сказал сэр Дэниэл, – как же ты думаешь поступить? Неужели ты нападешь на побежденного?

– Я не посягал на вашу жизнь, – ответил юноша. – Я был вашим верным другом до тех пор, покуда вы не захотели убить меня. О, как жадно мечтали вы о моей смерти!

– Только из самозащиты, – ответил рыцарь. – А теперь, мальчик, вести об этой битве и присутствие молодого горбатого дьявола в моем собственном лесу совсем сломили меня. Никто мне здесь не поможет. Я пойду в Холивуд, и его святые стены защитят меня. Потом отправлюсь за море, захватив с собой все, что возможно, и начну новую жизнь в Бургундии или во Франции.

– Вы не пойдете в Холивуд, – сказал Дик.

– Почему не пойду в Холивуд? – спросил рыцарь.

– Слушайте, сэр Дэниэл, сегодня – день моей свадьбы, – сказал Дик, – и солнце, которое сейчас взойдет, озарит самый светлый день моей жизни. Вашей жизнью вы должны заплатить и за смерть моего отца, и за попытки убить меня. Но и сам я сделал много глупого. Я был причиной смерти многих людей... И в этот счастливый день я не хочу быть ни судьей, ни палачом. Если даже вы были бы дьяволом, я не поднял бы на вас руки. Просите прощения у бога, а я щедро дарую вам свое прощение. Но в Холивуд я вас не пущу. Я стою за Йорк и не позволю шпионам проникнуть в наше войско. Если вы сделаете хоть один шаг, я крикну и прикажу ближайшему часовому схватить вас.

– Ты издеваешься надо мной! – сказал сэр Дэниэл. – Только Холивуд может спасти меня.

– Меня это не касается, – ответил Ричард. – Идите на восток, на запад, на юг, но на север я вас не пущу. Холивуд закрыт для вас. Уходите и не пытайтесь вернуться, ибо, едва вы уйдете, я предупрежу все наши караулы, и они будут так зорко следить за каждым пилигримом, что, повторяю, будь вы сам дьявол, вам не удастся пройти.

– Ты обрекаешь меня на гибель, – мрачно сказал сэр Дэниэл.

– Нет, я не обрекаю вас, – ответил Ричард. – Если вам хочется испытать свою отвагу, вызывайте меня на поединок. Я открыто приму ваш вызов, хотя, возможно, совершу этим предательство по отношению к моей партии. Я буду биться с вами один на один и никого не позову на помощь. Так, с чистой совестью, я отомщу за своего отца.

– Э, – сказал сэр Дэниэл, – у тебя длинный меч, а у меня кинжал!

– Я полагаюсь только на милость неба, – ответил Дик, швыряя свой меч в снег. – А теперь, если ваш злой рок приказывает вам, – выходите! И если будет угодно всемогущему, я накормлю лисиц вашими костями.

– Я только испытывал тебя, Дик, – ответил рыцарь с неудачным подобием смеха. – Я не хочу проливать твою кровь.

– Ну, тогда уходите, пока не поздно, – ответил Шелтон. – Через пять минут я позову часовых. Я и так слишком терпелив. Если бы вы оказались на моем месте, я бы уже давно был связан по рукам и ногам.

– Хорошо, Дикон, я уйду, – ответил сэр Дэниэл. – Когда мы снова встретимся, ты пожалеешь, что поступил со мной так жестоко.

С этими словами рыцарь повернулся и побрел прочь, в лесную чащу. Дик со странным, смешанным чувством наблюдал, как сэр Дэниэл шел, быстро и осторожно, все время бросая злобные взгляды на юношу, который пощадил его и которому он тем не менее не доверял.

Вот он подошел к чаще, густо переплетенной зеленым плющом и непроницаемой для взора даже зимой. Внезапно раздался короткий, чистый звук спущенной тетивы. Пролетела стрела, и с громким, подавленным криком боли и гнева рыцарь из Тэнстолла взмахнул руками и упал лицом вниз. Дик подбежал к нему и поднял его. Лицо его страшно изменилось; все тело корчилось в судорогах.

– Стрела черная? – задыхаясь, спросил он.

– Черная! – торжественно ответил Дик.

И прежде чем он успел прибавить хоть слово, отчаянный приступ боли потряс раненого с головы до ног; он дергался в руках Дика... И когда боль утихла, душа его безмолвно отлетела. Молодой человек осторожно положил его на снег и принялся молиться за нераскаянную, грешную душу. Пока он молился, взошло солнце и реполовы запели в плюще.

Поднявшись, Дик увидел, что в нескольких шагах позади него стоит на коленях и молится другой человек. С обнаженной головой ждал Дик конца этой молитвы. Человек молился долго, склонив голову и закрыв лицо руками. Рядом с ним лежал лук, и Дик догадался, что это стрелок, убивший сэра Дэниэла.

Наконец он поднялся, и Дик узнал Эллиса Дэкуорта.

– Ричард, – торжественно сказал он, – я слышал ваш разговор от слова до слова! Ты избрал лучшую долю и простил. Я избрал худшую – и вот лежит прах моего врага. Молись за меня!

И он сжал его руку.

– Сэр, – сказал Ричард, – я охотно буду молиться за вас, но не знаю, помогут ли вам молитвы. Если месть, которую вы так долго ждали, теперь огорчает вас, подумайте, не лучше ли простить тех, кто еще остался в живых? Хэтч убит, бедняга, хотя я вовсе не хотел его убивать. Вот лежит труп сэра Дэниэла... Умоляю вас, пощадите хоть священника!

Глаза Эллиса Дэкуорта сверкнули.

– Дьявол еще силен во мне! – сказал он. – Но будьте спокойны: черная стрела никогда больше не взлетит; братство наше распалось. Те, кого мы не убили до сих пор, мирно кончат свою жизнь в назначенное небом время. А ты ступай навстречу своей счастливой судьбе и не думай больше об Эллисе.

Глава VIII

Заключение

Около девяти часов утра лорд Фоксгэм вел свою воспитанницу, снова одетую так, как подобает ее полу, и сопровождаемую Алисией Райзингэм, в холивудскую церковь. Ричард Горбатый с омраченным злобой лицом пересек им дорогу и остановился.

– Это и есть та девушка? – спросил он. Когда лорд Фоксгэм ответил утвердительно, он продолжал: – Невеста, поднимите голову, дайте мне взглянуть на ваше лицо.

Он угрюмо поглядел на нее.

– Вы прекрасны, – наконец промолвил он, – и, как мне рассказывали, богаты. Что, если я предложу вам брак, более подходящий вашей наружности и вашему происхождению?

– Милорд герцог, – ответила Джоанна, – если угодно вашей милости, я хотела бы выйти за сэра Ричарда.

– Почему? – резко спросил он. – Выходите за того человека, которого я назову вам, и вы сегодня же станете леди, а он лордом. А сэр Ричард, – позвольте мне сказать откровенно, – умрет сэром Ричардом.

– Я прошу у неба только одной милости, милорд: дать мне возможность умереть женой сэра Ричарда, – ответила Джоанна.

– Посмотрите, милорд! – сказал Глостер, обращаясь к лорду Фоксгэму. – Вот странная пара. Когда я предложил юноше выбрать себе награду, он попросил помиловать старого пьяного моряка. Я предостерегал его, но он упорствовал в своей глупости. «На этом кончатся мои милости», – сказал я. А он ответил мне с дерзкой самоуверенностью: «Принимаю на себя все убытки». Ну что ж. Пусть так и будет!

– Он так сказал? – воскликнула Алисия. – Хорошо сказано, укротитель львов!

– А это что за девушка? – спросил герцог.

– Это пленница сэра Ричарда, – ответил лорд Фоксгэм, – госпожа Алисия Райзингэм.

– Выдайте ее замуж за надежного человека, – сказал герцог.

– Я имел в виду своего родственника Хэмли, если будет угодно вашей милости, – ответил лорд Фоксгэм. – Он хорошо послужил нашему делу.

– Одобряю ваш выбор, – сказал Ричард. – Пусть они поскорее обвенчаются... Скажите, прекрасная девушка, вы хотите выйти замуж?

– Милорд герцог, – сказала Алисия, – если это человек честный и прямой...

Тут она растерялась, и язык прилип к ее гортани.

– Он прямой, сударыня, – спокойно сказал Ричард. – Я единственный горбун во всей армии; все остальные сложены хорошо... Леди и вы, милорд, – внезапно сказал он с преувеличенной любезностью, – не сочтите меня невежливым, если я покину вас. В военное время вождь не может распоряжаться своим временем.

И с изящным поклоном он удалился в сопровождении своей свиты.

– Увы, – вскричала Алисия, – я погибла!

– Вы его не знаете, – ответил лорд Фоксгэм. – Это пустяки, он сразу забыл ваши слова.

– В таком случае, он – цвет рыцарства! – сказала Алисия.

– Нет, просто он думает о другом, – ответил лорд Фоксгэм. – Ну, не будем больше мешкать.

В церкви их ждал Дик в сопровождении нескольких молодых людей. Там его обвенчали с Джоанной. Когда они, счастливые и задумчивые, вышли на мороз и на солнце, армия уже тянулась по дороге. Среди коней, двигающихся от аббатства, уже развевалось знамя герцога Глостера. За знаменем, окруженный закованными в сталь рыцарями, ехал честолюбивый, смелый, жестокосердый горбун навстречу своему короткому царствованию и вечному позору. Но свадебное шествие свернуло в другую сторону, и гости, радостные, уселись за завтрак. Отец эконом старался угодить молодым и сидел за столом вместе с ними. Хэмли, забыв о ревности, принялся ухаживать за Алисией к полному ее удовольствию. Под пение труб, под лязг оружия, под топот лошадей уходившей армии Дик и Джоанна сидели рядом, нежно держась за руки, и со все возрастающей страстью глядели друг другу в глаза.

С тех пор грязь и кровь этой буйной эпохи текли мимо них. Вдали от тревог жили они в том зеленом лесу, где возникла их любовь.

А в деревушке Тэнстолл, в довольстве и мире, быть может излишне наслаждаясь элем и вином, проживали на пенсии два старика. Один из них всю жизнь был моряком и до конца продолжал оплакивать своего матроса Тома. Другой, перебывавший на своем веку кем угодно, под конец жизни сделался набожным и благочестиво скончался в соседнем аббатстве под именем брата Гонестуса. Так исполнилось желание Лоулесса – он умер монахом.

Примечания

1

Генрих VI Ланкастерский – король Англии (1422–1461). Во время его царствования началась война Алой и Белой розы – между сторонниками династий Ланкастеров и Йорков.

2

Мастер – молодой барин, барчук.

3

Генрих VI.

4

Генрих V Ланкастерский – король Англии (1413–1422). В 1415 году возобновил Столетнюю войну (1337–1453) с Францией.

5

Азенкур – деревушка в Северной Франции. Возле Азенкура 25 октября 1415 года английский король Генрих V разгромил французскую армию.

6

Фартинг – английская мелкая монета.

7

Ave Maria (святая дева) – начало католической молитвы.

8

Дик, Том и Гарри – распространенные английские имена. В переносном значении – простой народ.

9

Шериф – в Англии должностное лицо, выполняющее главным образом административные и судебные функции.

10

Жанна д'Арк, или Орлеанская дева (ок. 1412–1431), – крестьянская девушка, которая стала во главе французской армии и нанесла англичанам ряд тяжелых поражений. Орлеанской девой ее прозвали за победу, одержанную ею над англичанами возле города Орлеана. Англичане взяли ее в плен, объявили ведьмой и сожгли на костре.

11

Титул «сэр» в те времена имели право носить только рыцари.

12

То есть сторонникам Ланкастеров.

13

Граф Ричард Уорвик (Варвик) в течение своей жизни три раза способствовал смене английских королей. В 1460 году он взял в плен короля Генриха VI и принудил его объявить наследником престола герцога Йоркского, который вскоре был убит в сражении с войсками сторонников Генриха VI. В 1461 году Уорвик одержал над ними победу и содействовал возведению на престол сына герцога Йоркского, короля Эдуарда IV. Поссорившись с Эдуардом IV, он в 1470 году нанес ему поражение и снова объявил королем Генриха VI, своего бывшего противника. В истории Англии за ним осталось прозвище «делателя королей».

14

В то время, когда происходили события, рассказанные в нашей повести, Ричард Горбун еще не был герцогом Глостерским; но, с позволения читателей, мы будем его так называть для большей ясности. (Прим. автора.)

15

Pax vobiscum – мир с вами (лат.).

16

Раттер – по-английски «пройдоха».

17

Ричард Горбатый в действительности был в это время гораздо моложе. (Прим. автора.)

18

Ричард герцог Глостерский (1452–1485) – брат царствовавшего в ту пору короля Эдуарда IV из династии Йорков. С 1483 года – король Англии Ричард III, уродливый горбун, жестокий, энергичный, ознаменовавший свое короткое царствование рядом преступлений и политических убийств. Изображен у Шекспира в его драме «Ричард III».


home | my bookshelf | | Черная стрела |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 253
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу