Book: Московские сумерки



Московские сумерки

Уильям Холланд

Московские сумерки

Лизе и Синде с любовью

Папа

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

При переводе и редактировании романа Уильяма Холланда «Московские сумерки» мы старались по возможности не отходить от авторского текста, несмотря на многочисленные неточности, допущенные автором. Это касается его знания Москвы (на Садовое кольцо выходит не Большая, а Малая Бронная улица, в саду «Аквариум» нет и никогда не было пруда – автор имеет в виду Патриаршьи пруды), некоторых деталей работы правоохранительных органов (исправительно-трудовые учреждения находятся в ведении не КГБ, а МВД; охрана у входа в здание КГБ не носит зеленых пограничных фуражек; автор путает функции разных подразделений Комитета – одни ведут следственную работу, наружное наблюдение осуществляют совсем другие), наконец, многих повседневных реалий советской жизни (в романе в три часа ночи рабочие спешат на метро, чтобы успеть к началу утренней смены; дядей Федей называют всех, у кого имя Федор, а отца зовут Николай).

Разумеется, читатель и сам без труда заметит эти и многие другие огрехи, однако мы сочли своим долгом предупредить о них.

Глава первая

МОСКВА

– 1 —

Среда, 18 января 1989 года,

3 часа ночи,

Ленинский проспект

Телефонный звонок все-таки разбудил Чантурия, хотя ему очень не хотелось просыпаться. Хрипы в голосе на другом конце провода могли быть и от помех на линии, и оттого, что говоривший тоже еще не совсем проснулся. Ведь ни один здравомыслящий человек не будет бодрствовать до трех часов ночи.

– Капитан Чантурия?

– Да.

– Говорит дежурный, капитан Новиков. Вы включены в следственную группу. Через пятнадцать минут за вами заедет лейтенант Орлов. Встречайте его у подъезда.

– Но сегодня не мое дежурство, – промямлил Чантурия. Он хоть и не совсем проснулся, но интуиция подсказывала ему, что хорошего от этого задания ждать не приходится.

– Считайте, что ваше. По личному приказу полковника Соколова.

– Ну… твою мать. Ладно, иду.

Он покосился на другую половину кровати. Там недавно лежала Таня, и от нагретого места все еще веяло теплом. Он нащупал выключатель, щелкнул им и несколько минут лежал, щурясь от яркого света. Затем поднялся и стал собираться.

На двери ванной висела небрежно накинутая Танина ночная рубашка, и он нечаянно задел ее. У нее были замашки настоящей принцессы: снятую одежду она бросала где попало, чтобы бедная служанка подбирала ее, хотя не было, нет и никогда не будет никакой служанки.

Орлов уже ждал в машине. Чантурия сбил снег с ботинок и плюхнулся рядом с ним на заднее сиденье «Волги».

– Выглядишь радостным в этот ранний час, товарищ капитан, – подначил Орлов, с иронической вежливостью называя Чантурия по званию – он был с ним на короткой ноге и обычно звал даже не по имени-отчеству – Серго Виссарионович, а просто Серго, если считал момент подходящим. Чантурия был ненамного старше Орлова, когда-то они ходили в одном звании. Орлов явно засиделся в лейтенантах, и Чантурия ждал, что тот вот-вот догонит его в продвижении по службе.

– Конечно, я радуюсь. Работа – это радость. Что там случилось?

– Совершенно дикая история. В ночное кооперативное кафе ворвалась какая-то банда. Заведение это на проспекте Мира. Порезали посетителей и подожгли кафешку.

– И по этому поводу полковник вытащил меня из постели? Что, вся милиция вымерла от скуки?

– Кажется, в кафе были иностранцы.

– А кто еще при наших нынешних ценах может ходить туда?

– Кооперативные воротилы. Рэкетиры…

– Ну эти-то, конечно…

Машина быстро набирала скорость по неочищенной от снега узкой дорожке вокруг дома Чантурия, стоявшего на Ленинском проспекте. Вокруг ни души. Даже Ленинский проспект, когда они вырулили на него, был совершенно пустынным. Не обращая внимания на толстый слой снега на мостовой и, конечно, на знаки ограничения скорости, шофер выжал 120 километров в час и погнал машину прямо по осевой линии к центру города. Чантурия следовало бы приказать лихачу снизить скорость, но он знал, что это пустая трата времени. У всех водителей свои правила движения, даже у шоферов КГБ.

Кооперативное кафе «Зайди – попробуй» находилось на первом этаже десятиэтажного каменного дома сталинских времен, угловатого, массивного и аляповатого. Тяжелая парадная дверь, сделанная из толстого дерева, что придавало входу особенно помпезный и внушительный вид, была распахнута настежь.

У двери их встретил капитан милиции. Он отдал честь, хотя они и были в штатской одежде. Его педантичная корректность и усмешка недвусмысленно свидетельствовали о презрении, питаемом этим милицейским сотрудником к представителям Комитета госбезопасности, Все милиционеры, с которыми сталкивался Чантурия, были убеждены, что кагэбэшники считают себя выше простых милицейских служак. По его мнению, в КГБ и на самом деле полагали, что так оно и есть. Он и сам так думал.

– Ну и что же мы здесь имеем, капитан? – спросил Чантурия.

– Убийство. Поджог. Следователь сейчас в зале. Я расскажу что смогу.

Капитан прошел в крохотную переднюю, в которой стоял маленький столик; за ним находилась раздевалка, оборудованная в тесном чулане.

– Нападавшие, их, как говорят, было пятеро, вошли через парадную дверь, – начал капитан, – перерезали телефонный провод. Здесь они ударили ножом администратора, – он показал на темные пятна на полу, по-видимому кровь пострадавшего. – Затем они прошли в зал, где набросились на посетителей. Это похоже на военную операцию.

Он повернулся и повел их через узкую прихожую в зал. Его и залом-то назвать было нельзя – низкая небольшая комната, где еле вмещались семь столиков. Языки копоти размазались по потолку. В помещении все еще чувствовался острый запах бензина и горелого мокрого тряпья. Стены, разукрашенные фресками на фривольные темы (они походили на сценки из кавказской жизни), поражали своим блеском и яркостью, за исключением тех мест, где пламя оставило завитки сажи.

Им навстречу вышел высокий человек в темно-синем костюме.

– Вы следователь? – спросил Чантурия.

– Да. Филин из прокуратуры.

Всклоченные светлые волосы Филина красноречиво свидетельствовали, что и его вытащили из постели. Воротничок рубашки был явно велик для его тощей жилистой шеи. Красный галстук свободно болтался на ней.

– Сколько было посетителей? – спросил Чантурия милиционера, явно игнорируя следователя.

– Всего, как выяснилось, пятнадцать.

– Здесь что, пожар был?

– Нападавшие облили мебель горючей смесью и подожгли.

– Довольно смело поступили. Но очень и очень неумно. А не обгорел ли кто-нибудь из них самих?

– Нам неизвестно.

– А жаль, – заметил Орлов. Такой неудачник мог обратиться за помощью в больницу – а это уже какой-то след.

– Сколько человек пострадало? – поинтересовался Чантурия.

– Четверо. В момент нападения обслуживающий персонал находился на кухне, – следователь показал через дверь в главном зале на другую дверь, в двух шагах от нее. – Увидев, что происходит, они забаррикадировались на кухне. Нападавшие не смогли взломать дверь, а как только занялся пожар, быстренько смылись.

– А сколько иностранцев было в числе этих пятнадцати?

– Шестеро. Немец, финн, трое японцев и еще один, – торопливо добавил он. – Пострадали трое. Двое японцев и…

– Еще один? Кого вы имеете в виду?

– Мы ничего о нем не знаем. У него нет никаких документов.

– Что?

Следователь только пожал плечами. В его обязанности не входило расследование дел, связанных с иностранцами. Пусть Комитет государственной безопасности печется об этом.

– Как серьезно они пострадали? – настойчиво спрашивал Чантурия. – Их увезли в больницу?

– Оба японца получили неглубокие порезы ладоней и рук, пытаясь защититься. В больнице им оказали необходимую помощь. А еще один лежит здесь, – он показал на бесформенный рулон из двух скатертей. – Мы не стали отправлять его до вашего приезда.

– Премного благодарен. Они развернули труп.

– Мужчина, судя по всему, европеец, – сказал Орлов, прочитав протокол осмотра. – Имя неизвестно – мистер Икс, рост около 180 сантиметров.

– Это когда он встанет, – заметил Чантурия. – А сейчас подлиннее…

– Вес, по всей видимости, восемьдесят пять кило, – продолжал Орлов. – Волосы каштановые, глаза коричневые. Отчего он умер? – внезапно спросил он следователя.

– Вскрытие покажет. Ну, а пока я предполагаю, что он умер от ножевого удара под ребро пониже грудной клетки. Возможно, задето сердце.

Следователь указал на труп, и милиционер, взяв в руки носовой платок, чтобы не запачкаться, распахнул окровавленную рубашку мертвеца. На ране крови не было, она была чисто промыта, по-видимому, кем-то из «скорой помощи», и на бледном боку виднелась лишь узкая розовая полоска.

– У него не было вообще никаких документов? – спросил Чантурия.

– Никаких.

– Где изготовлена его одежда?

– В разных европейских странах. Костюм в Англии, рубашка и галстук в Италии, ботинки в Германии.

– А нижнее белье? – задал вопрос Орлов. Следователь только ухмыльнулся. Его было не так-то легко поймать:

– В Италии. Трусы боксерские.

– И нет даже кредитных карточек? – поинтересовался Орлов.

– Нет. Только наличные. Американские доллары, финские марки, немецкие марки, немного итальянских лир. И много рублей. У него также французские наручные часы «Гермес», английская авторучка, прекрасный ирландский носовой платок из льняной ткани. А колец или драгоценностей нет никаких.

– Ну тогда он не итальянец, – заметил Чантурия. – Те любят цеплять на себя драгоценности. Нижнее белье меня заинтересовало.

Он стоял у ног трупа и разглядывал его лицо.

– Кто он, по-вашему? – спросил он следователя. Следователь снова ухмыльнулся. Он даже и не думал, что КГБ может интересовать его мнение.

– Может оказаться кем угодно.

– Допустим. Но он не африканец.

– Но и не русский, – встрял милицейский капитан. Орлов краем глаза покосился на Чантурия, чистокровного грузина. Тот и бровью не повел.

– Он был не один? – спросил Чантурия.

– Да, – ответил следователь. – С ним была русская женщина. Лет около тридцати, блондинка, очень красивая, по словам официантов.

«Шлюха», – подумал милиционер.

И где же она?

– Она исчезла до нашего прихода. Повара удрали через окна, выходящие во двор, но тревогу уже к тому времени подняли из соседнего дома – лифтер позвонил. Пока наши люди не приехали, никто из обслуги не рискнул вернуться. А тем временем женщина ушла. Ее никто не знает. И никто раньше не видел.

– А не увели ли ее налетчики с собой?

Сперва следователь даже не нашел, что ответить: такая вероятность не приходила ему в голову.

– Могли и увести, – выдавил он. – Я же сказал: никто ничего не знает. Никто из посетителей не видел раньше ни ее, ни убитого.

Чантурия снова накинул скатерти на труп.

– Можно увезти в морг, – сказал он. – Ну, а что насчет наших граждан? Кто они такие?

– С японцами пришли две девицы. Еще шесть человек отмечали день рождения. Трое мужчин и три женщины.

– В этом кафе часто организуют такие сборища? Хотя сюда ведь приходит кто угодно, – заметил Чантурия. – Ну ладно. А куда подевались посетители?

– Я взял у них краткие объяснения и попросил каждого представить утром подробную запись происшествия.

– Хорошо. Они понадобятся для допроса. Направьте их нам.

Он повернулся и направился к выходу. Следователь Филин удивленно смотрел ему вслед. Милицейский капитан снова отдал честь – небрежно козырнул, а не поприветствовал как положено.

– Маловато что прояснилось, – сказал Чантурия Орлову, когда они шли к машине. – Если не считать того, что рассказал этот придурок следователь.

– Ну и работенка у него – вскакивать в два ночи, чтобы осматривать мертвые тела.

– Каждый теперь старается цепляться за свою работу изо всех сил, Леша.

– Думаешь, он справится со своими обязанностями?

– Своими обязанностями? Какое ему дело до дохлого иностранца? Он оформит протокол и забудет о нем. Коли на то пошло, почему я должен беспокоиться о мертвом иностранце? Кто он такой? По крайней мере, от товарища следователя мы этого не услышали. Надо же, посреди ночи вытащили из постели…

– Где ты с кем-то нежился?

– Не твое дело, Леша.

Хотя он и произнес эти слова внешне беспечно, но все же в них чувствовалось раздражение.

– Как вы находите это дело, Серго Виссарионович? – спросил Орлов. Он прибегнул к официальному обращению в ответ на слова Чантурия, которые его задели. – Что поделывал в кафе иностранец без документов?

– Может, он вышел из гостиницы, забыв взять паспорт?

– А также забыв визитную карточку гостиницы и бумажник?

Чантурия тяжело вздохнул.

– Замечали ли вы когда-нибудь, Алексей Иванович, – Чантурия подхватил официальный тон Орлова, – что люди часто не понимают шуток? Особенно в стране, где без шуток вообще жить нельзя!

– А!

– Я не знаю, что он делал там, знаю только, что был с откровенно красивой русской бабой и сорил деньгами.

– Сукин сын.

– Ну, Алеша, зачем же завидовать развлечениям этого бедолаги?

– Может, это потому, что не я был с такой красавицей.

– Я думаю, тебе было бы нелегко объяснить полковнику, каким образом ты можешь гудеть в кооперативном кафе на лейтенантское жалование. Утром посмотрим, кто может позволить себе такую роскошь. А теперь поспим немного. Нужно, чтобы мозги работали. Но прежде всего поутру засядем за телефоны и обзвоним все гостиницы, где останавливаются иностранцы.

– Я могу это начать прямо сейчас.

– Нет. Только утром. К тому времени дежурные и горничные будут знать, кто не вернулся ночевать в номер.



– 2 —

Среда, 18 января 1989 года,

9 часов утра,

Лубянка

Чантурия любил начинать допросы свидетелей с мелкой рыбешки, постепенно добираясь до крупной рыбины. Таким путем он частенько выуживал перед ответственными допросами важную подспудную информацию, что позволяло держать в напряжении главных свидетелей, беспокойство и тревога которых помогали Чантурия быстрее развязывать их языки.

И теперь, на этом допросе, он начал с разминки.

– Мария Петровна Попова, – прочел Чантурия в паспорте.

Он взглянул на женщину, сидящую у стола. Этим утром она вырядилась в американские голубые джинсы и западногерманский свитер, купленные в коммерческой палатке за трехмесячную зарплату капитана. В ее темно-русых густых волосах, возвышавшихся копной и ниспадавших на плечи, виднелись блестящие сединки, по-видимому естественные. Нарочито небрежная прическа придавала ей диковатый вид. В уголках голубых глаз залегли морщинки, а взгляд казался усталым. Она явно не привыкла вставать в столь ранний час. Сначала Попова упорно рассматривала его исподлобья, но потом отвела глаза в сторону. Так рано или поздно начинают вести себя все свидетели, просто она продолжала держать марку дольше многих.

– Живете вы все еще на Варшавском шоссе? – задал вопрос Чантурия.

Она метнула на него взгляд исподлобья.

– В паспорте же сказано.

– Я не спрашиваю, что там сказано. Она чуть задумалась.

– Вы же знаете, что я там не живу. Он что-то записал.

– А ваши родители по-прежнему живут там?

– Да.

– А вы?

Снова минутное молчание.

– Я снимаю квартиру в доме 156 по Свободному проспекту.

– Вы там проживаете одна?

– Да.

– Сколько же платите?

– Сто пятьдесят в месяц. Полжалования капитана КГБ.

– А кто хозяин квартиры? Спина Марии Петровны напряглась.

– Так, одна старушка. Ей нужны деньги. Ее пенсии не хватает на чай с хлебом, не говоря уже о колбасе. Она живет у дочери.

– Ее фамилия?

– Она к этому делу не имеет никакого отношения.

– Как ее фамилия? Короткое молчание.

– Кузина. Варвара Михайловна. Он опять что-то записал.

– Когда в последний раз вы докладывали в КГБ?

– Но у вас же есть мое сообщение.

– Когда это было? Ее глаза заледенели.

– Два дня назад. Я передала письменный отчет вашему офицеру в гостинице «Международная». Я была там с немцем.

Он записал: поручить Орлову посмотреть отчет, хотя и был уверен, что ничего интересного в нем нет.

– Не возражаете, если я закурю? – спросила она.

Он не ответил. Она вытащила было из сумочки пачку «Мальборо», но затем положила ее обратно. Сумочка была черной кожи, по-видимому, французского производства. Стоила не менее двух его окладов. А еще два, подумалось ему, стоят ее скромненькие туфли, тоже черной кожи. Такие в советском обувном магазине не купишь.

– В котором часу вы пришли в кафе в прошлую ночь?

– Около одиннадцати.

– А кто был с вами?

– Вы же знаете.

– Кто был с вами?

– Моя подруга Елена.

– Ее отчество и фамилия?

– Елена Семеновна Смоленская.

– А еще кто был с вами?

– Трое японцев. Я не знаю, как их зовут. Якио и еще кто-то.

– А прежде вы знали их?

– Нет.

– Где вы познакомились с ними?

– В «Международной».

– При каких обстоятельствах?

– Мы с Еленой сидели в баре. Один из них подошел и завязал разговор, а потом спросил, не могут ли двое других присоединиться к нам. После этого мы решили поехать куда-нибудь поужинать.

– А почему в таком составе: на троих японцев две женщины?

– Мы не нашли больше никого.

– Все были заняты?

– Да нет. Вы же знаете, как дорого обходится нам один только вход в «Международную». Поэтому-то и не смогли найти третью.

– Когда вы пришли в кафе, кто там был? Что за посетители?

– Я, право, не заметила. Какие-то люди за большим столом в углу. Человек шесть-семь. Думаю, отмечали что-нибудь.

– Советские или иностранцы?

– Советские. А за другим столом сидели двое иностранцев.

– Опишите их.

– Мужчины. Лет сорока. Говорили по-немецки, но один был явно не немец. Его немецкий язык ужасен.

– А вы знаете немецкий?

– Да.

– А о чем же они говорили?

– О нас. Сначала.

– О вас?

– О Елене и обо мне. – Что же именно?

– Ну, что мы красивые девушки, что нам не след таскаться с желтыми… все, что обычно говорят. Немец сказал другому, что у него на нас, наверное, и денег не хватит и что преступно для желтопузых тянуть из нашей страны такие огромные деньги, на что другой заметил: «Не больше, чем немцы тянут», – и оба заржали.

– А по-японски вы говорите?

– Нет. Аригато, сейонара… вот и все. Двое японцев немного знают русский, а третий говорит по-английски.

– А вы и английский знаете?

– Да. Но довольно слабо. По-немецки говорю гораздо лучше.

– А кто-нибудь еще был в кафе, когда вы пришли?

– Только обслуга.

– Опишите их.

– У дверей стоял пожилой человек. Метрдотель. Я заметила всего двух официантов. Это маленький ресторанчик.

– Вы знаете кого-либо из обслуги?

– Я их всех раньше видела. А знать никого не знаю.

– А вы часто захаживаете в это кафе?

– Один-два раза в месяц.

– Должно быть, накладно для нас?

Она взглянула на Чантурия и улыбнулась. Улыбка была совсем не дружелюбной, а снисходительно-понимающей. Но даже когда она так улыбалась, она оставалась чертовски красивой женщиной. У него мелькнула мысль: ведь кто-то может привести такую женщину в любое московское кафе и не задумываться о расходах.

– А кто-нибудь еще пришел после вас? – спросил он.

– Да. Мужчина с женщиной.

– Опишите их.

– Она русская. Блондинка, с волосами ниже плеч. Довольно хорошенькая, хотя и немного длинноносая. Думаю, что ей не больше тридцати. Одета не слишком роскошно – во все советское. Может, она из патриоток.

Он не воспринял ее иронии.

– А как она была одета?

– Фиолетовые брюки, светло-лиловая блузка, безобразные сапоги из кожезаменителя. Не похоже, что она слишком уж тесно связана с таким богатым спутником.

– Вы ее знаете?

– Никогда прежде не встречала.

– А его?

– Нет.

– Опишите его.

– Светловолосый, высокий, выглядит вполне прилично. Лет тридцати пяти. Одет в серый шерстяной костюм. Тип лица европейский. Узкий шелковый галстук. Дорогие золотые часы на руке.

– Он русский? Она засмеялась.

– Откуда у русского такая одежда? Не придуривайтесь.

– А вы свою где берете?

– У друзей. Подруги с Запада присылают. Чантурия решил не тратить попусту время на выяснение этих мелочей.

– Итак, если этот человек не русский, то кто же он тогда?

– Не знаю. С официантом он говорил по-русски. Но он не русский.

– А о чем же они говорили – тот человек и девушка?

– Не могу сказать. Они переговаривались тихо. Но они не любовники.

– Не любовники?

– Да, именно так. Они не любовники.

– Почему вы так решили?

– Потому что я занимаюсь любовью.

Она нагло смотрела ему в глаза. Она не произнесла этого вслух, но ее глаза красноречиво говорили: даже последняя шлюха знает, что такое любовь.

– Из гостиниц ничего нет, – сказал Орлов, когда Чантурия после первого допроса заглянул к нему в кабинет.

Перед ним стояли чайник и тарелочка с двумя булочками, посыпанными белой сахарной пудрой. При их виде в животе у Чантурия заурчало. Как это часто бывало, он не успел позавтракать.

Орлов покопался в ящике стола, вытащил еще одну чашку и пододвинул капитану тарелочку.

– Спасибо, – поблагодарил Чантурия и принялся за булочку, высоко задирая голову, чтобы не стряхнуть сахар на китель. – Совсем ничего нет?

– В «Украине» ночью не ночевал один американец, но оказалось, он уехал в Ставрополь, в один тамошний колхоз, и не сдал номер.

– Американцы! Они такие! – промолвил Чантурия. – Кто еще будет сохранять за собой номер только для того, чтобы держать в нем багаж? А ты точно знаешь, что он направился в Ставрополь?

– В агропроме сказали, что он сел в самолет вчера вечером вместе с сопровождающим из их управления международных связей.

– Итак, нам ничего не известно о пропавших иностранцах.

– Но пока еще информация получена не из всех гостиниц. В «Космосе» проживают две тысячи иностранцев. Вечно они спят друг у друга в номерах. А из допроса что-нибудь прояснилось?

– Я узнал, что исчезнувшая девушка вовсе не проститутка или же только-только вступила на эту стезю. Одета без претензий, а те две наших, что были с японцами, ее раньше не встречали.

Якио Фудживара, один из японских бизнесменов, пострадавших при нападении на кафе, оказался представителем корпорации «Кавамото» в Москве Он снимал апартаменты в здании, примыкающем к гостинице «Международная». Второй пострадавший японец был его сотрудником. На допрос они пришли вместе. У одного оказалась сильно порезана рука, у другого – небольшие порезы ладоней и здоровенный синяк под глазом. Третий их соотечественник, совсем не пострадавший, на допрос не явился. Ножи его не задели, потому что эти два японца встали между ним и налетчиками. Он занимал высокий пост в «Кавамото», а эта фирма была поставщиком электронных приборов, столь необходимых Советскому Союзу, что без особой нужды никто не стал бы его беспокоить.

Чантурия не упомянул о проститутках, когда допрашивал Фудживару и его сотрудника. Он только спросил:

– Знаете ли вы кого-либо из людей, напавших на вас?

– Нет, – ответил Фудживара и отрицательно покачал головой.

Он взглянул на своего сотрудника, чтобы тот подтвердил его слова.

– Нет, – откликнулся сотрудник.

– А знаете ли вы кого-либо из присутствовавших в кафе?

– Нет.

– Нет.

– Там была одна пара, мужчина и женщина, они сидели недалеко от вас. Мужчина с Запада и русская женщина, блондинка.

– Да, я помню женщину.

– Да.

– Встречались ли вы с ними прежде?

– Нет.

– Нет.

– Слышали ли вы, о чем они говорили?

– Нет.

– Нет.

– Вам известно, что мужчина убит?

– Я так и думал. Такое несчастье.

– Такое несчастье.

– Вы видели, как его убивали?

– Нет. Мы дрались с налетчиками. А затем, когда они убежали, мы старались погасить пожар. Только потом мы увидели, что этот человек все еще лежит на полу.

– Хорошо. Полагаю, на этом все. Благодарю вас за помощь.

– Спасибо. Между прочим, я понимаю, что ваша организация пошлет сообщение обо всем этом в японское посольство или в нашу компанию…

– Я тоже так считаю.

– Если это так, мы будем весьма признательны. Если вам надо что-то… шотландское виски, может, какие-то мелочи…

– Спасибо. Мне ничего не нужно.

– Понимаю, понимаю. Очень вам благодарны.

– Еще раз благодарю вас за содействие.

– Спасибо.

– Спасибо.

«От Стонова Ивана Петровича

Заявление

Я Иван Петрович Стонов. Мне 32 года. Родился в Москве 17 января 1957 года. Работаю официантом в ресторане «Узбекистан».

Вечером 17 января 1989 года я находился в кооперативном кафе «Зайди – попробуй» на проспекте Мира. Я бываю там изредка, но в этот раз был мой день рождения и мой приятель, официант этого кафе, организовал там для меня небольшую вечеринку. В нашей компании было шестеро: Вячеслав Федорович Арканов с женой Верой, Александра Ивановна Серова, Светлана Калинина, Максим Николаевич Градский и я.

Где-то вскоре после полуночи меня напугали громкие крики в гардеробе кафе. Я услышал крик «Стой!», а затем вопль. Потом в зал ворвались четверо мужчин. Лица их закрывали черные капюшоны, в руках были ножи. Они принялись полосовать ножами людей, сидевших за ближними к входу столиками. Самый первый мужчина сразу же получил серьезный удар. За вторым столиком от двери сидели какие-то азиаты, они вскочили и стали защищаться. Им сильно порезали руки. Двое налетчиков подошли к кухонной двери, но открыть ее не смогли. Какое-то время они барабанили в дверь, а потом один из них сказал: «Уходим, смываемся» или что-то вроде ЭТОГО. Он говорил с каким-то акцентом. Думаю, что он, по-видимому, грузин. После этого он и, кажется, еще двое вытащили из карманов бутылки с бензином и, облив столы, подожгли их.

Четверка убежала через парадную дверь.

Огонь распространялся так быстро, что мы не могли что-либо поделать. Моя девушка попыталась вызвать пожарных по телефону администратора, но телефон не работал. Администратора пырнули ножом, но рана оказалась несерьезной. Он выпроводил всех через парадную дверь, всех посетителей. Повара и официанты, должно быть, убежали через окна на кухне, так как их не было видно, когда я выходил на улицу.

Больше добавить ничего не могу.

Подпись

Иван Петрович Стонов».

Чантурия оторвался от текста.

– Ну что ж, Стонов. Это ваша подпись? – он показал официанту его заявление.

– Да.

– Вы ведь многого не увидели, не так ли?

– Все, что видел, здесь написал.

– Вот эти четверо… Какого роста был самый высокий?

– А-а. Дайте припомнить… метр восемьдесят, по-моему.

– А самый короткий?

– Не очень маленький. Может, метр семьдесят.

– А другие?

– Где-то между этими двумя. Да, определенно так.

– По росту приближаются больше к высокому или к короткому?

– К короткому, по-моему.

– А какой вес того самого высокого, по-вашему?

– Так… – Стонов зачесал подбородок.

«Ванек-ваньком этот малый, – подумалось Чантурия. – А как он вообще попал в Москву и прописался? Без сомнения, за взятку. Быть не может, чтобы такой валенок родился москвичом».

– Итак?

– Так… восемьдесят кило?

– Это что: вопрос или ответ?

– Ответ, товарищ капитан. Восемьдесят килограмм.

– Не многовато?

– В самый раз.

– А другие?

– Такие же, пропорционально росту. Ничем особенно не выделялись.

– Итак, это самые обычные, скажем так – усредненные люди. А вот во что они были одеты?

– Капюшоны натянули, я же писал.

Стонов положил палец на строчку в своем заявлении, поворачивая голову и пытаясь прочесть перевернутый текст – перевернуть бумагу он не решался.

– Да, вы написали. А другая одежда? Они что, голые были?

– Голые? Конечно, нет! Они были одеты как люди!

– Какие люди? Работяги? Люди, пришедшие в ресторан на званый обед? Милиционеры?

– Милиционеры? Ха, вот было бы смеху! Нет, товарищ капитан! Как обычные трудящиеся, вот как.

– Обычные трудящиеся, одевшиеся, чтобы ремонтировать улицы, или…?

– Нет-нет! Может, как служащие. Я, право, не помню: это было такое потрясение! Я смотрел на то, что они выделывали, а не на одежду. Поймите меня, я не заметил ничего примечательного. Все они были одеты очень похоже, похоже на всех остальных.

– Кроме капюшонов.

– Да, конечно, кроме капюшонов.

– Тот, что говорил, – какой он из себя?

– Не самый высокий и не самый низкий.

– Он казался главарем?

– Только когда заговорил. Если бы не это… Все они, казалось, выполняли заранее расписанные роли. Двое прошли вперед, а двое с самого начала остались у двери. Как будто охраняли ее.

– А вот тот, который говорил… Не заметили ли вы что-то необычное у него?

– Да, заметил. Я писал, – официант опять показал пальцем на текст, – об акценте. Он нерусский. У него говор…

Официант замолк, оторвал взгляд от текста, а палец по-прежнему держал на строке. Он посмотрел на Чантурия.

– У него говор?..

Официант не отвечал. Тогда Чантурия взял бумагу из-под его пальца и зачитал:

– Грузина.

– Да.

Официант не поднимал глаз. Его рука все еще лежала на столе, на том месте, где только что было заявление.

– Вы разбираете грузинский акцент, когда слышите его?

– Да, конечно. Я встречаю на работе самых разных людей. Вы говорите по-русски, безусловно, гораздо чище того человека, товарищ капитан. Не сразу заметишь даже, что вы говорите с акцентом. Но тот был грузин. Я просто уверен в этом.

«Святая простота русского крестьянина», – подумал Чантурия. Любой здравомыслящий человек, попав на допрос к грузину – капитану госбезопасности, спешно постарался бы исправить опрометчивые слова в своем заявлении. Но этот официант, наоборот, подчеркивал их. Возможно, у него не хватает мозгов придумать более вероятную версию. А может, он и прав. Итак, один грузин уже замешан в этой кутерьме, не считая самого капитана КГБ.

– А этого человека, которого ударили ножом, – спросил Чантурия, – они что, выбрали его специально?

– Не думаю. Наверное, он оказался самым подходящим объектом – сидел ближе всех к двери.

– Как он выглядел?

– Ну что ж, по комплекции он примерно такой же, как и самый крупный из налетчиков. Я заметил это, когда он поднялся.

– А когда он поднялся?

– Он встал, а налетчик всадил ему нож в бок, он сразу же сломался пополам и упал.

– А он успел что-нибудь крикнуть?

– Что-то крикнул, но я не разобрал что.

– А на каком языке?

– Да на русском. Конечно же, он иностранец, но прекрасно говорил по-русски.

– А почему вы считаете его иностранцем? Стонов посмотрел на него с обидой:

– Я официант в ресторане «Узбекистан», насмотрелся на иностранцев.

Чтобы наказать Стонова за дерзкий ответ, Чантурия спросил:

– Сколько вы зарабатываете как официант? Стонов осторожно ответил:

– Сто пятьдесят в месяц.

– А этого достаточно, чтобы оплатить столик на шестерых в кооперативном кафе?

– Я же сказал, у меня там приятель.

– И вы, я полагаю, заработали немного чаевых? Стонов только пожал плечами.

Чаевые официально брать не полагалось, но, конечно же, все брали, и бесполезно отрицать это.



– А иногда и в твердой валюте?

– Нет. Я, конечно, не взял бы валюту. Это противозаконно.

– Конечно. Ну, а теперь об этом иностранце. Как он выглядел? Вы начали описывать его.

– Он выглядел довольно прилично. Хотя женщина, которая была с ним, похоже, о нем особенно не заботилась.

– Так как же он выглядел?

– Они что, не показали вам труп?

– Как он выглядел?

– Ну… волосы у него светло-каштановые. Обычные черты лица, помнится – твердый подбородок. Вид вполне приличный, как я уже сказал. Одет был в дорогой костюм – прекрасная чистая шерсть. Такой не достать и за тысячу рублей.

– Это все?

– Да, больше ничего припомнить не могу.

– Как, по-вашему, из какой страны он приехал?

– Трудно сказать. Одет он по-европейски, но выглядит, право, не европейцем. Скорее всего он американец.

– Почему вы так считаете?

– Ну это… он как-то фамильярно обращался с официантом. Европейцы, они только командуют официантами, много о себе воображают. Американцы – те вроде нас, все у них ровня… даже если у них гораздо больше денег, чем у нас.

– По-английски вы говорите?

– Немного. Достаточно, чтобы обслужить посетителей, которые говорят по-английски.

– Не слышали, говорил ли он что-нибудь по-английски?

– Нет, не слышал.

Чантурия постучал авторучкой по блокноту:

– Вы сказали, что женщина его не любила.

– Я сказал, что она не особенно любила его. Может, они не очень хорошо знали друг друга. Она относилась к нему вполне по-дружески, но без теплоты… Не как близкая, хорошо знакомая.

– А она тоже иностранка?

– Ну нет! Она-то русская.

– Как она выглядела?

– Красивая. Блондинка с темными глазами. Одежда приличная – фиолетовые брюки и блузка. Одета, знаете, не как дешевка-шлюха, а как порядочная русская девушка. И по-настоящему красива.

Стонов прикрыл глаза и улыбнулся.

– Задница у нее как персик. Знаете такую присказку? Чантурия прикинулся, что не знает…

– А когда его пырнули ножом, что она делала? Выкрикнула какое-то имя или…

– Да, получилось немного странно. Нет, она не кричала, вообще ничего не произносила. Она только вертела головой кругом… может, ждала помощи. Но нет, больше похоже, что она высматривала, кто за ними наблюдает. А потом она убежала.

– Каким путем?

– Через дверь. Почти сразу же после того, как удрали нападавшие. Больше я ее не видел.

Чантурия опять заглянул в заявление Стонова.

– А те, другие из вашей компании, – кто они такие?

– Ну это… – Стонов снова обратился за поддержкой к своему заявлению, – была там Шура…

– Должно быть, Александра Ивановна Серова? – спросил Чантурия, заглянув в заявление.

– Точно, она.

– Расскажите о ней.

– О… о, – произнес Стонов, закатывая глаза. – Ну, она такая… вот с таким задом! А сиськи – как арбузы! А…

– Я не это имел в виду.

– Не то? Ну это… рост у нее метр шестьдесят четыре…

– Опять не то. В каких она отношениях с вами?

– Отношениях? Мы не родственники. А, понимаю, что вы хотите спросить…

– Она ваша девушка?

– Точно.

– Сколько времени вы знакомы?

– Девять месяцев. Мы повстречались на Пушкинской площади. Слава еще сказал мне: «Глянь вон у той на сиськи». – Я глянул и… любовь с первого взгляда. Три месяца возился с ней, прежде чем уложил в постель, – такого она была о себе высокого мнения. Но, прямо скажу, не зря возился.

– А Слава – это Вячеслав Федорович Арканов? – поинтересовался Чантурия.

– Точно. Он официант, как и я. Мы вместе учились на курсах официантов. Он обслуживает приемы в Кремле. Однажды взял меня туда, но я после сказал, что мне лучше работать в обычном ресторане, в «Узбекистане». В Кремле, конечно, роскошь, все великолепно, но… – он замялся и, казалось, не знал, что сказать дальше.

– Но роскошь-то ведь не кормит, ее не укусишь? – подтолкнул его Чантурия.

– Вы хорошо все понимаете, товарищ капитан.

– Шура где работает?

– Она парикмахерша. Знаете заведение напротив телеграфа на улице Горького?

– Ладно. А другие из вашей компании? Там была и Арканова. Она что – жена Славы?

– Да, Вера.

– И чем же она занимается?

– Она горничная в гостинице «Дружба».

– Там что, иностранцы живут?

– Да… Но только из соцстран. Не из капиталистических.

– Наверное, мечтает перейти в другую, получше? В «Украину» или «Интурист»?

– А почему бы не в «Международную», поскольку уж мы размечтались? – подхватил Стонов. – У нее есть там знакомая – дежурная по этажу. Что бизнесмены обычно дарят женской обслуге в такой гостинице? Колготки, косметику… Один тюбик западной губной помады – недельная зарплата. И ей даже не нужно иметь с ними никаких дел. – Он остановился, а затем быстро пояснил: – Она, конечно, ничего им не продает. Это же не разрешается.

– Конечно. А еще двое из вашей компании? Стонов внезапно насторожился:

– А… Я их хорошо и не знаю. Света…

– Должно быть, Светлана Калинина?

– Да. Она двоюродная сестра Арканова. Собиралась стать балериной, но сломала ногу, и срослась она неправильно. Теперь она переводчица с английским языком.

– Где работает?

– Кажется, в каком-то химическом институте, переводит технические статьи. Иногда работает с иностранными бизнесменами. Чтобы свести концы с концами, как вы понимаете. Она в разводе, у нее сын, надо растить его.

Чантурия что-то записал. Потом спросил:

– А тот, что был с ней, – ее будущий муж?

– Нет. Для нее это слишком жирно.

– Максим Николаевич Градский? Почему же Макс для нее слишком жирен?

– У него отец первый замминистра общего машиностроения.

Чантурия любил, чтобы жизнь протекала без осложнений, но почему-то так никогда не получалось.

– А чем же этот сынок заместителя министра зарабатывает себе на жизнь?

Стонов сразу же стал уходить от ответа:

– Я точно не знаю.

– Ну, а как же вы с ним познакомились?

– Да я его в тот вечер впервые увидел. Он пришел со Светой.

– Со Светой, которую вы и знать-то толком не знаете?

– Она сестра Арканова. Поэтому-то я и пригласил ее.

– Конечно. Итак, вечер в кооперативном ресторане… Все гости вносят помаленьку в общий счет?

– Я был готов заплатить за нее.

– А за ее знакомого, сынка замминистра?

– И за него, конечно…

– Конечно. Вы даже не знаете, на что живет этот сынок первого замминистра. Чем же он занимается, как вы думаете? Ну, примерно?

– Не знаю.

– Вы просидели за одним столом весь вечер, выпили три бутылки шампанского и две водки на шестерых, а он даже и не заикнулся, чем занимается?

Стонов в своем заявлении не писал, сколько водки и вина они выпили, но сразу сообразил, что капитан правильно перечислил количество бутылок.

– Помнится, он назвался вроде инженером. Да мне, в общем-то, все равно. Я не расспрашивал его: как-то не очень вежливо расспрашивать.

Что же касается осведомленности Чантурия, то он лишь на глазок прикинул примерное число бутылок, выпитых на дне рождения Стонова. Застолье было не слишком широким: там, где гуляют трое русских мужчин, обычно за вечер выпивают пару бутылок водки. Ну, а на дне рождения требуется и шампанское.

Светлана Калинина оказалась красивой женщиной. Она действительно держалась как балерина. Волосы у нее были рыжеватые, а глаза по-восточному миндалевидные – в ней чувствовалась татарская кровь, причем от предков в близком колене.

– Рад, что ваша ножка в порядке, – так поприветствовал ее Чантурия, когда она села за столом напротив него.

– Вы и это знаете? – спросила она, но без удивления в голосе, а только дав понять, что ей неловко от его слов.

Одна из особенностей его работы заключалась в том, что следователь, показав чем-то, что знает тайны допрашиваемого, тем самым заставлял его нервничать.

– Ваш знакомый Стонов сказал мне об этом, – постарался успокоить он Светлану.

– А… это приятель моего брата, – сказала она.

– Насколько хорошо вы его знаете?

– Да я его, в общем-то, и не знаю. Знакомы только через Славу.

– Слава – это ваш брат? Арканов?

– Да.

Она осторожно подбирала ответы, так как поняла, что его сочувственные слова – только игра. Но в то же время они звучали искренне. Самым трудным в его работе было притворяться искренним в нужный момент.

– Где вы работаете, товарищ Калинина? – спросил он, принимая более официальный тон, в надежде, что это успокоит ее. Она и ответила в сугубо официальном тоне:

– Я работаю в Научно-исследовательском институте органической химии.

– Переводчицей?

– Да, переводчицей.

– А где вы обычно работаете?

– Как правило, дома. Я прихожу в институт за текстами, но основную часть работы делаю дома. У меня там собрана неплохая библиотека.

– Вам повезло.

– Какое уж тут везение! Я восемь лет ее собирала.

– Вы также работаете переводчицей и у иностранных бизнесменов?

– Время от времени, по просьбе Торгово-промышленной палаты СССР.

– Как часто?

– По-разному. Иногда по нескольку дней в неделю, иногда раз в месяц.

– Что, иностранцы, с которыми вы работаете, по большей части из химической промышленности?

– Вовсе нет. Переводческая работа не обязательно связана с техникой. Вот и сейчас я; например, работаю с фирмой, которая хочет продать нам обувь.

– Как называется эта фирма?

– «Юнайтед шу». Американская компания.

– А с кем из этой фирмы вы работаете?

– С их начальником отдела по торговле с другими странами и его помощником.

– Как их зовут?

– Начальника – Рональд Джеймс, а помощника – Джеф Миллингтон.

– Когда в последний раз вы виделись с кем-либо из них?

– На прошлой неделе. Они приехали и уехали. Должны вернуться через месяц.

– Они чего-нибудь добились здесь?

– Ничего. Как вам известно, наш народ не может себе позволить носить иностранную обувь. «Скандал! Какой скандал – мы вынуждены покупать обувь за границей! Купите лучше что-нибудь у нас, – вот что обычно говорят в наших торговых организациях иностранцам. – Вот тогда мы и станем обсуждать закупки вашей обуви». Ну, а что у нас есть дельного предложить иностранной фирме? Ничего. Совершенно ничего! Вот уж действительно скандал, но так оно и есть.

Он удивился такому напору.

– Похоже, вы принимаете свои дела с бизнесменами слишком близко к сердцу, – промолвил он.

Она только фыркнула:

– Я принимаю близко к сердцу собственную обувь – вот и все тут.

Она села боком на стуле и выставила один сапог так, чтобы ему было видно.

– Я сломала каблук на нашем социалистическом тротуаре, здесь рядом, на улице Кирова. Наши тротуары ремонтируются безобразно.

– Но ведь и климат-то у нас какой неравномерный – то мороз, то жара!

– Ерунда. Я работала целый год в нашем консульстве в Канаде, где климат ничуть не лучше нашего. Так тротуары там не проваливаются, смею вас уверить.

Чантурия решительно воспротивился дальнейшему обсуждению порядков на Западе.

– Как вы оказались в кооперативном кафе «Зайди – попробуй» прошлой ночью?

– Меня привел туда двоюродный брат. Его приятель, Стонов, праздновал там свой день рождения и захотел, чтобы и я пришла.

– Ну, а раз, как вы сказали, Стонов не относится к вашим друзьям, почему же он пожелал увидеть вас в тот вечер?

– Не знаю.

– Его приглашение как-то связано с вашей дружбой с Максимом Николаевичем Градским?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Не знаю.

– Как давно вы знаете Максима Николаевича?

– Около года.

– Хорошо. Расскажите, что вы видели в кафе.

Она вкратце рассказала о происшедшем и, как он знал теперь от других, рассказала довольно точно.

– Нападавшие действовали очень целенаправленно, – добавила она, – как при военной операции.

– А вам доводилось видеть военные операции?

– Конечно, нет. Это просто образное сравнение. Если что-то выводит вас из равновесия, то просто говорят, что против вас действовали целенаправленно. Методично.

– А того человека, которого убили, вы видели прежде?

– Нет, не видела.

– Что-нибудь в нем запомнилось вам?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду. Безусловно, он иностранец…

– Вы уверены?

– Да, конечно.

– А что за иностранец, откуда?

– Не немец – я не уловила у него немецкого акцента. По-русски говорил очень прилично, но, по-моему, его родной язык – английский. У него английский акцент – как-то мягко у него получался звук «юс». Но я все же близко к нему не подходила и не прислушивалась.

– А что он говорил, вы не слышали?

– Только заказы официанту.

– Как он вел себя с официантом?

– Что вы имеете в виду?

– Не было ли в его поведении чего-то странного? Чего-то такого, что заставило бы вас подумать, что он из такой-то или такой-то страны?

Поставить вопрос в такой форме Чантурия решил после допроса Стонова. Может, ничего примечательного в поведении убитого и не было, но иногда даже из ничего наблюдательный и умный человек может вынести кое-какое впечатление.

– А-а. Поняла, – она задумалась и, похоже, расслабилась. – Он вел себя с официантом не так, как ведет немец или англичанин. Думаю, что он американец.

– Почему вы так думаете?

– Американцы походят на русских: не заносятся перед официантами, относятся к ним по-дружески.

Чантурия сделал запись в блокноте.

– А женщина, которая была с ним, она тоже иностранка?

– Нет, она русская.

– Что она делала во время нападения и после него?

– Я как-то особо не присматривалась. Я не следила за ней, я следила за налетчиками. Она закричала… нет, не закричала, точнее, пронзительно взвизгнула, издала какой-то свистящий звук, когда они ударили его ножом. Что произошло потом, не знаю. Все мы вылетели как пробки на улицу, а ее там не было.

– Налетчики – можете описать их?

– Вижу свое объяснение перед вами. Я уже описала их для следователя.

– Да, оно у меня. Но, может быть, вы сможете добавить кое-что.

Она отрицательно покачала головой.

– Как заявляют другие свидетели, один из налетчиков говорил с акцентом. Вы заметили это?

– Да.

– Можете ли вы сказать, что у него грузинский акцент?

Она посмотрела на него. Что-то мелькнуло в ее глазах – что же? Нет, не опасение, не страх. Только настороженность.

– Не знаю.

– Вы же переводчица. У вас особый слух на язык. Да, я тоже грузин. Но мне нужно знать всего лишь ваше мнение как профессионала.

– Я сказала бы, что у него грузинский акцент.

– Ценю вашу помощь.

Чантурия опять что-то черкнул на бумаге. Пока он писал, она сказала:

– Да, еще одна примечательная особенность.

Он посмотрел на нее:

– Да? Какая же?

– Грузин, если он им окажется, прихрамывает. Чантурия внимательно смотрел на нее.

– Никто не упомянул об этом.

– Он старался не показать этого. Но я все же уверена, – сказала она с улыбкой. – Это мое мнение как профессионала. Я танцовщица. Вернее, была танцовщицей.

Чантурия тоже улыбнулся в ответ:

– Вы оказали нам очень большую помощь, товарищ Калинина, – сказал он и, сделав несколько пометок в блокноте, снова обратился к ней. – А теперь о вашем знакомом Градском.

Улыбка сошла с ее лица. Она замерла в ожидании. Он тоже выжидал. Наконец она спросила:

– А что о нем?

– Вы сказали, что знаете Градского с год?

– Примерно с год.

– Каков характер ваших отношений?

– Мы с ним друзья. Она казалась смущенной.

– Что значит «друзья»?

– Друзья и значит друзья.

– Вы разведены?

– Да. Значит ли это, что у меня не может быть друзей? Что, моя личная жизнь тоже интересует следствие?

Увидев, как в миг исчезло ее дружеское расположение, Чантурия еще раз пожалел, что ему выпала такая служба.

– Я хочу понять, – сказал он, – почему Градского, которого Иван Петрович Стонов не знает, пригласили на вечеринку по поводу дня рождения Стонова.

– Стонов его не приглашал. Это я его пригласила, сказала Стонову, что приведу гостя.

– Стонов – щедрый человек. А Градский, он что, настолько близок вам, если вы решили пригласить его на это дорогостоящее празднество?

– С тех пор как муж ушел от меня, я редко выхожу на люди. Максим мой друг.

Она произнесла эти слова с большой неохотой. Л ему хотелось, чтобы она говорила, смотря ему прямо в глаза.

– Мы вызвали его на допрос этим утром вместе с вами и другими. А он не пришел. Не знаете ли почему?

Она посмотрела в сторону.

– Не знаю.

Трудно было понять, что говорит Орлов, забив рот бутербродами с колбасой и сыром. Чантурия терпеть не мог бутерброды с колбасой и сыром, но в те дни даже в буфете КГБ нельзя было найти ничего другого. В эту зимнюю пору, когда физически остро ощущалась тоска по Грузии, особенно по грузинской пище, на него находило отчаянное желание откусить хотя бы кусочек свежего яблока или помидора. Это вызвало у Чантурия приступ раздражения.

– Набил полный рот, так не болтай, – в сердцах бросил он. Орлов проглотил кусок и повторил:

– Максим Николаевич, должно быть, думает, что папа прикроет его.

Максим Николаевич Градский, получивший повестку, как и все другие, находившиеся в кафе, на допрос до сих пор не явился.

– Если он так думает, – сказал Чантурия, – то глубоко ошибается.

И ему страшно захотелось спелого граната.

– Что случилось? Не явился кто-то из свидетелей? – поинтересовался сидевший с ними за одним столом старичок.

Чантурия немного знал этого офицера, давным-давно вышедшего в отставку. Он с охотой консультировал сотрудников КГБ в обмен на право приходить в здание Комитета, где можно дешево пообедать и поболтать на профессиональные темы.

– Тот свидетель, – выдавил Орлов, – сын первого замминистра. Чего же вы хотите?

– Ничего, – ответил старичок. – Я ничего не хочу теперь, в эти дни, когда разваливается вся страна. Первый замминистра! В мои времена я посадил бы этого сынка вместе с его папой в камеру предварительного заключения. А теперь даже сотрудник КГБ не чувствует себя спокойно в собственном доме. Что за времена настали!

– Что вы имеете в виду? – спросил Орлов.

– Что я имею в виду? Позвольте разъяснить. Я живу на Дорогомиловке, недалеко от Киевского вокзала. Дом, правда, старый, но в нем всегда было тихо-мирно. Его и построили-то для сотрудников нашего Комитета. Я переехал в него сразу же после войны, и все главы семей, живших в этом доме, служили в КГБ. А теперь? – Он кинул руку вниз, жестом показав, куда катится мир. – Все ушли на тот свет, кроме меня. А те, кто живет в нем теперь, – длинноволосые стиляги. Мне под дверь подсовывают записки с угрозами. Жена боится выходить на улицу по вечерам. Мы запираем дверь на двойной засов, чтобы поспать хоть немножко. Вот куда катится мир! Плюют на повестку с вызовом! Кто бы мог подумать?

Чантурия знал, что раньше такое вообразить не мог никто. Теперь же КГБ лишили официального права вызывать на допросы свидетелей – это прерогатива прокуратуры, государственного следователя. Но это так, мелочи. В прежние времена никто бы не осмелился махнуть рукой на повестку КГБ. Почти никто. Ну был случай, когда милиционеры убили офицера КГБ, возвращавшегося со службы, и два бюрократических ведомства долгие месяцы ставили друг другу палки в колеса, прежде чем началось настоящее следствие. Но это совсем другое дело. За спиной Максима Градского не стоит МВД. Он всего-навсего избалованное чадо высокопоставленного чинуши, испорченный шалопай, которого надо приструнить ради его же блага.

Чантурия тут же устыдился своей мысли. «Так у нас думают только самые твердолобые», – критически оценил он себя. Как едко высмеяла бы его мать такую мысль, узнай она об этом!

– 3 —

Среда, 18 января 1989 года,

4 часа дня,

Посольство Соединенных Штатов

У окна в жилом помещении нового здания американского посольства сидел Бен Мартин и листал советскую газету, стараясь не глядеть на снег, сыплющийся за окном на Москву-реку. Его сверлила мысль: когда прекратятся снегопады, хотя он и хорошо знал когда – через много-много недель.

В дверь постучал Ролли Таглиа. Мартин понял, что это Ролли, по его особенному стуку – на мотив песенки «Брейся и причесывайся».

Ролли вошел, как обычно, не ожидая приглашения. Он был заместителем главы миссии, вторым лицом после посла, и мог вести себя бесцеремонно. Ролли ничуть не удивился, увидев в комнате Мартина.

– Хэлло, профессор, – поприветствовал он. – А где Хатч?

Эта квартира принадлежала Чарльзу Хатчинсу.

– Надеюсь, вы скажете – где.

– Как я могу знать что-то лучше, чем профессор самого главного на Восточном побережье университета?

– Почти самого главного, – уточнил Мартин, улыбнувшись.

– Он обещал прийти сюда в полчетвертого. Мартину не нужно было глядеть на часы, чтобы узнать, который час. На Москву спустились сумерки. В это время года они означали, что сейчас четыре часа дня. Раздумывая над этим явлением уже полтора года, Мартин так и не смог найти разумное объяснение тому, почему сумерки начинаются именно в этот час в любое время года.

– В офисе его тоже нет, – сказал Мартин. – Я проверял. Его номер два сказал, что его нет.

– Номер два? Кто это? Что значит номер два?

– Дэнсон. «Призрак» номер два.[1]

– Не понимаю, о чем идет речь.

– Извините. Помощник атташе по вопросам сельского хозяйства Дэнсон сказал, что его начальника, атташе по вопросам сельского хозяйства, нет на месте.

– Вот это уже лучше. Так вас хоть понять можно.

В посольстве Мартин был временно прикомандированным в качестве специального помощника атташе по вопросам культуры. Пробыв здесь более года, он понял, что никогда не сумеет четко представлять себе дипломатическую службу, не говоря уже о том, кто из персонала посольства «призрак», а кто «чистый» дипломат. Но, с другой стороны, невозможно было дружить с кем-то, подобным Хатчу, и в то же время не понимать, за что он получает жалованье. Хатч занимал в посольстве должность атташе по вопросам сельского хозяйства. Он происходил из Де-Мойна, штат Айова, знал все о кукурузе и коровах. Но Мартин видел, что Хатч к тому же знал советскую политику слишком хорошо для человека, чьей специальностью были кукуруза и коровы. Хатч не распространялся о своей основной работе, а говорил только про сельскохозяйственные дела, но даже прикомандированному помощнику культурного атташе, специализирующемуся в русской литературе, было трудно не распознать, чем в действительности занимался Хатч.

Мартин никогда не сожалел, что столь сильно привязался к Хатчинсу, но преподавание русской литературы в почти что самом главном университете на Восточном побережье не было достаточным основанием, чтобы держаться на короткой ноге с вероятным «призраком». Он успокаивал себя, что, наверное, Хатч все-таки не «призрак», потому что он был действительно специалистом в вопросах выращивания кукурузы и животноводства и происходил из Де-Мойна, штат Айова. Разве может кому-нибудь не понравиться такой славный парень? И все же он не был столь славным парнем, чтобы его можно было бы, например, рекомендовать друзьям из почти что самого главного университета на Восточном побережье. Дружба с ним являлась крамольным удовольствием, которое Мартин оправдывал тем, что если Хатч – не настоящий «призрак», то и он сам ведь не настоящий дипломат, даже если и прикомандирован к посольству специальным распоряжением администрации США.

Назначение в посольство Мартин считал наиболее странным зигзагом в своей судьбе и прямо связывал его с собственной неосторожностью.

В университете, где он преподавал русскую литературу, проводилось внеочередное заседание ученого совета факультета с целью предотвратить надвигающуюся опасность. Дело в том, что группа студентов пригласила президента Соединенных Штатов выступить в университете, а президент дал понять, что ему не очень-то хочется это делать.

На заседании Мартин оказался единственным членом факультетского совета, выступившим против отказа пригласить президента, в то время как большинство его коллег приняли решение, что президент поступил недружественно и его не следует приглашать в такой выдающийся центр учености, каковым является их университет. В результате ректорат университета аннулировал приглашение студентов.

Спустя год Мартин неожиданно для себя увидел свою фамилию в коротком списке кандидатов на должность, которая учреждалась в соответствии с экспериментальной программой культурного обмена между посольствами Соединенных Штатов и Советского Союза. Программой предусматривался обмен профессорами – один советский специалист по американской литературе на одного американского специалиста в области русской литературы. Они должны были свободно изучать свой предмет, глубоко знакомиться со страной пребывания, содействовать выполнению других научных обменов и программ, укреплять среди ученых чувство доброжелательности и товарищества, а также помогать дипломатам своих посольств лучше постигать творческую и культурную жизнь СССР или США. Поскольку Мартин не разделял политических взглядов своего правительства, то он немало удивился, обнаружив свою фамилию в том списке, а еще больше был удивлен, когда ему сообщили, что из числа кандидатов для поездки в СССР выбрали именно его. Причину такого внимания он узнал гораздо позднее.

– Ну что в «Известиях»? – поинтересовался Ролли. – Кто-нибудь напялил Раискины штаны?

– Если бы напялил, они бы не писали. – Мартин кинул газету Таглиа и поднялся немного размяться.

Зимний вечер в Москве зачастую ложится на землю свинцовой тяжестью. Популярная песня «Подмосковные вечера» гораздо лучше реальности. «Критерий подлинного искусства», – подумалось ему. Он не спеша пошел вдоль стены комнаты, рассматривая развешанные картины. Мартин видел их и раньше – сам присутствовал при покупке. Все они написаны недавно, подписей на них не было. Хатчинсу нравилось разыскивать живых художников и покупать картины у них. «Если картина написана более сорока лет назад, ее нельзя увезти домой без специального разрешения на вывоз, – обычно говорил он. – А с какой стати такое разрешение дадут сельскохозяйственному атташе? Но как бы то ни было, наш долг – зажигать и раздувать огонек творчества, мерцающий в этих потемках».

По этой же своей теории он покупал только дешевые картины. «Художников нужно ценить. Если их работа стоит дорого, то это уже высокая оценка, – утверждал он. – Давайте лучше выручать тех ребят, на работы которых никто и не смотрит».

– Поразительно! Вы это видели? – спросил Таглиа, обращая внимание на текст в самом низу на последней странице «Известий»;

– Я не заметил в газете ничего интересного. А что там?

– Поджог… Убийство… Преступление… Все есть, кроме секса, черт бы их побрал. – Он начал переводить заметку на английский с присущим ему драматизмом.

«Нападение с поджогом, или драма, разыгравшаяся январской ночью».

В ночь с 17 на 18 января в 00.45 минут несколько неизвестных лиц позвонили в дверь кооперативного кафе «Зайди – попробуй» на проспекте Мира в Москве. Это кафе работало в режиме «так поздно, пока сидит последний клиент».

– Имеется в виду, что оно работало, потому что после этого ночного визита принимать в нем гостей, к сожалению, нельзя.

«Неизвестные, которым открыли дверь, попытались применить ножевые раны к администратору, находившемуся в этот момент на дежурстве…»

– Подождите! – попросил Мартин. – Применить ножевые раны?

– Так здесь написано, – ответил Таглиа. Мартин взглянул на текст и покачал головой:

– Давайте дальше. Что же случилось с нашим незадачливым администратором?

Ролли стал читать дальше:

«К счастью, он увернулся и получил лишь неглубокий порез. После этого налетчики ранили ножами нескольких иностранных гостей кафе (оплата в кафе производится не только в рублях, но также и по кредитным карточкам). Затем они бросили в зал бутылки с бензином. Занялся пожар… Спасаясь от налетчиков, работники кафе (главным образом женщины, работавшие в ту смену) забаррикадировались на кухне. Они не могли позвать на помощь – телефонную линию заранее перерезали…

Когда работники, выломав запоры на окнах, выбрались на задний двор, налетчики уже скрылись, у входа стояли пожарные и полицейские. Раненых увезли в госпиталь, их жизнь была вне опасности. Как заявил начальник управления пожарной охраны Москвы Б.Лобанов, сигнал пожарной тревоги был получен в 00.51 минуту. Через девять минут пожарная команда из шести машин была на месте тревоги. В 1 час 23 минуты пожар был локализован, а в 1 час 32 минуты ликвидирован.

Как сказал Е.Лобанов, за последнее время это уже второй случай поджога кооперативного кафе. Первый поджог произошел в декабре прошлого года в Октябрьском районе столицы.

«Мы можем сказать только, – сказал председатель кооператива Анатолий Рутковский, – что мы угодили в разборку отношений между двумя враждующими криминальными группировками. Иначе трудно объяснить вандализм, вылившийся в поджог кафе. Считаю, что расследование выявит все это и установит цель налета на наш кооператив.

Целеустремленность действий налётчиков поразительна, все делалось как по команде. Я глубоко убежден, что те, кто громил кафе, побывали здесь прежде не один раз: они прекрасно знали, где что расположено, где перерезать телефонный провод, как блокировать выход.

Мы восстановим кафе в прежнем виде. Оно было одним из красивых и популярных мест в столице. Только один интерьер чего стоил: он расписан в русском и грузинском стилях и на морскую тематику. Нам нужно все это восстанавливать. Нам оказывают помощь районные власти, банк предоставляет кредит, нас поддерживают – мы продолжаем действовать как торгово-закупочный и производственный кооператив. И мы уверены, что кафе через два месяца, после реконструкции, будет опять принимать гостей, в том числе и иностранцев. Кроме того, мы прорабатываем возможность создания советско-финского совместного предприятия. Короче говоря, мы не позволим одержать верх каким-то бандитам».

Расследование дела о поджоге кооперативного кафе «Зайди – попробуй» ведется прокуратурой Дзержинского района Москвы. Здесь считают, что еще слишком рано делать какие-либо предварительные выводы о том, что произошло. Расследование осуществляется в тесном сотрудничестве с управлением МУРа (Московский уголовный розыск), специальными институтами и другими организациями».

– Другими организациями! – повторил Мартин. – Они все еще опасаются назвать прямо – КГБ.

– Береженого и Бог бережет, – ответил Таглиа русской поговоркой. – Ну, а что вы думаете обо всем этом?

– Думаю, что ваш русский заметно улучшился. Но, к сожалению, ваш английский отвратителен. «Это кафе работает в режиме так поздно, пока сидит последний клиент» – кто же так говорит? «Применить ножевые раны к администратору»?

– Не выступайте как профессор, – парировал Таглиа. – Профессоров никто не любит.

– Там, откуда я приехал, профессоров любят все.

– В Висконсине?

– Ваш русский совсем неплох. Он вас хоть творчески развивает.

– Но это не моя заслуга. Это все чертово советское влияние. Мой советизированный русский язык складывается сам собой, без видимых усилий с моей стороны.

Мартин поднял газету и вчитался в заметку.

– Хорошо, вы обратили внимание на такой момент, – заметил он. «Разборка отношений между двумя враждующими криминальными группировками». При разборке отношений, по-моему, не применяют «молотовский коктейль».[2] Что же это было на самом деле?

– Я бы сказал, что «Известия» сообщают лишь половину правды.

– Как всегда?

– Нет. Есть отличие. На этот раз за второй половиной не скрываются политические мотивы.

– А вот Хатч говорит, что политические мотивы присутствуют всегда.

– Да. Но здесь нет обычных политических мотивов. Нет никаких пропагандистских целей. Им просто еще не удалось изучить факты, или же они не хотят эти факты признавать.

– Этого не видно, или это не соответствует действительности? Факты заключаются в том…

– … что фигурируют только лишь «враждующие криминальные группировки».

– Вы имеете в виду, что это рэкет, связанный с вымогательством, а не война между гангстерами?

– Да, конечно. Богатый кооператив отказывается отстегнуть рэкетирам, и его поджигают. А что еще?

– Не знаю, – ответил Мартин.

Так как он не был штатным дипломатом, то мог пользоваться правом проявлять свое невежество и при этом оставаться безнаказанным. Он подошел к окну, наблюдая, как на Москву в четыре часа дня спускаются серые сумерки. Сначала сквозь падающий снег он видел только свет из окон здания Верховного Совета Российской федерации – белого массивного здания, построенного поблизости на той же набережной, прямо через улицу. На минутку снежная пелена раздвинулась, и за крылом здания Верховного Совета показались очертания высотной гостиницы «Украина», стоящей на другом берегу реки. На прошлой неделе ему довелось побывать там. Он с содроганием припомнил небольшую колонну грузовиков-трайлеров из братских социалистических стран, обычно в беспорядке приткнувшихся на ночевку около гостиницы на продуваемом всеми ветрами бульваре Шевченко. Снег посыпал с новой силой, из-за чего опять исчезли из виду не только гостиница с рекой, но даже светящиеся окна в здании Верховного Совета России. Снегопад начался со Дня благодарения в конце ноября и, судя по всему, затянется, как ему казалось, до мартовских ид, то есть до середины марта. А потом снег превратится в грязное месиво, которое будет налипать на обувь и заноситься в каждый московский дом.

Когда он был совсем маленьким и жил в Висконсине, он любил зиму. Он помнил холодные березовые рощи, блестевшие на снегу. Он и русскую литературу-то стал изучать отчасти потому, что заинтересовался бескрайним, пустынным, холодным лесом, русским лесом, – а именно из цепи необъяснимых и безрассудных поступков и складывается сама жизнь. Со временем ему стало ясно, что, когда в русской литературе описывается зима, имеется в виду вовсе не само это время года.

«Плачет метель, как цыганская скрипка», – говорит, к примеру, поэт Сергей Есенин. А в действительности это стихотворение не о зиме, а о девушке…..И березы в белом плачут по лесам», – а это стихотворение о смерти самого поэта: «Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?». Вот еще одно: «А за окном протяжный ветер рыдает, как будто чуя близость похорон». Это про тоску русской души, заточенной в занесенной снегом избе. Везде главная мысль – не зима, а тоска, печаль. Зима в буквальном смысле должна пониматься как фон, метафорически.

И вот теперь он ненавидел зиму. Нет, не так – не ненавидел, а просто приходил в отчаяние от ее бесконечности. На втором году пребывания здесь, вторично встретив в Москве зиму, он стал в нетерпении ждать, когда же она кончится.

Мартин наконец-то отвернул взор от холодной темноты:

– Что вы спросили? Таглиа показал на газету:

– Что это могло бы значить, если не рэкет с целью вымогательства?

– Не знаю.

Таглиа опять взял газету в руки.

– «Здесь считают, что еще слишком рано делать какие-либо предварительные выводы», – перевел он.

Мартин не обратил внимания на его шутливый тон:

– Иностранцы – кто они такие?

– ФИО не известны, – ответил Таглиа. – Фамилии не известны, имена также не названы. Похоже, «Известиям» на такие мелочи наплевать.

Он сложил газету и бросил обратно на стул, с которого встал Мартин.

– Кооперативы стали делать настоящие деньги, – продолжал он, а мафия тут как тут – хочет иметь свою долю.

– Довольно нахально с ее стороны начинать трясти иностранцев.

– Мы не знаем, когда мафиози начали щипать кооператоров, – подметил Таглиа. – Вполне может статься, что до этого они посылали им предупреждения с угрозами. Такой случай впервые попал на страницы прессы. Всего год назад о подобном никогда не публиковали ни строчки.

– Ну, год назад и кооперативов-то не было, – парировал Мартин.

– Все это радует мое капиталистическое сердце, – заметил Таглиа.

– Вам радостно видеть, как возникает новое поколение коммунистических миллионеров? – подковырнул Мартин.

– Нет, мне радостно видеть, что власти теперь в открытую признают: и в раю для рабочих не обходится без преступлений. Не одна, а две, а может, и больше конкурирующих «враждующих криминальных группировок»! Прямо как у нас в Нью-Джерси.

– Спросите Хатчинса, кто это сделал, – предложил Мартин. – Ему за знание подобных случаев деньги платят. По крайней мере, он узнает, кто эти иностранцы. Ну где же он теперь, когда так нам нужен?

– Надеюсь, не устанавливает же контакты с местными жителями. Обозревает кукурузные поля, как добропорядочный атташе по вопросам сельского хозяйства. Да, вы правы: ЦРУ должно что-то делать с подобными случаями. Подумать только, рэкитиры начали убивать иностранных граждан в самом центре Москвы!

– 25 —

Среда, 18 января 1989 года,

Вечер,

Ленинский проспект

В квартире Чантурия стоял запах свежего борща – значит, Таня дома. Она и голос подала с кухни: «Обед почти готов». Он удивился, что она пришла, – прежде она нечасто заявлялась по два дня подряд, – но искренне обрадовался.

Если бы не она, то на ужин пришлось бы глодать корку вчерашнего хлеба.

За едой она сплетничала о своих успехах за день: – Марина достала у себя в секции новую тушь для бровей и одолжила мне шесть коробочек. Я пошла с ними в Елисеевский, где обменяла на шоколад. Несколько плиток хочет взять Соня, а у нее вскоре появятся весенние шляпки. Продавцы взяли бы и больше туши и дали бы мне шоколаду в долг, но я считаю, что неплохо обойдусь и с этим… Но они припрятали очень приличные сосиски, а я подумала, что их неплохо положить в борщ, пока они свежие. Тебе он нравится?

Танин борщ ему нравился.

Что еще ему нравилось в Тане, возможно, даже больше всего, это то, что она не совала нос в его работу. Она познакомилась с ним в его служебном кабинете, но в дальнейшем его делами голову себе не забивала.

Однажды Чантурия включили в следственную группу, занимавшуюся делом валютчиков. Поступил донос, что некие советские граждане сбывают иностранцам вещи за твердую валюту, то есть за иностранные свободно конвертируемые деньги. Какой-то свидетель показал, что Таня будто бы продала икону за американские доллары. Ее вызвали повесткой на допрос к Чантурия.

Она выглядела как типичная русская женщина на третьем десятке лет: у нее все было природное и все в меру. По комплекции круглая как мячик, но тело мускулистое, не заплывшее жирком. Короткие вьющиеся светло-русые волосы обрамляли симпатичное открытое лицо.

Даже мимолетного взгляда было достаточно (она надела итальянский свитер и заграничные сережки и надушилась французскими духами), чтобы понять, что она живет не на скромную зарплату продавщицы косметики из Центрального универмага. Однако она отрицала, что занималась продажей икон. Неопровержимых доказательств не было. В конце концов дело спустили на тормозах.

Он никогда не вспомнил бы ее снова, если бы несколько недель спустя в один из субботних вечеров не довелось ему пойти в ресторан с приятелями. Первое время после перевода на службу в Москву большинство субботних и воскресных вечеров он проводил в ресторанах, но постепенно они все больше надоедали ему, и он старался оставаться дома. Но вот на той памятной неделе из Тбилиси в Москву приехал его старый друг. Самой сокровенной его мечтой было переспать с русской бабой, вот они и направились в ресторан «Арбат», где был широкий выбор таких женщин. Обычно знакомство завязывалось следующим образом: компания из нескольких «поддатых» мужиков оглядывала зал в поисках сидящих за столиками двух-трех женщин, стреляющих глазками. Перемигнувшись и установив зрительный контакт, мужчины поднимали бокалы, показывая женщинам, что пьют за их здоровье, и, если тост принимали, посылали дамам бутылку шампанского. Затем следовало приглашение потанцевать, сдержанный разговор между парами во время танца, и, наконец, компании объединялись за одним столиком.

Но в тот вечер, еще не успев как следует осмотреться, они увидели у себя на столе бутылку шампанского. Чантурия в удивлении завертел головой и поймал взгляд Таниных глаз. Она сидела через несколько столиков от них и подняла свой бокал, кивнув капитану. Его друзья радостно зашумели.

Деваться Чантурия было некуда, и он пригласил ее на танец. А когда после танца они подошли к ее столику, его друзья уже сидели за ним. Мужчин и женщин оказалось поровну, пары, похоже, разобрались и подошли друг другу, и он волей-неволей должен был танцевать с Таней.

Танцевала она легко, говорила по-дружески непринужденно, юмора у нее хватало. Спустя некоторое время они вернулись к его столику и сели там одни.

– Вы все еще гоняетесь за иконами? – спросила она.

– Тюрьма плачет по этим людям.

– Ладно. Но у меня нет ни одной. Можете прийти и обшарить квартиру, если не верите.

А потом он пошел к ней домой. Икон у нее и впрямь не было. Но зато ее квартира оказалась такова, что ему стало неловко за свою, – трехкомнатная, в центре Москвы, обставленная финской мебелью, кругом чешский хрусталь, гардероб забит модной одеждой. Он попытался прикинуть, на какие шиши все это покупалось: единственным источником ее благосостояния, до которого он смог додуматься, была проституция, и он прямо сказал ей об этом. Таня лишь рассмеялась в ответ.

– В деньгах я не нуждаюсь, – сказала она. – У меня создан клуб обмена дефицитом.

– Что это?

– Эх вы, – поддела она. – Образованьица-то у вас явно маловато для офицера КГБ.

Таня работала продавщицей косметики. Косметика всегда была в дефиците – покупателям требовалось гораздо больше этого товара, нежели его производилось в стране и импортировалось. Хорошая косметика распродавалась за несколько минут. Таня и ее коллеги-продавщицы стали регулировать спрос и предложение. Таня откладывала кое-какой дефицитный товар для своих подруг, а те в обмен на косметику снабжали ее товарами, к которым сами имели доступ. У одной были итальянские свитера, у другой – зимние пальто, у третьей – майонез. На создание целой сети взаимозависимых контактов ушел не один год. Но Таня продолжала плести свою сеть, организовав бизнес внутри бизнеса, существующего в ЦУМе. Она занималась спекуляцией на грани нарушения законности, но это не относилось к компетенции КГБ. Таким путем многие зарабатывали себе на жизнь.

Чантурия, как он вскоре понял, стал частью ее плана расширения бизнеса. Он имел доступ к закрытым распределителям партии, где отоваривались отдельные категории советских граждан, в том числе и сотрудники КГБ.

Нельзя сказать, что Таня полностью увязла в бизнесе. Она не нуждалась в новом муже: единственный и постоянный босс – для нее это слишком много. Но ей нужен был приходящий друг, который время от времени спал бы с ней. Чантурия вскоре догадался, что свои деловые принципы Таня перенесла и на личную жизнь. Она, впрочем, сделала это тонко, чтобы он не почувствовал, что является всего-навсего частичкой ее клуба обмена дефицитом.

Таня или приходила к нему домой раз-два в неделю, или принимала его у себя на квартире. И тем не менее, если не считать товаров из партийных закрытых распределителей, она не втягивала его в свою деловую жизнь и не совалась в его служебные дела. Ей хотелось, чтобы жизнь текла размеренно, легко и без всяких забот.

– 5 —

Четверг, 19 января 1989 года,

10 часов 30 минут утра,

Лубянка

Лев Бок, администратор пострадавшего кафе, замерз. Весь предшествующий день и сегодняшнее утро он просидел на Лубянке в пустой комнате без окон. В ней стоял холод, но Комитет госбезопасности – это такое учреждение: хочешь не хочешь, а считаться с ним приходится.

Руки у Бока все еще слегка дрожали, когда он сел за стол напротив Чантурия, ожидая, пока тот закончит читать его объяснение, пересланное из милиции. А Чантурия ознакомился с объяснением еще до прихода Бока и теперь не читал, а исподтишка наблюдал за его пальцами, ритмически выбивающими дробь через каждые две секунды: судорожные три удара и пауза, судорожные три удара и пауза.

Не отрывая глаз от объяснения, Чантурия спросил:

– Скольких налетчиков вы опознали?

– Скольких… скольких? Ни одного. В моем объяснении не написано, что я кого-то опознал. Разве не так?

Чантурия поднял на него глаза:

– Вот ваше объяснение. Узнаете? Вот ваша подпись внизу. Это ваша подпись?

Лев Бок утвердительно кивнул и добавил:

– Но я же говорил милиционеру, что не знаю никого из налетчиков.

– Мы сейчас не обсуждаем, что вы там говорили в милиции. Я спрашиваю: скольких из них вы опознали?

– Но они же натянули на лица капюшоны…

– И все же если вы кого-то хорошо знаете, то он не скроется и под капюшоном.

– А с какой стати кто-то из моих знакомых станет нападать на кафе?

– На этот вопрос я не могу ответить. Я хочу знать пока одно: скольких налетчиков вы знаете, а вы на мой вопрос не отвечаете.

– Я же вам сказал: никого из них не знаю.

– Нет, вы не сказали. Это ваше официальное показание?

– Так я написал в объяснении, я же помню.

– Да, но теперь-то это ваше официальное показание?

– Да, конечно же.

– Очень хорошо. Пойдем дальше. Я думаю, если вы перестанете уклоняться от моих вопросов, то дело пойдет гораздо быстрее, гражданин Бок.

Паузы в выстукивании Боком барабанной дроби сократились с двух секунд до одной.

– Но уверяю вас, я вовсе не уклонялся от вопросов! Я просто…

Чантурия резко оборвал его:

Какой банде вы платите за покровительство?

Руки администратора наконец-то успокоились.

– Не понимаю, о чем речь? Пальцы снова забарабанили.

– Вы же образованный человек, гражданин Бок. Безусловно, вам понятен русский язык. Кому вы платите за охрану от нападений, подобных произошедшему?

– Охранять граждан государства входит в обязанности органов безопасности, – твердо и с пафосом заявил Бок.

Чантурия лишь рассмеялся. Он много лет вырабатывал в себе умение придавать смеху презрительный оттенок и очень любил смеяться таким образом.

– Конечно, вы правы. И мой долг, и долг Комитета безопасности заключается, в частности, в том, чтобы стоять на страже безопасности государства. А если вы не договорились с уголовными элементами о цене, то урегулировать это разногласие должна милиция. Но если в вашем сговоре лежит тайный умысел, угрожающий государству, тогда мы вряд ли останемся безучастными. Боюсь, что вам все же придется рассказать о ваших договоренностях, хотите вы этого или нет. Итак, кому же вы все-таки платите за покровительство?

Бок опустил голову. Через минуту он произнес, наклонившись к крышке стола:

– Его зовут Туз.

– Туз? Это кличка. А настоящее имя?

– Мне неизвестно.

– Он кто по-национальности? Грузин?

На лице Льва Бока явственно отразился неподдельный испуг, голос у него стал каким-то писклявым:

– Нет-нет! Он русский! Русский!

– В его шайке есть грузины?

– Я таких не знаю.

– На кого он работает?

– Этого я тоже не знаю.

– Ну ладно. Как по-вашему, на кого бы он мог работать? Вы же не станете платить мзду за охрану кому попало, кто работает сам на себя. Что, не так?

Руки Льва Бока теперь выбивали дробь непрерывно, а лицо стало совсем белым:

– Ну пожалуйста! Вы же должны понимать. Меня же могут убить, если я скажу хоть слово из того, что знаю.

Чантурия пристально глядел на Бока.

– Мы знаем, кто эти бандиты, гражданин Бок, – сказал он и даже не посмотрел, какой эффект произвели его слова. – Нам известно, из кого состоят их группировки. Мы обязаны контролировать их. Итак, повторяю: на кого работает Туз?

– Не знаю, – как попугай ответил Бок. – Если вы знаете все их группировки, тогда знаете и на кого они работают, а мне это неизвестно. Я не узнал никого из тех, кто напал на кафе. Я говорю вам об этом совершенно искренне.

Больше он не сказал ни слова.

Чантурия сидел с чашкой чая в руке, тупо уставившись в свои записи.

– Тут есть кто-то такой, кого они боятся больше, чем нас, – сказал он Орлову.

И такая ситуация грозила перерасти в проблему. Может, не сегодня и не завтра, может, даже и не в связи с ведущимся расследованием. Но перерастет довольно быстро.

– 6 —

Четверг, 19 января 1989 года,

3 часа дня,

Лубянка

Максим Николаевич Градский явился на допрос на следующий день после назначенного в повестке.

Он пришел в синем костюме советского пошива, серой рубашке с синим полистироловым галстуком и серых ботинках из кожезаменителя. Ботинки (как подумал Чантурия, выбранные специально, чтобы не переиграть роль) изготовлены в Чехословакии, но не из добротного чешского материала. Если не считать модной дорогой прически, которую вообще-то трудно не заметить, Максим Николаевич выглядел как добропорядочный советский трудяга из маловажной конторы.

– Какой хороший костюм, – заметил Чантурия, чтобы посмотреть, как Макс Градский будет реагировать на его слова. Костюм его вовсе не интересовал.

Градский настороженно посмотрел в одну сторону, потом в другую, как будто хотел разглядеть неожиданную засаду. Он был похож на человека, занявшего круговую оборону и готового дать отпор нападению с любой стороны. Кроме того, он, казалось, решил показать, что недоволен вызовом на допрос.

– Вы меня вызвали по поводу моего костюма? – с подковыркой спросил он.

– Ну конечно же, нет. Это только так, безобидное замечание. Итак: ваш отец первый заместитель министра общего машиностроения?

– Да. Я что, нахожусь здесь, чтобы отвечать на вопросы насчет моего отца? Или насчет машиностроения?

– Надеюсь, вы не испытываете неудобства от приглашения к нам?

Градский пришел на Лубянку после того, как КГБ связался с его отцом. Первый заместитель министра общего машиностроения прожил достаточно долгую жизнь при Советской власти, чтобы не понимать, чем чревато перебегать дорогу КГБ. Ну, а что касается его сына… Сыновья – это же другое поколение, совсем другой мир.

– Да нет. Конечно, особых удобств от пребывания у вас не испытываю. Но у меня что, есть выбор: оставаться здесь или уйти?

Сначала Чантурия не сказал ни слова, он выжидал. Макс Градский тоже выжидал, даже когда молчание слишком затянулось. Чантурия понял, что у Градского есть опыт, он знает, как вести себя на допросах. Он знает, что если что-то признать, это может стать непоправимой ошибкой. Неопытные люди всегда в конце концов что-то признают.

– Конечно же, у вас есть выбор, – ответил Чантурия. – Но вы прекрасно знаете, что можете понести ответственность за отказ помочь следствию. Вы знаете, что это следствие ведется в связи с убийством?

– Нет, мне это неизвестно. Я знал только, что кто-то пострадал. Мне очень жаль, что этот человек погиб. Кто же он?

– Иностранец, который был в кафе. Может, вы расскажете мне об этом инциденте?

– Что бы вы хотели знать? Чантурия придвинул бланк протокола.

– Начнем с вашего имени и фамилии.

– Максим Николаевич Градский.

– Адрес.

– Берсеневская набережная, дом 20/2, квартира 182. Это огромное здание с просторными квартирами было построено еще при Сталине для высших аппаратчиков.

– Кто проживает вместе с вами?

– Отец, мать и сестра.

– Образование? Что окончили?

– Я окончил Московский пединститут, факультет русского языка и литературы.

– Место вашей работы?

– Дорожное управление.

Чантурия немного задумался, затем записал что-то в протокол.

– Чем вы там занимаетесь?

– Я дорожный мастер, сменный десятник по ремонту и эксплуатации Московской кольцевой автодороги, в Южном секторе.

– Несколько необычное занятие для выпускника пединститута, чей отец – первый замминистра?

Градский только пожал плечами:

– Может, и так.

– Как получилось, что вы оказались на этой работе?

– Мне нравится работать плечом к плечу с настоящими рабочими. Такая работа полезна. Стране нужна такая работа.

– Весьма похвально. А как вам удалось получить эту должность?

– Не вижу в этом вопросе связи с делом об убийстве.

– Здесь нет никакой связи. Просто мне интересно.

– Извините, но я полагаю, что меня вызвали сюда не для того, чтобы удовлетворять ваше любопытство.

– Вы совершенно правы. Итак, что вы помните о той вечеринке 17 января в кафе «Зайди – попробуй», начавшейся вечером и продолжавшейся до глубокой ночи?

– Не думаю, что меня удовлетворило количество выпитого мною спиртного.

– Пригласивший вас товарищ Стонов сказал, что ваша компания выпила, помнится, две бутылки водки и три бутылки шампанского.

– Ну, это его показание, а не мое.

– Конечно, его. А сколько же вы выпили?

– Не помню. Но вообще-то я пью очень мало. Мне не хотелось бы, чтобы это мое признание фиксировалось в протоколе.

– Хорошо. Прочитайте запись.

Чантурия передал ему протокол. Градский читал его медленно и внимательно. Он попросил внести несколько изменений, и Чантурия внес их. Наконец, после повторного чтения, Градский подписал протокол допроса.

– Довольно интересно, – сказал Орлов, возвращая протокол Чантурия. – Получается, что он явился на допрос одетый как простой работяга? В милицейских бумагах отмечалось, что в кафе он пришел в импортном пальто и заморском галстуке. На зарплату дорожного мастера такое не купишь.

– А может, это отец привез ему из загранкомандировки? – предположил Крестьянин.

Купинский, по прозвищу Крестьянин, был богатырь, самый сильный человек в их отделении. Его, крестьянского парня с Украины, перевели в Москву за спортивные успехи: он победил на Олимпийских играх в толкании ядра. Огромный рост и большой вес сослужили ему неплохую службу. Купинский не возражал, чтобы его называли Крестьянином. Он им был на самом деле и не видел в этом ничего зазорного.

– Первые заместители министра столько денег не зарабатывают, – ответил Чантурия.

Конечно, первым заместителям министров и не нужно зарабатывать таких денег. Им не требовалось покупать за границей какие-то вещи – их покупали для них другие. Но сказать вслух об этом никто не решился.

– Не думаю, что он живет на отцовские доходы, – закончил Чантурия свою мысль.

– Не на них? – переспросил Крестьянин. – А на что же тогда?

– На легкие деньги. Но пока я не знаю, что это за деньги.

– Вы полагаете, что он как-то связан с тем нападением?

– Не знаю. Что нам известно о нем? Только то, что он сынок первого замминистра, работа у него, как говорится, не бей лежачего, а одевается он будь здоров, но только не тогда, когда хочет запудрить нам мозги баснями о своих симпатиях к рабочему классу. Кого он пытается обмануть? Он мог бы получить любую работу по душе. Запросы его обходятся дорого, следовательно, и ежу понятно, что ему нужны деньги – гораздо больше, нежели он зарабатывает. Насколько мне известно, на его работе не подхалтуришь и взяток не получишь. Тогда почему же он цепляется за нее?

Крестьянин лишь недоуменно пожал плечами:

– Может, ради свободного времени?

– Вот-вот. Точно! – подтвердил Чантурия, указывая пальцем на Крестьянина. Тот прямо засиял: надо же, прямо в яблочко попал.

– Свободное время! – воскликнул Чантурия. – По закону он обязан работать, но закон не требует, чтобы он работал каждый день. На этой своей работе он вкалывает сутки – двадцать четыре часа подряд, – а потом у него получаются три выходных. Вот оно, свободное время. А зачем оно нужно?

– У него же есть подружка, – размышлял вслух Крестьянин.

– К тому же знающая английский язык, – добавил Орлов.

– Правильно. Может, и ее Знания ему для чего-то нужны, – предположил Чантурия. – Но все же, для чего ему свободное время? Конечно же, не для ухаживания за Светланой, он много времени с ней не проводит. Для чего же? Чтобы заработать те «легкие деньги», о которых мы пока не знаем, вот для чего. Но вполне может статься, что и его подружке, знающей английский язык и работающей над переводом всяких соглашений и документов по химии по большей части дома, по своему собственному графику, тоже нужно уделять определенную толику времени. У нее ведь есть великолепный предлог для встреч с иностранцами.

– Но в кафе-то он не общался с иностранцами, – возразил Крестьянин.

– Точнее сказать, не был в этом замечен. Но что же он делал там? Сын первого замминистра – и на дне рождения какого-то официанта? Да, его девушка – сестра приятеля этого официанта. Но этого далеко не достаточно, чтобы тебя пригласили на праздничную вечеринку, где расходы на каждого приглашенного на особом счету. В разговор встрял Орлов.

– У официанта Стонова денег полны карманы. Это и не удивительно, он работает в ресторане, который любят иностранцы. Возможно, у него даже немалые накопления в валюте. А что, если он замыслил какую-то сделку с Градским?

– Или с кем-то еще, кто хотел встретиться с ним, а может, и с ними обоими, да так, чтобы их не заметили.

– Ха, – промямлил Орлов.

– Я не верю в это, – подал голос Крестьянин. – Они же ни с кем не встречались. Никто не видел их с кем-то.

Чантурия в нетерпении махнул рукой:

– Они могли пойти в туалет в одно и то же время. Или же один из них танцевал со спутницей иностранца, или же иностранец танцевал с одной из них… Да они могли проделать такой шахер-махер десятками способов!

– Что проделать? – переспросил Крестьянин.

– Наркотики передать, вот что, – высказал предположение Орлов.

– Нам это пока неизвестно, – предостерег Чантурия. – Но давайте выделим кого-нибудь, чтобы он несколько дней последил за Градским.

– А за девушкой Градского? – спросил Орлов. Чантурия задумался. Затем принял решение.

– Нет. У нас пока руки коротки. Но давайте проверим ее с помощью нашего представителя в ее институте. Посмотрим, что он скажет о ней.

– 7 —

Четверг, 19 января 1989 года,

4 часа дня,

Суворовский бульвар

Уголовника по кличке Туз хорошо знали не только в милиции, но и в КГБ. Его настоящее имя – Валентин Петрович Морозов. На фотографии в заведенном на него деле он выглядел симпатичным малым с толстой короткой шеей и сердитым взглядом. В 1980 году он стал чемпионом Российской Федерации по боксу в супертяжелом весе. После этого он последовательно занимал ряд ответственных должностей в Российском спорткомитете, откуда его вышибли из-за драки. Затем завели дело в милиции по обвинению в причастности к трем налетам и по подозрению в совершении кражи со взломом. Позднее его дважды вызывали в КГБ на допросы в связи с хищением государственного имущества со станкоинструментального завода, где он в течение трех месяцев числился работающим, хотя за это время так и не появился на рабочем месте. С тех пор он вообще нигде не работал. Тунеядство, то есть уклонение от работы, считалось нарушением советского законодательства, но почему-то Морозову никогда не пытались поставить это в вину. Теперь считалось, что он связан с уголовной группировкой, о которой мало что было известно: не знали ни ее численности, ни чем она занимается.

На операцию по задержанию Морозова Орлов взял Крестьянина и Тимура Ицкакова, татарина по отцу, получившего поэтому прозвище Татарин. Обычно для таких операций Орлов брал с собой двух сотрудников атлетического сложения. Крестьянин был как раз такой, но Татарин едва дотягивал даже до половины его комплекции. Но зато он отличался безрассудной храбростью, которой с избытком хватало на двух силачей.

Они нашли Морозова на его «рабочем» месте, где он обычно проводил деловые встречи с членами своей группировки, – в кафе на Суворовском бульваре.

Морозов в компании трех мужчин пил водку. Все они были одеты в темно-синие трикотажные шерстяные спортивные костюмы и кроссовки восточногерманского производства. На вошедших сотрудников КГБ они не обратили внимания, пока Орлов не сказал им:

– Итак, граждане, судя по вашему виду, вы неплохо подготовились к тренировке.

Вся четверка моментально повернулась к Орлову. Чуть погодя Морозов ответил за всех:

– Да, я держу себя в форме, но это вовсе не преступление.

Он сразу усек, что Орлов и его сопровождающие – из правоохранительных органов, но беспокойства не проявлял.

– Конечно, за то, что вы в хорошей спортивной форме, вас забирать не станут, – сказал Орлов, показав удостоверение. – Мы придумаем другой повод.

– Я не знал, пойдет он с нами или нет, – позднее говорил Орлов Чантурия. – Полагаю, он подумал, будто мы из милиции, и собрался послать меня к Бениной матери. Затем увидел, что я из КГБ, и все думал и думал, куда меня послать еще подальше, пока Татарин не заломил ему руку. Что происходит на белом свете! Когда поганый бандит начинает раздумывать, а не посоветовать ли офицеру госбезопасности засунуть свое удостоверение…

– Что вам стало известно от Туза?

– Ничего заслуживающего внимания. И возможно, то, что мы узнали, – все ложь. Он не знает, кто поджег кафе. Он хотел бы сам выяснить кто, поскольку кафе находится на «его» территории и когда с его посетителями случаются неприятности, это плохо отражается на бизнесе, если только эти неприятности не подстроил он сам. По его словам, он не совершал ничего противозаконного.

– Как и где он зарабатывает себе на жизнь – не наше дело, если у него официально дозволенная работа, но у него же ее нет? Ты ему напомнил об этом?

– Да, напомнил.

– Тогда что же мы выяснили?

– Ничего, капитан, насколько мне известно.

– Ничего, насколько известно и мне. Полковник Соколов не обрадуется такому повороту.

– Да ладно. Мы же делом занимались, а не всякими пустяками.

– 8 —

Четверг, 19 января 1989 года,

5 часов вечера,

Посольство Соединенных Штатов

– Куда запропастился этот гребаный сельскохозяйственный атташе, мать его так? – шумел американский посол. – Похоже, никто не знает. А вам что известно?

Посол, крупный, высокий сквернослов из Техаса, полагал, что Линдон Джонсон обращался с руганью к общественно-политическим деятелям ради их же блага, и поступал так же со своими сотрудниками. Профессиональные дипломаты в большинстве своем считали его матерщинником и неотесанным грубияном, каковым он и был на самом деле. Ему хотелось иметь репутацию человека, которому не чужда черновая работа и который знает, как выбираться из дерьма, раз уж в него вляпался, без всяких подсказок и советов. За это он и нравился русским.

Мартину посол нравился тоже, и по этой же причине. Находясь в Советском Союзе, американцы испытывали некое странное чувство – даже профессиональные дипломаты, не говоря уже о таких сугубо штатских лицах, как Мартин, не могли противостоять ему. Они начинали ценить все, что относилось к исключительно американским реалиям, даже если на родине это вызывало у них отвращение. И Мартин тоже вспоминал об этих реалиях с тоской – просто как гражданин своей страны, а не помощник атташе по вопросам культуры.

Послу он ответил так:

– Как сообщают, ваш агроатташе отправился в поездку по стране считать крупный рогатый скот. Думаю, что уехал он в Ставропольский край.

Ставропольем обычно называли для маскировки действительное местопребывание кого-то, о чем нельзя было говорить вслух. Мартин, конечно же, не знал, где на самом деле находился Хатчинс. Поэтому он и назвал Ставрополье.

Посол воспринял его слова буквально:

– За каким хреном отправился Хатчинс в Ставрополье? Что, сотрудники ЦРУ все еще пытаются ухватить горсть мясных консервов в этом рае для трудящихся? Скажите, что им лучше следить за этими чертовыми спутниками, чем считать копыта и делить их число на четыре. Да пусть поторопятся, потому как в этой гребаной стране не хватит коров, чтобы заполнить приличный загон на моем дальнем ранчо. Если нам захочется отведать здесь зажаренного мяса, мы должны заказывать шашлыки на ребрышках на Западе. А собственно говоря, не так ли мы поступили в прошлом году на День независимости?

Мартин приложил палец к губам и многозначительно посмотрел на потолок, напомнив тем самым послу, что откровенно беседовать в этой комнате отнюдь не безопасно: следует предполагать, что КГБ подслушивает их разговор. Хатч вечно напоминал Мартину об этом точно таким же жестом. Посол же, однако, не считал себя обязанным соблюдать предосторожности и обычно говорил, что не скрывает своего мнения, а держит в секрете только факты, которые и должны храниться в тайне. Если Советам не нравится его точка зрения, они нипочем не скажут об этом.

– Проклятые, никому не нужные лестницы, – недовольно проворчал посол – еще одно его личное мнение, которое он не скрывал от русских.

Он вместе с Мартином пробирался но узкой винтовой лестнице в старом здании посольства, похожем внутри на муравейник с потайными комнатками, винтовыми лестницами, отлогими переходами и извилистыми коридорчиками. Посольство переделали из жилого дома, построенного еще в сталинскую эпоху. Совершенно новенькое здание посольства с широкими и прямыми коридорами в американском духе стояло пустующее совсем рядом. Считалось, что его нельзя использовать по назначению, за исключением жилых апартаментов, из-за того, что оно сплошь начинено подслушивающими устройствами, и это знали все. В то же время никто не мог сказать точно, установлены ли «клопы»[3] в старом здании, все только подозревали, что их полно и там.

Они пришли в кабинет помощника культурного атташе – небольшую каморку без окон. Книжные полки и шкафы в ней были забиты книгами под самый потолок – они стояли, лежали поверху стоящих книг, некоторые упали на пол. В большинстве своем книги были дешевыми изданиями, почти все – на русском языке.

– А нет у вас здесь чего-нибудь стоящего почитать? – спросил посол, с сомнением оглядывая книжные полки. – Про шпионов? Про бандитов?

– Есть «Война и мир», – ответил Мартин. – Очень интересный роман.

– Я его читал раньше, – отмахнулся посол. Он неплохо владел русским языком, говорил на нем без техасского акцента и прочел немало русских романов. – Неплохое произведение.

– Толстой был бы вам весьма благодарен за такую оценку.

– Возможно. Книга эта походит на «Даллас». Я имею в виду телевизионную постановку, а не город. Из «Войны и мира» можно было бы сварганить многосерийную «мыльную оперу». В одной части показать, как Наташа удирает с этим противным Курагиным. В другой – как граф Пьер сражается в Бородинской битве. Или как отец Курагина воспринял карточный долг сына. Показ по сериям раз в неделю.

– Хм… Такая мысль мне никогда в голову не приходила.

– Ну и что? Вот теперь и поразмыслите. Вам эта идея понравится.

– Искренне надеюсь, что нет.

Мартин сел за свой рабочий стол, а посол присел на стул напротив него и ногой захлопнул дверь.

– Думаете, они не исхитрились всадить «клопов» в эту комнату?

Мартин только пожал плечами:

– Их вычищают каждый год.

– Ну ладно. Их и следует вычищать до тех пор, пока не придумают лучшего способа избавиться от них.

Небольшая каморка прежде была закутком запасной секретной комнаты референтуры. Ее оборудовали после того, как обнаружилось, что в основную комнату референтуры, из которой поддерживалась связь с Вашингтоном, с помощью любвеобильных охранников из морской пехоты проникли женщины-агенты КГБ. Потом в конце концов выяснилось, что безопасность главной комнаты не пострадала, и референтура вновь перебралась в нее, и, когда посольству потребовались дополнительные помещения, а новое здание нельзя было заселять, запасную комнату референтуры разгородили на несколько клетушек. Мартину предоставили одну из них из-за отсутствия другого помещения. Теперь, поскольку его рабочее место по-прежнему считалось безопасным и очищенным от «клопов», сотрудники приходили к нему для конфиденциальных разговоров. Даже если агенты КГБ и исхитрились всадить новых «клопов» в разных кабинетах посольства, все равно – кто станет устанавливать их в комнатке какого-то мелкого специального помощника атташе по культуре?

– Вы знаете, где находится Хатчинс? – вполне серьезно спросил посол. – Говорю вам, что он ничем даже не намекал, что будет отсутствовать столь долго. И он, черт побери, никогда прежде не исчезал, чтобы не сказать хоть кому-то, куда уходит.

– Он сказал мне, что уйдет, а куда и зачем – не уточнил, – промолвил Мартин. – Но он не говорил, что будет отсутствовать столь долго. «Может, на ночку», сказал он.

– Как, по-вашему, а не завел ли он себе где-то на стороне подружку? – спросил посол.

– Он не тот человек.

– Он говорил, чем сейчас занимается?

– Мне не говорил. Я на его фирму[4] не работаю. Его сотрудники секретов мне не раскрывают. Вы расспрашивали Дэнсона?

– Конечно же, Дэнсона я расспросил. Если бы он знал, то с вами я бы не разговаривал. Но вы же лучший друг Хатчинса – про вас даже говорят, что вы прямо пара неразлучников. Поэтому я и подумал, что он, может, что-то сказал вам такое, чего не скажет своим сотрудникам. Они все очень обеспокоены. Я после этого просто долбаный посол. Никто мне ничего не говорит.

– Может, он отмочил очередную шутку, – высказал предположение Мартин: Хатчинс был известен как заядлый шутник.

– 9 —

Четверг, 19 января 1989 года,

7 часов вечера,

Лубянка

Из окна своего кабинета в здании КГБ на площади Дзержинского полковник Соколов отчетливо видел огромную неоновую буку «М», светящуюся над входом в метро на противоположной стороне, за памятником основателю КГБ Феликсу Дзержинскому, стоящим посреди площади. Свет автомобильных фар пробивался сквозь падающий снег, освещая его белизну, тусклую и поэтому схожую с настроением Соколова в этот зимний вечер. Красный светящийся указатель входа в метро из-за плотной снежной пелены казался неясным, расплывчатым пятном. В толпе же непрерывно входящих и выходящих из метро пассажиров разглядеть кого-либо в отдельности было невозможно.

Соколов оторвался от окна и подошел к рабочему столу. Там его ожидал следователь капитан Чантурия, которого он надолго оставил наедине с его мыслями, вынудив изрядно понервничать, хотя полковник и не был уверен, что столько длительное раздумье пошатнет самоуверенность капитана. Ну что же, иногда и невозмутимое спокойствие помогает компенсировать недостаток здравого смысла. Но далеко не всегда.

Соколов взял со стола газету «Известия» и протянул ее капитану.

– Читали?

Чантурия разгладил газету и принялся внимательно изучать ее с таким видом, что Соколов счел это дерзостью. Он знал, что тот уже прочел газету. Да и все в этом здании успели прочесть ее.

– Да, товарищ полковник, я ее читал.

– И такое в газете! Подумать только: газеты пишут о наших нераскрытых делах! Напоминаю вам, товарищ капитан, что мы в долгу перед советским народом. Как это может быть, – задал вопрос Соколов, – что из двадцати трех человек, находившихся в кафе, никто не в состоянии описать пропавшую невесть куда женщину, к тому же, по общему мнению, броско красивую? Я уже не говорю о том, что никто из них не может дать зацепку, описывая налетчиков.

– Тут повлияли три причины, товарищ полковник. Внезапность нападения, поздний час и алкоголь. Причем не обязательно в такой последовательности. А также в некоторой степени и языковая проблема. Немец и один японец русского не знают, а двое других японцев знают его неважно.

Он тянул время, хорошо понимая, что полковнику нужно подавать факты, начиная с второстепенных.

– И выходит, что во всей нашей огромной конторе нет следователей, знающих японский или немецкий язык? – настаивал полковник.

– Есть, конечно же. Но ведь вести следствие через переводчика – это может только помешать делу.

– Я сказал – следователей, а не переводчиков. Чантурия закурил сигарету и медленно затянулся.

– Я считал, – начал он, – что кое-кто хочет предостеречь меня от того, чтобы я не пренебрег мелкими деталями, которые могут оказаться весьма значительными.

– И тем не менее оказывается, что даже и мелких деталей не обнаружено.

Чантурия выжидающе молчал.

– А как могло получиться, капитан, что иностранец без документов сидит и хлещет шампанское весь вечер напролет вместе с русской красавицей, а потом получает смертельную рану, и никто целых полтора дня не имеет никакого представления, кто же он такой? Что подумает ЦК партии о Комитете госбезопасности? Чем он там занимается? Спит, что ли?

Чантурия опять медленно затянулся. Когда тебя допрашивают с пристрастием, совсем не вредно покурить – и чем медленнее, тем лучше. Со своей стороны он делал все возможное и невозможное, чтобы люди, которых он допрашивал, не курили.

– Как вам известно, товарищ полковник, опознать личность без единого документа в кармане и без каких-либо зацепок чрезвычайно трудно, – прервал Чантурия затянувшееся молчание.

– У меня есть некоторый опыт в подобных вопросах, – резко ответил Соколов.

Тон, каким произнес он эти слова, напомнил Чантурия о необходимости знать меру при иронических высказываниях. Еще никто никогда не ценил иронию.

– Трудности не оправдывают неудачу, – продолжал полковник.

– Конечно, не оправдывают, товарищ полковник. И неудачи не будет. Головоломка трудна, но мы разгадаем ее, – твердо сказал Чантурия, а про себя с горечью подумал: «Вот занимайся всякой ерундой, чтобы ублажать начальство».

«Ради чего мы вынуждены разматывать всякую чепуху? В былые времена этот капитан выпустил бы из допрашиваемых немало крови», – в свою очередь подумал Соколов, а вслух произнес:

– Скажите, что вам известно об этом убитом господине Икс?

Чантурия стал докладывать, не заглядывая в свои записи:

– Рост сто восемьдесят один сантиметр, вес восемьдесят четыре килограмма, физическое развитие неплохое, возраст – примерно тридцать пять. Одежда из разных европейских стран, довольно дорогая. По сути дела – роскошная одежда капиталиста. Европейского происхождения, особых примет нет, прививки по европейскому и американскому методу – на плече. Лишь одна зубная пломба.

«Ну, стало быть, не русский», – подумали они оба.

Чантурия улыбнулся, угадав эту мысль по глазам полковника. Конечно же, и прививка против оспы тоже говорит о том, что она сделана не в Советском Союзе, – здесь прививку делают на предплечье.

– Он явно не славянского происхождения – скорее нордический тип, – продолжал Чантурия. – Кровь нулевой группы, резус положительный. Не курил – легкие чистые. Мы проверяем отпечатки пальцев – заключения пока нет. Он умер… – Чантурия открыл папку с официальным медицинским заключением, которую он принес не в качестве шпаргалки, а лишь чтобы показать, что бумажное дело заведено, – …от проникающего ножевого удара в сердце через грудь.

В медицинском заключении содержался результат вскрытия, на рисунке показаны контуры человеческого тела в двух положениях – прямо и сбоку. В заключении отмечена только одна рана, аккуратно нарисованная красным карандашом на теле во фронтальном положении. Поля рисунка испещрены заметками патологоанатома.

– Какие же ваши выводы? – спросил полковник.

– Пока они носят предварительный характер. Никто из свидетелей не заметил, как его ударили, но расположение раны говорит, что удар нанес левша.

Полковник только хмыкнул:

– Давайте дальше.

– Убитый, по всей видимости, недавно поездил по многим странам, так как у него найдены различные деньги. Хотя, конечно, – добавил Чантурия, – их могли и подкинуть, чтобы затруднить опознание, а не способствовать ему. Или же он мог получить их в виде сдачи в магазине, где торгуют на валюту. Как вам известно, кассиры там склонны считать валюту всех несоциалистических стран взаимообратимой.

– У него также неплохой вкус. Я имею в виду женщину, – заметил полковник.

– Это уж точно.

Чантурия не хотелось снова упоминать о женщине, хотя он и полагал, что говорить о ней все же придется.

– А эта женщина, что была с ним, – кем она, по-вашему, могла бы быть?

– Боюсь, вынужден буду доложить, что пока нам ничего не известно.

– Не говорите «нам», товарищ капитан. Следствие ведете вы, а не я и не кто-то другой. От меня нечего ждать каких-то сведений, пока вы мне их не доложите.

– Я еще не установил личность этой женщины.

– Она проститутка?

Об этом и спрашивать не надо было. Кто же еще будет общаться с иностранцами? Чантурия тоже легко догадался о такой мысли полковника.

– По всей видимости, нет. Ее описание не соответствует ни одному докладу наших агентов. Кроме того, ее не знают и те две девицы, что крутили с японцами.

– А персонал кафе? Не видели ли они ее прежде?

– Все они в один голос говорят, что раньше она в кафе не заходила. По словам допрошенных, ее запомнили бы, внешность у нее броская.

– Как она выглядит?

– Блондинка с длинными волосами, глаза темные. Довольно бледная. Фигура полная, но стройная. Возраст не более тридцати. Обручального кольца нет – официант точно запомнил.

– Типичная русская красавица.

– Не совсем типичная, к сожалению.

Чантурия знал, что спорить с полковником Соколовым но поводу «русской красавицы» – дело рискованное, но после целого дня, дня, прошедшего впустую, он чувствовал, что должен согласиться и с таким определением. Безусловно, хорошеньких русских девушек было полным-полно, но редко кто из них сохранял девичью красу и очарование до тридцати лет.

– Не верю, что у симпатичного молодого офицера нет красивых женщин, – подковырнул полковник. – Особенно у офицера из Грузии.

Чантурия не отреагировал на эту реплику. Он понимал, что вступил на опасный путь. Полковник был русским, а когда русский задевает грузина, лучше сохранять осторожность.

– Ну, а этот так называемый «иностранец»? – поинтересовался Соколов.

– Товарищ полковник… – осторожно начал было Чантурия. Ему стало легче, когда переменилась тема разговора, но в голосе полковника звучала нотка раздумья, он как бы обкатывал новую мысль, а Чантурия было не до новых идей в деле, где у него не было ничего конкретного.

– Кстати, почему вы считаете его иностранцем?

– Все утверждали это с самого начала, товарищ полковник. Во всех показаниях отмечается, что он иностранец. Официанты, администратор кафе… Они просто убеждены в этом. Двое свидетелей считают, что он, скорее всего, американец…

– Американец? – Соколов научился произносить свои слова в насмешливом тоне, с нотками сомнения. Его голос при этом приобретал печальный оттенок – он выражал этим сожаление по поводу несмышлености своих подчиненных. – Почему они так думают?

– Ну, его манера говорить, его обращение с официантами, какое-то панибратство в общении с ними…

– А-а! Большие поборники равноправия они, эти американцы, – в голосе полковника чувствовалась насмешка.

– Ну и, конечно же, его одежда, содержимое карманов…

– Но бесспорных доказательств-то все же нет? Вашу служебную записку я прочел. Нет в ней никаких четких свидетельств, что он иностранец. Документов у него не было. В гостиницах никто из иностранных постояльцев не пропадал. На визовых фотографиях недавно прибывших в нашу страну иностранцев его не опознали. Все говорили с самого начала, что он иностранец, а если предположить, что все ошибаются? Он кому-нибудь сказал, что он иностранец? Нет, не сказал. Как все помнят, он говорил только на русском. На хорошем русском языке, хотя и с акцентом. С каким акцентом? Никто точно не знает. В Советском Союзе полно людей, говорящих с акцентом. Вы сказали, что он нордического склада, так почему бы ему не быть литовцем или эстонцем? Ну, а что касается его одежды и всякой мелочи в карманах, то сейчас немало людей могут себе позволить обзавестись ими. Да тот же администратор этого самого кафе «Зайди – попробуй», как мне докладывали, умудрился накопить аж миллион рублей. А может, наш «иностранец» тоже администратор кафе в Риге или где-то еще, где он научился бойко болтать по-русски? А если так, то разнообразие происхождения его личных вещей не покажется странным, не так ли? Как правило, иностранец носит одежду, изготовленную в его стране, советский же человек покупает заморские товары где только придется.

– Логично…

– Да, капитан, логично. А из всего можно сделать другой вывод, который без этих размышлений показался бы бессмысленным, – что наша контора не может установить личность иностранца, которого ухлопали во время непонятного, бесцельного нападения на кооперативное кафе в самом центре Москвы.

– Но если он не иностранец, то, конечно же, не дело Комитета государственной безопасности заниматься этим расследованием, – сделал вывод Чантурия.

Некое подобие улыбки промелькнуло на губах полковника Соколова:

– Именно так.

Чантурия на мгновение задумался, а затем предположил:

– В таком случае все материалы дела и его личные вещи следовало бы передать в прокуратуру для дальнейшего расследования.

– Не для дальнейшего расследования, а просто для следствия. У нас никакого следствия не велось, поскольку это дело находится вне нашей компетенции.

– Так точно, товарищ полковник.

– Хитрый ход, – рассмеялся Орлов. – Соколову не стать бы полковником, не будь у него воображения. Прокуратура пошлет нас… куда подальше, когда мы завернем все эти бумаги им назад. – Он продолжал упаковывать одежду и вещи убитого, прикрепляя на них инвентарные номерки. – А эту вещь жалко отдавать. – Он взял часы «Гермес». – Какой-нибудь помощник следователя сочтет, что у него выпал удачный денек.

С этими словами он записал инвентарный номер часов в опись имущества и небрежно швырнул их в коробку.

Чантурия был тоже уверен, что еще до следующего утра кто-то присвоит себе и наденет на запястье эти великолепные часы. Его-то начальство их не видело, но теперь ими будет распоряжаться прокурор.

– Итак, списываем убитого с себя и записываем его за прокуратурой, – сказал Чантурия. – Прихвати его шмотки.

Он вышел из кабинета, а Орлов поплелся за ним с картонной коробкой под мышкой. Чантурия вовсе не считал, что все идет как надо. Они остановились у лифта, чтобы спуститься в морг.

– Скажи мне, Леша, – спросил Чантурия, пока они ждали лифт. – Ты когда-нибудь слышал, чтобы у нас продавалось итальянское белье?

– Нет. Но тут и удивляться нечему: итальянское белье – большой дефицит. Даже советское-то нижнее белье трудно купить. Вероятно, нет более дефицитного товара, чем итальянское нижнее белье. Его раскупили бы мгновенно.

– А откуда ему взяться в Москве?

– Ну, приезжают же туристы из Италии. Они могут толкнуть кое-что.

– Даже собственное нижнее белье?

– А почему бы нет?

– А английский костюм? Какой солидный иностранный турист, который может себе позволить носить столь дорогой костюм, продаст его на улице, за рубли, как какой-нибудь хиппи? Да еще найдет такого, кому он пришелся бы как раз впору?

– Я что, должен понимать ваши слова как сомнение в правильности вывода полковника? А, товарищ капитан?

– Да нет же! Полковник, надо признать, пришел к блестящему выводу, что тот, из-за кого у нас заварилась такая каша, вовсе не иностранец и, стало быть, не наш подопечный, и им должен заниматься наш общий друг Филин, который, конечно же, жаждет этого еще меньше меня.

Наконец лифт остановился на их этаже, и Чантурия проскользнул в открывшиеся створки, придержав их, чтобы успел войти и Орлов. Он нажал самую нижнюю кнопку – в подвал. Лифт, постояв секунду-другую, медленно, с лязгом и скрипом, пополз вниз.

Внутри морга заспанный смотритель разыскал нужные бумаги на выдачу тела и протянул их Чантурия.

– Номер 542. Хотите взглянуть на труп, товарищ капитан?

– Да. Нужно убедиться, что передаем товарищам из прокуратуры то, что требуется.

Два-три года назад произошел случай, когда перепутали тела двух убитых. Дежурный офицер после этого долго не мог отмыться.

– Сюда, пожалуйста, товарищи.

Смотритель взял из тумбочки Столика связку ключей и провел их через отдельную дверь в высокое помещение, в котором одну стену до самого потолка занимали ячейки с металлическими дверцами. Пошарив в связке ключей, служитель нащупал нужный и отпер ячейку номер 542, расположенную на высоте плеч. Он потянул за рукоятку, похожую на ручку холодильника, и вытащил из ячейки металлический лоток. На лотке лежал тот самый убитый иностранец. В свете флюоресцентной лампы лицо мертвеца казалось совершенно белым. За приоткрытыми губами виднелись верхние зубы.

– Не очень-то и пострадал при вскрытии, – заметил Орлов.

– Если это тот, кто нужен, я возьму бумаги, товарищ капитан, – сказал смотритель.

Чантурия подписал и передал документы.

– Можно поинтересоваться, кто он такой? – спросил смотритель.

– Какой-то литовец, – ответил Чантурия.

– В самом деле? – удивился работник морга. – Я бы поклялся, что он иностранец. У него же вид иностранца, понимаете? Ладно, я уложу его на тележку и подвезу к санитарной машине.

У выхода из морга их поджидал капитан Солодовник, начальник другого отделения, временно откомандированный в управление охраны посольств.

– Ну что! Пришли полюбоваться результатами своих допросов, товарищ Солодовник? – шутливо поприветствовал его Чантурия.

– А я только что собирался спросить вас об этом же.

– Да нет, я переправляю неопознанный труп.

– Неопознанный? А кто распорядился его переправить?

– Мы от него избавляемся. Приказ полковника Соколова. Вы же знаете, только офицер, который не смог опознать труп, может разрешить сплавить его. Разве вы не знали?

– Я помню инструкцию, не беспокойтесь.

– Не сомневаюсь, что помните.

Солодовник помнил наизусть все инструкции и распоряжения, которые когда-либо издавались, а заодно и многие, так и не вступившие в силу.

– Ну и как ваши остроглазые сослуживцы переносят эту зиму? Наблюдали ли вы паническое бегство дипломатов? Подслушали ли любопытные разговоры?

Охрана посольств не относилась к романтической или требующей особых усилий службе.

– Как оказалось, – начал рассказывать Солодовник, – мы охраняем безопасность Родины от любопытных взоров иностранных шпионов, действующих под личиной дипломатов, которые шуруют, как того пожелают, и притом нас не спрашивают. Любопытные разговоры? Не заинтересует ли вас случай, когда иностранный посол никак не может разыскать своего начальника разведки?

– Я этому не удивлюсь. Некоторые послы не могут отыскать без карты даже дорогу в туалет.

Послышался стук и скрежет тележки, которую выталкивал из двери смотритель. На одном колесе тележки скрипел и дребезжал подшипник, она все время заваливалась на один бок, как бы пытаясь пробиться и удрать сквозь стену. Подшипник стучал и стучал, а тележка скрипела и скрипела, пока катилась вдоль стены: вомп, вомп, вомп…

– Не разрешите ли взглянуть на эту неопознанную убитую личность? – спросил Солодовник.

«Ему интересно, – подумал Чантурия, – по какому праву человека убили без разрешения».

Солодовник откинул покрывало и замер от изумления.

– Он! – резко повернувшись к Чантурия, он ошеломленно выговорил: – Как… как он попал сюда?

– Вы что, знаете его? – насторожился Чантурия.

– Конечно же, знаю! Да разве я не видел его почти ежедневно в течение полутора лет в американском посольстве?

– В американском посольстве? – Чантурия ощутил, как его тело, омываемое горячей грузинской кровью, охватывает ледяной холод.

– Конечно же, в американском посольстве. Это же Хатчинс – резидент ЦРУ!

– 10 —

Пятница, 20 января 1989 года,

9 часов утра,

Посольство Соединенных Штатов

Ровно в 9.00 около здания посольства Соединенных Штатов на улице Чайковского остановилась черная «Волга». Все еще светящиеся уличные фонари с трудом рассеивали утреннюю темноту – сквозь сыплющий снег они едва освещали фигуры двух милиционеров у входа в посольство. Официально они находились здесь для охраны здания, на самом же деле должны были не пускать в посольство советских граждан, пытавшихся туда прорваться.

Из задней двери машины вышел человек в плотном темном пальто и меховой шапке. По шапке специалист мог бы определить служебное положение этого человека. Она была сшита из меха выдры, но не целиком, а только оторочена. Когда в мороз уши шапки опускались, то можно было видеть, что основная ее часть изготовлена из замши. Таким образом, шапка как бы свидетельствовала, что ее владелец ценит дорогие вещи и хотел бы их иметь, но пока не может позволить себе такую роскошь. Настанет день, и он будет носить шапку целиком из выдры.

Обладатель выдровой шапки подошел к милиционерам и показал удостоверение. Хотя он и не был в форме, милицейский офицер отдал ему честь. Затем человек прошел в здание посольства, подошел к американским охранникам из корпуса морской пехоты и передал им конверт. Потом четко повернулся и зашагал к поджидавшему автомобилю. Милиционеры снова козырнули ему вслед.

– Ну, что нового? – поинтересовался посол. Он не отрывал глаз от стола, знакомясь с телеграммами из Вашингтона, поступившими ночью.

– Новости очень плохие, – ответил Таглиа. Посол поднял глаза:

– Неужто хуже того, что собираются сделать эти дуроломы из конгресса?

– Может, и хуже.

Таглиа передал послу официальный документ. В верхней части листа бумаги выпуклыми буквами написано по-русски: «Министерство иностранных дел Союза Советских Социалистических Республик».

Посол медленно прочел текст, затем перечитал еще раз.

– Вот так дела! Меня стоит отправить к черту на рога, – сказал он и снова углубился в текст. – Что вам известно сверх того, что здесь написано?

– Ничего, сэр.

– Так-так. Они пишут очень сжато. Отправляйтесь к ним и разузнайте все поподробнее. Возьмите с собой кого-нибудь.

– Может, заместителя Хатча?

– Ни в коем случае. Для этого шпион не годится. Ради чего ему светиться и давать им шанс опознать еще одного человека из ЦРУ? Возьмите Мартина. Он же приятель Хатчинса.

Он опять взглянул на текст и стал читать вслух:

– С сожалением сообщаем Вам… еще бы не сожалеть… сожалеем, что лицо, непредумышленно убитое… непредумышленно убитое – скажут же… опознано как сотрудник Вашего посольства, атташе по вопросам сельского хозяйства господин Чарльз Хатчинс. Просим Вас подтвердить… так, так… личность… так… обстоятельства этого дела расследуются… мы, конечно же, проинформируем Вас… Что это значит, Ролли? Неужто они думают, что мы залезем на эту телегу, полную дерьма? Отправляйтесь туда и, как только вернетесь, сразу же ко мне. Слышите?

Заместитель посла Ролли Таглиа был итальянским техасцем – итальянцем по происхождению, а техасцем по случаю, как он любил говорить, по тому случаю, что его отец, житель Филадельфии, служил во время войны на флоте. Однажды он оказался в увольнении на берегу в Галвестоне и повстречал там техасскую красавицу, которая вовсе не горела желанием поселиться в местах, где выпадает снег. Поэтому Ролли родился и вырос на берегах Мексиканского залива. Своим назначением в Москву он не был обязан земляку-послу. Ему исполнилось сорок пять, а из них двадцать лет он находился на дипломатической службе и получил назначение в Москву задолго до приезда нынешнего посла – хотя оба и любили повторять, что техасец техасцу вреда не сделает.

Ролли прекрасно знал итальянский язык, но не перенял ни слова от своего отца, который и без того намучился, познавая техасский говор, чтобы разговаривать с женой, не знавшей итальянского и не желавшей его знать.

Ролли основательно изучил итальянский самым легким способом – в постели с итальянкой, когда выходил в увольнение на берег в Неаполе, где прослужил на флоте всю вьетнамскую войну. Тепло Средиземноморья так пришлось ему по душе, что, демобилизовавшись, он поступил на службу в госдепартамент, который быстренько дал ему первое назначение в посольство в Москве вместо теплых краев. Он выучил русский язык – хотя, к его сожалению, и не в такой приятной обстановке, в какой познавал итальянский. После учебы на курсах госдепартамента он еще два года проработал в том же посольстве под неустанной опекой чопорной рыжеволосой женщины, гораздо старше его. Она была родом из Толедо, штат Огайо, а в посольстве работала секретаршей у торгового атташе. Она испытывала непреодолимое предубеждение к итальянцам, которое, применительно к их отношениям, было совершенно необоснованным. Вследствие этого он все еще не завязал близкого знакомства с москвичками, что, безусловно, помогло бы ему совершенствоваться в языке. С другой стороны, он достаточно хорошо знал и русский язык, и самих русских, чтобы считать, будто понимает весь тот треп, который, как он думал, слышит от заместителя министра иностранных дел СССР.

– Примите, пожалуйста, соболезнования нашего правительства в связи с трагическим инцидентом, – произнес заместитель министра иностранных дел.

Хотя замминистра не держал перед собой шпаргалки, он выражал соболезнование заученно, как будто читал его с листа.

– Для вас это, должно быть, тяжкий удар, – продолжал он, – Но и для нас тоже. Мы очень сожалеем, что случаются подобные инциденты, хотя, конечно же, они не характерны для нашего общества. Мы сожалеем и о том, что в инцидент вовлечены иностранные граждане. Заверяю вас, что наши государственные органы предпринимают все усилия к тому, чтобы преступники предстали перед правосудием. У нас есть предварительные сообщения из МВД и КГБ, с которыми мы вас ознакомим. Мы, конечно же, хотели бы, чтобы вы произвели опознание тела, хотя у нас и нет причин сомневаться в его личности: милиция подтвердила, что убитый – ваш атташе по сельскохозяйственным вопросам. Кроме того, нужно решить вопрос о перевозке тела, что будет сделано, конечно, самым удобным для вас образом.

– А в каком состоянии тело? – уточнил Таглиа.

– Причиной смерти стала ножевая рана, поразившая сердце. Другими словами, убитый не был изуродован при нападении.

– В таком случае мы можем полагать, что на теле нет других ран или порезов?

– Мне сообщили лишь, что при нападении убитый не получил больше тяжелых ран.

– Тяжелых не получил, кроме смертельной.

– Да, так оно и есть.

Заместитель министра иностранных дел получил указание быть предельно вежливым и проявлять сочувствие, и он не собирался отступать от указаний. К тому же лично ему был до лампочки сарказм в голосе заместителя посла.

– Нам будет весьма интересно ознакомиться с содержанием докладов ваших следователей, – заявил Таглиа. – И, конечно же, мы хотели бы, чтобы нас держали в курсе ведущегося следствия.

– Да-да, конечно.

– Хотелось бы знать, – обратился к замминистра Мартин, – не можем ли мы предложить следствию свою помощь?

Таглиа метнул на Мартина удивленный взгляд: тот не уполномочен был выступать. Мартин и сам удивился – он толком не понял, зачем вылез со своим предложением. В посольстве на инструктаже не учили, что и как говорить в МИДе, но вместе с тем и не предупредили, чтобы помалкивал. Случилось то, от чего его предостерегали в первую очередь, направляя на работу в Москву, – что нельзя сначала что-то ляпнуть, а уже потом думать о последствиях.

Выслушав предложение Мартина, заместитель министра иностранных дел ответил:

– Мне известно, что следствие ведется под строгим контролем со стороны соответствующих советских органов.

– Я тоже уверен в этом, – согласился Мартин. – И все же мы весьма заинтересованы во всем этом деле. И как знать, может быть, мы располагаем информацией, которая окажется весьма полезной.

Заместитель министра проявил к этому предложению живой интерес:

– Да… может, вы и располагаете. – Он немного подумал. – Я сообщу о вашем предложении.

Чантурия стукнулся головой об стол. Затем поднялся, треснулся еще раз о стену, пошатнулся и, сделав пару оборотов, ударился спиной о противоположную стену. Шатаясь, он добрел до стула, плюхнулся на него и дернул себя за волосы.

– Чья, мать твою так-перетак, эта идея? – заорал он. – Сотрудничать с американскими органами! Они что, хотят допустить этих цэрэушников к нашим досье? Ничего себе получилось: прикончили, так-перетак, самого резидента ЦРУ, а мы и не знаем! Нам что? Прикажете ждать, когда они заявятся помогать разматывать это дело?

Орлов воспринял полученный приказ точно так же, как и Чантурия, хотя и не столь открыто проявил свои чувства.

Ну, а что касается полковника Соколова, то он, сделав соответствующий вывод из поведения Чантурия во время их беседы, сухо сказал ему:

– Мне известно, капитан Чантурия, что наверху всесторонне обдумали, что можно приобрести и что потерять при таком сотрудничестве, а если оценка наших начальников отличается от вашей и моей, то, без сомнения, их мнение основано на информации, полученной от еще более высоких начальников. И все же если я обнаружу, что в ходе этого совместного расследования вы хоть на каплю раскроете американцам методы работы нашего Комитета, то я лично прослежу, чтобы вас перевели служить в Таджикистан, где вы и будете торчать до самой пенсии.

– Уверен, что все аспекты этого вопроса всесторонне обсуждены на самом высоком уровне, а там руководствовались информацией, которой мы даже и не располагаем, – сказал Орлов Чантурия, тщательно подбирая слова.

Чантурия резко прервал его. Он вовсе не считал, что этот вопрос вообще рассматривался на самом высоком уровне и что высшее начальство располагало какой-то информацией, а если и располагало, то решило подтереть ею задницу. Орлов же, хоть он и давнишний друг, был все же педантичным службистом, и Чантурия нутром чувствовал, что тот очень и очень нескоро достигнет высоких званий и должностей – к тому времени Чантурия облысеть успеет.

Желтое одноэтажное здание судебно-медицинского морга номер 5 одиноко стояло на снегу среди голых деревьев на улице Саляма Адиля. Смотритель провел их через фронтальный, так называемый прощальный зал, облицованный холодным мрамором. В зале стояли два небольших венка, приготовленных для похоронной церемонии. Они прошли по коридору в большую комнату, окрашенную в зеленый цвет, где стояло десятка два простых деревянных столов. На них лежали голые трупы – семь мужчин и три женщины; еще два трупа были накрыты простынями.

Смотритель потянул простыню с головы одного трупа.

– Это он?

– Да, он.

Мартин внимательно рассматривал желтоватое лицо Хатчинса, его зубы, видневшиеся из-под верхней губы, слегка приподнятой как бы в попытке усмехнуться.

– Выглядит он, как и всегда, подтянуто, – заметил Таглиа. – Таким он остался до самого конца. Он порадовался бы, узнай об этом.

Он подал знак смотрителю спустить покрывало пониже, но тот замешкался. Тогда Мартин сам стянул его до пояса.

Таглиа побледнел:

– И это называется рана в сердце?

Грудь и живот покойника были широко располосованы от горла до самого паха. Разрез все еще не был зашит: внутренности были, похоже, бестолково запиханы обратно в брюшную полость.

– Что с ним произошло? – повернулся Таглиа к смотрителю и строго спросил его: – Что они с ним выделывали?

Смотритель лишь пожал плечами:

– Обыкновенное вскрытие.

– Конечно же, его вскрывали, – подтвердил Мартин. Он продолжал внимательно разглядывать тело, хотя и чувствовал, что его вот-вот начнет выворачивать наизнанку. Он смотрел на лицо, стараясь не глянуть на кишки. У Хатча на лице запечатлелась слабая бесхитростная улыбка, как будто он только что отмочил свою очередную безобидную шутку и заставил Мартина поверить в серьезность этого розыгрыша.

– 11 —

Воскресенье, 22 января 1898 года,

2 часа дня,

Посольство Соединенных Штатов

В «пузыре» на десятом этаже посольства собрались пятеро: посол, Ролли Таглиа, Мартин, военный атташе полковник Сэм Уилрайт и Эллисон Бирман, только этим утром прилетевший рейсом «Пан Америкэн» из Вашингтона. Бирман назвал лишь свою фамилию, по должности не представился, но все собравшиеся знали, что он прибыл вместо Хатчинса.

«Пузырь» – это комната, сделанная из прозрачного пластика и плавающая внутри зала. Парящий над полом, не касаясь стен и потолка, «пузырь» полностью изолирован от внешнего мира и не соединен с ним ни электропроводами, ни электронными и акустическими устройствами. Каждый день его проверяют на отсутствие подслушивающих устройств.

– Этот «пузырь» смахивает на самолет в слепом полете, – пошутил полковник Уилрайт. Он терпеть не мог сидеть взаперти. Даже находясь в поднебесье в штурманской кабине самолета, он чувствовал себя не в своей тарелке и не привык доверяться приборам, которые показывают, что творится вокруг. По его представлению, само посольство походило на самолет, продирающийся сквозь облака в слепом полете: его курс прокладывается по указаниям с земли от наводящего, кто тоже толком ничего не видит и плохо представляет себе, что в действительности происходит вокруг.

– Итак, – сказал он, обращаясь к Бирману, – что там говорит Вашингтон о случившемся?

– Вот Вашингтон и направил меня сюда разбираться в этом деле. Ну что, получим мы результаты вскрытия? Что нам известно?

Посол кивнул Таглиа, и тот начал рассказывать:

– Нам известно следующее. Хатчинс сам записал 17 января, что будет встречаться с местным контактом. Он незаметно проскользнул мимо бдительных охранников из милиции – думаем, что было именно так. Кто его контакт, знает лишь он один. Он намечал вернуться в тот же вечер, но предупредил, что может задержаться и на ночь. Ни ночью, ни на следующий день он не появился, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу.

– Вечером 18 января в газете «Известия» появилась заметка о нападении на кооперативное кафе на проспекте Мира, – продолжал Таглиа. – Нападение совершено именно в ту ночь. В заметке сообщается, что пострадали несколько иностранцев. Нападавшие, как пишут, не опознаны. Администратор кафе предполагает, что нападение связано с враждой между преступными группировками. Спустя два дня, 20 января, в 9 часов 05 минут утра мы получили от советского Министерства иностранных дел официальное уведомление (оно прислано с нарочным), в котором сообщается, что при нападении на кафе был убит человек, опознанный как американский гражданин и сотрудник посольства. В документе содержались просьба, чтобы мы, в свою очередь, опознали и забрали труп, и предложение информировать нас о ходе расследования. Я вместе с Беном Мартином явился в Министерство иностранных дел в 11 часов 30 минут утра и был принят замминистра Дубинским…

– Это обычная протокольная процедура? – прервал его Бирман.

– Нет, не обычная. Хотя я и не могу сказать, что у нас богатый опыт в связи с убийствами сотрудников посольства. Но я ожидал, что нас примет кто-то из второстепенных или даже третьестепенных чиновников МИДа. Дубинский же подчиняется непосредственно Шеварднадзе.

– Я не знаю протокольных порядков Министерства иностранных дел СССР. Вопрос такой: почему там оказался Мартин? Он ведь не допущен к делам ЦРУ.

Мартин хотя и не удивился, но воспринял этот вопрос с раздражением – ведь они с Бирманом старинные знакомые. Но вопрос был задан Таглиа, а не ему.

– Я тоже не допущен, – ответил Таглиа.

– Но вы же заместитель главы миссии.

– Это я послал Мартина, – уточнил посол. – Раз уж он оказался здесь, я решил, что и ему следует пойти на переговоры.

Бирману на это сказать было нечего, но он все же черкнул несколько слов в блокноте. Все, в том числе и посол, в это время сидели молча. Потом Бирман снова взглянул на Таглиа и бросил:

– Давайте дальше.

– Дубинский, по сути дела, повторил то, что было написано в уведомлении. Был чертовски вежлив. Сказал, где находится тело. Объяснил причину смерти.

– Удар ножом в сердце, – механически произнес Бирман, ничем не показав голосом, о чем думал в этот момент.

– Да, и он так сказал.

– У вас возникают сомнения?

Мартин знал Бирмана вот уже почти пятнадцать лет, с тех пор, когда тот пришел в группу изучения русского языка в колледже. Он помнил его изогнутую правую бровь и манеру глядеть исподлобья, чуть наклонив голову и повернув ее влево. Поэтому он и ответил Бирману:

– Оснований сомневаться нет. И тем не менее сомневаться вправе каждый. Вы спросили: «Получим ли мы результаты вскрытия?» Что же, КГБ уже передал нам заключение. Тело вскрывали.

– Вскрывали?

Бровь изогнулась еще круче.

– Да. А после вскрытия невозможно что-либо сказать о причине смерти. Но доктор Снайдер все же произвел еще одно вскрытие. Хатчинс мог умереть от самых разных причин. Да, он получил ножевой удар под ребро, нанесенный стоящим перед ним левшой. Ранен он, совершенно очевидно, когда был жив. Время смерти – середина дня восемнадцатого, плюс-минус двенадцать часов.

– А в последний раз его видели в…?

– В конце дня семнадцатого, – ответил Таглиа. Он заглянул в свои записи. – Да, в шестнадцать тридцать.

– Итак, он мог оставаться живым у них в руках целые сутки и даже больше.

– Мог. Или они могли подобрать его мертвым, как они заявляют. В докладной записке КГБ и в милицейском рапорте настойчиво утверждается, что он был мертв.

– Так могло и быть, разве нет? – спросил полковник Уилрайт.

Бровь у Бирмана изогнулась столь круто, что, казалось, потянет его голову вверх.

– Мы получили эти документы?

– Да, они у нас есть. Дубинский обещал их нам, и МИД прислал.

– Когда?

– Вчера, в семнадцать тридцать.

– Времени у них было предостаточно, чтобы что-нибудь придумать.

– Да у них, черт побери, было целых два дня в запасе, – подал реплику Уилрайт.

– Да-да, конечно, – заключил Бирман. – Ладно. Не помню, видел ли я когда-нибудь подлинную докладную записку КГБ. Где она?

– Вот она, – с этими словами Таглиа достал из стопки бумаг документ на трех страницах, сколотых скрепкой, и пододвинул его через стол.

По сути дела, все они впервые в жизни увидели подлинный документ КГБ – если только он действительно был таковым. И никто даже не мечтал, что ему когда-нибудь доведется его увидеть. Но этот документ, как Мартин и ожидал, выглядел точно таким, каким он и представлял его себе. На трех страницах, напечатанный через два интервала на механической пишущей машинке с потертой лентой. Копия сделана через копирку, а не на ксероксе. Опечатки исправлены путем подчистки и перебивки, а не с помощью коррекционной жидкости. Бумага толстая, но легко рвется. Бирман держал документ осторожно, обеими руками, как будто боялся уронить.

– Да это же ошметок дерьма! – фыркнул Уилрайт.

– Думаете, фальшивка?

– Если документ фальшивый, почему же тогда они не сделали его получше – на хорошей бумаге? – возразил Таглиа.

– А они могут вообще делать получше? – засомневался Уилрайт.

– Может, они думают, что никому в голову не придет считать такой невзрачный документ фальшивкой? – предположил Таглиа. – Единственное, что меня удивило, – это скрепка. Я бы скорее ожидал увидеть такую маленькую советскую скобку, которыми они сшивают бумаги… впрочем, я и этого не ожидал.

Бирман медленно читал докладную записку. Ранее ему в Москве подолгу жить не приходилось, поэтому свободно русским он не владел. Но он и не притворялся, что читает бегло. Читал он медленно, так как не мог иначе. Спустя несколько минут он положил записку на стол.

– Есть ли на теле убитого какие-нибудь травмы, противоречащие тому, что тут написано? Скажем, следы физического насилия при допросе?

– Снаружи никаких следов не видно, – ответил Мартин. – Его не избивали. Ожогов от электродов тоже нет. Точно не знаем, что еще они могли бы вытворять с ним.

– В докладной говорится, что у него не было никаких документов.

– Да, там так сказано.

– Это верно?

– Они не передали нам никаких документов, удостоверяющих его личность. При беглом осмотре его квартиры дипломатическая карточка, удостоверяющая его принадлежность к посольству, не найдена. Но мы не знаем, была ли она у него, когда он уходил отсюда.

– Да он же всегда носил ее с собой: таков порядок.

– Считалось, конечно, что он соблюдал порядок.

– А может, ее украли во время нападения?

– Не исключено. Хотя в докладной записке говорится, что у него было с собой немало твердой валюты. Убийцы ее не взяли. Все деньги передали нам вместе с телом убитого.

– И что, он всегда носил с собой разную валюту?

– Нет. Но, возможно, во время встречи с кем-то он не хотел передавать контакту доллары, чтобы в случае чего сбить со следу.

– Есть ли какие-нибудь признаки, что кагэбэшники знали, кто он такой?

Мартин лишь пожал плечами.

– В докладной записке сказано, что они опознали его как сельскохозяйственного атташе.

– Да. Там написано: «Опознан по контрольной визовой фотографии». Хотел бы я заглянуть в их досье фотографий! Что, у них кто-то просматривает фотографии всех иностранцев, приехавших в страну? Как же при расследовании они точно установили, что он иностранец?

– Они могли предположить, что он американец, по содержимому карманов, по одежде, по деньгам и исходили из этого.

– Ладно. Но знают ли они, что он из ЦРУ?

– Вы что, ребенок? – вспылил посол. – Да они знают все: кто, где и как срет в данную минуту в нашем посольстве! Да, конечно же, им известно, что он из ЦРУ! Л что, ваши ребята разве не знают, кто кагэбэшник в их посольстве в Вашингтоне? Уверен, черт побери, они прекрасно осведомлены об этом!

Бирман ничего не ответил. Он листал и листал докладную записку КГБ, вертел ее так и сяк, но к каким-то конкретным строчкам не приглядывался.

– Так, ладно. Ну и что же дальше? – нарушил затянувшееся молчание посол.

Таглиа ничего не сказал.

– Я добавил бы, что мы приняли их предложение сотрудничать, – подал голос Мартин.

– Их что? – В голосе Бирмана почувствовалось не удивление, а настороженность.

– Вместе с докладной запиской КГБ Министерство иностранных дел передало нам предложение сотрудничать с КГБ в ведущемся расследовании.

– Это они согласились в ответ на предложение Мартина, – пояснил Таглиа.

– А кто вас уполномочил предлагать такое? – насел Бирман.

Мартин в недоумении пожал плечами:

– Мне показалось тогда, что это неплохая идея.

– И сейчас похоже, что идея неплоха, – заметил посол. Он откинулся на спинку стула и, взгромоздив ноги на стол, а руки закинув за голову, уставился на потолок. – Может, нам удастся что-то разузнать.

– Единственное, что мы узнаем из расследования, ведущегося КГБ, – это то, что они сами захотят довести до нашего сведения. А нам этого вовсе знать не хочется.

– Правда? – посол начал четко и медленно произносить слова. – Я никогда не мог постичь смысл этого шпионского вздора. Почему бы нам не хотеть узнать все это?

– А потому, что все это будет ложь. Или, что еще хуже, во всем этом будет достаточно правды, чтобы заставить нас задуматься: а может, и во всем остальном тоже правда? А вот в остальном-то будет сплошная ложь.

– Не считаю, что мы не сможем отделить зерно от плевел. Во всяком случае, я не вижу, как можно понести ущерб, разузнав, что они там говорят. Иногда, как утверждают йоги, путем простого созерцания можно заметить многое.

– 12 —

Понедельник, 23 января 1989 года,

Дневное время,

Посольство Соединенных Штатов

Мартин сидел в квартире Хатчинса и никак не мог приступить к составлению описи. В последний раз он составлял опись чужого имущества, еще когда служил в армии, и никак не думал не гадал, что когда-нибудь придется заниматься этим делом снова.

По московскому телевидению передавали что-то похожее на западный рок. Довольно неплохо для начинающих! Еще одно поколение исполнителей, и они научатся играть как надо. А пока музыка отвлекала его от дела.

Он нехотя поднялся и ваял лист бумаги, лежащий на письменном столе Хатча. Он знал, что ему нет нужды беспокоиться, как бы не наткнуться на секретные документы или личные вещи, которые могут привести его в смущение. Бирман уже позаботился о них. Мартин не мог не признать высокий профессионализм, проявленный Бирманом и Дэнсоном при тщательном обыске квартиры в поисках «секретных служебных документов». Если бы Мартин не знал хорошенько квартиру и каждую вещь в ней, то, может, подумал бы, что ее никто и не обыскивал. Документы с грифом «секретно» здесь искать нечего, его дело – проверить и описать оставшиеся предметы.

Таких предметов было совсем немного: в столе лежали две федоскинские шкатулки да грузинский кинжал, который Хатчинс использовал как пресс для бумаг, а теперь и бумаг-то никаких не осталось. И шкатулки, и кинжал особой ценности не представляли. Проверять и описывать нужно главным образом картины.

Сидя за столом, Мартин окинул взором комнату, на стенах которой висело с дюжину больших полотен и множество маленьких картин. Он попытался припомнить, когда появилась здесь каждая из них, но не смог. Вот та, на противоположной стене, на которой целая радуга цветов, – она приобретена первой. Хатч познакомил тогда Мартина с художником Юрием Красавицким, а потом пригласил его к себе пропустить рюмочку-другую. А что после того дня?

Вспомнить он не мог, хотя и присутствовал при покупке большинства картин.

Они с Хатчинсом прибыли в Москву в один и тот же день, одним и тем же рейсом. Познакомились еще в самолете. Как знать, если бы они не встретились тогда, может, никогда и не подружились бы – уж очень разными они были. Ему уже стукнуло сорок пять, и он устал от бесконечных мелких склок на академическом фронте – университетские политические стычки ведутся столь ожесточенно потому, что возникают по пустякам. А Хатчу тридцать лет, и он с готовностью взялся за «самую важную работу в моей профессии», как он сказал. «Сельскохозяйственного атташе?» – вежливо переспросил Мартин, и они дружно рассмеялись.

Долгое время он продолжал сидеть, уставившись на стену и думая о Хатче, и постепенно до него стало доходить, что на стене, на которую он глядит, висит картина, а на ней нарисовано женское лицо.

Картина написана маслом, размер небольшой – полметра на полметра. На ней изображен женский портрет, но только одно лицо – от подбородка до волос, фон остался пустым, незакрашенным. Теперь, когда он разглядывал портрет, ему вспомнилась история его приобретения. Впервые он увидел это полотно где-то прошлой осенью. Хатчинс приобрел его на Арбате. «Дешево и неплохо», – только и сказал он. Мартин тогда не обратил на портрет особого внимания – манера художника была не в его вкусе. Картина напоминала ему китайские театральные маски, выставленные на продажу в картинных галереях в половине стран Азии, но, конечно, была более реалистичной – за исключением того, что написана была двумя голубыми полутонами, разделенными линией, диагонально проходящей через все лицо. Рисовальщик проявил большое искусство: лицо просматривалось в нескольких ракурсах, но краски не позволяли четко разглядеть реальную женщину. Как и на масках, глаза ее оставались незакрашенными, хотя позади пустых глазниц виднелось… что-то неясное, не голый холст, а что-то сделанное художником. А может, это «что-то» светилось в глазах самой женщины, когда ее рисовали?

Он подошел к портрету, но, даже приблизившись к нему вплотную, не мог определить, что скрывается позади глаз, хотя и был твердо уверен, что там что-то есть. Или это было только в его воображении? Но Мартину такого рода картины не нравились. Они не относились ни к реализму, ни к абстракционизму, ни к какому-то другому направлению в искусстве, когда-либо виденному им ранее. Поэтому портрет ему не понравился.

Мартин снова сел на стол и принялся за работу, но теперь, когда он вспомнил историю картины, его не покидало чувство, что кто-то следит за ним, и он то и дело отрывался и поднимал глаза, стараясь отыскать взгляд женщины с портрета, следящей за ним.

– 13 —

Понедельник, 23 января 1989 года,

4 часа дня,

Лубянка

Полковник Соколов сердито сдвинул брови, рассматривая группу сотрудников из отделения Чантурия, вызванных в его кабинет. Их пришло пятеро, и в других обстоятельствах ему было бы искренне жаль обременять их расследованием дела столь деликатного свойства. В других обстоятельствах? А может, это и есть «другие обстоятельства»? Но теперь уже слишком поздно что-либо менять.

Самого Чантурия Соколов никогда не любил. И вовсе не потому, что Чантурия грузин – и грузины могут оказаться очень толковыми и полезными, в конце концов, и Сталин был грузином. Да и самому Соколову пришлось в молодости послужить в Грузии и заниматься там разного рода делами в Тбилисском управлении КГБ. Нет, он ничего не имеет против грузин. Но вот Чантурия – он недостаточно серьезен, чтобы быть офицером центрального аппарата Комитета государственной безопасности. Есть такой тип грузин, которые никогда не смогут приземлить свою профессию и совместить ее с жизнью, и Чантурия относится именно к такому типу. Другое дело Орлов, лейтенант из отделения Чантурия. В нем серьезности с избытком хватает на двоих. Конечно, было бы совсем не плохо, если бы у него оказалось побольше мозгов, ну а так – никаких серьезных отклонений в отрицательную сторону в его характере не наблюдалось. Слишком большого ума офицеру контрразведки, возможно, и не требуется. Вот взять, например, Белкина. Хороший офицер, самый лучший из них всех. Ему бы руководить отделением, не будь он евреем. По фамилии его национальность не определишь, да и в пятом пункте анкеты она не записана, но те, кому положено знать, знают. Благодаря своей сообразительности Белкин быстро понимал, чего от него хотят его начальники, но не всегда догадывался маскировать свою угодливость.

А вот Купинский – Крестьянин. Его взяли в Москву из-за спортивных успехов, но ему никогда но стать даже начальником отделения. А вот и Тимур Ицкаков по прозвищу Татарин. У него в жилах предостаточно горячей татарской крови, и он не побоится дать отпор тем работникам Комитета, которые сделали карьеру, участвуя в необъявленных войнах в Азии, или тем, кто хорошо помнил, как Сталин оторвал татар от родных мест и выселил их в Азию, потому что боялся, что они встанут на сторону Германии.[5] Нет, Ицкаков карьеру здесь не сделает.

В кабинете присутствовал еще один сотрудник КГБ – Душенкин, по прозвищу Молчаливая Смерть. Он представлял инспекцию главного секретариата Комитета.

Соколов обратился к Чантурия:

– Капитан, готовы доложить?

– Так точно, товарищ полковник.

– Тогда начинайте.

– Дело, которое мы расследуем, связано со смертью иностранного гражданина Чарльза Хатчинса, американца, которого убили во время инцидента в кооперативном кафе на проспекте Мира в ночь с 17 на 18 января. Господин Хатчинс был резидентом Центрального разведывательного управления в Москве.

Чантурия назвал Хатчинса «господином» – устаревшим русским словом, с которым теперь обращались лишь к иностранцам.

– Американское посольство обратилось с запросом, не разрешат ли его представителям «сотрудничать» в нашем расследовании. Этот запрос сделал устно в Министерстве иностранных дел господин Бенджамин Франклин Мартин, не связанный с ЦРУ. Во исполнение распоряжения руководства мы приготовили подробный отчет об обстоятельствах смерти Хатчинса и о наших действиях по расследованию и направили его в МИД для передачи американскому посольству. Его передали в посольство США в субботу, 21 января, примерно в 17 часов 30 минут.

Душенкин задал вопрос:

– Это та докладная записка, которую мне присылали?

– Да, товарищ полковник, она самая.

– Довольно скупой отчет.

– Его подредактировали перед тем, как отправить.

– А описываемые в нем факты соответствуют действительности?

– Так точно, товарищ полковник. Вмешался Соколов:

– Я сам просмотрел докладную записку, прежде чем посылать ее в МИД.

– Хорошо. Продолжайте.

– Как явствует из отчета, товарищ полковник, факты таковы…

И Чантурия начал излагать суть дела в третий раз за этот день: в первый раз сотрудникам своего отделения, во второй – полковнику Соколову и вот теперь – представителю инспекции. Ему до чертиков надоело перечислять эту фактуру. Он очень хотел бы, чтобы господин Чарльз Хатчинс покончил жизнь самоубийством и кто-нибудь другой разматывал его дело.

Эта мысль навязчиво лезла ему в голову. Чантурия был свободен от дежурства, когда его вызвали на службу. Почему подобные дела вечно взваливают на него?

Чантурия закончил пересказ докладной записки, и Душенкин задал новый вопрос:

– А почему просьба о сотрудничестве исходила от американца, никак не связанного с ЦРУ?

– Нам неизвестно, – ответил Чантурия.

– Уж очень неправдоподобным все это кажется, – заметил Душенкин.

Его прозвали Молчаливой Смертью, подметив его постоянное бесчувственное молчание. Он открывал рот, только когда хотел высказать что-то критическое. Поддев Чантурия, он повернулся к Соколову:

– Не говорит ли это о том, что наша информация ошибочна? Что, если этот Мартин на самом деле агент ЦРУ, хотя его пока и не засекли?

Соколов начал выкручиваться:

– Конечно, такое может быть. Но если это так, то у него очень надежная крыша – гораздо лучше, чем обычно разрабатывают у американцев. Его прикомандировали к посольству в качестве специального помощника культурного атташе уже более года назад, и с тех пор он ничем не засветился. Ранее он никогда не работал на ЦРУ и не был на государственной службе, если не считать действительную армейскую службу в течение двух лет после окончания университета. Никогда он не работал и за границей.

– Культурные атташе всегда занимаются разведдеятельностью, – прервал его Душенкин. – А на что еще они нужны? Я советую вам поплотнее заняться этим господином Мартином. Так, ну и в чем же должно заключаться наше «сотрудничество»?

– Мы организовали на завтра брифинг для выделенных американских следователей, – ответил Соколов. – Вам известно, кто они такие?

– Пока нет. Мы запросили посольство. Американцы еще не ответили.

– Может, вы поинтересуетесь у них, почему они не просили нас «сотрудничать» раньше – ведь этого человека по имени Хатчинс не было на месте целых два дня.

– Мы их запросим, – согласился Соколов.

«А они, скорее всего, и не ответят нам», – подумал Чантурия.

– 14 —

Понедельник, 23 января 1989 года,

8 часов вечера,

Рождественский монастырь

Короткая прогулка по улице Дзержинского до Бульварного кольца для полковника Соколова – привычный путь вот уже около пятидесяти лет.

Улица почти пуста. Машин не видно, и лишь одинокие прохожие вышагивают по проезжей части, не решаясь ступить на провалившиеся тротуары, где свежая пороша присыпала ледяную корку на толстом слое несчищенного снега, утрамбованного за зиму тысячами ног. Он родился на другом конце улицы, неподалеку от Сретенских ворот, всего в километре от площади Дзержинского. Эти два конца и были его мирком: здание КГБ на ближнем конце, а на дальнем конце, упирающемся в Бульварное кольцо, – полуразрушенный Рождественский монастырь. Вот в нем-то, в монастыре, он и родился.

Уже в ту пору монастырь разрушался. До революции он был одним из самых больших в матушке России женских монастырей, во время революции его закрыли, а в двадцатых годах заселили семьями рабочих, искавшими кров над головой в разоренной и обветшалой Москве. Так эти люди и продолжали жить здесь до наших дней. Монастырь по-прежнему служил жильем и по-прежнему продолжал разрушаться.

Уже давным-давно Соколов перестал интересоваться улицей Дзержинского: он так часто бывал здесь, что знал ее как свои пять пальцев, хотя в последнее время ему все реже приходилось ходить этим путем. Освещенные светло-голубым и желтым светом вывески магазинов ярко сверкали сквозь продолжающий сыпать снег, но Соколов не смотрел на них – он их знал наперечет.

Из глухих подворотен тянуло запахом кислой капусты, смешавшимся с запахом сырой штукатурки и мочи – ему знаком этот «аромат», сейчас почти неощущаемый из-за зимы, но все же неистребимый.

Он завернул в распахнутые ворота монастыря, не закрывающиеся вот уже семьдесят лет. Затем ему пришлось осторожно ступать по отлогому подъему, вымощенному скользким, обледенелым булыжником и ведущему к церкви. Падающий снег мешал видимости, хотя сам снег и заставил вечер немного посветлеть. Но он знал эту церковь, знал каждый камень, даже не видя его. Теперь церковь объявлена государственным архитектурным памятником. А в дни его детства ее использовали как своего рода карьер, где выламывали камни, чтобы подпереть покосившиеся жилые дома, в которые переделали монашеские кельи, встроенные в монастырскую стену с внутренней стороны. Потом «карьер» прикрыли, а жилье стало рушиться еще быстрее, чем прежде. И куда только катится мир? Спасают руины древних церквей, в то время как разбиваются вдребезги судьбы живых людей…

«В мое время…» Кажется, с тех пор прошла целая вечность. А он все еще живет. И даже все еще не чувствует себя пожилым.

Павел Федорович Соколов, ныне полковник госбезопасности, родился в 1930 году в Москве. Его отец был большевик, дослужившийся в правительстве до поста заместителя народного комиссара легкой промышленности. Павел не помнил матери, которая умерла от лихорадки, когда ему было всего два года. Родился он в коммунальной квартире, встроенной в стену старого Рождественского монастыря. Впоследствии его отец мог бы получить более комфортабельное жилье, но не захотел отрываться от рабочих: чем я лучше их?

По соседству жила одинокая женщина, учительница музыки Вера Степановна. Они пользовались общей кухней. Хотя Вера Степановна никогда не была замужем, у нее была дочь Ольга. Павла и Ольгу водили в один и тот же детский сад. Вера любила Павла и присматривала за ним по вечерам, пока отец был на работе. В редкие дни, когда тот приходил домой пораньше, все они собирались на кухне. Вера пекла блины и рассказывала о детях, учившихся у нее в школе. Отец Павла считал, что его сыну полезно послушать разговоры взрослых.

В тот памятный вечер, когда отец вернулся домой раньше обычного, шел холодный дождь, но, даже не пройдя на кухню и не пообедав, он попросил Павла пройтись с ним немного. Это было вовсе уж необычным, и Павел обрадовался прогулке. Он надел галоши и дождевик, и они вышли во двор. Отец объяснил Павлу, что намерен рассказать ему нечто важное. Жизнь преподносит много неожиданностей, в том числе и неприятных, и он хочет, чтобы Павел запомнил: что бы ни случилось, его отец – честный человек, посвятивший всю свою жизнь служению народу и товарищу Сталину. Потом они вернулись домой.

В ту же ночь Павел услышал непонятный шум и почувствовал, что в комнате горит свет. Открыв глаза, он увидел троих странных мужчин и торопливо одевающегося отца. Один мужчина стоял у двери, другой – возле отца, а третий просматривал какие-то бумаги.

Не говоря ни слова, Павел взглянул на отца и глазами спросил его, что происходит. Тоже не произнося ни слова, отец подошел к нему и пригладил ему волосы. Он посмотрел сыну прямо в глаза и произнес: «Все будет в порядке». Потом они вышли, трое мужчин и отец, а мальчик выбежал в коридор и наткнулся на Веру Степановну, вышедшую на шум, накинув халат и платок. В глазах ее стояли слезы. Она обернулась к нему и сказала дрожащим голосом: «О, тут же холодно» – и посмотрела на его босые ноги на холодном полу. Она взяла его на руки, и он почувствовал, как намокла на нем рубашонка от ее слез.

Странные мужчины увели с собой отца, Вера Степановна принесла Павла к себе в комнату и уложила в свою постель, где уже хныкала Ольга. Он лежал как перепуганный крольчонок, а она тихонько плакала. Ближе к утру все уснули.

Отец так никогда и не вернулся домой.

Несколько лет Вера Степановна заботилась о Павле, а потом заболела и вскоре умерла. Ее сестра с мужем, быстро провернув это дельце, вселились в опустевшую квартиру. Ольгу они взяли к себе, а мальчику места в квартире не нашлось.

Так Павел попал в детский дом, основанный самим Феликсом Дзержинским, где окончил среднюю школу. В восемнадцать лет он ушел служить в армию, а после демобилизации его направили в школу МГБ.

Павел Соколов часто думал о своем отце, хотя мало что оставалось в памяти, кроме отцовского лица, его манеры говорить и, конечно же, прощальной ночи. Он никогда не позволял себе задумываться над тем, что случилось с отцом потом. Он останавливал бег своих мыслей на последних отцовских словах – что в жизни случается всякое и далеко не всегда приятное.

С тех пор прошло пятьдесят лет. И куда только катится мир?

Из квартир едва пробивался электрический свет. Окна с тройными рамами плотно закрыты ставнями от холода, а щели заткнуты тряпками. Да, так было и прежде, так делается и сейчас. И темно, как в преисподней.

Он обошел вокруг церкви, а затем прошел еще полкруга. На снегу виднелись следы лишь его ног. Убедившись, что за ним не следят, Соколов подошел к двери и постучал. Стучал он требовательно и с силой – а как еще следует стучать офицеру госбезопасности? – но сыплющий снег приглушал стук, который, казалось, не мог пробиться сквозь ночную тьму.

– Кто там? – раздался голос изнутри. Голос мужчины. Значит, он здесь.

– Прихожанин, – ответил Соколов и услышал звук отпираемого запора.

Дверь открыл молодой человек:

– Добрый вечер, полковник. Здравия желаю.

– Здравия желаю.

Полковник вошел в маленькую прихожую, оббил снег с ботинок, стряхнул снег с шапки.

– Холодновато что-то, – сказал молодой человек. – Чаю не хотите?

Через открытую дверь виднелась небольшая жилая комната. В ней мало что изменилось. Он подумал, что и сам найдет, где стоит чайник.

– Нет, спасибо, – ответил он и шагнул в комнату. Молодой человек, прихрамывая, последовал за ним.

Соколов прикрыл дверь.

– А то кипяточек имеется.

– Я ненадолго. Ольга Викторовна дома?

– Стоит где-то в очереди за капустой.

– Ладно. Читал заметку в «Известиях»? Молодой человек рассмеялся:

– Наконец-то пришла слава! Плохо, что нельзя похвалиться ею.

Полковник оборвал его смех:

– И хорошо, что нельзя.

Молодой человек плюхнулся на стул – их стояло в комнате всего два, больше не позволяло место.

– Нет нужды тревожиться.

– А я все же тревожусь. Вот уж не думал, что ты и твои приятели такие дурни, что полезут с ножами на иностранцев.

– А что, госбезопасность только теперь забеспокоилась об иностранцах? Хотите, чтобы мы обрабатывали только советских граждан?

– Что я хочу, теперь уже не важно.

– Так или иначе, но мы думали, что тот, кто был нам нужен, уже там: ведь была глубокая ночь. Что, по-вашему, нам оставалось делать? Сматываться с извинениями?

– Намечено совместное расследование. Молодой человек передернул плечами:

– Милиция беспокоить нас не собирается. Мы с ней ладим уже не первый год.

«Имеешь в виду, что твой отец ладит», – подумал про себя Соколов, но вслух не произнес. А вместо этого сказал:

– На сей раз не милиция. Американцы. Короче говоря, ЦРУ.

Молодой человек широко раскрыл от удивления глаза:

– Цэ-Рэ-У?

– Тот, кого вы укокошили, американский агент. Молодой человек рассмеялся. Он начал смеяться, сидя на стуле, потом встал, обхватил себя руками и так хохотал, стоя.

– Греб твою мать, ЦРУ? Он даже не поверит!

Он дважды перекрутился на месте и чуть было не грохнулся из-за хромой ноги, но удержался и встал лицом к лицу с Соколовым:

– И КГБ намерен сотрудничать с ЦРУ?

– Таков приказ.

– Ну, в таком случае, очень даже неплохо, что вы отвечаете за следствие.

– Теперь все отвечают за что-нибудь в определенной степени. А тебе было бы невредно убраться из Москвы. Тебе и всем другим, так или иначе замаранным в этом деле.

Лицо молодого человека стало серьезнее:

– Да время-то неудобное.

– Сделай удобным.

– Он не обрадуется, узнав, что я сматываюсь как раз в это время.

– Вот если не уедешь, тогда наверняка не обрадуется.

– Не уверен, что он одобрит мой отъезд. Ну, а насчет других – проблем нет, но мне надо с ними встретиться и все обговорить.

– Видишь ли, я никого не прошу одобрять мои действия. Я лишь советую, как лучше поступить. Ради твоего же здоровья. В это время года приятно пожить в Тбилиси. В Москве погода не та. Передай отцу все, что я сказал. Он поймет.

Соколов произнес это ровным, спокойным голосом – голосом не то что неприятным, а таким, каким обычно говорит человек, не привыкший дважды повторять свои слова.

Молодой человек стал теперь совсем серьезным и стоял, закусив губу.

Полковник надел шапку.

– Как тебе известно, в Сибири тоже климат не слишком-то приятный. Спокойной ночи.

Выйдя из комнаты, он прикрыл за собой дверь и задержался на минутку в прихожей. На стене прибита та же самая вешалка для пальто, видны щели между половицами, тот же запах доносится из уборной, расположенной позади кухни. Ничто здесь не изменилось.

Но теперь все вокруг меняется. И куда только катится мир?

– 15 —

Пятница, 27 января 1989 года,

2 часа дня,

Лубянка

Мартин, Бирман и Ролли Таглиа вышли из посольской машины около дома № 2 на площади Дзержинского. Их уже ожидал офицер в форме. «Как хорошо, что Феликс смотрит в другую сторону, – пробормотал Таглиа, имея в виду статую Дзержинского, отлитую из металла, – поистине Железный Феликс.

Они прошли через высокую парадную дверь из дуба и очутились в другом мире. Грязное убожество Москвы осталось за дверью, на улице. А внутри они увидели пол, покрытый мягким ковром, изгибающуюся лестницу и хрустальную люстру, яркий свет которой отражали мраморные стены.

Они расписались в книге посетителей, которую охранял хмурый часовой в зеленой фуражке. Сопровождающий повел их вниз по мраморной лестнице раздеться в гардеробе, который походил на все другие советские гардеробы, но одежду в нем принимали и выдавали не ветхие бабушки, как везде, а молодые солдаты из войск КГБ. На дергающемся и трясущемся лифте они поднялись наверх, где их встретил другой молодой сопровождающий офицер и повел по коридору с бежевыми стенами и высокими дверями из темного дерева, закрытыми, без номеров и табличек. Наконец он провел их через узкую приемную – почти пустую, если не считать маленькой вешалки, столика с телефоном и единственного стула, – в конференц-зал и оставил там одних.

Вместительный конференц-зал с длинным столом в центре был облицован светлыми листами полированной фанеры. Окна завешаны темно-красными бархатными портьерами, из-за которых нельзя разглядеть, что творится на улице.

Создавалось впечатление, что зал недоделан, что вообще-то характерно для всех советских правительственных учреждений, даже самых высоких. Стенные панели кое-где не доходили до пола, так как пол был неровным из-за небрежно уложенного дубового паркета, образующего узор, похожий на ребра селедки. Из мебели здесь стояли лишь стол для переговоров и стулья по обеим его сторонам. В центре стола – металлический поднос, на нем несколько бутылок фруктовой и минеральной воды, стаканы да ключ для откупорки пробок.

Чтобы избавиться от чувства, будто они находятся на вражеской территории, американцы, по совету Бирмана, уселись за одной стороной стола, повернувшись спинами к окнам. Так они могли видеть любого, входящего в конференц-зал. Они расположились в самом центре и, приняв непринужденные расслабленные позы, характерные для американцев, принялись тихонько перебрасываться фразами.

Дверь открылась, и вошли четверо офицеров госбезопасности в форме. Они вошли строго по рангу – впереди полковник, сзади всех – капитан. Полковник представил своих коллег, вставших напротив американцев по другую сторону стола. Никто даже не тронулся с места, чтобы обойти стол или протянуть руку для приветствия. Представление велось через майора из советской делегации, безупречно говорившего на английском с чисто американским произношением. Его звали, как он сказал, майором Мирославским. Другие – это Душенкин, Соколов и Чантурия. Мирославский протестующе замахал рукой, когда Бирман решил сделать комплимент его великолепному английскому, и сказал:

– У меня солидная теоретическая подготовка, но практика в этом деле более важна.

– Если вы предпочитаете, мы можем говорить и по-русски, – предложил Мартин на русском языке. – Это, как представляется, ускорит переговоры.

– Принимаем ваше предложение, – согласился Душенкин, и переводчик Мирославский ни единым жестом не выразил своего несогласия.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил Душенкин. Чантурия, самый младший по званию, открыл бутылку с водой и налил стакан каждому американцу. Он предложил воду также и советским офицерам, но они отказались. Тогда Чантурия плеснул в свой стакан и немного отхлебнул.

Первым заговорил Душенкин.

– Мы выражаем сожаление по поводу обстоятельств, вынудивших нас собраться здесь, – начал он. – Когда развивается неблагоприятная ситуация, это, конечно же, вызывает озабоченность у нашего правительства. Думаю, вы уже ознакомились с нашей докладной запиской. В таком случае приступим к обсуждению конкретных вопросов. Нашему расследованию мешает отсутствие определенной информации, которой, возможно, располагаете вы. Нам хотелось бы знать, каковы ваши версии причин нападения на господина Хатчинса, если это было нападение именно на него, а не просто на кафе, в котором он случайно оказался. Для начала нашему следствию сильно помогли бы сведения о том, каким образом господин Хатчинс мог оказаться именно там как раз в тот вечер. Где он был до этого, с кем разговаривал и с кем находился в кафе во время нападения?

За этим вступительным словом последовало долгое молчание, во время которого, как показалось Мартину, каждая из сторон настроилась сразу же обескуражить противника. Конечно, он это знал, американцы такого плана не предусматривали, но слишком уж затянулось молчание. Наконец он решился сам нарушить тишину. Бирман, как руководитель группы на этих переговорах, поставил перед ним задачу просто приводить в замешательство советских партнеров. Те, по всей видимости, ожидают, что новый шеф ЦРУ в Москве войдет в число членов американской делегации, и начнут изучать его сильные и слабые стороны и подбирать к нему ключики. Мартин понимал, что Бирман шел на такой риск с неохотой, но в то же время ему отчасти нравилось рисковать – такая уж у него профессия. Он считал, что если Бирману придется выбирать между легальной и нелегальной работой, тот предпочтет нелегальную. Бирман взял на себя в американской делегации функции своеобразного протоколиста – эта работа позволяла ему держать под контролем весь ход переговоров.

Итак, затянувшуюся тишину осмелился нарушить Мартин. Он сказал:

– Мы не знаем, как господин Хатчинс оказался там. У нас нет никакой информации относительно того, где он был до этого и с кем появился в кафе.

Настал черед советской стороны нарушить молчание – как в шахматном матче. КГБ сразу же ухватил быка за рога, с ходу приступив к выяснению того, какое задание ЦРУ выполнял Хатчинс, что в конечном итоге обернулось для него смертью. Душенкин посчитал ответный ход американцев наглым отрицанием явного факта, лишенным простейшей маскировки, – такое предположение чуть не заставило его усомниться, а включен ли в американскую делегацию на этих переговорах цэрэушник достаточно высокого ранга, который мог знать, с каким заданием действовал убитый. Но в любом случае он твердо знал, что Бирман – агент ЦРУ, ведь он прибыл в посольство сразу же после известия о смерти Хатчинса. Душенкин знал, что в посольство приехали в эти дни и другие американские дипломаты, но отдел Северной Америки контрразведки КГБ сумел окончательно вычислить Бирмана и отсеять других, которые лишь прикрывали его приезд (так, во всяком случае, утверждали сотрудники этого отдела). Помимо этого, только он из всех прибывших в последние дни американских дипломатов пришел на переговоры, что само по себе много значило. Следовательно, контрразведчики из отдела Северной Америки, по всей вероятности, правы. Но все же Бирман может оказаться и простым курьером или же разведчиком низкого уровня.

Профессионального дипломата Таглиа, безусловно, нужно считать агентом ЦРУ, а если так, то скудость информации о нем, содержащейся в досье КГБ, говорит о том, что он в разведке занимает важный пост. С другой стороны, американские карьерные дипломаты далеко не всегда готовятся в ЦРУ, но так или иначе связаны с ним. Итак, возможно, что Таглиа и в самом деле чистый профессиональный дипломат и в разведке заметной роли не играет. В таком случае остается Мартин.

Но если этот специальный помощник культурного атташе, за всю свою жизнь никогда не бывший на государственной службе, все же разведчик достаточно высокого ранга и возглавляет эту делегацию, то это, счел Душенкин, самое обескураживающее во всем это странном и запутанном деле. Это было бы свидетельством высокого уровня мастерства, ранее никогда не замечавшегося в деятельности ЦРУ при глубокой разработке и прикрытии его тайных операций. Кроме того, если бы ему самому пришлось играть в этой игре на стороне американцев, подумал Душенкин, он ни за что не позволил бы разведчику открыть рот на этих переговорах. Впрочем, глубоко законспирированный агент может, наоборот, получить указание активно выступать на переговорах как раз по той же причине – чтобы спутать карты противнику.

– Самое удивительное для нас, – сказал наконец Душенкин, – это то, что вы не требуете от своих сотрудников докладывать при уходе из посольства, что они собираются делать и где будут находиться.

А про себя подумал: «А особенно поражает, что вы даже не поинтересовались, где находится Хатчинс, уже два дня как мертвый, пока мы не сообщили вам об этом».

– Думаю, это отражает разницу между нашей системой и вашей, – ответил Мартин. – Наши люди вольны заниматься чем угодно в свободное от работы время.

– Но я полагаю, что у вас все же должны быть определенные правила общения с советскими гражданами? Правила, которые, оказывается, господин Хатчинс нарушал.

– Да, у нас есть такие правила для наших охранников из службы безопасности, так как выяснилось, что со стороны вашего Комитета предпринимались неоднократные попытки отвлечь их от исполнения служебных обязанностей с помощью советских гражданок, очаровательных гражданок, как мне сказали, – ответил Мартин. – Но мистер Хатчинс, будучи сельскохозяйственным атташе, не был допущен к секретным документам, поэтому, конечно же, не было необходимости распространять действие этих правил и на него. К тому же, как явствует из вашей докладной записки, он находился в кафе вместе с очаровательной женщиной, которая является, весьма вероятно, советской гражданкой.

Чантурия внимательно следил за этим обменом ударами и заметил, что другие американцы не ввязываются в бой. Ему понравился петушиный задор Мартина, но в то же время он совершенно отчетливо видел, что из трех присутствующих американцев лишь Бирман явно склоняется в этой словесной перепалке на советскую сторону. Поэтому у него не осталось сомнений в том, что ЦРУ гораздо более заинтересовано в том, чтобы разобраться в методах работы КГБ, нежели выяснить, отчего и как погиб их резидент. Он был уверен, что если бы Комитету госбезопасности вдруг улыбнулось счастье направить свою команду побродить по кабинетам и конференц-залам Лэнгли,[6] то была бы сформирована такая команда, которая лоб бы расшибла, чтобы только выведать секреты ЦРУ, невзирая на потери, понесенные при этом.

Он понял, что Бирман внимательно следит за всем происходящим на переговорах.

– Гражданство компаньона женского пола господина Хатчинса пока не установлено, – сказал Душенкин раздраженным тоном.

– Но в вашей докладной сказано, что все свидетели как один считают ее русской.

– Да, там так сказано. Но это не доказывает ни ее национальности, ни гражданства.

Разве утверждения свидетелей не являются для вас очевидным доказательством? – спросил Мартин. – Но мы предпочли бы в первую очередь обсудить с вами другой вопрос. Что вам известно об убийцах? Похоже, что на этот счет у вас еще меньше свидетельств, но, может быть, в ходе вашего дальнейшего расследования, проводившегося после составления этой докладной записки, вам удалось найти дополнительные факты?

На этом Мартин закончил свое выступление, считая поднятый вопрос самым важным для себя и, как он думал, для посла. Бирман полагал, что Хатчинса убили кагэбэшники, и Мартин охотно соглашался с ним. Но, в отличие от Бирмана, его не интересовал вопрос, какие цели преследовали убийцы, он ограничивался простой констатацией факта, что смерть Хатчинса – дело рук КГБ, Более того, Мартин считал, что мнение Бирмана всего лишь несколько расширяет точку зрения Душенкина: главное в сотрудничестве – разоблачить причастность к убийству противоположной стороны. Все остальное – просто добывание разведданных, подтверждающих главную цель.

Душенкин держал ответное слово с большим пафосом. Он заявил:

– В нашей докладной записке содержатся данные и выводы по состоянию на момент ее составления. Мы продолжаем следствие и по-прежнему будем предоставлять вам отчеты о достигнутых результатах, как и обещало Министерство иностранных дел. С сожалением должен сказать, что мы не добились больших результатов после передачи вам докладной, хотя и получили некоторые косвенные материалы, которые вселяют в нас определенный оптимизм. Мы, конечно же, признательны вам за предложение о сотрудничестве и весьма заинтересованы в любом содействии, которое вы можете нам оказать.

– Не можете ли вы вкратце рассказать о мероприятиях, предпринятых вами для достижения «определенного оптимизма»? – поинтересовался Мартин.

Душенкин повернулся к Чантурия:

– Капитан Чантурия ведет непосредственные оперативные мероприятия в Москве. Ваше слово, капитан.

Чантурия с неохотой оторвался от наблюдения за Бирманом. С серьезной миной на лице он согласно кивнул Душенкину и стал долго и нудно плести словесную паутину, предназначенную для того, чтобы навесить американцам лапшу на уши и не проговориться, что среди допрошенных свидетелей есть и сын первого заместителя министра и что на него падают подозрения. Назови он его имя, и это могло бы стать взрывом политической бомбы, а личность молодого человека представила бы для разведгруппы ЦРУ особую ценность. Страшно вообразить только, как использовало бы ЦРУ добытую информацию: может, даже предприняло бы попытку завербовать не только сына – если они уже не купили его с потрохами, – но и самого первого заместителя министра! Принимая во внимание нынешнюю нестабильную политическую обстановку в Москве и нездоровые опасения относительно результатов предстоящих выборов на съезд народных депутатов, все могло оказаться возможным.

– И, конечно же, проводится определенная оперативная работа и вне Москвы, – сказал в заключение Чантурия. – Но она ведется не под моим непосредственным руководством.

– Нам об этом расскажет полковник Соколов, – заметил Душенкин. – Благодарю вас, капитан. Полковник Соколов, пожалуйста, вам слово.

В досье московской резидентуры ЦРУ каких-либо сведений на капитана Чантурия не содержалось, а на Соколова были кое-какие отрывочные данные. По этим данным, он пришел в Комитет вскоре после войны и, следовательно, являлся продуктом сталинского времени. В ту пору КГБ достиг своего наибольшего могущества. Больший период своей службы в органах он занимался вопросами внутренней безопасности, а не внешней разведкой: громил и искоренял инакомыслящих.

У Соколова были повадки – то ли естественные, то ли наигранные – резкого человека, человека действия.

– Расследование, проведенное капитаном Чантурия, показывает, что один из налетчиков, вероятно, грузин, – отметил он. – Одна из свидетельниц утверждает, что он заметно прихрамывает, хотя из ее показаний не ясно, на какую ногу – левую или правую. Это единственная особая примета лишь одного из нападавших, – продолжал полковник. – Согласно имеющимся у нас данным, в Москве не обнаружен человек, связанный с преступными элементами и похожий на описанного свидетелями. Мы полагаем, что, возможно, его следует искать за пределами Москвы, поэтому мы запросили наши органы в Грузии установить человека по имеющимся приметам. Мы перевернем всю республику вверх ногами, но разыщем этого налетчика.

Не сомневаюсь, что, если только он там, мы обязательно найдем его.

Мартин отметил, что полицейский жаргон, который Чантурия и Соколов использовали в своих выступлениях, предназначается для того, чтобы скрыть факт, о котором они упорно умалчивают, – факт, что КГБ не установил убийц. Его сотрудники не разрабатывали разные версии причины налета на кафе: принималась лишь одна – что это вымогательство рэкетиров. Но ведь администратор кафе в своих показаниях – хотя и фрагментарных – заявил, что владельцы кафе уже уплатили вымогателям-рэкетирам. Они также не установили личность женщины-свидетельницы, исчезнувшей из кафе таинственным образом.

С другой стороны, не исключено, что представители КГБ врут. Бирман недавно высказал членам американской делегации на этих переговорах свои соображения о происшествии: что это операция, провернутая КГБ и замаскированная под нападение бандитов, что та женщина с Хатчинсом является агентом КГБ и ее личность нипочем не будет установлена, что организованное «сотрудничество» – не что иное, как оборотная сторона головоломки, предназначенной выведать, по мере возможности, методы работы ЦРУ.

По-видимому, поэтому-то на переговорах и воцарилась обстановка взаимного недоверия, когда чистая правда, высказываемая любой из сторон, принимается другой за большую ложь, а незначительные отклонения от правды, допускаемые обеими сторонами, представляются противной стороне наиболее вероятным ключом к разгадке «истинной» правды. (Обе стороны получили указание от своего начальства сотрудничать друг с другом; но и та и другая сторона, конечно же, толковали полученные указания таким образом, чтобы не дать замарать доброе имя своего органа безопасности.)

Американцы не могли даже допустить (допустить не могли, а сами были почти уверены: русские это знают), что советским партнерам по переговорам известно: Хатчинс – резидент ЦРУ, то есть разведчик, который так просто, ради собственной прихоти, флиртовать с советской женщиной не станет. Поэтому советские представители сомневались в правдивости американцев, когда те заявили, что понятия не имеют о планах Хатчинса в городе и о том, кто была его собеседница. Сотрудники КГБ предполагали, что эта женщина, должно быть, агент ЦРУ.

И наоборот, из-за того, что советские представители не могли даже допустить, будто американцы догадываются, что Хатчинс советским разведчикам известен как резидент ЦРУ, американцы предполагали: сотрудники КГБ уничтожили Хатчинса с помощью прекрасной дамы.

Итак, в ходе «сотрудничества», на почве подозрений, что истина, о которой говорит противная сторона, на самом деле таковой не является, вырос огромный замок сомнений, в котором каждая сторона оказалась осажденной. И обе стороны разглядывали истину из-за высоких стен этого замка.

И тем не менее и та, и другая сторона имели перед собой конкретную задачу. Вернее, две задачи: первая – расследовать обстоятельства смерти Чарльза Хатчинса, вторая – выяснить, что, черт побери, нужно было другой стороне.

Решая эти две задачи, они оказались вынужденными скакать к поставленной цели на трех ногах, подставляя друг другу ножку, сталкиваясь локтями или даже вышибая противника из седла.

– А теперь, – сказал Душенкин, – мы хотели бы послушать ваши соображения относительно дальнейшего расследования.

– Лучше всего было бы, – подчеркнул Мартин, – если бы нам разрешили расспросить свидетелей. Вы провели работу вполне профессионально, но все же бывают моменты, когда новый взгляд на произошедшее может стать источником дополнительной информации.

В ответ Душенкин заметил:

– В принципе такое возможно. Но в практическом плане возникают серьезные затруднения. Если говорить об иностранцах, то у КГБ нет права вмешиваться в их жизнь, что же касается советских граждан, то поскольку их уже допрашивали в рабочее время, то их администрация может не разрешить им уйти с работы вторично. Они же, в конце концов, трудящиеся – как и все в Советском Союзе.

Тогда Мартин вызвался отправиться к ним на рабочие места.

– Но это же так неудобно для вас, – заметил Душенкин. – Позвольте нам организовать вам встречу с ними. Но, конечно же, мы должны подключить к этому делу наше Министерство иностранных дел, а вы знаете, как медленно раскручивается бюрократическая машина.

– Да, бюрократическая медлительность достойна сожаления, – согласился Мартин.

– Мы предпримем все усилия, – продолжал далее Душенкин. – Что касается других путей сотрудничества, то хотелось бы отметить, что американские достижения в технике, конечно, хорошо известны всему миру. Могут высветиться многие другие подходы, которые мы не заметили раньше. Мы, конечно же, сразу опечатали помещения кафе в интересах следствия, и вы найдете там все нетронутым.

– Жаль, что вы не приняли аналогичных мер по сохранению в неприкосновенности тела, – подковырнул Мартин.

– Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что если бы тело не подвергалось вскрытию, то мы, возможно, смогли бы отыскать причину и характер смерти, а там, как знать, – может, и убийцу.

– Вскрытие обязательно по советскому законодательству в случае насильственной смерти. Мы располагаем всеми медицинскими документами и результатами вскрытия.

– Это не совсем то. Если бы к телу не прикасались…

– Да, не совсем то, если вы полагаете, что патологоанатом, проводивший вскрытие, написал неправду, – Соколов произнес эти слова холодным тоном. – Не это ли вы имеете в виду?

Мартин промолчал, но Душенкин, чтобы сгладить перепалку, сказал вкрадчивым голосом:

– Уверен, что господин Мартин имеет в виду, что их новые технические средства могли бы при вскрытии помочь получить дополнительную информацию. Мы тоже сожалеем, что этого сделать уже нельзя. Да, у нас было тело – неопознанное, мы не знали, кто это, а нам нужно было установить его личность и определить причину смерти. Если бы нам быстренько сообщили об исчезновении господина Хатчинса, тогда бы мы, конечно, обошлись без вскрытия. К сожалению, вы этого не сделали, личность убитого в тот момент другими средствами установить было невозможно, а теперь нам нужно танцевать от того места, где мы стоим. Ну, а что касается помещений кафе, то к ним не прикасались. К сожалению, упущено время, но если вы желаете провести расследование своими техническими средствами – анализ крови, разные химические пробы, – то ограничивать вас я не собираюсь. Не знаю, что еще предложить, но вы можете быть уверены в нашем содействии.

– Мы хотели бы осмотреть помещение, – ответил Мартин. – Может, после этого мы и порекомендуем что-то.

– Осмотр кафе будет организован. Как насчет завтра? К тому времени мы подготовим график проведения дальнейших переговоров на основе расследований, которые вы пожелаете провести.

– Как нам назвать наши совместные операции? – спросил Бирман, отрываясь от блокнота с записями.

– Сначала мы зашифровали наши действия как «расследование Икс».

Конечно, следственная операция имела свой порядковый номер, но полковник вовсе не хотел называть его: ни словечка о методах работы КГБ агентам ЦРУ у него не выведать.

– Мы назвали их так по имени убитого «господина Икс», хотя теперь и знаем его имя, – пояснил Душенкин.

– В таком случае, предлагаю закодировать наше совместное расследование как «операцию Икс», – предложил Бирман.

– Не возражаю.

Бирман опять наклонился к блокноту.

КГБ по-прежнему продолжал утверждать, что американцы получили полный отчет о случившемся, а это искажало правду. В действительности в отчете говорилось не все. Его подправили и пригладили таким образом, чтобы придать ему приемлемый, с политической точки зрения, вид.

В частности, в отчете нигде не упоминался Максим Градский, сын первого заместителя министра общего машиностроения.

– 16 —

Пятница, 27 января 1989 года,

5 часов вечера,

Комитет госбезопасности

– Градский! Что нам делать с этим Градским? – Чантурия, сердито глядя на сотрудников своего отделения, очень похоже передразнил полковника Соколова. – Я не знаю, что этот чертов сын замышляет, но если американцы начнут им интересоваться – мы погибли. Как мы будем убеждать их, что стараемся распутать преступление, а сами получили указание упрятать главного подозреваемого?

– А что? Разве нельзя допросить сынка первого замминистра? – подал голос Крестьянин. Услышь Чантурия такие слова от большинства своих сотрудников, он счел бы их шуткой, но у Крестьянина-то чувства юмора было не больше, чем в каменной стене. Крестьянин просто не мог представить себе, что есть такая страна, в которой на сыновей первых заместителей министров общие правила не распространяются.

– Вы доложили, что удалось выяснить, пока вы топтались вокруг дачи его папы?

– Нас пока не спрашивали.

– Черт побери, так что же творится на даче? Если наблюдение ничего не дает, нам придется убирать людей оттуда.

– Татарин, что ты можешь сказать об этом? – спросил Орлов.

Тимур Ицкаков поднялся. Чтобы как-то компенсировать свой маленький рост, он старался держаться прямо, стоять по струнке, расправив плечи. Говорил он сжато и точно, избегая эмоций, хотя был романтиком своей профессии, где романтике вообще-то места оставалось не так уж и много. Свой романтизм он предпочитал не высказывать.

– Градский очень обеспокоен, – кратко доложил он. Загородный дом первого заместителя министра Градского – одна из многих подобных дач, построенных государством для номенклатурных работников – высших партийных деятелей и членов правительства – в Подмосковье. Прочные, просторные, одно– или двухэтажные, приспособленные для круглогодичного проживания дома были обставлены мебелью, изготовленной на специальных фабриках, которые выпускали отличную продукцию для привилегированных покупателей. Обслуживающий персонал проживал поблизости в более скромных домах. Тут же в сторонке, но так, чтобы их не было видно из окон дач, размещались теплицы, парники и медицинские пункты.

Вся лесистая территория, где расположены загородные дачи, окружена высоким забором из колючей проволоки и патрулируется специальной охраной: не дай Бог, простые трудящиеся, случайно забредшие на территорию, увидят эту роскошную жизнь. Охрану из домов не видно, так же как не видно и соседние дачи. Таким образом, создается впечатление, будто каждый дом стоит отдельно посреди идиллической поляны, где зимой лунный свет освещает нетронутый белый снег, а весной на сказочных лужках распускаются яркие цветы.

Тимур Ицкаков, переодевшись в форму охранника, долго любовался чудесным зимним пейзажем. Для наблюдения он выбрал место, откуда хорошо просматривалась дача, его же самого обнаружить было нельзя, и терпеливо следил за тем, что происходит вокруг. Было холодно, но Ицкакову к этому не привыкать. Отстояв смену, он уходил, а на его место заступал другой сотрудник КГБ – наблюдение продолжалось круглосуточно и беспрерывно день за днем.

Макс Градский, похоже, был не склонен любоваться великолепной природой: он не вылезал из дома, куда приехал сразу же после беседы с капитаном Чантурия. Тимур не слышал беседы капитана с Градским, но он знал, как ведет себя человек, у которого есть основания опасаться сотрудников КГБ. Именно так вел себя Градский; создавалось впечатление, что он ушел в глубокое подполье.

– 17 —

Пятница, 27 января 1989 года,

5 часов вечера,

Посольство Соединенных Штатов

– Ну хорошо, кто же мне доложит, что там было? – спросил посол. – Ролли, я вижу, вы здесь старший по рангу, хотя вы и ненастоящий «призрак». Что же порассказали вам Иваны? Куда они гнут?

– Я бы сказал, что принимали нас на высшем уровне, – начал Таглиа. – Встретили нас два опечаленных полковника и два младших офицера со скорбными лицами. Их, должно быть, лепили из одного теста. Сперва мы уставились друг на друга и удерживались от того, чтобы, упаси Бог, сказать что-либо существенное, – по принципу «сперва покажи мне свои карты, тогда я раскрою свои». Короче говоря, договорились мы вот о чем: нам позволили побеседовать со свидетелями и вызвать наших фокусников из ЦРУ, чтобы те сняли отпечатки пальцев, вообще делали бы все, на что они способны, – они и впрямь горят желанием узнать, что же произошло, поскольку, по-видимому, никакого готового ответа на этот вопрос у них нет. Мы продолжим переговоры, обменяемся на них новой информацией. А потом мы все после этого заживем счастливо и никогда больше не станем снова враждовать. И мы будем радоваться, что не зря старались.

– Вы полны радужных надежд, – заметил посол.

– Когда играешь на поле противника, да еще по его правилам и под присмотром его любимой мамаши, на такую игру больших надежд возлагать не приходится.

– Да, я тоже так считаю. У них есть какая-нибудь версия?

– Да, та же самая, что возникла сразу после нападения: все это, дескать, дело рук банды рэкетиров, требующих повысить отступные.

– Ну, а что скажете вы, Бирман?

– Только то, что они допускают возможность нападения на иностранца. Ну, а что касается версии об организованной преступности… О росте количества преступлений все время пишут в газетах. Даже КГБ теперь вынужден согласиться, что организованная преступность существует.

Таглиа уточнил:

– Все эти годы они довольно успешно справлялись с преступностью на улицах и в государственных органах. Теперь, когда появилось столько соперничающих группировок, их все труднее держать в узде.

– Ну ладно, внутренние помещения кафе вы осмотрели, Бирман? – спросил посол. – Есть ли там, за что зацепиться фокусникам из ЦРУ? Сохранились ли отпечатки пальцев, пятна крови и прочее, что можно выявить приборами и анализами?

– Стол и стулья, где сидел Хатчинс, поломали и сожгли, – принялся рассказывать Бирман. – Сомнительно, чтобы можно было что-то выявить. Если бы мы занимались расследованием с самого начала, то некоторыми предметами стоило бы заняться. Об этих предметах мы, конечно же, не скажем сотрудникам КГБ, но, разумеется, нет никаких надежд на успех без помощи серьезных специалистов-исследователей из ЦРУ. Однако, чтобы организовать помощь даже на низшем уровне, потребуется не меньше недели.

– Может, именно такая реальная помощь и поможет разыскать преступников, убивших Хатчинса, – подал реплику Мартин.

– В нашем деле, Мартин, сначала ставятся задачи, а под них уже подбираются исполнители, особенно когда расследуются убийства. И наше дело – выявить у советских их секреты и помешать им раскрыть наши.

– В таком случае я рад, что не занимаюсь вашими делами.

– Хорошо, остыньте немножко. От Нас ждут сотрудничества в этом расследовании, так давайте же сотрудничать. Прикиньте, чего бы мы добились без компромиссов, Бирман, если пустить дело на самотек. Так давайте спокойно отнесемся к тому, что на организацию работы фокусников потребуется какое-то время – на то, чтобы приехать сюда из Штатов и на всякое такое прочее. Ну что там еще нам предстоит сделать?

– Кого послать на беседы со свидетелями? – спросил Таглиа.

– Я сам поговорю с ними, – вызвался Бирман. – Я уже побеседовал, но с иностранцами – это два японца. Они подтвердили все, что говорили в КГБ и что отражено в докладной записке. Похоже, они говорят правду. Немец и финн уже уехали. С ними побеседуют наши люди за рубежом, но нового я не жду. Нет-нет, в рассказах свидетелей лжи явно не содержится. Просто я их поглубже покопаю.

Он сел на диван и откинул руки на спинку.

– Я думаю, здесь и впрямь замешана женщина, – сказал он чуть погодя, прикрыв глаза, будто так четче можно разглядеть правду. – Сотрудники КГБ написали, что Чарльз был с женщиной, а теперь смотрят за нами и ждут, что мы будем предпринимать. Они хотят посмотреть, можно ли у нас еще что-то выведать.

– Вы полагаете, что они заманили Хатча в кафе в два часа ночи и прирезали его? – спросил Мартин.

Бирман открыл глаза и сказал:

– А вы полагаете, что он просто так оказался в кафе, когда туда ворвалась банда и случайно ухлопала его? По случайному совпадению. Так я и поверил!

Бирман, похоже, обиделся, что кто-то – в данном случае Мартин – мог подумать, будто оперативного сотрудника Центрального разведывательного управления можно сбить с толку такой нелепицей, как понятие «совпадение».

– Да, но зачем им надо было все так усложнять? Почему бы не пырнуть его ножом в темном переулке, или у нее на квартире, или…

– Он бы, в конце концов, принял меры предосторожности, – ответил Бирман. – Как говорится, даже бездарного собрата по искусству нужно критиковать осторожно, щадя его самолюбие, несмотря на то, что он туп и мало что соображает в искусстве. Конечно же, шумное наглое нападение на Хатчинса отводит всякое подозрение от КГБ.

– Этот аспект нападения, кажется, не прорабатывался – заметил Мартин. – Или же я не улавливаю подозрительности в тоне вашего голоса?

– Это профессиональная ревность, – ответил Бирман. – Вы должны им намекнуть на наши сомнения. Работу они провернули ловко и не оставили нам ни малейших зацепок, чтобы мы могли выразить какие-то подозрения официально. Хитрая и тонкая работа.

– 18 —

27 января – 3 февраля 1989 года,

Комитет госбезопасности

Целую неделю люди Чантурия следили за Максом Градским. Тот не показывал носа из дома, но мог вести телефонные разговоры, поэтому сотрудники КГБ обратились за санкцией на установку в его домашнем телефоне подслушивающего устройства. Разрешения они не получили, но все же к тому времени путем неофициального подслушивания удалось кое-что узнать. Градский звонил трем иностранным гражданам – двум финнам, работающим на реставрации гостиницы «Метрополь», и немцу – представителю западногерманской станкостроительной фирмы в Москве. Градский говорил с ними иносказательно, тщательно подбирая слова, явно имея в виду, что его могут подслушать. Уже одно это могло свидетельствовать о важности этих разговоров. Градский сообщал о переносе встреч и о задержке поставки товара.

– Чего он замышляет? – спросил Чантурия.

– Весьма вероятно, хочет продать ворованное оборудование, – предположил Орлов.

– Скорее наоборот – купить оборудование, – возразил Белкин.

– Купить?

– Я сужу так по его манере разговора, – Белкин говорил терпеливо, как педагог, растолковывающий ученикам трудный вопрос. – Папаша этого дитяти – первый заместитель министра общего машиностроения. Его министерство тратит ежегодно сотни миллионов в твердой валюте на закупки оборудования у иностранных компаний. Несколько слов, сказанных где нужно, могут указывать, кто получит контракты. Разве им не хочется быть с Максом Градским на дружеской ноге?

– А разве медведь станет гадить в своей берлоге? —

заметил Чантурия.

– Макс таким путем помогает нужной компании продать оборудование министерству, – ответил Белкин. – Другие фирмы при этом отсеиваются, а фирма-победитель подкинет кое-что.

Ни у кого из старших по званию офицеров не хватило духу признать, что сынок первого заместителя министра, по всей видимости, выбалтывает иностранцам по отцовскому телефону сведения, составляющие государственную тайну (любой разговор с иностранцем считался делом государственной безопасности), поэтому предложение прослушивать этот телефон было отвергнуто. Но в то же время было разрешено провести обыск в городской квартире Макса. Она находилась вовсе не на Берсеневской набережной в доме 20/2, где, согласно прописке, он проживал вместе с родителями и сестрой. Опросив его приятелей, сотрудники КГБ выяснили, что Градский снимал холостяцкую квартиру неподалеку от Арбата.

При обыске арбатской квартиры обнаружили записные книжки с доброй сотней адресов и фамилий иностранцев, проживающих в Москве, а также более чем с двумя сотнями русских женщин.

– Ну и о чем это говорит, черт побери? – сказал Чантурия на совещании сотрудников отделения. – Макс Градский знаком со множеством иностранцев – это я еще могу понять. А вот к чему все эти женщины?

– Мужчины и женщины обычно собираются ради одного дела, – заметил Татарин, – любви. Давайте потолкуем с его приятельницей Светой, этой переводчицей.

В беседе сотрудников отделения Чантурия с офицером госбезопасности, курирующим институт, где работала переводчицей Светлана Калинина, ничего подозрительного не выяснилось. Она была членом КПСС, аккуратно посещала партийные собрания, была с товарищами искренней и открытой, работала много и хорошо, пользовалась уважением руководства института.

Чантурия решил поручить побеседовать со Светланой Орлову, сыграв на ее честности и открытости. Тот любил такие беседы. Светлана ему рассказала все, что знала.

– Тимур был прав, – доложил о результатах Орлов. – Там любовь.

– Она любит Градского? – удивился Чантурия. – Что за блажь у хорошей женщины? Понимаю теперь, как справедлива поговорка «Любовь зла, полюбишь и козла».

– Ну, это не совсем та любовь. Она скорее носит деловой характер.

– Она что, спит с ним?

– Да нет же. Просто деловые связи, бизнес.

По интонации, с какой Орлов произнес эти слова, Чантурия догадался, что тот не видит большой разницы между этими двумя занятиями.

– Расскажи поподробнее, что там у нее, – попросил Чантурия. На сердце у него стало грустно.

Орлов начал рассказывать. Светлана занималась тем, что знакомила западных бизнесменов с Максом Градским, а тот, в свою очередь, сводил их с молодыми москвичками, стремящимися обеспечить себе достаточно высокий уровень жизни – такой уровень, который в Москве доступен лишь людям с настоящими деньгами (это означало – с деньгами западных стран, иначе говоря, с твердой валютой), то есть высокопоставленным чинушам, уголовным элементам и, конечно, иностранцам. Вот Макс Градский и устраивал за соответствующую мзду встречи между смазливыми москвичками и страждущими иностранцами.

Чантурия лишь горестно покачал головой.

– Что за жалкое занятие, – тяжело вздохнул он. – Ты проверил ее показания?

– Нет еще. Но я в них не сомневаюсь.

– Я тоже. Ешь твою мать, тоже не сомневаюсь. Ну ладно, проверь.

Чантурия решил перепроверить, чем занимается Градский, побеседовав с выбранными наугад девушками из адресных книжек Градского. Они по-разному восприняли свое разоблачение: одни перепугались, другие отнеслись к нему более или менее спокойно. Но все подтвердили слова Светланы Калининой.

Настало время снова поговорить с Максом Градским.

Узнав, какие показания дали девушки, Градский уже не вспоминал свои байки, но остался по-прежнему самонадеянным и высокомерным. Зачем он пришел на день рождения официанта? Макс лишь пожал плечами.

– Официант из «Узбекистана» знает многих девушек и немало иностранцев. Ну а теперь, если вы намерены арестовать меня, найдите, что я сделал такого противозаконного, – нагло ответил он.

– А вы читали 226-ю статью Уголовного кодекса? – спросил Чантурия, взяв со стола небольшую книжечку в сером переплете и пролистав ее. – Сводничество с корыстной целью. Наказывается лишением свободы на срок до пяти лет.

– Какая корыстная цель? Девушки просто хотят приятно провести время. Законом это не возбраняется. Денег ни от них, ни от их друзей я не беру. Иногда мне, правда, делают подарки, так, маленькие сувениры в знак признательности…

– Они нам такие сказки не рассказывали. Иногда они платят вам в валюте. А за это полагается лишение свободы от трех до восьми лет. Статья 88-я Уголовного кодекса. Хотите, покажу?

– Так это их надо сажать на срок от трех до восьми лет. Никакой валюты я от них не получал. А разве она у них есть?

– А разве нет? А где же вы приобрели кожаную куртку, в которой были в кафе в тот вечер?

Макс опять недоуменно пожал плечами:

– Мне подарили.

– Кто подарил – иностранный «друг» или кто-то из девушек?

– Отец подарил. Он купил ее, когда ездил в Италию. Не изволите спросить его об этом?

– Свидетельницы утверждают, что платили вам в валюте за знакомство с иностранцами. Следовательно, срок от трех до восьми – ваш, и ничей больше.

– Посмотрим, дадут ли вам санкцию на арест. Для своей защиты Макс использовал одно обстоятельство, вернее – два. Во-первых, он изображал занятия своих знакомых девушек как легкое, приятное времяпровождение, не содержащее в себе ничего криминального.

Незаконно, конечно, получение в ходе таких занятий советскими гражданками «настоящих» денег – но это их забота, а не Макса Градского. Во-вторых, хотя проституция и преследуется в судебном порядке, но поди докажи, что то, чем занимались эти девушки, – это и есть проституция. Вряд ли суд станет напрягаться и искать зацепки, чтобы обвинить ту или иную девушку в проституции лишь ради удовольствия засадить за решетку сына первого заместителя министра.

Ну, а наличие иностранной валюты в кармане сына замминистра вряд ли является основанием для его ареста.

– А та женщина? – спросил Чантурия. – Ну та, которая пришла в кафе вместе с иностранцем? Это вы их познакомили?

– Никогда в жизни не видел ни ее, ни его. А жаль. За годовой контракт с такой женщиной, как она, я огреб бы тыщонку долларов, – ответил Макс. – Если сыщете ее, дайте, пожалуйста, мне знать.

– Я передал бы дело этого сукина сына в прокуратуру только из принципа. Пусть покрутится его отец.

– Полегче, полегче, Серго, – увещевал его Орлов. – На этом деле какой-нибудь следователь сделает себе быструю карьеру. Ты же знаешь, как они решают такие вопросы.

В разговор вмешался Татарин:

– А вы знаете, капитан, бизнес Градского может открыть перед нами довольно интересные перспективы.

– Интересные для оболтуса, который сам не может уложить бабу в постель, – рассмеялся Крестьянин.

Татарин не обратил на него никакого внимания и продолжал:

– А почему бы нам не примкнуть к его делу?

– Я не деляга, – ответил Чантурия. – А если бы и стал таковым, то уж дело Макса Градского вряд ли пришлось бы мне по душе.

– А вы только вообразите его связи: больше сотни добропорядочных девушек спят с иностранцами. И все они благодарны ему за услуги.

– А как же мы обратим их благодарность на себя? – спросил Крестьянин.

– Тимур, меня это не интересует, – резко сказал Чантурия.

– Но почему же? – возразил Орлов. – У Тимура стоящая идея. Почему бы не войти в дело к нашему Максу? Кто знает, может, в следующий раз Макс и впрямь сумеет подложить одну из своих девиц в постель к резиденту ЦРУ.

– Меня это не интересует, – повторил Чантурия. Но некоторые идеи не так-то просто похерить. Если они не интересуют Чантурия, то других могут заинтересовать. Сам полковник Соколов, узнав об идее Тимура, проявил к ней живейший интерес.

Таким вот образом Макс Градский и вылез из своего подполья и стал продолжать налаженный бизнес, но уже с новым партнером. Тщательно разработав ему правдоподобные причины неявки на беседы и придумав прикрытие, даже более надежное, нежели он в свое время выдумывал, сотрудники КГБ в конце концов представили Макса самому Бирману, который побеседовал с ним. Конечно же, о том, что он сын первого заместителя министра общего машиностроения СССР, ничего не было сказано. Бирман не нашел в Максе Градском ничего такого, что бы заслуживало интереса.

– 19 —

Понедельник, 13 февраля 1989 года,

11 часов утра,

Лубянка

В холодный февральский день Чантурия сидел в своем служебном кабинете в заснеженном здании на Лубянке, предаваясь сладким мечтам о чахохбили, хинкали, приготовленных на пару, которые следует запивать добрым грузинским вином, о хачапури и шашлыках, о золотистом блеске яркого солнца, как вдруг…

– Капитан! К полковнику Соколову! Срочно, на полусогнутых!

Когда вызывает к себе в кабинет полковник Соколов, чувствуешь себя довольно неуютно. А если следствие идет уже четвертую неделю, а докладывать нечего и дело с места не трогается, – более чем неуютно. Нехотя Чантурия поплелся к начальству, стараясь идти помедленнее.

Полковник Соколов улыбался ничуть не чаще, чем глыба льда. Поэтому Чантурия немало изумился, видя на лице полковника что-то отдаленно напоминающее улыбку. Уголки губ поползли в стороны и приоткрылись, неожиданно обнажив с левой стороны верхнего ряда зубов целое богатство в виде двух золотых коронок.

– Сегодня в двенадцать ноль-ноль прибывает поезд из Тбилиси, – отрывисто сказал Соколов. – В нем арестованные. Приказываю: встретить поезд, принять арестованных и препроводить их в Московскую городскую прокуратуру.

«Арестованные? С чего бы это полковник так радуется каким-то арестантам?» – промелькнула мысль в голове у Чантурия.

– Поздравляю вас, капитан. И ваше отделение тоже.

– Благодарю, товарищ полковник. Могу спросить: за что?

– Можете. Потому что мы исполнили свой долг перед народом. Это и есть те самые налетчики, которые ухлопали нашего покойного друга господина Хатчинса. Только что пришло сообщение из Тбилиси. Убийц задержали, они во всем признались, документы в пути вместе с арестованными. Приятная новость, капитан. Все закрыто одним махом. И все сделано на основе информации, добытой вами и вашим отделением. Отличная работа. Американцы, чтоб их черти утащили куда подальше, могут заткнуться со своей фантастической методой, которую им все равно не хочется демонстрировать нам. Преступники у нас в руках.

– Они сознались? – спросил Чантурия.

– Да, сознались. Все вопросы прояснились. Вы их встретите. Вот, взгляните-ка на эту шифровку. Хорошая работа, капитан.

Золотые зубы все еще поблескивали во рту полковника, когда он, махнув рукой, дал понять Чантурия, что тот может идти.

Арестованные выходили из вагона. На пронизывающем ветру из их ртов вырывался пар. Он как будто уносил с собой отвернувшуюся удачу, сладкие мечты о теплом юге, откуда их отправили всего тридцать часов назад, без теплой одежды, в суровую московскую зиму. Они прижимались друг к другу, громко ругаясь и дрожа от холода.

Конвоиры, трое сержантов войск КГБ, каждый из которых был прикован наручниками к одному из арестованных, передали Чантурия документы и попросили расписаться в сопроводительной бумаге, а затем приказали арестованным поставить их подписи и отомкнули наручники. Они были одеты по погоде в теплые шинели, но все равно были не прочь опять оказаться в поезде и вернуться на теплый юг.

Один из арестованных был грузин, а двое других – русские. Грузин, согласно сопроводительным документам Акакий Шецирули, оглядел Чантурия с ног до головы.

– А что, в Москве всегда такой собачий холод? – спросил он по-грузински.

– Не холоднее, чем в прошлом месяце, когда вы здесь были, – ответил Чантурия.

Ответил он на русском языке, тем самым давая понять, что не хочет выделять грузина из числа других арестованных.

– Не холоднее? Рад этому, – сказал Шецирули по-русски с грузинским акцентом.

На лестнице, ведущей с платформы к поджидавшему их фургону, он замешкался, так как сильно хромал. Заметив, что Чантурия внимательно смотрит на него, он пояснил:

– Афганистан. Наступил на мину. На добротную советскую мину. Оторвало два пальца, но сама нога цела.

– Повезло.

– Везение – оно разное бывает.

– Ну вам-то везет побольше, чем тому американцу, которого один из вас угрохал.

Чуть улыбнувшись, грузин прямо посмотрел в глаза Чантурия.

– А это я.

– А по какой же такой причине?

Шецирули, недоуменно передернув плечами, ответил:

– Такова уж профессия. Не знал я, что он американец. В следующий раз сперва будем паспорт спрашивать. Если убивать одних только наших советских, никто и внимания не обратит.

– Гребаные американцы шуток не понимают, – подал голос один из арестованных.

Всех троих усадили в фургон, туда же забрались и два охранника, а Чантурия сел рядом с третьим, он же и шофер.

Москва утонула в глубоком снегу, стояла стужа. Чантурия подумал: а из каких мест объявилась эта троица? Может, там еще холоднее? Долго он над этим не раздумывал.

– 20 —

Пятница, 16 февраля 1989 года,

3 часа дня,

Лубянка

Чантурия стоял последним в строю сослуживцев, дожидавшихся поздравления от полковника Душенкина. Он никак не мог поверить, что его будут поздравлять, пока полковник и впрямь не пожал ему руку. У него возникло чувство, что Душенкин и сам не верит в то, что произошло. Но все текло своим чередом, без сучка, без задоринки, как гладко катилась и сама зимушка-зима. А потом он увел подчиненных к себе в кабинет, и они распили бутылку шампанского – к великому неудовольствию Крестьянина: тот считал, что употреблять спиртное в служебное время – значит нарушать строгие распоряжения, отданные совсем недавно самим М.С.Горбачевым. Когда все ушли, Чантурия сел за стол и вновь перечитал шифровку, полученную из Тбилисского управления КГБ. Текст гласил:

«Основываясь на полученных из Москвы ориентировках, в результате следственных мероприятий выявлен подозреваемый Акакий Шецирули, возраст 30 лет, замешан в связях с преступными группировками. Подозреваемый хромает на левую ногу, раненную во время боевых действий в Афганистане в результате взрыва противопехотной мины.

В указанный период подозреваемый выезжал из Тбилиси, как полагают, в Москву. На допросе он признался, что участвовал в нападении и поджоге указанного кафе с целью вымогательства большей суммы. Нападавшие намеревались убить одного или нескольких посетителей, чтобы хозяева кафе почувствовали шаткость своего положения. Подозреваемый утверждает, что его привлекла к этому делу за деньги одна московская преступная группировка, так как московским правоохранительным органам его личность неизвестна. Двое его сообщников опознаны и взяты под стражу. Третьего убили в ходе разборки между соперничающими преступными группировками. Подозреваемые переводятся в распоряжение Московской городской прокуратуры для дальнейшего следствия».

Прочитав, Чантурия положил бумагу обратно на стол. Итак, расследование, как докладывали в своих рапортах полковники Соколов и Душенкин, успешно завершено благодаря информации, добытой отделением, которым руководит Чантурия. Теперь оставалось провести заключительные переговоры с американцами, чтобы все закруглить (вот еще один повод, который стоит отметить), и можно будет вздохнуть свободно. Большего и желать не надо.

Раздался стук в дверь, и вошел Белкин, ища глазами свой «дипломат», забытый на столе у Чантурия. На глаза ему попалась шифровка.

– Во работка, надо же? – Белкин произнес эти слова без восторга в голосе.

– Да, любовь зла – полюбишь и козла, – в тон ему заметил Чантурия, – особенно если нужен именно этот козел.

– Вам не нравится сообщение из нашего братского Тбилисского управления? – нарочито удивленно, но в то же время осмотрительно воскликнул Белкин.

Он был старше Чантурия по званию и возрасту, однако начальником отделения его не назначали. Отношения между ними всегда были корректными, но не более того.

– Ничего неверного в их донесении я не нахожу, – заметил Чантурия.

– И я тоже, – подтвердил Белкин.

– А тогда почему же оно мне не нравится? Отзываться так о служебном документе любого органа КГБ было довольно смелым шагом даже в присутствии подчиненного офицера.

Похоже, Белкин воспринял откровенность Чантурия как свидетельство доверия.

– Не знаю, товарищ капитан. Я еще не усек, почему оно мне тоже не нравится, но не нравится, да и все тут.

Насколько Чантурия смог припомнить, это было первым отклонением Белкина от чисто служебных отношений с ним. Оба они только что проявили недовольство заведенными порядками. В Советском Союзе, где все взаимоотношения между людьми должны, как считалось, строиться в рамках, установленных Системой, любая личная дружба рассматривалась как элемент тайного сговора…

– Ну что ж… В апреле я собираюсь в отпуск, – сказал Чантурия. – Я целый год не видел маму.

– Помнится, она живет в Тбилиси.

– Да, там. Белкин улыбнулся:

– Весенний воздух Кавказских гор выдует у вас из головы всю эту холодную груду зимних забот. Желаю вам свежих идей и здравого взгляда на жизнь. Но, капитан… будьте осторожны!

Глава вторая

Тбилиси

– 21 —

Пятница, 7 апреля 1989 года,

Тбилиси, Грузинская ССР

Серго ехал из Тбилисского аэропорта домой. Слушая мать, он как бы снова становился маленьким мальчиком – голос ее ничуть не изменился. Но, взглянув на нее, он с удивлением подумал: а куда же ушло оно, то безмятежное детство? Хотя глаза матери по-прежнему хранили памятное ему с юных лет тепло, а руки – приятную мягкость, лицо уже было в заметных морщинках. Ему так хотелось, чтобы мама не старела и годы не сказывались на ее родном лице!

Мария Яшвили родилась в некогда состоятельной грузинской семье. Отец ее был архитектором, создателем самых красивых зданий в Тбилиси, построенных в тридцатых годах. Он умер во время Великой Отечественной войны. Дочка тогда была столь мала, что едва помнила отца. Когда Марии исполнилось 12 лет, умерла от воспаления легких ее мать, поэтому девочку взяла к себе тетка – мамина сестра.

Все, что она смогла унаследовать от отца, – это его талант и его друзей, которые от души порадовались, когда она тоже стала архитектором (хотя, как женщина, не могла рассчитывать, что повторит блестящую карьеру отца) и возмутились, когда Мария в возрасте двадцати четырех лет вышла замуж за Виссариона Чантурия, поразительно красивого, но, по их мнению, ни на что не годного двадцатишестилетнего шалопая. Никому не стало легче, когда выяснилось, что они оказались на все сто процентов правы. Виссарион женился, исходя из традиционных грузинских представлений о семье, согласно которым обязанности мужа заключаются в том, чтобы пить вино, развлекаться с друзьями, волочиться за женщинами и быть главой семьи. Тетка Марии и ее муж тоже придерживались старинных грузинских традиций – раз уж девушка вышла замуж, то навсегда. Они не позволили племяннице вернуться назад, и она осталась с Виссарионом. Через несколько лет родился Серго, у матери возникли надежды на то, что жизнь переменится к лучшему, но все было по-прежнему.

Мария учила сына любить литературу и историю, вместе они читали, музицировали за пианино. Время от времени, когда отец приходил домой под хмельком, маленький Серго слышал, как ссорятся родители. Отец ругался, что мать делает из ребенка слабака, ему нужно, говорил он, играть на улице со сверстниками, а не цепляться за материну юбку.

Однажды ночью, когда Серго шел восьмой год, он проснулся от громких голосов в соседней комнате. Затем голоса затихли и послышался глухой стук. Серго кинулся из спальни в комнату и увидел мать, лежащую у стены. Изо рта ее тонкой струйкой сочилась кровь. Он встал между ней и отцом, а тот засмеялся, пытаясь обнять сына. Серго, защищая свою мать, поступал как настоящий мужчина, и отец оценил этот поступок, но потом, видя решительность. Серго, упрямо продолжавшего стоять рядом с матерью, он снова впал в буйство и ударил сына.

Мария Яшвили поступила не по традиции. Она сняла комнату и ушла от мужа, а когда тот пришел за ней, спустила его с лестницы и, используя такие слова, которые никогда прежде не произносила, заставила его обещать больше никогда не беспокоить ее и сына. Она воспитывала сына одна. Никто из родственников ее не понимал, все были недовольны тем, что она ушла от мужа, и долгие месяцы пытались уговорить ее вернуться. Серго целиком был на стороне матери и, когда никто не видел, молился, чтобы она не вернулась к отцу. Как он выучился молиться? Он и сам не знал.

Виссарион Чантурия не относился к числу волевых мужчин, которые держат свое слово. Его выводила из себя одна мысль, что его жена живет в Тбилиси, и живет без него совсем неплохо. На него временами накатывали приступы самоутверждения, и он не раз пытался силой вернуть Марию. Доходило даже до нелепых обвинений, будто она украла у него деньги. Иногда Серго слышал, как мать рыдает в подушку. Он знал, что она живет в страхе. Но к мужу она так и не вернулась.

Когда Серго исполнилось пятнадцать лет, мать тяжело заболела. В Тбилиси не сумели поставить точный диагноз, и ее, с помощью влиятельных друзей, отправили в Москву, в одну из центральных клиник, которую возглавлял сам министр здравоохранения Чазов. Эта клиника находится в деловом центре города, в узком и коротком Петроверигском переулке, в старом здании, где до революции размещалось военное училище. Мать поместили в одной из палат вместе с пятью другими женщинами. Серго остался в Тбилиси на попечении подруги матери, знаменитой грузинской певицы Нино Гукушвили.

За годы после развода с мужем мать Серго значительно расширила круг своих друзей, унаследованных от отца. По четвергам Нино устраивала вечерний чай для знакомых и близких. На одном из таких вечеров писатель Георгий Микадзе предложил Серго съездить вместе с ним в Москву навестить мать.

Серго хорошо знал Георгия. Его отец не любил Микадзе. Пока родители жили вместе, Серго редко видел его, но в последующие годы Микадзе и его красавица жена София частенько заглядывали к матери вечерком на чашку кофе. Обычно они устраивались в маленькой уютной кухне, мать готовила кофе для троих взрослых в трех небольших кофеварках, а Серго наливала стакан теплого молока. Под неторопливое журчание их голосов Серго частенько засыпал. Он хорошо запомнил голос Георгия Микадзе, самый знаменитый голос Советской Грузии: он был великим писателем и поэтом, хотя, как говорили, самые лучшие его стихотворения и прозаические произведения никогда не публиковались.

Георгий и Серго отправились в Москву скорым поездом. Несколько дней они прожили в столице, в гостинице неподалеку от клиники. Хотя мать и пролежала в больнице уже два месяца, болезнь ее все еще не установили. Подозревали, что у нее была повреждена селезенка.

– Может, она упала и ударилась когда-то, много лет назад? – высказал врач предположение Георгию.

– Вполне возможно, – ответил тот.

Хотя врачи и не предписали матери конкретных лекарств и лечебных процедур, отдых, похоже, пошел ей на пользу, и она вернулась домой, подлечившись, но не избавившись от болезни.

Когда посетителей в клинику не пускали, Чантурия частенько бродил пешком по центру Москвы. Он открыл для себя улицу Богдана Хмельницкого, названную так в честь украинского гетмана, присоединившего Украину к России. На этой улице было много маленьких магазинчиков, где продавались цветы, сладости и другие незатейливые товары. Кондитерская размещалась в старинном здании, витиевато украшенном орнаментом в традиционном русском стиле. Позади него высилась безобразная, недавно построенная коробка административного здания. Его дедушка, думал Серго, стыдился бы таких домов.

Как-то днем Серго попал вместе с дядей Георгием в «Детский мир» – огромный универсальный магазин невдалеке от улицы Богдана Хмельницкого. У Микадзе не было детей, но он любил делать подарки детям своих друзей.

Итак, он вместе с Серго отправился в «Детский мир» по широкому бульвару с деревьями посредине. В конце бульвара раскинулся сквер, а за ним открывалась просторная площадь с каким-то памятником посредине. Над площадью нависла громада здания, окрашенного в светло-желтый и рыже-коричневые тона и обрамленного серым гранитом по фундаменту. Здание казалось каким-то странно утяжеленным из-за своих форм – массивных, мрачных и полных непонятной таинственности.

– А это что за дом? – поинтересовался Серго.

– Это? – рассмеялся Микадзе. – Да это Лубянка. Над этим названием большинство людей не смеялось, даже в те дни, через пятнадцать лет после похорон Сталина. Там размещались штаб-квартира и тюрьма КГБ – Комитета государственной безопасности. Это страшное здание окрестили так по древнему названию улицы, на которой оно стояло, хотя улицу давно уже переименовали в честь Феликса Дзержинского, создателя первой советской политической полиции – ЧК, предшественницы КГБ.

– Пройдем мимо него, – предложил Серго.

– Хорошо, пройдем, – согласился Микадзе, хотя и немало удивился.

Серго легко различал в толпе, снующей вокруг здания, кагэбэшников в гражданской Одежде. Они не смешивались с толпой, люди обходили их. С интересом посмотрел он на мужчин в форме, входящих в здание и выходящих из него, двигающихся размеренным, четким шагом. И он подумал, что, если бы стал одним из таких людей, мама никогда больше ничего не боялась бы.

Но лишь спустя пять лет, после армейской службы, он смог сказать матери, что решил поступать в школу КГБ. Она сперва не могла поверить, что ее сын избрал такой путь. Она думала, что он станет архитектором, как и она сама, или же артистом, как многие их друзья. Только не сотрудником КГБ.

Он не объяснил ей причину. – Ну что же, – только и сказала она, употребив поговорку, что лучше вынести удар от любимого, чем от незнакомца.

Как видно, мысль о возможности вообще избежать удара никогда не западала ей в голову. В этом она больше походила на русскую, нежели на грузинку.

Теперь мать Серго жила в центре Тбилиси, через улицу от проспекта Руставели – главной транспортной артерии города. Дом был построен по проекту ее отца. Он вспомнил, что мать переселилась в этот дом, когда он уже служил в органах госбезопасности. Как она гордилась, показывая ему высокие потолки в квартире, прекрасный вид, открывающийся из окон, двор с детской игровой площадкой! Как она гордилась тем, что этот дом создал ее отец!

Такси свернуло с обычного пути.

– Проспект Руставели закрыт, – объяснил водитель, – идет забастовка.

– Что скажешь об этом? – спросил Серго. Мать только рассмеялась:

– Да тебе же, наверное, больше известно, чем нам! Она всегда считала, что раз у него такая работа, то он должен знать все, что творится в Грузии, даже то, что происходит в ее жизни.

– Но все же объясни мне.

– Студенты перекрыли проспект. У них плакаты – сам увидишь. Протестуют. Гласность в действии.

– А чего они хотят?

– Свободу Грузии, – ответила мать. Странно было слышать политический лозунг из уст матери.

– Это написано на их плакатах?

– Да. Один из наших соседей – активист Фронта освобождения Грузии, его фамилия Цагарели, может, помнишь его? Он, наверное, зайдет к нам – придет агитировать тебя. Я ему сказала о твоем приезде.

– А он что, забыл, где я работаю? – спросил Серго, хотя прекрасно понял, что мать всего лишь шутит. – Как долго протянется эта забастовка?

– Дня три-четыре. Все началось с голодной забастовки женщин. Чего они добивались, я не знаю. Это как-то связано с абхазцами – они хотят отделиться от Грузии, Грузия – от России, а грузины не хотят отделения Абхазии… Я ничего не понимаю. Георгий знает. Я тебе говорила, что он сегодня ужинает с нами?

– Да нет. Ты писала, правда, что его освободили.

– А хорошо, что он придет?

– Конечно. Я и сам думал, как бы его разыскать.

– Он тебе все и объяснит.

Несмотря на предупреждение матери, он оказался не готов встретить такого Георгия. Он помнил его высоким симпатичным мужчиной, с развевающейся гривой черных волос и голосом, звеневшим как золото. А кто же теперь перед ним? Старый человек, с впалыми щеками, слабыми, трясущимися руками, опирающийся на трость…

Мать вышла на кухню, и через пару минут комнату наполнил аромат лепешек с острым сыром – она принесла хачапури.

– О, Мария приготовила хачапури! – с восторгом воскликнул Георгий. – Помню, как я ел их в последний раз, это был такой памятный вечер, что я жил воспоминаниями о нем целых десять лет.

Он говорил размеренно, с болезненной точностью, каждое слово будто путешествие в прошлое.

– А ты помнишь, Серго?

Серго Чантурия тот вечер не помнил. Он хотел бы вспомнить, да не мог. Но зато он помнил другое. Например, как он впервые пришел домой после окончания школы КГБ. Он пытался переключить воспоминания на другое, но тщетно.

Тогда, в тот памятный вечер, тоже повсюду в доме чувствовался аппетитный аромат хачапури.

Он вымыл руки и прошел на кухню пообедать. Ели они молча. Хачапури были столь хороши, что сначала он даже не замечал молчания, что было весьма необычно, потому что мама всегда говорила с ним о всякой всячине, пока он ел. Серго заметил, что мать чем-то озабочена. «Что случилось?» – поинтересовался он. Она ничего не ответила, лишь только посмотрела своими темными глазами на окно. А потом, чувствуя его нетерпение, ответила: «Арестовали Георгия».

Хотя для него эта новость полной неожиданностью не была, но все же оказалась чувствительным ударом.

– Он что-нибудь издал за границей? – спросил сын.

– Да. Он опубликовал две статьи в парижском журнале «Континенталь». Но ты же знаешь, здесь никто печатать их не хотел, – ответила она и тихонько заплакала.

Он коснулся маминого плеча:

– Может, ему дадут небольшой срок. Мало ли как повернется дело.

Мама горестно покачала головой.

– Можешь ли ты что-нибудь сделать для него? – вдруг спросила она, опустив голову и не глядя на Серго.

Он почувствовал, как внутри его закипает раздражение. Мать никогда ни о чем не просила, хотя и знала, как, впрочем, и все, какими возможностями он как сотрудник КГБ располагает. Она всегда полагалась только на себя, ни к кому не обращаясь за помощью, и вот теперь просит помочь Георгию.

Он оцепенел: впервые она просит его о чем-то, а он ничего сделать не может.

Серго с пеленок знал Георгия. Он помнил, что еще когда он был совсем маленьким, мать говорила, что Георгий – человек с необыкновенной судьбой, он глас народа, этот дар у него от Бога.

И вот теперь его вместе с Божьим даром арестовали.

– Ты же знаешь, мама, что тут я мало что смогу сделать, – ответил Чантурия.

Ему стало больно от своих же слов. Но это была правда.

– Если бы тут было воровство – угнали машину, хулиганство или еще что-то малозначительное, я, может, и помог бы. Но тут политика. Закон есть закон. Изменить его я не могу.

– Но ведь закон несправедлив, а твоя организация проводит в жизнь этот несправедливый закон. Извини меня. Я всегда воздерживалась от того, чтобы говорить с тобой на подобные темы.

– Мама, Георгий был членом Союза писателей, и он писал, его печатали. Если он не мог издать то, что хотел, то таковы правила игры. Он знал эти правила и отдавал себе отчет, что его ждет за их нарушение. Поэтому тебе не стоит слишком переживать за него. Он знал, на какой путь вступил, и ему следовало быть готовым к тому, что его ждет.

Мать только и вымолвила:

– А вот в западных странах людей за политику не сажают. Почему же такое?

Он посмотрел на нее:

– А откуда тебе известно, что не сажают?

– По ночам я слушаю разные «голоса».

Ему нелегко было представить себе, как мать в глухую полночь, сидя в кресле перед окном – только там ловились волны зарубежных радиостанций, – слушает «голоса»: «Би-би-си», «Радио «Свобода», «Голос Америки».

Все это происходило десять лет назад, и вот он живой Георгий, которому Бог отмерил вместе с его даром два, один за другим, пятилетних срока лишения свободы: первый – за антисоветскую пропаганду, второй – для «профилактики», сразу же по окончании первого срока, вместо освобождения, якобы за нарушение лагерного режима, а на самом деле, как все знали, просто чтобы сломить его.

И вот перед ним тот самый Георгий, чье имя назвал Сахаров в первый же день по возвращении из ссылки, требуя освобождения всех политических заключенных. Тот самый Георгий – неистовый борец за свободу своего народа. Его жена умерла, здоровье он основательно подорвал, звонкий голос превратился в невнятный шепот… Но он не был сломлен, и огонь по-прежнему полыхал внутри него.

Опираясь на трость, Георгий доковылял до кресла и уютно устроился в нем. С улыбкой взглянув на Серго, он сказал:

– Сидеть в кресле приятнее, чем стоять два дня в карцере – узком шкафу, чуть-чуть больше твоего тела.

Чантурия не нашел, что ответить. Как-никак, а лагеря для заключенных находились в ведении КГБ.

– Догадываюсь, что это камушек в мой огород, – с болью сказал он.

Георгий лишь рассмеялся.

– Знать бы, где упадешь, так соломки подстелил бы, – ответил он, и некоторая натянутость между ними исчезла.

В давние времена оба они были большими любителями народных поговорок и пословиц – русских, грузинских или любого другого народа. Чантурия догадывался, что вкус к ним привил ему Георгий, хотя теперь уже точно и не помнил этого.

Некогда они затевали своеобразную игру, пересыпая разговор этими старинными байками. Оттого, что Георгий помнил об этом, на сердце Чантурия отлегло.

– Я знаю, что мой друг Сахаров, – продолжал Георгий, – выставил свою кандидатуру в народные депутаты. Довелось ли тебе побывать на каком-нибудь его предвыборном выступлении в Москве?

– Нет.

– А жаль. Мне очень хотелось бы знать, о чем он говорил. Я бы гордился, если бы мне довелось проживать в его избирательном округе. Я был бы счастлив отдать голос за такого человека.

Чантурия на это ничего не ответил. Георгий прикрыл глаза и откинулся на спинку мягкого кресла.

– В лагере у меня был друг, – начал он, – блестящий физик. Ну, конечно же, не такой блестящий, как Сахаров, не такой удачливый, не столь благополучно устроенный ранее в жизни, не такой чудесный, не такой скромный. Я вовсе не намекаю, что Сахаров стал великим благодаря счастливой судьбе или же что он не так уж и велик. Я просто хочу сказать, что тот мой друг не был столь крупной фигурой, чтобы ему позволили оставаться вне ГУЛАГа, хотя он и не говорил ничего такого особенного, кроме правды. Его путь схож с путем Сахарова, и все же правда не только сломала ему жизнь, но и в конце концов рано свела в могилу. Так вот, несмотря на все превратности судьбы, он продолжал говорить правду. Правда – товар, который попусту транжирить не стоит.

Чантурия подумал, не относится ли замечание Георгия, в частности, к нему как к представителю учреждения, которое засадило его в тюрьму, или же это обобщение всего состояния общества. Вероятно, относится и к нему, и в то же время обобщение, решил он. Георгий был ярким художником, пишущим с большой силой и остротой, его произведения читались и толковались неодномерно. Отчасти это и вызвало подозрения у людей, хотевших, чтобы все шло гладко, не содержало какого-то другого смысла, который они могут и не уловить.

– Вы сами высказываете только правду, как и всегда, – заметил Чантурия.

– Делаем что в наших силах. На завтра меня пригласили на митинг у Дома правительства. Он может оказаться интересным для тебя. Я имею в виду, конечно, не твой профессиональный интерес.

– А этот митинг имеет какое-то отношение к забастовке на проспекте Руставели?

(Дом правительства находится как раз на этой магистрали.)

Георгий улыбнулся и ответил:

– Мне следовало бы знать заранее, что я не сумею застать тебя врасплох. Да, имеет. Хотя слово «забастовка», возможно, звучит чересчур претенциозно. Да, театры, музеи, школы не работают. Поставим ли мы гиганта на колени воздержанием от развлечений или приостановкой обучения? – он окинул Чантурия взглядом. А спустя минуту задумчиво произнес:

– Ну что ж, мы делаем все, что в наших силах.

После обеда мать Чантурия внесла в комнату противень с горячим песком, а в нем маленькие кофейники с кипящим кофе.

Георгий долго смотрел на кофейники. Как и встарь, их было три, но теперь на столе не стояла кружка молока для маленького Серго – он уже вырос. Чантурия боялся, как бы Георгий не сказал по поводу кофейников, что их по-прежнему три, боялся потому, что София, жена Георгия, умерла, пока он сидел в лагере. Но тот не произнес ни слова. Он просто перелил кофе в маленькую чашечку и стал прихлебывать горький кофе, как всегда, без сахара.

– И чего же добиваются эти ваши забастовщики? – спросил Чантурия, чтоб изменить ход своих мыслей. Он не знал, о чем в этот момент думает Георгий.

– Они не мои. Они не мои, как и виноград, растущий в саду крестьянина, – он ведь вовсе не этого крестьянина. Крестьянин может говорить, что виноград принадлежит ему, но он посадил его для своих целей. Их единство продолжается до тех пор, пока согласуются их цели. Виноград тоже может назвать крестьянина: мой крестьянин, но он же не принадлежит винограду.

Георгий, как заметил Чантурия, все еще любил народные притчи, рассказывать которые он был большой мастер.

– В известном смысле, – продолжал Георгий, – мы можем взять это сравнение в качестве темы для обсуждения требований бастующих. То же самое происходит и с Грузией в ее отношениях с Советским Союзом. Советский Союз называет Грузию «моя» республика, но Грузия, безусловно, в действительности вовсе не принадлежит Союзу, так же как СССР не принадлежит Грузии. Они сотрудничают, кооперируются, пока совпадают их цели.

На минуту он замолк и взглянул на Чантурия. В глазах его мелькнули бесенята.

– Могу ли я считать, что меня никто не подслушивает, кроме, пожалуй, лиц, специально для этого выделенных? – продолжал он. До гласности в тюрьму сажали за куда меньшие прегрешения, нежели высказывания о том, что Грузия не принадлежит Советскому Союзу. Чтобы проиллюстрировать мои риторические умопостроения, скажу, что эти свободолюбивые забастовщики начали выражать протест против воли Абхазской Автономной Республики отделиться от нас – от тебя, от меня, от Грузии, а наше хорошее правительство из грузинских коммунистов в который раз поддержало их. Забастовщики подхватили идею отделения и быстренько трансформировали ее в идею освобождения Грузии от русского господства. И вот эту-то идею правительство коммунистов Грузии решительно отвергло. Короче говоря, забастовщики считают, что цели грузинского народа больше не согласуются с целями Союза Советских Социалистических республик и что с господством СССР пора кончать.

– Они что, грузинские националисты? – поинтересовался Чантурия.

– Тебя это удивляет? Ты должен видеть лучше всех, что Советский Союз – это клокочущий котел национализма.

– Ну, Прибалтика – да, объята национализмом. А Грузия-то причем?

– А здесь тоже люди – и они небезгрешны. Прибалты, украинцы, грузины, жители всех мусульманских республик – все это старый национализм, который Ленин и Сталин задавили и загнали вглубь, а теперь он поднял голову и неотступно преследует нас.

– Национализм – глухой тупик истории, – сказал Чантурия и тут же сконфузился, потому что эти слова прозвучали как на политзанятиях в школе КГБ или на семинаре в сети партпросвещения. Сконфузиться-то он сконфузился, а сам все же истово верил в то, что изрекал.

– А без Союза что станется с любой из этих республик? Какой окажется Грузия? Тут и там по всем окраинам Союза, если не в самом его сердце, вспыхнет война. Уже в доброй дюжине мест мы находимся на грани гражданской войны. Взгляни на Нагорный Карабах: ведь только армия удерживает армян от массового истребления азербайджанцев, а азербайджанцев – от геноцида армян. Взгляни на саму Грузию. Абхазцы постоянно живут в смертельном страхе, как бы мы, грузины, не перерезали им глотки в постели. Не верю я что-то, что национализм может быть панацеей в мире, где люди ненавидят друг друга и в то же время так густо перемешаны друг с другом.

Ни одна из пятнадцати республик СССР, кроме, пожалуй, России, которая сама по себе целый континент, в одиночку справиться со своими проблемами не сможет, думал Серго. Возьмем прибалтийские республики, хоть они и динамичны, но по размерам крошечны, ничуть не больше среднего графства. А Узбекистан, Азербайджан, Казахстан… без цивилизованного влияния Союза они постепенно угодят в дремучую темноту ислама, где люди обречены жить в нищете, убожестве и невежестве.

Но Грузия? Ему даже в голову никогда не приходила мысль о том, что Грузия станет независимым государством. И русским, как он думал, тоже такая мысль не приходила.

– Нет-нет. Национализм вовсе не обязательно панацея, – начал Георгий. – Но это такое средство, которое, по меньшей мере, хотя бы временно, когда у нас ничего другого нет, может оказать нам помощь. Но вот в чем проблема, как я ее представляю себе: все остальное, в чем нас хотят уверить, – это ложь. По крайней мере, даже наша национальность – ложь. Кое-что искусственно сделать нельзя, например, нас не вырастишь, как выращивают свиней, выкармливая их помоями. Да, мы осознаем себя грузинами и земля вокруг – это наша земля. И что бы партия коммунистов ни говорила нам, она не сможет убедить нас в обратном. Ужасно то, что нам не дают возможности рассуждать и заставляют слепо верить в сказанное свыше.

– Понимаете ли, – сказал Серго, – я тоже верю, как и вы. Я верю, что человечество едино и что смерть одного человека уменьшает и ослабляет всех нас. Я верю, что нам следует жить в мире и согласии, без различий между нами; а когда я говорю «мы», имею в виду всех живущих людей. Но проблема в том, что те, кто правит нами, в это не верят, хотя на словах и утверждают это. Государство всегда стремилось искоренить национализм, но оно стремилось вообще все выкорчевать. Народ же не мог безучастно смотреть, как его лишают всего. Поэтому люди тесно сплачиваются вокруг своего понимания правды, а одно из представлений, которое наши сородичи четко осознают, – это, что они грузины, а не русские.

– Народы и государства, как видишь, понятия совершенно разные. У них могут совпадать границы, но все же они не одно и то же. Союз настаивал, что мы все единый народ и во имя единства мы все должны тесно сплотиться, пока не будут разрешены все проблемы Союза. Но, конечно же, мы вовсе не единый народ: границы нашего государства устанавливались силой, а не с общего согласия. Для взаимоотношений народов в границах таких союзов требуется, само собой разумеется, вновь и вновь прибегать к силе. А когда сила иссякает, подобные государства распадаются на составляющие их нации и народы, которые сами определяют свою судьбу с общего согласия.

– Но вы же не утверждаете, что грузинами становятся по праву выбора? – настаивал Чантурия, не совсем понимая, шутит Георгий или же говорит серьезно.

– Нет, как раз утверждаю. Я грузин потому, что я так говорю. Или же, чтобы втиснуть вопрос в рамки нашего разговора, мы являемся грузинами потому, что мы так говорим. Это понимание пришло с обоюдного согласия или взаимного признания, а не просто по хотению одного человека.

– А если какой-нибудь татарин заявит, что он грузин?

– И он им станет, если все, в том числе и он сам, осознают, что он грузин. Таково определение категории национальности. У народов, конечно же, нет точно очерченных рамок. Что сказать о национальности человека, у которого мать грузинка, а отец татарин? Грузин ли он? Да, он грузин, если мы считаем его грузином.

– Мы грузины, ты и я. Мы не русские. Мы знаем это, и русские знают. И мы, и они составляем одно государство на данный момент. Русские говорят: «Мы – единый народ». Но в действительности мы не едины. Вместе мы составляем одно государство, но это вовсе не значит один народ. Да, утверждают, что мы единый народ. Но делают это, чтобы держать нас в узде, так как иначе нельзя с нами обращаться как с единой общностью людей. В сущности же, проблема национальности гораздо глубже. Проблема заключается в том, что партия, твоя партия, ведет себя так, будто она нация завоевателей, управляющая государством из покоренных народов-подданных. Эта проблема касается понятий «мы» и «они», разведенных по разным углам. Хочешь знать, где я впервые понял такое? Да в ГУЛАГе же, где государство ежеминутно вдалбливало в меня, кто есть «мы» и кто «они». «Мы» – это я сам и мои сокамерники-зеки, а «они» – все другие, в первую очередь правоохранительные и карательные органы Советского Союза. При таком раскладе не имеет никакого значения, кто заключенные по национальности: грузины, русские, чукчи или узбеки. А что в результате? Мы единый народ, народ-заключенный, народ-арестант. Но мы же должны быть народом с общего согласия. Это зеками мы стали по воле государства. К сожалению, нашему государству еще предстоит это открыть. Сила же, как бы долго она ни применялась, никогда не заменит согласия.

– Но как же достичь согласия? – настоятельно спрашивал Чантурия. – Мы же не можем твердить каждому гражданину каждый день: «Вы согласны быть частичкой нашего государства?»

– Уж вы-то, конечно, не можете, – согласился Георгий. – Поддерживать вечное согласие можно лишь постоянным взаимным интересом. Например, заботой правительства о благе и выгоде управляемых. А другого пути нет. И можно утратить согласие в любой день, к примеру, путем неосторожного применения силы. А все же другого пути нет. Правительство, власть – это институты, созданные ради блага руководимых. А у нас они работают на благо и потребу руководителей. Это просто организованная преступность.

Проблема в том, – продолжал Георгий, – что наши законы не работают. Или, скорее, в том, что у нас нет законов. Граждане обязаны подчиняться закону, а у правителей обязанностей перед людьми нет. У нас не правовое государство, оно управляется не законами, а силой, и мы привыкли к таким порядкам. Но если в государстве нет государственных законов, то это не значит, что нет и законов чести. И по ним-то живет народ, потому как честь – это не что иное, как кодекс, а те, кто признают этот кодекс, и составляют народ – они сами считают себя народом. По закону чести мы и жили, сидя в лагерях. Режим пытался заставить нас жить по закону силы, а мы жили по закону чести. Не целиком и полностью, правда, а в общем и целом. Даже если целого народа и не набирается – насчитывается всего группа людей, согласившихся придерживаться кодекса, – все равно каждый отдельный человек может жить по своим законам чести. Кто знает, может, это и есть высшая форма бытия.

После ухода Георгия Чантурия с матерью все еще продолжали разговор, но касались лишь прошлого. О многом говорить они просто не могли, больше молчали – им было о чем помолчать. Спать он отправился рано, а ночью вдруг проснулся, почувствовав какое-то мощное грохочущее движение на улице, но вскоре опять уснул.

– 22 —

Суббота, 8 апреля 1989 года,

10 часов утра,

Проспект Руставели

В Москве в это время не утихали пронзительные порывы холодного ветра.[7] За ними пришли серые дни нудного мелкого дождя, чередующегося с сыпучими хлопьями снега. Снег таял и превращался в лед, Затем таял лед и снова замерзал… Накопившиеся за долгую зиму груды песка, грязи и соли прилипали к обуви и разносились на ногах по магазинам, учреждениям, квартирам. Россия с напряжением выдерживала зимние тяготы: уже шел апрель, а зиме, казалось, конца-края не видать, на скорый приход весны надеяться не приходилось, хотя надежда и теплилась.

А в Тбилиси, столице Грузинской Советской Социалистической Республики, в эту пору уже вовсю распустились на деревьях молодые светло-зеленые листья, золотившиеся в лучах утреннего солнца.

Чантурия остановился около пожилой женщины, которая торговала веточками ярко-желтой мимозы напротив хачапурни – кафе, где на скорую руку готовили пирожки с сыром, неплохо расходившиеся среди молодежи – старшеклассников и студентов. Чантурия оделся в старый костюм, который носил когда-то еще студентом университета: серые брюки, голубую куртку и серую рубашку из синтетики с отложным воротником. Мать, увидев его утром в этой одежде, заметила с удивлением:

– Ты совсем не взрослеешь! Студент, да и только! Пожилая женщина протянула ему букетик мимозы.

– Из моего сада, – пояснила она по-грузински. – У такого молодца, Как вы, должна быть девушка, которая любит такие цветы.

– Покупаю их для мамы, – ответил он и только тогда подумал о Тане, оставшейся в хмурой Москве.

– Ваша мама будет рада, – сказала пожилая женщина.

Она принялась копаться в потертом кошелечке, выискивая копейки на сдачу с трех рублей. Бумажных денег в кошельке не было.

– Пожалуйста, не надо сдачи, – сказал Серго подчеркнуто вежливым тоном. – Всего вам доброго.

Он зашагал по проспекту с букетиком мимозы в руке. Навстречу ему стали попадаться все более многочисленные группы молодежи. Кругом стояли, ни во что не вмешиваясь, милиционеры. Потом он увидел флаги и понял, что эти молодые ребята и есть забастовщики. Почти у всех в руках были небольшие флажки. Сперва он не мог понять, что это за флаги, пока не наткнулся на парней, которые размахивали двухметровыми полотнищами темно-красного цвета с черной и белой полосой.

Таким был флаг независимой Грузии до ее присоединения к Советскому Союзу.

Чантурия сворачивал с проспекта Руставели на прилегающие улицы и снова возвращался к нему. Транспорт не ходил, проспект невдалеке от улицы, ведущей к дому его матери, был перекрыт. Он увидел бетонные блоки, перегородившие проспект, а рядом с ними – три танка и с пяток боевых машин пехоты, стоявших с выключенными моторами вдоль тротуара под кронами деревьев. Так вот откуда тот грозный грохот ночью! Около одного из БМП толпился взвод вооруженных солдат. В открытом башенном люке танка стоял офицер. Неподалеку несколько демонстрантов с плакатами оживленно переговаривались, не обращая никакого внимания на солдат. Солдаты тоже не обращали на них внимания. Казалось, вот-вот начнется военный парад, как в Москве в день Октябрьской революции, когда на центральных улицах так же стояли танки, готовясь пройти через Красную площадь, только там не было юношей с плакатами. Самодельные транспаранты и плакаты были изготовлены из попавшихся под руку кусков фанеры или простыней, лозунги на них написаны от руки или склеены из вырезанных из бумаги букв. Чантурия участвовал в организации по меньшей мере сотни публичных демонстраций в поддержку Советской власти, но никогда в жизни не видел столько разнообразных призывов. Безусловно, их не приобретали в пропагандистских магазинах партии. На одном плакате можно было прочесть: «Российская империя умерла, она разлагается и смердит», на другом – «Армия оккупантов, вон из Грузии!», на третьем – «Русские, убирайтесь домой!»

Какая-то молодая женщина, сидевшая на скамейке под деревьями с двумя близнецами в коляске, окликнула его и спросила, который час.

– Полдвенадцатого, – ответил он. – Вам не кажется, что здесь небезопасно сидеть с детьми? Вокруг творится черт знает что.

Женщина только рассмеялась:

– Тут же полно солдат, они нас в обиду не дадут. Чантурия не понял, смеется она или говорит серьезно.

– А что вы думаете насчет забастовки?

– Да то же, что и все. Русские должны убираться отсюда и оставить Грузию нам.

Серго легко догадался, что она и его включила в это «нам».

– А кто же тогда будет защищать детей? – спросил он.

– А тогда им защита и не понадобится.

– Какие прелестные у вас детишки. Может, эти цветы принесут им счастье?

Он протянул женщине две веточки мимозы.

– Мне бы не хотелось обделять ту, которой предназначен этот букет, – заметила она с легкой улыбкой.

– Она будет рада поделиться с вашими двойняшками. Букетик предназначен моей маме, а она очень любит детей. И поскольку я уж раздариваю цветы, вот эту веточку дарю матери этих ребятишек.

– Спасибо. Я передам ей.

– А, так они не ваши?

– Моей сестры.

Он притворился озадаченным, хотя и успел заметить, что на ее руке нет обручального кольца.

– В таком случае позвольте еще добавить цветов для доброй нянюшки. Так будет по справедливости.

Он выбрал самую лучшую веточку и вручил ее девушке. Она поблагодарила и подвинулась на скамейке, освобождая место рядом.

Чантурия присел. Он похвалил двойняшек, спросил о здоровье их матери, отца и, наконец, поинтересовался самой нянюшкой.

Ее звали Ламара. Она улыбалась, и улыбка у нее была чудесной. Разговаривая с Серго, она то и дело поправляла ребячьи одеяльца, чтобы не выдувало тепло, и старалась держать коляску в тени. Она была, как сказали бы русские, сдобной, как пышка.

Демонстранты с плакатами, подчеркнуто не обращая внимания на солдат, прошли мимо Чантурия и девушки вдоль проспекта. Кое-кто из них приветственно махнул рукой, а еще кто-то спросил:

– Ламара, ты придешь?

– Конечно приду, – откликнулась та. – Только занесу домой ребят Елены.

Чантурия хотел спросить, кто эти демонстранты. Более того, он посчитал, что его долг узнать, кто они такие. Но, получив ответ, он обязан был написать докладную записку о слышанном, а писать ему не хотелось.

– Это мои друзья из университета, – пояснила Ламара, предваряя его вопрос. – Мы носили воду людям, объявившим голодную забастовку. Храбрые женщины!

– Женщины?

– Да. Больше ста женщин.

– А чего они добиваются голодной забастовкой?

– Свободы Грузии, – она произнесла эти слова, глядя в глаза Серго, как бы бросая ему вызов. – Как видно, вы не очень-то много знаете о нашем движении. Вы что, газет не читаете?

– Я живу не здесь, – ответил Чантурия.

– Да? Где же?

– В Москве.

– А что вы делаете в Москве?

– Я на административной работе, – автоматически ответил он. – В Министерстве внутренних дел.

Такова была его обычная легенда.

Под ней скрывалось его настоящее ведомство, его действительная работа, о которой он не мог рассказывать, и подлинный номер телефона, где на звонки отвечает якобы секретарь, а на самом деле сотрудница КГБ, сидящая в здании на площади Дзержинского. Но в этот момент ему и в голову не приходило, что нужно придерживаться разработанной в деталях легенды.

– Газеты, журналы, всякая периодика – вот моя работа. А грузинских газет среди них почему-то нет.

Она снова улыбнулась:

– В таком случае вам нужно изучать наши «внутренние дела».

– Не изучать, а переучиваться. Я здесь вырос. Моя мать так и живет здесь, через две улицы. Возможно, вы переучите меня. Может, мы перекусим где-нибудь поблизости, а потом вы познакомите меня со своими друзьями, расскажете о себе и о них?

– Я бы не отказалась, если бы могла, – ответила Ламара совершенно искренне. – Но на моем попечении эти двое – до самого вечера. – Она кивнула на двойняшек. – Ну, а после мы можем встретиться.

Они договорились встретиться у Дома правительства и расстались.

Дом правительства – относительно новое здание, по его фасаду поднимались аж до пятого этажа облицованные каменными плитками арки, а за каждой аркой виднелись огромные окна. Раньше на площади рядом с ним высилась статуя Сталина, но потом ее убрали, однако бронзовый памятник Ленину уцелел и по-прежнему стоял поблизости.

Перед длинной каменной лестницей, ведущей к Дому правительства, плескалось живое море людей. На самом верху лестницы, обратившись к ним лицом, одиноко стоял какой-то человек. Позади него, вдоль фасада здания, выстроилась шеренга милиционеров – грузинских парней в летней серой униформе. Они ни во что не вмешивались. Еще больше сотрудников милиции замешалось в толпе. Непонятно, зачем они находились здесь, и в толпе и перед зданием, – то ли для разгона демонстрантов, то ли для их охраны, а может, просто пришли посмотреть и послушать. Там, где стоял одинокий человек, не было ни трибуны, ни возвышения для оратора, ничего такого, что могло бы отделить выступающего от слушателей.

Человек этот был Георгий Микадзе. Он стоял, тяжело опираясь на трость, обхватив ее инкрустированную рукоять обеими ладонями. Казалось, если трость убрать, он упадет. Его фигура совсем терялась на фоне высоченной пустой арки массивного здания.

Говорить он начал тихим размеренным голосом. Но по мере выступления голос его становился все крепче и звонче.

– Кто это? – спросил кто-то сзади из только что подошедших.

– Микадзе. Тихо!

Голос Микадзе в тихом вечернем воздухе был слышен даже тем, кто стоял далеко от него. Георгий мало-помалу распрямлялся, начал ходить взад-вперед, потом уперся тростью в одну из ближайших колонн, вновь вернулся на прежнее место.

– Мне сказали, что принят указ, – говорил Микадзе, показав лист бумаги с текстом, напечатанным мелким плотным шрифтом. – Указ от 8 апреля 1989 года. Указ, который является законом для нашей страны, законом для вас и для меня. О чем этот закон? Им запрещаются «призывы к изменению социальной и государственной системы». А в чем цель такого закона? Цель, по утверждению тех, кто его принял, состоит в том, чтобы защитить «процесс демократизации». Защитить, как мы должны понимать, право народа на обсуждение деятельности своего правительства и своей социальной системы. Но указ этот подразумевает также, что народ в ходе такого обсуждения не может допустить и мысли о каких-то изменениях в форме правления и в социальной системе, а если и допустит, то даже пикнуть не смеет, поскольку такие слова будут расцениваться как «призывы к изменению социальной и государственной системы», а это строжайше запрещено и преследуется.

– Кто предложил принять такой указ? Оказывается, что это государственная тайна. Никто не желает признать себя творцом этого дитяти. Хотя несчастный сиротка появился на свет, похоже, весьма настырным и под вполне надежной охраной.

– А кто же защищает закон? Один из таких защитников – Министерство внутренних дел, стоящее на страже законов нашей страны. Что же говорит Министерство внутренних дел? Оно говорит, что наше государство нужно охранять от нашего же народа. Получается, что первейшая обязанность государства – защищать не свой народ, а самое себя. А как может государство защитить самое себя? Очевидно, запрещая кому бы то ни было даже предлагать изменить сложившееся положение вещей.

Во время его речи в толпе то тут, то там возникал гул голосов, изредка прерываемый шумом аплодисментов, а затем откуда-то раздался возглас: «Свободу Грузии!» Подходили новые люди, толпа все ширилась, пока не заполнила почти всю площадь.

Чантурия стоял на ступеньках лестницы ближе к углу здания, откуда мог видеть огромную толпу, которая сжималась все теснее. Когда он только пришел, то подумал, что вся площадь уже забита народом, но вот Георгий начал говорить, а люди все прибывали и прибывали, стараясь протиснуться в первые ряды. Он заметил также, как позади толпы встали милиционеры, часть их смешалась с народом. У некоторых милиционеров были портативные рации, они о чем-то изредка переговаривались, но ничего не предпринимали.

Позади, на краю площади, на расстоянии от толпы виднелась кучка людей в гражданской одежде. Они здоровались друг с другом, перекидывались словами, но, казалось, живого интереса к происходящему не проявляли. Чантурия присматривался к ним более пристально, нежели к милиции: он понял, что это офицеры госбезопасности. Ясно было, что они не грузины, а русские – большинство грузин выгнали из КГБ, когда вскоре после смерти Сталина пал Берия, шеф КГБ и грузин по национальности. После этого лишь немногих грузин принимали на службу в органы госбезопасности – Чантурия сам был одним из таких. До него наконец-то дошло, на что намекал Белкин, когда они говорили о его предстоящем отпуске, который он собирался провести в Тбилиси: «Будьте осторожны». В Грузии происходили серьезные события, такие, что даже офицеры КГБ остерегались говорить о них, предпочитая держать язык за зубами.

При возгласе «Свободу Грузии!» офицеров госбезопасности как ветром сдуло с площади.

Слова «Свободу Грузии!» превратились в тысячеголосый повторяющийся клич, затихший, когда Георгий опять стал говорить.

– Да, свободу Грузии! – сказал он, повторив призыв. – Но не только это. Те невидимки, которые считают, что государство нужно оберегать от народа, – пусть они выйдут и покажут свои лица. Посмотрим тогда, кто же они такие. Поговорим с ними, послушаем доводы. И мы, друзья мои, тоже четко выразим свои мысли и чаяния. Да, свободу Грузии! Но свободу не только Грузии. Свободу народу! Настало время, когда все мы должны поднять свой голос за свободу, или же нам никогда ее не добиться. Сейчас мы стоим на том месте, где некогда стоял монумент Иосифу Сталину. Сталин был грузином, как вы и я. И именно поэтому я говорю вам, что наш призыв не должен быть обращен просто к русским – чтобы они убирались домой. Мы хотим свободы от российской империи – но не только этого. Мы жаждем свободы. Российская империя сама по себе – монумент Сталину, монумент, сделанный не из камня, а из сохраняющегося и поныне людского страха. Но, как и тот каменный монумент, который еще недавно стоял на этой площади, так и монумент страху будет снесен, если мы найдем в себе достаточно мужества, чтобы потребовать уничтожить его. У нас только один источник страха – и это не Сталин в его могиле, а Сталин внутри каждого из нас. Мы слишком долго боялись требовать соблюдения неотъемлемых прав каждого грузина, каждого советского гражданина, каждого человека. Теперь мы громко требуем этого.

Откуда-то из толпы вновь раздался клич на грузинском языке и прокатился по площади, с каждым повторным разом накатываясь волной все громче.

Он звучал как эхо слов Георгия. «Грузия… свободна!» – пронесся клич. «Грузия… свободна! Грузия… свободна! – прокатилось эхо. И Чантурия ощутил, как его собственное сердце забилось в унисон с ритмом: Грузия. Свободна. Грузия. Свободна.

Почти рядом с Георгием, на верхней ступеньке лестницы, появился офицер в армейской форме. Цвет его петлиц и просветов на погонах обозначал, что он служит в войсках Министерства внутренних дел, во внутренней армии Советского Союза. Он поднес ко рту мощный мегафон, нацеленный на толпу как некое диковинное оружие. «Тихо!» – крикнул он, и его голос, усиленный мегафоном, столкнулся с многоголосым гулом толпы. Он привык командовать, а толпа не привыкла – потому замолкла.

– Я подполковник Бакланов, – произнес офицер по-русски. Его голос, искаженный металлом и электроникой, рокотом прокатился по площади.

– Мою дивизию внутренних войск направили сюда выполнить свой долг перед народом, – при этих словах в толпе вновь возник приглушенный шум. – Выполнить свой долг перед народом и подавить контрреволюционную угрозу Советской власти.

Шум стал принимать четкий ритм, перерастая в клич.

– … угрозу Советской власти в Грузинской Социалистической Республике.

Наконец клич на грузинском языке докатился до подполковника и, как волна, с шумом рассыпавшаяся на скалах, заглушил его голос. Клич перекатывался, звучал то тише, то громче, и призывы подполковника на русском языке стали совсем не слышны. Клич звучал: «Русские… вон! Русские… вон! Русские… вон!»

Подполковник опустил мегафон. Он внимательно вглядывался в толпу, как бы пытаясь разглядеть и запомнить лица, хотя их были тысячи и тысячи. Потом клич постепенно стих, и в толпе запели песню. Чантурия ощутил, как на его затылке зашевелились волосы. Песня была церковным гимном на грузинском языке. Он славословил грузинскую свободу.

Подполковник попятился от лестницы и растворился между колоннами.

В тот вечер на проспекте Руставели до самой поздней ночи не затихали песни. Впоследствии у Чантурия при воспоминании о том вечере и песнях всегда подкатывал комок к горлу, а на глазах выступали слезы. Это звучал голос народа – глас, которого не слышали свыше шестидесяти лет.

Он стал подпевать, хотя никогда прежде не слышал гимна и не знал слов.

Так он стоял и пел, когда его нашла Ламара. Она взяла его под руку – запросто, будто знала всю жизнь.

– Микадзе просто великолепен! – прошептала она и тоже запела.

Они переходили от одной группы людей к другой, и везде Ламара находила знакомых. Открыли бутылки вина. Раздались приветствия и витиеватые кавказские тосты. Песни и смех неслись с разных сторон все громче и громче.

«С рассветом приходит и счастье и жизнь, Какое блаженство быть вечно молодым». Серго Чантурия и Ламара Качарава стояли, прижавшись друг к другу, в тени колонн на ступеньках лестницы Дома правительства, их не было видно в свете тусклых фонарей, горевших на площади. Они негромко переговаривались, вполуха слушая друг друга и прислушиваясь к песням и крикам, несущимся из толпы, все еще заполнявшей площадь в этот темный полуночный час. Им хотелось, чтобы ночь тянулась бесконечно.

Вдруг позади толпы началось какое-то смятение. Со ступенек лестницы они не сразу разглядели, что происходит. Потом от толпы, стоящей на площади, стали отделяться кучки людей, побежавших кто куда. Чантурия увидел темную массу, надвигающуюся на скопление народа. Сперва он не разобрал, что это было. Серго не двигался, пока толпа не стала сжиматься еще плотнее. Его прижали к колонне, и здесь он стоял, не в силах пошевелиться, а темная масса надвигалась все ближе, пока не стало ясно, что это такое.

Оказалось, что это шеренги солдат.

Они шли вперед, как тысячи оживших советских военных монументов, солдаты Родины, наступающие на море врагов. Но то море, сквозь которое они пробивались, было морем их сограждан. Лица солдат ничего не выражали, глаза прикрывали защитные очки от слезоточивого газа. Каждый в левой руке нес овальный щит черного цвета размером в половину человеческого роста, а в правой – остро заточенную саперную лопатку. Солдаты в передних рядах без всякой пощады размахивали лопатками, фаланга прокладывала путь сквозь толпу, оставляя за собой кровавый след.

Повсюду раздавались вопли, крики возмущения и боли, а потом откуда-то появилось и поплыло через всю площадь непонятное белое облако. Дымок достиг Чантурия, и он сразу же распознал его запах.

– Газы! – крикнул Серго. – Уходите! Уходите!

Кто-то повторил его слова. Он попытался продраться по ступенькам вниз, к солдатам, преодолевая напор людских тел, стремящихся в противоположном направлении. Этот поток оторвал от него Ламару. Он пробился к верхним ступенькам, где было не так тесно, но там газовое облако настигло его. Почувствовав острый приступ рвоты, Серго обмяк у стены здания, и его начало выворачивать наизнанку.

Чантурия заставил себя выпрямиться и пошел туда, где газ успел рассеяться. Площадь как-то сразу опустела, виднелись лишь несколько фигур, убегавших от газового облака. Он понял, что новой газовой атаки не будет. Серго вдруг наткнулся на согнувшуюся пополам женщину. Он приметил ее еще раньше, несколько часов назад, но не запомнил, как ее зовут. Сначала он даже не узнал ее – тогда она шутила и пела, а сейчас кровь из ее разрубленной головы сочилась и капала на лицо, волосы слиплись от загустевшей крови.

– Помогите, – только и смогла она вымолвить.

Он обнял ее за талию и бережно поддерживал, пока они пробирались сквозь толпу.

По всей площади виднелись отдельные фигуры людей. Некоторые стояли согнувшись на четвереньках – их сильно тошнило. Здесь и там извивались тела раненых, у них из глубоких рубленых ран на голове, груди, плечах струилась кровь, но большинство лежали без движения – в странных, противоестественных позах смерти.

Женщина, с трудом дыша, прошептала у его плеча:

– Убийцы! Убийцы!

Не зная, что делать дальше, он покрепче обнял ее и повел через площадь.

Из боковой улицы на площадь вылетела санитарная машина. Она еще не остановилась, а из нее на ходу высыпало с дюжину или больше людей. Они бросились врассыпную к лежащим и начали быстро осматривать их. Чантурия повел женщину к одному из приехавших – молодому человеку в голубых джинсах и белой рубашке с галстуком. Тот перевернул скорчившегося мужчину, лежащего на асфальте, и начал делать ему искусственное дыхание, вдувая в рот воздух и не обращая внимания на то, что мужчину рвет.

– Кто вы такой? – спросил Чантурия по-грузински. Молодой человек даже не взглянул на него и ни на секунду не прекратил ритмично вдувать воздух.

– Я врач. Что с вами?

– Со мной все в порядке. А вот у этой женщины глубокая рана.

Молодой человек посмотрел на них. Его взор быстро пробежал по женщине с ног до головы.

– Она будет жить. Уложите ее, она не в силах держаться на ногах. Заверните в одеяло – возьмите его в машине, если только они там остались. А потом приходите помочь мне.

И с этими словами он вновь занялся пострадавшим. Санитарная машина стояла пустая, будто бы брошенная. Одеял внутри не оказалось. Чантурия пошел назад к врачу, перешагивая через тела, если не мог обойти их. И здесь он заметил женщину, пробиравшуюся через площадь – это была Ламара. Он махнул ей рукой, подзывая к тому месту, где врач продолжал возиться с лежащим на асфальте мужчиной. Но, не успев подойти к доктору, он увидел возвращающихся солдат. Они гнали перед собой оставшихся демонстрантов и вытесняли их с площади. Серго увидел, что молодой врач о чем-то спорит с ними, а затем какой-то солдат поднял саперную лопатку и одним ударом свалил врача на землю. Он намеревался было еще раз ударить его, но Чантурия успел подбежать и сзади перехватил его руку.

Из внутреннего кармана куртки Серго вынул удостоверение офицера КГБ и показал его солдату. За темными пластиковыми линзами противогаза Чантурия разглядел испуганные глаза.

– Оставь его в покое, – приказал Чантурия. – Это врач.

Серго произнес эти слова по-грузински, но, увидев, что солдат не понимает его, повторил их по-русски.

– Нам приказано очистить площадь, – сказал солдат приглушенным маской голосом, доносившимся как из бочки.

– Где командир?

Солдат жестом показал назад через площадь:

– Где-то там.

К ним подбежала Ламара. Серго отправил ее к «скорой помощи»: он не хотел оставлять ее одну посреди площади, поскольку не был уверен, что солдат исполнит его команду и воздержится от ударов.

Ламара не стронулась с места, а лишь произнесла:

– Ты из КГБ.

– Да, оттуда. Не можем ли поговорить об этом позднее?

– Нам не о чем говорить, – отрезала она, повернулась и побежала к группе людей, уходящих с площади.

Чантурия последовал было за ней, но вскоре вернулся. Хотя он и наглотался газа и в легких покалывало, он заставил себя бежать.

В дальнем углу площади капитан в противогазе и форме офицера внутренних войск о чем-то горячо спорил на русском языке с грузинским милицейским сержантом. Чантурия опять предъявил свое удостоверение.

– Капитан! Да что же это делают ваши подчиненные? – наседал Чантурия.

Он с облегчением подумал, что, к счастью, не нарвался на подполковника, которого не смутил бы ни один капитан, будь он даже из КГБ.

– Они же людей убивают! – выпалил милицейский сержант.

– Они выполняют приказ командования очистить площадь, – грубо, отрывисто ответил капитан.

– Я только что остановил вашего солдата, пытавшегося убить врача, – заметил Чантурия. – Разве для этого их направили сюда?

– Ваш так называемый «врач» – враг народа, – резко ответил офицер. – Нам сказали, чего можно ожидать от таких.

– А я утверждаю, что это не так. А вы, – обратился он к сержанту. – Куда подевалась милиция?

– Командир из МВД приказал нам уйти с площади, – оправдывался сержант.

На вид ему было чуть побольше двадцати, на его глаза навертывались слезы.

– Ладно… Теперь я приказываю вашим милиционерам вернуться сюда. Не подпускайте солдат к гражданским лицам, а после наладьте расчистку проходов для вывода людей. И чтобы никто не вмешивался в работу медиков, – скомандовал Чантурия и добавил по-грузински: – Выполняйте поживее.

Сержант щелкнул каблуками, коротко отдал честь и помчался назад, куда по приказу отправились милиционеры.

Капитан из войск МВД пришел в ярость, но не осмелился вмешиваться в распоряжения офицера КГБ. За несколько минут грузинские милиционеры оцепили площадь.

Чантурия побежал к тому месту, где с площади гнали большую массу людей. Он искал знакомые лица, но Ламару не нашел. Кто-то сказал, что одну группу участников митинга вытеснили к театральному институту, и он направился туда.

В стоящей рядом с Домом правительства средней школе № 1 окна были выбиты, из темного здания медленно выползали языки слезоточивого газа. Театральный институт освещался уличными фонарями. И в нем зияли выбитые окна, сквозь них виднелась разбросанная на полу поломанная мебель. Слезоточивый газ разъедал глаза, чувствовался запах еще какого-то неизвестного химического вещества. Чантурия опять почувствовал приступ тошноты.

Внутри здания он нашел Ламару. Она плакала, слезы тихо капали, но не 6 т газа, а от горя и гнева. На коленях ее покоилась голова какой-то женщины. Чантурия опустился рядом и стал прощупывать пульс на ее шее, но женщина была мертва.

– Они убили ее! – плача бормотала Ламара.

– Ты видела, кто ее ударил?

– Нет. Ты лучше знаешь кто. Твоя Советская Армия, будь она проклята, вот кто!

Ламара не отходила от мертвой женщины. Серго поднялся с колен и вышел искать «скорую помощь». Он вернулся с санитарами, Ламара помогла уложить тело в машину и сама села в нее. Она не позволила Серго сопровождать ее и не захотела перекинуться с ним ни единым словом.

Она уехала, а он вернулся на площадь. Теперь на не стояли сотни милиционеров, повсюду мелькали патрули. Гражданских лиц видно не было, солдаты тоже ушли. Один из милиционеров попытался было остановить его, но он снова показал свое удостоверение.

Чантурия шел прямо через площадь, к проспекту, где стояли тяжелые танки с тихо урчавшими моторами. Там он повернул на тихую темную улицу, ведущую к дому матери. Она спала. Не включая света, Серго быстро снял одежду, все еще пахнувшую газом, и выбросил ее на балкон. Потом лег в постель, но не мог заснуть до самого рассвета.

Он вспоминал, как давным-давно сам сказал про Георгия Микадзе, но только теперь припомнил свои же слова: «Он знал эти правила и отдавал себе отчет, что его ждет за их нарушение. Он знал, на какой путь вступил, и должен быть готовым к тому, что его ждет».

Теперь он понял, что эти слова относятся и к нему самому.

На следующий день он с утра отправился к дому Ламары. Девушка жила там с матерью, сестрой, ее мужем и двумя их близнецами. Дверь открыла сама Ламара.

– Как ты нашел меня? – удивилась она. – Я же не говорила, где живу. Что, твои подчиненные докопались? – добавила она и захлопнула дверь.

Она ошибалась: чтобы найти ее, ему пришлось расспросить многих соседей.

Чантурия опять постучал в дверь, но ему не открыли. Он тихо поплелся вниз по темной лестнице, вышел на солнечную улицу и зашагал назад по направлению к проспекту Руставели. Все улицы, выходящие на проспект, были блокированы танками и войсками. На каждой из стоящих у тротуаров автомашин чернел траурный флажок или, по меньшей мере, висел лоскут черной материи. Почти на каждом дереве можно было видеть лист бумаги с именами убитых и пострадавших. Солдаты отгоняли людей от списков, не давая читать, но листы не срывали. Милиционеров видно не было. Чантурия пошел дальше по проспекту. Перед лестницей, ведущей к Дому правительства, высилась груда женской обуви, сумочек, на вещах запеклась кровь.

Наряд солдат приказал Чантурия убираться. Он не стал суетиться и показывать удостоверение. Оставаться на площади было незачем.

– 23 —

Воскресенье, 9 апреля 1989 года,

9 часов утра,

Тбилисское управление милиции

Чантурия не виделся с Ираклием Униани с тех пор, как они вместе учились в Тбилисском университете, в одной группе. За годы учебы они подружились. С той поры утекло немало воды, и он не был уверен, что узнает Униани, а тот его. Но опасения были напрасными: они сразу же узнали друг друга. Униани занимал большой кабинет в управлении милиции неподалеку от проспекта Руставели. Через окна кабинета лился свет щедрого грузинского солнца. Чантурия только открыл дверь, а Униани уже откинулся на спинку стула и широко улыбнулся.

– Ну и ну! Смотрите-ка, кто это там крадется, словно кот? Да это же Серго Чантурия! Приехал шевелить нас, Серго? На подкрепление нам, беспомощным слабакам, защищать горбачевскую армию от грузинского народа?

– Он встал, вышел из-за стола, крепко пожал Чантурия руку и расцеловал в обе щеки.

– Рад видеть тебя, Серго, – сказал он. – Что там в КГБ думают о наших делах?

– Я здесь не по линии Комитета, Ираклий, – ответил Чантурия. – Просто приехал в отпуск.

– По твоим глазам можно понять, что ты уже достаточно отдохнул, Серго. Что, нанюхался этой «черемухи»? Эти гады, конечно же, не сознаются, что применили ее.

«Черемухой» называли в армии слезоточивый газ «сиэн», от него у Серго полопались в глазах кровеносные сосуды.

– Этой ночью я был на проспекте. Ты же знаешь, моя мать живет рядом с ним.

– Волнение не давало тебе покоя, и ты не мог уснуть, не так ли? Хорошо еще, что тебе не разбили черепушку. До сих пор нам неизвестно, сколько людей погибло. Не меньше двенадцати. По слухам, конечно же, гораздо больше: рассказывают, что убито человек сто пятьдесят, что кололи штыками даже беременных женщин. Все это обычная трепотня. Что за работенка у нас, Серго! Между прочим, мои люди говорят, что какой-то грузинский капитан КГБ приказал им ночью встать между толпой и войсками. В местном управлении госбезопасности об этом ничего не знают. Там утверждают, будто это доказывает, что все события – дело рук провокаторов. Все они русские и, между нами говоря, не из тех, кто расстроится из-за нескольких убитых грузин. Ну а теперь, когда я тебя увидел, начинаю кое-что понимать. Разве я не прав?

– Ираклий, сделай одолжение, давай прекратим этот разговор.

Униани пристально взглянул на Серго. Потом потянулся и, ухватив рукав куртки Чантурия, поднес его к самому носу и понюхал.

– Смой эту дрянь с одежды.

– На ней все еще видна кровь? – спросил Чантурия, припомнив женщину, которой он помог.

– Нет. А тебя что, ранили?

– Да нет, запачкался в чужой крови.

– Я имел в виду газ. Тебе не стоит ходить с его следами.

– А также и со следами крови. Униани горестно кивнул головой:

– Ну, ладно. Как хорошо снова встретиться с тобой, Серго. Хочешь чаю?

– Я тоже рад повидать тебя, Ираклий. Они сели в мягкие кресла в углу кабинета.

– Жить здесь, похоже, приятнее, чем в Москве, – заметил Чантурия, оглядывая кабинет.

– Надеюсь! По крайней мере, за площадь Дзержинского у нас голова не болит. Или, вернее, не болела до прошлой ночи. Русские сволочи!

Секретарша принесла чай, они уселись на солнышке и вспоминали студенческие дни, пока Униани не спросил:

– Ты же пришел сюда не с жалобой на то, что тебя отравили газом на улице, а?

– Конечно кет. Я пришел кое-что узнать.

– А-а, догадываюсь. Насчет вакансий в нашей республике?

– Я ищу человека. Вернее, нескольких людей.

– Похоже, это дело как раз в моей епархии. Кто тебе нужен? И часу не пройдет, как откопаю!

– К сожалению, я точно не знаю, кто мне нужен. Может, ты поможешь найти их. Только ничего не сообщай в КГБ.

Глаза у Униани только сверкнули:

– Правда?

– Совершенно серьезно.

– Звучит довольно забавно. Давай подробнее.

Тбилиси окружен невысокими крутыми горами, и сам город стоит на нескольких таких горах – на их вершинах и плоскогорьях. По одной из них, спускающейся к реке Куре, петляет дорога, упирающаяся на самом верху в чугунные ворота в каменной стене. Ворота сделаны в виде узорчатой решетки в старинном грузинском стиле. Верх стены утыкан острыми бутылочными осколками.

Перед воротами замерли старенькие «Жигули». Сидящие в ней двое просто одетых молодых грузин разглядывали план Тбилиси. Дорога на плане не была обозначена.

Какой-то молодой человек подошел к воротам с внутренней стороны и принялся разглядывать приехавших. Одет он был в темные спортивные хлопчатобумажные брюки свободного покроя и рубашку, сильно похожую на военную. Но оружия у него не было видно. Дорога позади него поворачивала куда-то вправо и исчезала из виду. Между воротами и второй каменной стеной тянулась ровная полоса коротко постриженной травы. Вдоль стены выстроились в ряд цветущие фруктовые деревья. Позади них виднелся большой белый особняк под красной черепичной крышей.

Человек по ту сторону ворот прокричал приезжим:

– Отправляйтесь назад, вниз! Здесь проезда нет!

– Нам нужна Военно-Грузинская дорога, – ответил Униани. – Мы правильно едем?

– Нет, неправильно. Возвращайтесь назад, там сделаете первый поворот направо.

Униани махнул рукой и стал разворачиваться.

– Вот это место, – сказал он Чантурия. – Не знаю, здесь ли нужный тебе человек, но если он в Грузии и из мафии, то в этом доме сидит тот, кто знает его. Знает про него все.

– Кто такой?

– Тамаз Броладзе. Будь осторожен, не упоминай без нужды его имя.

– Никогда раньше не слышал о нем.

– Потому что люди остерегаются говорить о нем. Надеюсь, о Шеварднадзе тебе приходилось слышать?

– Ты имеешь в виду министра иностранных дел?

– Когда Шеварднадзе возглавлял партию в Грузии, Серго, он поклялся уничтожить мафию. На него совершили по меньшей мере три покушения. Доказать, кто это сделал, было невозможно. Мы взяли одного из террористов, а потом его нашли в камере мертвым: сердечный приступ. Теперь Шеварднадзе в Москве, а Броладзе как жил, так и живет здесь, – Ираклий показал в сторону ворот.

– Я не знаю, – продолжал он, – но если бы я возглавлял крупную организацию, то непременно завел филиал в столице нашей империи… извини, нашего Союза. А ты разве не завел бы?

– Как бы мне войти и повидаться с ним?

– Старик, я всего лишь милицейский капитан, но не думаю, что даже армия сможет ворваться сюда. Его люди просто перестреляют милиционеров. Они прошли армейскую выучку и вооружены самым современным оружием. Слышал ли ты, что, по официальным сообщениям, только за прошлый год в Грузии из армейских складов похищено семь тысяч единиц автоматического оружия? Не говоря уже о сорока противотанковых ракетах. А для чего ты хочешь повидаться с ним?

– Пока не знаю. Иногда нужно просто забегать вперед и предвидеть то, что будет завтра. Не знаешь ли ты кого-нибудь из его людей, сидящих в тюрьме? Любого, с кем можно переговорить?

– Должен признаться, что в этом направлении мы ничего подходящего еще не запланировали.

– Ираклий, ты меня разочаровываешь.

– Однажды у нас в руках был его сын. Маленький Тамаз. Подробностей я не знаю: это было еще до начала моей службы в Тбилиси. Помнится, он отбывал срок в одном из лагерей.

– Он сейчас в Тбилиси?

– Конечно. Возможно, как раз в этом доме. Но у нас руки коротки дотянуться до него.

– А у вас в картотеке есть дело на Броладзе? Хорошо бы взглянуть на него. Может, за что-нибудь и зацепимся.

– Есть ли у нас дело на него! Он еще спрашивает! Да у нас дела заведены на пол-Тбилиси. А если бы и не было, я запросил бы в управлении КГБ. А у них-то уж дела на всех тбилисцев.

В Комитет госбезопасности обращаться не пришлось. В милиции хранились досье как на самого Тамаза Броладзе, так и на его сына Тамаза Тамазовича – «маленького Тамаза», а также человек на тридцать их подручных.

Серго начал читать первое досье – на отца.

Тамаза Броладзе впервые арестовали в 1949 году за торговлю на черном рынке станками, украденными с государственного завода, где он тогда работал. Но до суда дело не дошло – обвинения отпали. С тех пор официально он нигде не работал, что само по себе являлось крамолой, но никто не предъявлял ему обвинений в тунеядстве. Никогда не предъявляли ему обвинений и в каких-либо других преступлениях.

Сына его арестовали в 1979 году, в возрасте двадцати лет, по обвинению в изнасиловании. Еще до суда прокурор, который вел его дело, погиб в автомобильной катастрофе, но его заместитель, круглосуточно охраняемый милицией, довел дело до конца и добился, что Тамаза Тамазовича посадили на три года в исправительно-трудовой лагерь строгого режима. Однако уже через год с небольшим он оказался на свободе. И ему тоже больше никогда никаких обвинений не предъявляли.

Чантурия откинулся на спинку стула и долго тянул чай.

– Нашел что-нибудь? – спросил его Ираклий, сидевший за своим рабочим столом в другом конце кабинета.

– Не похоже, чтобы за ними числились дела, достойные паханов мафии.

– Тебе нигде не найти отпечатков пальцев старого Тамаза. Он хитрющий лис. А вот сынок его… – Ираклий пожал плечами. – Всю практическую работу делают рядовые члены мафии. Это как в партии. Дай-ка мне позвонить одному из моих людей, занимающихся организованной преступностью, – предложил Ираклий. – Может, он знает кое-что, чего нет в досье.

Этим сотрудником был Михаил Кавтарадзе, старший оперуполномоченный, приближающийся к пенсионному возрасту.

– Броладзе? – переспросил он. – Нет, в его деле многого не найти. Старый Тамаз не любит, чтобы на него хранились какие-то документы.

– А как насчет той кражи станков в 1949 году?

– А никак. Старый Тамаз замешан только в их продаже. Тогда он только начинал. Думаю, он продавал станки, потому что они плохо лежали: директор завода сам участвовал в этом деле. Впрочем, по-настоящему он начал свое дело с цветов. Покупал их, а не крал.

– С цветов? – не понял Чантурия.

– Ну да, с цветов. Старый Тамаз начинал работать водителем грузовика на том самом заводе. Говорят, он доставлял на своем грузовике станки на Украину. Пять дней туда и обратно, десять, если сломается что-то. Ну, а он управлялся за пару дней, устраивал «поломку», договариваясь с мастерской, которая составляла фиктивную ведомость на ремонт, возвращался назад, закупал полный кузов цветов и гнал грузовик в Москву, где распродавал цветы всего за один день прямо на стоянке автомашин около дома, где останавливался. Зимой цветы в Москве дороже золота – ну да вы знаете. К тому же их легче загнать, чем станки. Домой он возвращался в срок, с полными карманами денег. Крутя баранку целых десять лет, он не заработал бы столько, сколько за одну такую ездку. Через несколько лет на него работали все шофера в Грузии – даже те, кого в КГБ считали своими. В госбезопасности любят вербовать шоферов: они хорошие источники информации. Ну, вы-то об этом лучше нас знаете. До сих пор грузовые перевозки – его главный бизнес, в Грузии ничто с места не двинется без ведома Тамаза Броладзе.

– А как бы с ним встретиться? – поинтересовался Чантурия.

Прежде чем ответить, Кавтарадзе несколько секунд разглядывал Серго оценивающим взглядом.

– Он, может, и ответит на приглашение КГБ, – наконец произнес Кавтарадзе, – но не думаю, что будет разговаривать с кем-то из нас, присутствующих.

– Мне не хотелось бы посвящать в свои дела местное управление КГБ. Они носят специфический характер, их разматывает Москва.

Чантурия умышленно говорил неправду, потому что не знал Кавтарадзе. Он заметил настороженность в его глазах. Кавтарадзе был грузин, а кто знает, чья возьмет в конфликте Грузии с Москвой? Впервые Серго прочувствовал на собственной шкуре, что могут думать о нем русские, с которыми он работает рука об руку.

– Единственное, что можно сделать, – найти кого-то, кто знает старого Тамаза, – предложил Кантарадзе. – Нужно найти посредника, которому он доверял бы. Кого-нибудь, у кого есть друзья на той стороне. Но я не знаю никого подходящего.

– В делах говорится, что его сын мотал срок в лагерях.

– А-а, это! Да, – Кавтарадзе пожал плечами. – Но, в общем-то, не за преступление – так, за изнасилование. Нетрудно было догадаться, на что он намекал: «Вы же должны понимать: парень был совсем молодым».

– Возможно, я и знаю человека, у кого есть друзья на той стороне, – подумав, ответил Чантурия.

– 24 —

Понедельник, 10 апреля 1989 года,

3 часа дня,

Дома у Микадзе

Георгий Микадзе сидел на балконе своей квартиры в центре старого Тбилиси, на скамье, обтянутой потертым зеленым бархатом. Полностью изолированный балкон являлся как бы продолжением квартиры, он немного выступал и нависал над улицей. Скамья занимала почти весь балкон, внутри обшитый темным мореным дубом, инкрустированным извилистым абстрактным узором. По бокам балкона были узкие окна, через которые просматривались оба конца тесной улочки.

Георгий сидел, опираясь на трость, изредка поворачиваясь, чтобы взглянуть на улицу, будто ожидая кого-то. Напротив него в тяжелом резном кресле сидел, утонув в нем, Серго Чантурия.

– Империи никогда ничему не учились, Серго, – говорил Микадзе. Иногда даже кажется, что они не способны усваивать уроки. Прежде в них были голодные забастовки, теперь революция. – Не дели шкуру неубитого медведя, – заметил Чантурия. – Союз так просто не рухнет.

Георгий лишь рассмеялся:

– Вай, революция здесь действительно пока не произошла, не произошла сегодня. Возможно, ее не будет и в этом году. Но уже слышна ее поступь.

– Если так, то вы ускорили ее приближение.

– Маслом каши не испортишь, – заметил Георгий. – Что ж, если ускорил, тогда, надеюсь, достиг того, чего хотел. Но вот в чем вопрос: какой она будет, эта революция? Придет ли свобода или же лишь сменятся правители?

– А вас не беспокоит, что кто-то может запомнить ваше имя и вашу роль во всех этих событиях?

– Некогда я беспокоился по этому поводу. А теперь я уже ничего не боюсь.

– На этот раз вы можете и не выжить в заключении.

– Я знаю, что выдержу любые лагеря, Серго.

– Извините меня, Георгий Георгиевич, что я ничего не сделал, чтобы вызволить вас из лагеря.

Старый битый человек лишь улыбнулся:

– Ты, лейтенант КГБ? А ты ничего и сделать-то не мог. Все было бы впустую. Возможно, только повредил бы своей карьере.

– Все равно мне следовало попытаться. Разве часто выпадает в жизни шанс сделать что-то правильное, нужное? Такой шанс упускать не следует.

– Шанс, Серго, выпадает, считай, каждый день. Просто мы не всегда можем его увидеть, распознать.

Чантурия задумался над его словами, а потом попросил:

– Мне нужна ваша помощь в одном деле.

На лице старого человека засветилась добрая, теплая улыбка.

– Если могу помочь – помогу.

– Я хочу переговорить с одним человеком, который сидел… несколько лет назад.

Чантурия произнес просьбу с некоторым колебанием. Он считал неудобным просить об этом Георгия, проведшего немало лет в лагере. Серго не хотелось напоминать ему о том времени, когда он находился в заключении.

– Он не политический, – произнес Чантурия с видимым усилием. – Но все же, может, вы знаете кого-то, кто знает еще кого-то, кто знает его…

– А кто он такой?

– Сын Тамаза Броладзе. Микадзе только улыбнулся:

– Тамаз Тамазович? Весьма вероятно, что ты повидаешься с ним, Серго.

– Вы что, знаете кого-то из его знакомых?

– А он сидел со мной несколько недель в одной камере.

– Как же так случилось? Я что-то не слышал, чтобы его обвиняли в политических преступлениях.

Уголовники обычно не сидели вместе с политзаключенными, чтобы те не оказывали бы на них разлагающего влияния.

– Нет, он не был политическим заключенным. Но пока прокурор стряпал дело против меня, я сидел до суда в местной тюрьме, в Тбилиси, – он рассмеялся. – Процесс, надо сказать, был интересным: я просидел под стражей целый год в ожидании суда, а он длился всего полчаса. Так вот, в мою камеру подсадили молодого Тамаза, который тоже ждал суда. Просидел он всего несколько недель, а потом его перевели. Суд над ним затянулся на целый день. Дело, без всякого сомнения, было очень сложным. Его обвиняли в изнасиловании некой молодой особы, а он наотрез отрицал это. Она была женщиной с далеко не безупречной репутацией, а если говорить прямо – известной проституткой. И все же его признали виновным, но дали небольшой срок. Тамаз Тамазович говорил мне: истинная причина заключалась в том, что он находился в слишком теплых отношениях с одной девушкой, другого поля ягодкой – дочерью секретаря райкома партии. Ее отец счел, что Тамаз – неподходящая пара для нее.

На минутку он замолчал, раздумывал.

– Ее отец вскоре после суда отправился на тот свет. Видишь, как щепетильно некоторые отцы выбирают друзей для своих детей. – Он снова улыбнулся. – Ну что ж. Я могу помочь тебе встретиться с маленьким Тамазом.

– 25 —

Вторник, 11 апреля 1989 года,

2 часа дня,

Ресторан «Рица»

К ресторану «Рица», который находился в переулке вблизи проспекта Руставели, на скорости подкатила кавалькада из трех автомашин «Волга». На радиоантенне одной красовался красный флаг с черной и белой полосками. Прохожая старушка засуетилась и постаралась побыстрее убраться – на всякий случай. Из первой и последней машины выскочили по трое молодцев и разбежались в стороны – одна тройка вниз, другая вверх по улице. Из средней «Волги» вышли двое мужчин. Не оглядываясь, они направились прямо к дверям ресторана. Один открыл дверь и заглянул внутрь, потом придержал дверь, пока не вошел другой, и остался около нее. Вошедший подошел к столику, за которым уже сидели Чантурия и Георгий Микадзе.

– Тамаз, – обратился к нему Георгий, – спасибо, что пришел. Я вообще-то ожидал, что придет твой сын.

– К сожалению, сына вызвали из города, – ответил Тамаз Броладзе. – Вместо извинений за его отсутствие я решил явиться сам. Много воды утекло в тех пор, как мы виделись в последний раз.

Он представился Чантурия и добавил:

– А вы, капитан, храбро действовали на проспекте Руставели в позапрошлую ночь.

– Весьма удивлен, что вам известно об этом.

Чантурия не говорил ни Георгию, ни кому-либо другому, кроме Ираклия, что был на площади, когда там бесчинствовали военные. Георгий никому не говорил, что он офицер госбезопасности. Раз Броладзе назвал его капитаном – это могло означать, что у него имеются собственные источники информации.

– Удивительно многое можно услышать, если слушать внимательно, – начал разговор Броладзе.

Он подсел к столу и, даже не глядя, стоит ли кто из обслуги позади, щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– Бутылочку вина перед обедом? – предложил он и, не дожидаясь ответа, отправил официанта выполнять заказ.

Локти Броладзе удобно положил на стол. Руки у него были толстыми, сильными, как будто он до сих пор водит тяжелый грузовик, а ладони мощными, но не мозолистыми. На нем была светло-голубая полотняная рубашка с расстегнутым воротом, поверх рубашки – легкая шелковая куртка кремового цвета, подобно которой не сыскать ни в одном универмаге Советского Союза. На вид Броладзе больше шестидесяти не дашь, волосы все еще густые и вьющиеся, а лицо, хотя и в наметившихся морщинках, но все еще привлекательно. Вид невозмутимый, а глаза сохраняют блеск и живость.

– Ну так что же? Каково же ваше впечатление, капитан, от военных действий той ночью? – спросил Броладзе.

– Боюсь, мне нечего сказать. Я не военный.

– А я спрашиваю не как у военного, просто как у грузина. Вот перед нами газеты: грузинские кричат, что было убийство, а союзные талдычат, что это одурманенные вином и наркотиками грузины напали на беззащитное войско. Но вы же были там. Что скажете?

– Была мирная толпа, на которую напали, потому что власти перепугались.

– Перепугались? Чего?

Чантурия посмотрел Броладзе прямо в глаза и ответил:

– Они перепугались, как бы узники не вырвались на свободу.

– Вы, капитан, довольно необычный офицер КГБ.

В этот момент появился официант с вином. Броладзе разлил его по бокалам.

– Это вино вам понравится, – стал объяснять Тамаз. – Оно предназначено для важных партийных шишек. Такого не найти ни в одном ресторане, но здесь его держат специально для меня. За нашу встречу!

Он опорожнил бокал залпом и снова налил. А Чантурия смаковал вино, медленно отпивая маленькими глоточками.

Броладзе рассмеялся, глядя на него:

– Что, слишком хорошо для партийных рабочих лошадок, а? Давайте-ка по второй, – и с этими словами он наполнил до краев бокалы Серго и Георгия. Потом снова поманил к себе официанта и принялся обсуждать с ним тонкости заказываемых блюд.

По его заказу стало ясно, что это был не обычный советский ресторан, – в любом другом заведении его подняли бы на смех. Он заказал прозрачный суп со сметаной, местные маринованные грибочки, жареного фазана в винном соусе с отварным рисом, перцем, луком и тертым сыром, а на десерт – свежую клубнику со сливками. Закончилось все еще бутылкой доброго вина.

– Простенький обед, но снимает головную боль, не правда ли? – заметил Броладзе, заговорщически подмигнув Чантурия, будто у них был какой-то свой секрет.

Весь обед они с Георгием проговорили о грузинской литературе. Оказалось, что он знал наизусть многое из грузинской народной поэзии, хотя к русской поэзии не выказал никакого интереса. Чантурия весьма удивился, услышав, как Тамаз свободно цитирует по двадцать и более строк подряд из любой поэмы, упомянутой Георгием.

– Когда я работал шофером, – пояснил Броладзе, – наши грузинские поэты не раз сохраняли мне жизнь, когда я чуть было не засыпал за рулем и мог свалиться в канаву. Они не позволяли мне скучать. В те времена в кабинах машин не было западных магнитол.

Обед закончился бокалом армянского коньяка, «гладкого и приятного, как задница у целки», – сказал Броладзе и добавил:

– Кто пьет этот коньяк, никогда не таит зла на своих соседей.

После обеда Броладзе подвинулся к Чантурия и заговорил с ним вполголоса – не так уж тихо, чтобы не слышал Георгий, а просто чтобы подчеркнуть конфиденциальность разговора.

– Извините, – сказал он, – что мой сын не смог выполнить вашу просьбу о встрече. До вашего отъезда его здесь не будет.

Чантурия никому не говорил, когда намеревается уехать из Тбилиси, но не прореагировал на слова Броладзе.

– И несмотря на это, – продолжал тот, но уже погромче, – мне доставило удовольствие познакомиться с вами. Я знавал вашего отца. Никчемный был человек. Откровенно говоря, мне доводилось встречаться лишь с очень немногими офицерами КГБ. Мало с кем из них я беседовал с удовольствием. Поэтому и от встречи с вами ничего особенного не ожидал. Теперь рад, что ошибся. Спасибо Георгию, что он позволил мне разделить с вами компанию и все так быстро устроил. Мне было бы приятно пригласить вас к себе домой на ужин, пока вы в Тбилиси и располагаете временем. Вы могли бы прийти завтра?

– Был бы весьма польщен.

Выходя из ресторана, Георгий сказал Чантурия:

– Итак, первое испытание ты выдержал. Не знаю, повидаешь ли ты Тамаза-сына, но без отцовского позволения тебе его никогда не видать.

– А что меня ждет, когда я встречу его?

– Не знаю. Я не видел его десяток лет, а лагеря многих так меняют.

– Как будто он не был подарком еще до лагеря.

– Он тогда был просто молодой дикарь. А какой он сейчас?..

– 26 —

Среда, 12 апреля 1989 года,

7 часов вечера,

Гора

Место, где жил Тамаз Броладзе, называлось Гора. Один из ее склонов был обращен к Военно-Грузинской дороге, давным-давно построенной военными. По ней войска возвращались из Турции в Россию или, наоборот, наступали на Турцию. Некогда на ее вершине стояла небольшая крепость, ее фундамент, заложенный в ХIII веке, сохранился до сих пор на южном склоне, в стороне от шоссе. А здание позади коротко постриженного газона, возвышающееся над садом, – это дом Тамаза Броладзе, дом и одновременно крепость.

Попасть на участок можно с северной стороны, через ворота, перед которыми стояли три дня назад Чантурия и Униани.

Черная «Волга», в которой сидел Чантурия, на скорости подъехала к чугунным воротам, ворота распахнулись – его уже ожидали, – и «Волга» без остановки проследовала на участок. За воротами Чантурия успел заметить того же молодого человека, с которым говорил в воскресенье, но тот и ухом не повел, притворившись, что не знает его.

За воротами «Волга» повернула направо, проехала сотню метров вдоль каменной стены, потом резко обогнула скалу, оказавшуюся вершиной горы, и спустилась вниз, к дому. На крутом повороте в скале было выдолблено углубление для охранника. Там дежурил молодой человек с советским автоматом в руках.

У парадного входа в дом стоял в ожидании гостя Тамаз Броладзе. Он обнял Чантурия, дважды облобызавшись с ним, как это бывает по-грузинскому обычаю при встрече друзей.

Они вошли в большую комнату с побеленными стенами и полом, покрытым кавказскими коврами, на которых беспорядочно громоздились горки подушек. Сквозь высокие окна на противоположной стене комнаты открывался прекрасный вид на долину, где у подножья гор раскинулся Тбилиси. Улицы города вклинивались во все ложбины и на площадки, расположенные чуть повыше долины, но дальше у города уже не хватало силенок, и более высокие горные склоны, оставшиеся незастроенными, до самых вершин были покрыты девственной растительностью.

– Может, хотите посмотреть мой сад? – предложил Броладзе.

Он провел Чантурия через комнату на широкий вымощенный внутренний дворик, огороженный балюстрадой из камней с резными узорами. Спустившись по мраморным ступенькам лестницы, они прошли по лужайке, по краям которой росли цветы, незаметно спускавшиеся к пропасти, за которой ничего не было, кроме прозрачного воздуха.

– Отсюда русские следили за турками, – объяснил Броладзе, – а в другие времена турки смотрели за русскими, а иногда и грузины следили за теми и за другими. – Они прошли через сад к самой пропасти. Броладзе остановился, вынул из кармана складной нож с деревянной рукояткой, срезал розу и воткнул ее в петлю на куртке Чантурия.

За пропастью, метрах в двухстах пониже, вокруг горы петляла каменная стена, огораживающая участок. В башне, встроенной в стену, стоял охранник с автоматом и наслаждался сигаретой.

– Это стена бывшей турецкой крепости, – рассказывал Броладзе. – А с этого места, по преданиям, турецкий комендант сталкивал в пропасть своих пленников после допроса. – Улыбаясь, он добавил: – Ваше начальство применяет, конечно, более эффективные методы.

При этих словах Чантурия подумал, а не имеет ли он в виду судьбу своего сына. Возвращаясь к дому, он заметил:

– Должно быть, вам понадобилось немало времени на постройку всего этого.

– А я его не строил, – уточнил Броладзе. – Это все ваша партия построила. Для секретаря местного райкома. Однако все это оказалось слишком жирно для него.

Ужинали они в комнате, примыкавшей к большому залу, из которого они выходили в сад. В ней стоял длинный стол, сколоченный из толстых досок, потемневших от времени, и тяжелые старинные стулья, обитые кусками дорогого ковра. На столе были расставлены четыре обеденных прибора – антикварный сервиз из фарфора и серебра, а между тарелками – цветы в хрустальных вазах и старинные серебряные подсвечники.

Позади стола стоял мужчина примерно одних лет с Чантурия и вертел в руках пустой бокал. Он обошел вокруг стола, чтобы поздороваться, но проделал это весьма сдержанно, не протянув Чантурия руки. Двигался он со странной осмотрительностью, как бы боясь потерять равновесие.

– Мой сын Тамаз, – представил его Броладзе, но в этом необходимости как раз и не было.

Он был точной копией отца, только в его глазах стояла какая-то темнота, которой не замечалось у старшего Броладзе. После слов отца он порывисто пожал Чантурия руку.

– Георгий Георгиевич передает вам привет, – произнес Чантурия.

– Отец мне уже сказал. Передайте, пожалуйста, Георгию мое сожаление, что я не мог прийти вчера повидаться с ним. Помешали дела.

– А какими делами вы занимаетесь? – поинтересовался Серго.

– Делами моего отца.

– Теперь кооперативы узаконены, – вмешался в разговор старший Броладзе. – Я организовал кооператив по грузовым перевозкам. Мы берем в аренду у государственных организаций старые грузовики, негодные больше для эксплуатации, а взамен предоставляем транспорт, способный перевозить грузы, – чаще тем же самым организациям, у которых арендуем машины.

– Похоже на фокус, – заметил Чантурия.

– Ничуть. Весь фокус здесь в упорном труде и четком планировании. Вот, например, неподалеку от Тбилиси есть станкостроительный завод. Я даже когда-то работал на нем. У завода есть собственная автоколонна для перевозки запчастей и всего такого прочего. Грузовик может наездить с сотню тысяч километров, а потом мотор выходит из строя. У завода нет даже возможности хранить кузова и кабины, пока перебирают мотор. Поэтому накапливается целая свалка кузовов, которые гниют и разрушаются на заднем дворе завода. Я предложил директору, с которым давно знаком: «Отдай их мне. Я увезу их и заплачу тебе, а у тебя высвободится место для хранения грузов». Ну ладно, вы же знаете – он не мог пойти на это: закон не позволяет продавать государственную собственность. Но закон разрешает сдавать в аренду свой хлам за плату. Я снимаю с машин всякие детали и части, из двух развалин собираю одну машину на ходу и пускаю ее в работу. Но я обязан хранить все, что осталось после разборки, – если выброшу, то это считается уничтожением государственной собственности. Но пока на стоянке от грузовика сохраняется хоть что-нибудь, что можно опознать, – хотя бы номерной знак – он числится существующим, и государство удовлетворено. Стоянка у меня забита разобранными машинами, но кое-какие детали от них бегают по дорогам и работают. Да и работают больше и лучше, чем во времена, когда стояли на грузовиках, которыми распоряжалось государство. Некоторые из них обслуживают тот самый завод, которому они когда-то принадлежали, но потом были выброшены на свалку.

– В жизни то же самое происходит и с людьми, – добавил Тамаз. – Для меня нет проблем найти водителей – многие ходят без работы. Партия их, по сути дела, отвергла. Но мне не нужно ходить и искать людей, нуждающихся в работе, чтобы кормить семью, – они сами ищут меня.

– А где бегают ваши грузовики?

– Везде, – ответил старый Броладзе. – По всему Союзу и даже кое-где за его пределами.

– Должно быть, очень прибыльное дело?

– Конечно. Но один только кооператив не позволил бы мне содержать такой дом, как этот. У меня еще есть одно-два дела. Лишь партия может заниматься одним делом, которое позволяет ей содержать дома и участки, подобные этому.

– Я как-то не думал, что партия занимается какими-то хозяйственными делами.

Броладзе долго смеялся.

– А партии и не нужно, чтобы вы знали о ее хозяйственных делах. Но она, конечно же, ими занимается. Хозяйствование – вот ее занятие. Ведение хозяйства всего государства.

Появился человек, одетый в грузинскую крестьянскую рубаху, с подносом в руках, на котором стояли два бокала с вином. Броладзе протянул один Чантурия, а другой взял себе.

– За ваше здоровье, – предложил он тост.

Вино отличалось от того, что они пили в ресторане, но тоже было великолепным. Старый Тамаз наблюдал, как Чантурия смаковал его.

– Надеюсь, оно пришлось вам по вкусу, – сказал он. – Его тоже готовили специально по партийному заказу.

Он посмотрел на четвертый прибор на столе, потом перевел взгляд на сына:

– А он что, все еще не пришел?

– Сказал, что придет. Докладывали, что пока не приходил.

– Садимся за стол. Придет так придет, – и обратился к Чантурия: – Мы ожидали еще одного гостя, но он не любит церемоний. У нас семья бесцеремонная.

На ужин предложили блюда не только грузинской национальной кухни, но и других южных республик Советского Союза. Подавали острый суп-харчо, узбекский плов, азербайджанский шашлык и рыбное заливное. Принесли вино трех различных марок: особенно примечательно было одно – Таня безумно обожала его и все пыталась достать в закрытом распределителе КГБ. На комплимент Чантурия хозяин застолья ответил:

– Мой повар когда-то работал шеф-поваром в спецгостинице ЦК в Ялте, но ему надоело потакать всяческим капризам номенклатуры. Здесь ему живется попроще. И я думаю, он считает такую жизнь наградой для себя.

– Он получает у нас побольше Горбачева, – заметил младший Тамаз, который возвращался из туалета, раскачиваясь, словно корабль в открытом море.

– Побольше, чем Горбачев получает официально, —

поправился он.

Тамаз обошел стол и помог Чантурия положить еще заливной рыбы. По мере того как ужин приближался к концу, он проявлял все больше дружеского расположения к капитану, пропорционально количеству выпитого вина.

Только тогда Чантурия впервые обратил внимание на то, что видел весь вечер, но не замечал: Тамаз Броладзе был левша. А обратил на это внимание он лишь теперь, когда Тамаз Тамазович Броладзе шел, покачиваясь, но не потому, что выпил лишку, а потому, что хромал. Внезапная догадка ошеломила Чантурия, как если бы на него упал камень. Маленький Тамаз столь осторожно ступал перед ужином не потому, что «набрался» вина, а чтобы не показать свою хромоту. А арестованный грузин Акакий Шецирули, один из троицы, признавшийся в убийстве американца Чарльза Хатчинса, – он ведь тоже хромает, но он не левша. Подписывая документы, он расписывался правой рукой, однако удар ножом, от которого погиб Чарльз Хатчинс, был нанесен левой. Двое свидетелей показали, что убийца в момент нанесения удара стоял лицом к лицу с Хатчинсом, а ножевое ранение нанесено под нижнее правое ребро грудной клетки. Медицинский эксперт уверен, что преступник был левшой. Что отсюда следует?

А отсюда следует, что капитан госбезопасности Серго Виссарионович Чантурия, весьма вероятно, имеет честь ужинать с убийцей Чарльза Хатчинса, резидента Центрального разведывательного управления в Москве. К тому же он ничего, судя по всему, не сможет поломать, даже если и убедит кого-то, что все это правда: ведь кто-то приказал Акакию Шецирули взять на себя вину Тамаза, а это значит, что Акакий Шецирули прекрасно осведомлен о том, что, если он посмеет изменить свои показания, его просто убьют.

И еще один нюанс: маленький Тамаз хорошо известен грузинскому КГБ. И не только потому, что его отец – крестный отец грузинской мафии, но и потому также, что сидел в лагере. В Тбилисском управлении КГБ на маленького Тамаза Броладзе должно храниться подробное досье. Местные офицеры госбезопасности просто обязаны знать, что Тамаз-младший хромоногий и к тому же левша. Но когда они получили ориентировку и кинулись разыскивать прихрамывающего грузина, убившего иностранца ударом ножа левой рукой, они почему-то не нашли этого левшу, а вместо него выискали правшу Акакия Шецирули. Они же наверняка должны были приказать искать мужчину-левшу – Чантурия сам вписал эту примету в направленную сюда ориентировку. Не сделав этого, они тем самым показали, что маленького Тамаза вовсе не искали, а пустились по другому следу. Они, должно быть, думали, что никто этого не заметит, а если заметит – не скажет. Таким образом, остается невыясненным всего один вопрос: кто еще в местном КГБ знает об этом и дал кому-то знать в Москве?

Чантурия понимал, что ему следует соблюдать особую осторожность, притом не только в этот вечер, но и в обозримом будущем, потому что тот офицер в центральном аппарате КГБ, который знает обо всем этом, ничуть не удивится, узнав, что Чантурия раскопал подмену.

Если маленький Тамаз за ужином опьянел, то у старого Тамаза – ни в одном глазу, хотя выпил он немало. Чантурия и сам почувствовал в один из моментов, когда вставал со стула, как слегка качаются горы, подобно качке большого корабля в море, – и даже немного испугался. Старый Тамаз улыбнулся, но улыбка могла объясняться просто его веселым настроением.

– Дернем-ка коньячку, – сказал он, – пока Тамаз организует машину.

Чантурия засомневался, нужно ли «организовывать» машину, когда она под рукой, но пошел вслед за Броладзе в большой зал, а маленький Тамаз отправился в противоположную сторону.

Броладзе выбрал груду мягких подушек и, сбив из них себе уютное гнездышко, жестом пригласил Чантурия сделать то же самое. Официант принес пузатую бутылку и рюмки. Броладзе перевернул бутылку вверх дном и долго разглядывал ее, изучая, как меняется цвет напитка.

– Я считаю вас необычным человеком, Серго, хотя вы и офицер госбезопасности, – начал он. – Я навел справки. Георгий Микадзе высокого мнения о вас: о вашем характере, уме, здравом смысле. Георгий поразительно распознает людей – не в пример многим писателям, которые выдумывают литературных героев на потребу себе, вместо того чтобы отображать реальную жизнь. Я нахожу также, что у вас прочная репутация в вашей среде, кроме некоторых персон, которым самим еще нужно заслужить репутацию. Вы показали мне, что в состоянии правильно разглядеть, что творится у вас под носом: ваша оценка обстановки в Тбилиси, высказанная в одной фразе, говорит все, что требуется сказать.

Он предостерегающе поднял руку, видя, что Чантурия намерен вежливо прервать славословие в свой адрес.

– Я не случайно говорю все это. Если вы будете наводить, в свою очередь, справки обо мне, – при этих словах он ухмыльнулся, – надеюсь, вам скажут, что я слов на ветер не бросаю. Я деловой человек, а не политик. Что ж, Серго, я хотел бы привлечь вас к своему бизнесу.

Чантурия долго сидел молча, перекладывая подушки. Старый Тамаз не торопил его с ответом. Наконец Чантурия вымолвил:

– Не знаю, подойду ли я к занятиям грузовыми перевозками.

– Если говорить об этом бизнесе, то, возможно, и не подойдете, – ответил Броладзе. – Давайте говорить серьезно. Мы прекрасно понимаем друг друга. Вы же знаете, что я не собираюсь сажать вас за баранку грузовика. Мой бизнес гораздо шире, нежели вы знаете или полагаете, будто знаете. Времена меняются. Весь мир меняется. Союз меняется. Грузия тоже меняется. У вас же есть глаза – вы сами видите перемены. Грузия прикована к Союзу, чего народ не желает, но он не знает, как избавиться от цепей. Его действия зависят отчасти от того, что творится в других местах, – я имею в виду, в первую очередь, конечно же, Москву. Серго, мне очень важна информация. У меня много источников информации. В Грузии они полезны и надежны, а в Москве не очень. Мне нужно знать, что думают в Москве.

– Считаю, что вы переоцениваете мои возможности. Я недостаточно важная персона, чтобы знать это.

– Всего никто не знает, Серго, но все знают что-то. Информация, в конце концов, ваш бизнес. А в вашем бизнесе вы должны узнавать и о необычных вещах. Я прошу вас только об одном: когда услышите что-то такое, что, по вашему мнению, мне следовало бы знать, вспомните обо мне. А если вы поинтересуетесь моей личностью, то, надеюсь, услышите, что я в долгу перед друзьями не остаюсь.

За дверью послышался шум подъехавшего автомобиля. Машина остановилась, хлопнула дверца кабины, затем отворилась дверь, и в зал вошел маленький Тамаз.

– Готово, – сказал он.

Отец легко вскочил на ноги и ухватил Чантурия за руку, помогая ему подняться. В другой руке он держал полоску бумаги.

– Вот номер телефона, – сказал он. – Подумайте о нашем разговоре. Человек, который подойдет к телефону, будет знать, как найти меня в любое время.

Они подошли к машине. Маленький Тамаз сел на заднее сиденье, Чантурия устроился рядом с ним. На прощание старый Тамаз ласково похлопал Серго по плечу.

«Волга» мчалась по проспектам вечернего Тбилиси.

– Вам пока рановато домой, а? – спросил маленький Тамаз.

Грузин никогда не скажет, что его ждет мать, поэтому Чантурия ответил:

– А у вас есть какое-то предложение? Маленький Тамаз спросил шофера:

– Атман! Не предложишь ли нам что-нибудь? Мы не можем доставить нашего гостя домой в столь ранний час.

Он произнес эти слова по-русски, но с сильным грузинским акцентом.

Шофер обернулся к ним. Лицо у него было темным, как бы соответствующим его мусульманскому имени.

– Шавлего, – предложил он.

«Шавлего» – так называется грузинская патриотическая песня.

– У арабов романтическая душа, – сказал маленький Тамаз с ухмылкой. – Они подлинные знатоки по части улаживания всяческих недоразумений, даже если и не понимают языка спорщиков.

– А вы араб, Атман? – спросил Чантурия. Шофер ничего не ответил. Маленький Тамаз объяснил:

– Атман не знает, кто он по крови, знает только, что он такой же, как мы. Он из Румынии, но его отец турок, а мать – казашка, поэтому мы зовем его Турком. А ты опоздал к ужину, Атман. Где же ты был? Работал?

– Тебе не следует пить, – ответил Атман. – Когда ты выпьешь, слишком много болтаешь.

– Но мы же не мусульмане, Атман, – добавил маленький Тамаз и обратился к Чантурия: – Не знаю, хороший ли мусульманин Атман, но доподлинно знаю, что он закладывает за воротник.

Голос с водительского места прозвучал вполне спокойно.

– Но зато я не болтаю.

– Мне нужно быть осторожным, чтобы меня не увидели, – заметил Чантурия.

– Вы имеете в виду, чтобы не увидели с кем-то? Не волнуйтесь: все местные кагэбэшники – русские, а ни один человек, говорящий с русскими, не придет в «Шавлего».

(Очевидно, «Шавлего» – это еще и название какого-то заведения.)

Атман прибавил газу и, свернув с главного проспекта на боковые улицы, погнал машину, не обращая внимания на огни светофоров и, похоже, на попутный и встречный транспорт. Маленький Тамаз тронул руку Серго и сказал по-грузински:

– Не волнуйтесь. У Атмана прекрасное чувство дороги. Он любимый шофер моего отца. Я бы даже сказал: любимый сын отца, хотя он, конечно же, не его сын. Я сидел с Атманом в одном лагере.

Они остановились перед неосвещенным домом на тихой улочке и вышли из машины. Атман последовал за ними в дом.

Внутри, в зале, было темно, ярко освещалось лишь место, где стояла женщина в черном и пела грустную песню, от которой на глаза навертывались слезы.

Кроме поющей женщины, Чантурия удалось разобрать в клубах табачного дыма лишь макушки голов сидящих за столиками людей да вспыхивающие огоньки сигарет. Песня свободно лилась и плыла в дымном воздухе, и сама песня была легкая, как дым, и голос тоже как дым.

Какая-то женщина тепло приветствовала Тамаза, а он поздоровался с ней еще теплее – поцелуем, от которого она хоть и не увернулась, но не ответила на него. Она подвела их к свободному столику, отошла и вернулась с бутылкой коньяка. Маленький Тамаз принялся откупоривать бутылку, а Турок прислушивался к пению.

– Вздрогнули и – по стременам! – предложил тост Тамаз.

Чантурия улыбнулся, услышав эти слова из длинного традиционного кавказского тоста об отъезжающем всаднике, а маленький Тамаз слегка подтолкнул Турка, который не глядя поднял рюмку, чтобы чокнуться с ними, а сам не отрывал глаз от певицы.

– Он без ума от певички, – пояснил Тамаз, кивнув на Турка, и обратился к нему на русском языке: – Поосторожнее. Если будешь так глядеть на грузинку, получишь кинжал в горло.

Турок лишь улыбнулся.

– Из-за женщин вечно всяческие споры, – резонерствовал Тамаз. – Посмотришь на женщину не той национальности – и тебе могут перерезать глотку. И так повсюду. Или, может, КГБ не испытывает этих хлопот? Вам позволяют кадрить русских женщин?

– Могут возникнуть проблемы, – ответил Чантурия. Ему не хотелось продолжать разговор на эту тему. Он внимательно посмотрел на солистку. У нее темные глаза и густые черные волосы, собранные в пучок на затылке. Он знал, что она его видеть не может – сидит он в темноте, но казалось, что во время пения она заглядывает ему прямо в глаза.

– У моего папаши некогда была русская дама сердца – зовут ее Ольга Викторовна. Это было давно, теперь-то она просто приятная старая дама. Кое-кому из русских такое не понравилось, и они попытались набить ему морду. К сожалению, они не знали, с кем имеют дело, а узнали, когда он еще не кончил их мордовать. Потом им захотелось причинить ему неприятности с помощью милиции, но у него тоже оказались друзья, да еще посильнее и покруче милиции.

– Кто же они, эти могущественные друзья? Маленький Тамаз налил по второй рюмке.

– По седлам! – скомандовал он, и они опрокинули по второй рюмке коньяку. Тамаз улыбнулся:

– Прости, но я не могу тебе ответить, кто они.

– Ну как хочешь, – пожал плечами Чантурия. Певица закончила песню и скрылась за занавесом позади сцены. Огни погасли, и в зале наступила еще более густая темнота, но зато стало легче различать обстановку и людей. Турок повернул стул и сел спиной к сцене.

– Ты слишком много говоришь, – предостерег он Тамаза.

Маленький Тамаз ничуть не обиделся.

– Ты даже не понял, о чем я говорил, – заметил он.

– Нет, понял.

– Я знаю своего друга, – ответил Тамаз. – Он будет с нами, когда понадобится.

Он налил себе и Чантурия по третьей рюмке. Турок же еще не выпил и вторую.

– На дорожку, – предложил Тамаз.

Он вместе с Чантурия выпил свою рюмку до дна, к ним присоединился и Турок, опрокинув свою с саркастической улыбкой.

«На дорожку» – вовсе не заключительный тост. Это всего-навсего продолжение длинного тоста. Чантурия перевел дух. Совершенно ясно, что они задумали напоить его. Ради чего? Услышать, что он будет болтать? Или это следующий этап проверки, устроенной старым Тамазом? А если так, то каким будет наказание, если он не выдержит экзамена? Уж лучше не проваливаться. Один из его собутыльников уже тепленький, а у другого – ни в одном глазу: ситуация может стать угрожающей, если он надерется. А он ведь уже намного опередил на этом пути Турка, поэтому решил, что из создавшегося положения остается единственный выход, и вновь наполнил рюмки.

– В гору, – предложил он, поднимая рюмку и чокаясь с Турком.

Это уже из следующего коленца тоста. Он наполнил рюмку Турка до самых краев – теперь каждый грамм коньяка должен идти в дело. Маленький Тамаз только ухмыльнулся, глядя на них. Все они выпили уже порядочно.

– Кроме всего прочего, – сказал Тамаз Турку, – он понравился отцу, и он благословил его. Даже без твоего присутствия.

– Лишь потому, что я запоздал, – резко ответил Атман и, обернувшись к Чантурия, пояснил:

– С горы есть всего два пути.

Чантурия понял, что он говорит не о горе из тоста, а о крепости Броладзе на горе.

– Один путь у того, кто понравился старому Тамазу. – Он благословил тебя.

– Старому Тамазу всегда нужен совет Атмана на такое благословение, – пояснил маленький Тамаз. – Но Атман задержался на работе.

При упоминании имени Атмана его голос звучал совсем не по-дружески.

– А второй путь? – спросил Чантурия.

Турок в ответ лишь улыбнулся. Чантурия тоже улыбнулся и вновь наполнил рюмки. Первой он налил рюмку Турка. Бутылка уже была пуста – не хватало даже, чтобы налить до краев собственную. Маленький Тамаз тут же заказал еще одну.

– А ты сам часто ездишь в Москву? – спросил Чантурия маленького Тамаза.

Тот с потешной гримасой ответил:

– Иногда.

– В следующий приезд разыщи меня.

– А можешь найти мне русскую бабу?

– Если уж он не может, то кто же еще сможет, – откликнулся Турок. – Но ты и здесь хлебнул вдосталь проблем с бабами.

– Это было так давно! Готов снова попытаться. Приятная пышная русская баба. Какая у отца, такая и у сына.

При этих словах Турок сердито сдвинул брови.

Принесли новую бутылку коньяка, Чантурия откупорил ее. Он налил себе первому, опередив компаньонов, потом чокнулся с Турком:

– За то, что позади горы.

Коньяк действовал на него медленно, но неотступно, сжимал лоб, вызывал испарину. На лице Турка тоже заблестел пот, но Чантурия теперь засомневался, сможет ли достаточно четко контролировать его действия.

Из-за занавески снова появилась певица. Она присела в одиночестве за ближайшим столиком и закурила сигарету.

– А позади горы девушка, – произнес Чантурия продолжение все того же длинного тоста. Но пить он не стал, а взял бутылку и рюмку и, оставив своих собутыльников за столом и все время чувствуя на своей спине пристальный взгляд Турка, направился к столику, за которым сидела солистка. Темные глаза певицы вопросительно смотрели на него. Он вежливо поздоровался:

– Добрый вечер.

Наверное, перебравшие посетители нередко вот так подходили к этой женщине, считая ее доступной. Она ответила, лишь когда закончила курить.

– Что, мое пение тронуло ваше сердце? – поинтересовалась она. – Хотите познакомиться со мной?

– Мы говорили о вас, – ответил он.

Боль, раздиравшая его череп, никак не уходила.

– Да-да, – продолжал Чантурия. – Мне тут надо кое от кого отделаться. Не будете возражать, если посижу здесь, пока вы поете? Вы ведь будете петь?

– Да, конечно. От кого это вы удираете?

– А вон от тех двух ребят сзади.

Она посмотрела туда, откуда пришел он, и, должно быть, заметила, что его собутыльники глазеют на нее.

– Тот араб? Это он вам посоветовал приударить за мной?

– Да, тот. Но он ничего мне не советовал. Это моя собственная инициатива.

– Крутые у вас компаньоны.

Он подумал, что женщина испугалась, но она просто поинтересовалась:

– Зачем вы приволоклись сюда? Он лишь пожал плечами.

– Если бы я верил в Бога, то сказал бы: на то Божья воля.

– Я ведь не спрашиваю о смысле жизни. Зачем вы подошли к моему столику?

– Я не вполне доверяю этой парочке, а единственный удобный предлог избавиться от их компании – пойти поискать женщину. Если позволите немного посидеть здесь, я, может, и придумаю что-то еще, когда в голове просветлеет. Я немного перебрал.

Она рассмеялась:

– Кто когда-либо слышал, чтобы грузин перебрал? Конечно, сидите, а я спою для вас.

– Вы очень любезны. Не хотите ли коньяку? Он сел за столик и поставил бутылку и рюмку.

– Похоже, не хватает еще одной рюмки.

– Нет-нет, коньяку не надо. Закажите бокал вина. Коньяк мешает мне работать.

Принесли вино, она пригубила немного, а он притворился, будто пьет свой коньяк. Потом она поднялась на сцену. Песня, которую она пела, вполне могла разбить мужское сердце, особенно когда поющая женщина неотрывно глядит на тебя.

В середине ее выступления к столику подошел Турок. Чантурия даже не надо было оглядываться, он почувствовал его присутствие за своей спиной.

– Мы уходим, – сказал Турок. Чантурия не отрывал глаз от певицы.

– Идите, а мне и здесь хорошо, – ответил он.

– Мне поручили довезти вас до дома.

– Рад слышать, но я уже большой мальчик. До дому меня проводит эта дама.

– Нет.

– Но она же сказала, что да.

– Поверю, когда она скажет и мне, – ответил Турок голосом, напоминающим звук пилы, разрезающей лед.

– Скажет, скажет. Садись, не мешай слушать. Турок тронул Серго за плечо, но тут раздался резкий голос маленького Тамаза:

– Пойдем, Атман. Он же гость моего отца.

Чантурия даже не оглянулся, он чувствовал, что они уходят.

Певица кончила петь, покинула освещенную сцену и подошла к столику.

– Я боялась, что вас уже не будет, когда я вернусь, – промолвила она.

– Я тоже боялся, – сказал Серго и поднял рюмку. – За красивую девушку!

Она выпила вина, но не до дна, как он.

Ему не хотелось пить эту рюмку, она явно была лишней.

– А вы уверены, что они не ждут вас на улице? – спросила она.

– Нет. А вы думаете, они будут ждать?

– Я нравлюсь тому арабу. Он всегда здесь торчит и пялит на меня глазищи. А кто знает, что у него на уме?

– А маленького Тамаза вы знаете?

– Я знаю, кто он такой и что он собой представляет.

– Ну и что же он собой представляет?

– Они нехорошие люди. Все они. Если вы участвуете в их делах, то я вас знать не знаю. Да, я помогла вам, но знать вас не желаю.

– Я вовсе не участвую в их делах.

– А тогда почему вы крутитесь с ними?

– Я не могу вам сказать почему.

– Подозреваю, что вы офицер КГБ и следите за ними.

Она произнесла эти слова безапелляционным тоном, поскольку наслушалась всяких мыслимых и немыслимых россказней на этот счет.

– Ничего особенного в этом нет. Просто я не могу сказать вам.

– Ну что же, по крайней мере, и знаю, что вы не из КГБ. Кто же когда-либо слышал, что грузин служит в КГБ!

– А что, разве таких кет?

– В Грузии нет. Чтобы следить за нами, они набрали русских.

– Вы опять будете петь?

– Еще одно выступление.

– Я хотел бы остаться и послушать. На свой счет принимать ваше пение я не буду.

Ему нравились и черноглазая грузинка, и ее проникающая в самое сердце грузинская песня. Как было избежать их чар? Ему страстно захотелось обладать ею.

Она кончила петь и опять подошла к столику.

– Я люблю вас, – признался он.

– Вы же обещали не принимать песню на свой счет.

– Я же не клялся именем Ленина.

– В следующий раз я потребую поклясться. Серго тронул ее за руку, и она не отдернула ее.

– Разрешите мне проводить вас. Приставать не буду, обещаю.

– Клянетесь именем Ленина?

– Клянусь!

– В таком случае, почему бы и не разрешить? – засмеялась она. – Пошли. Либо вы меня проводите до дома, либо я вас. Вас нужно сопровождать – ваши собутыльники могут поджидать вас на улице.

– Тогда я провожу вас.

Сначала он назвал таксисту неверный адрес, а потом заставил его дважды крутиться по одному и тому же маршруту. Со второго захода он остановил такси неподалеку от ее дома, они вышли и пошли пешком.

– Какая прекрасная ночь, – промолвил Чантурия. Ночь и впрямь была хороша.

Он остановился и нагнулся, будто бы завязать шнурок на ботинке, а сам посмотрел, не идет ли кто за ними.

– Вы осторожный человек, – заметила она.

– Стараюсь быть таким.

Она жила в однокомнатной квартире в новом типовом доме. В небольшой комнате было полно подушек, картин, у стен стояли тахта, мягкое кресло, высокий гардероб с зеркалом на дверце. Они пробрались на кухню, где она приготовила чай.

Чай немного отрезвил Серго, а вместе с испарявшимся коньяком улетучивалась и его пьяная бравада. Он лихорадочно искал, как избавиться от смущения, когда она попросила:

– Мне нужно снять концертное платье. Не хотите ли помочь?

Она повернулась к нему спиной, чтобы он расстегнул молнию на длинном платье. Кожа на шее была у нее белая и гладкая. Он потянул застежку вниз.

Придерживая платье на груди, она выключила свет в комнате и подошла к гардеробу. Из-за его дверцы донеслось шуршание, и платье упало на пол. Она подняла его и повесила в гардероб.

– Я думала, вы поможете мне, – донесся ее голос. – Я здесь, у гардероба.

Серго подошел – она стояла за дверцей совершенно голая. Повернувшись к нему, она сказала:

– Давай повесим сюда и твою одежду. Засмеявшись, она помогала ему побыстрее раздеться.

– А что вы смеетесь?

– Надеюсь, что на этот раз ты примешь все это на свой счет.

Она повела его к тахте, а у него не выходило из ума проклятое профессиональное подозрение, а что будет дальше: скрытые фотоаппараты, внезапно распахнувшаяся дверь… Его специально подвели к ней – а это первый сигнал охотнику быть настороже. Нет, совсем даже не так. Его повезли в это заведение, а вовсе не к ней. У них и мысли не было, что он так поведет себя. И он уверен, что Турок злился совсем не притворно. Маленький Тамаз и Турок хотели побыть с ним подольше и понаблюдать за ним. Они никак не ждали, что он улизнет с женщиной.

В ее объятиях все его подозрения мигом улетучились. Ее желание шло поистине от души. Ему вдруг захотелось прошептать ее имя, но он даже не знал, как ее зовут. На ум пришло единственное имя – Ламара, которая не хотела иметь ничего общего с грузином – офицером КГБ.

Проснулся он перед рассветом и стал одеваться. Она тоже оделась.

– Я покажу тебе, где стоянка такси, – предложила она.

Они подошли к двери. Прежде чем выйти, он достал бумажник и хотел положить на стоя деньги, но она перехватила его руку.

– Я не продажная девка, – сказала она и гневно сверкнула глазами. – Если я полюбила тебя, а ты меня – разве этого мало? Может, это я должна заплатить тебе?

Он не нашелся, что сказать. Она улыбнулась и поцеловала его.

Они шли, тесно прижавшись друг к друг. Ночь была тихая и теплая. На стоянке стояли три такси с выключенными подфарниками, шофера стояли рядом, переговариваясь и покуривал. Их голоса разносились далеко по тихой улице. Говорили они о футболе.

Она остановилась. Он обнял ее и поцеловал, чувствуя ее податливое тело, голое под тонким платьем. Она не сказала, как ее зовут, не спросила его имени, и хотя он и знал, как найти ее, понимал, что раз она не говорит о новой встрече, он никогда не станет искать ее. Но она так ничего и не сказала.

Она снова поцеловала его на прощанье и сделала шаг назад, не выпускал его руки. Потом улыбнулась, разжала ладонь, повернулась и зашагала прочь.

– 27 —

Четверг, 13 апреля 1989 года,

Утро,

Тбилиси

Чантурия сначала намеревался сходить к своему приятелю Униани и рассказать о встрече с Тамазом Броладзе, но, подумав, решил, что лучше ничего ему не говорить. Причин сомневаться в искренности Униани он не находил, но даже те «легавые», чья честность вне подозрений, могли устроить ему встречу и беседу в неподходящем месте. Кто-то из местного управления КГБ не решился арестовать маленького Тамаза, и Чантурия не желал, чтобы этот кто-то заподозрил, что ему об этом известно. Если он скажет что-то Униани, то этого, может, окажется достаточным, чтобы тому устроили автокатастрофу, да и над ним самим нависнет серьезная угроза.

Вместо встречи с Униани Чантурия сам еще дважды неофициально увиделся со старым Тамазом, без всякой санкции и не «в интересах следствия», чем он мог бы оправдать эти встречи. Теперь ему не следует притворяться и вводить людей в заблуждение, будто он по-прежнему заинтересован в распутывании дела об убийстве Хатчинса. Как говорит пословица, «любопытной Варваре на базаре нос оторвали». А его намеревались подкупить, о чем он не может в настоящий момент доложить. Если он скажет, что взятку ему предлагали от имени грузинского сепаратистского движения, то такое признание обернется для него еще большими неприятностями, чем если бы он доложил, что его пыталась подкупить грузинская мафия – а именно так, по сути, и было на самом деле.

Старый Тамаз откровенно использовал грузинский национализм в своем бизнесе. Но под лозунгом «Свободу Грузии!» он, как догадался Чантурия, понимал нечто другое – он имел в виду свободу заняться тем бизнесом, каким занималась ранее партия, то есть свободу хозяйничать во всей стране.

Но после того как Чантурия решил не встречаться с Униани, тот сам позвонил ему домой. Он не предложил увидеться вновь, будто сам пришел к выводу о ненужности такой встречи, а позвонил просто так, чтобы попрощаться с Серго перед его отъездом. Но в конце разговора добавил:

– Я узнал еще кое-что, что и тебе следовало бы знать.

– Что такое?

– Твой полковник Соколов когда-то служил в Тбилиси, в начале своей карьеры.

– Откуда узнал?

– Мой сотрудник Кавтарадзе, ты его знаешь, помнит его. Он мне сказал об этом после того, как ты покопался в наших досье.

– И что же он сказал?

– Совсем немного, он об этом распространяться не хочет, но, думаю, он неспокоен, потому что ты работаешь на Соколова. Он боится, как бы Соколов не узнал о твоем визите к нам.

– Скажи ему, пусть успокоится. Я не собираюсь никому говорить об этом, если ему не хочется.

– Ему не хочется – могу спорить на что угодно.

Но если поговорить откровенно с Униани было немыслимо, то с Георгием – можно. Чантурия зашел к. нему попрощаться.

Георгий еще с лагеря выработал в себе привычку быть во всем осторожным. Он не задавал лишних вопросов, но ясно показал, что ему хотелось бы знать о результатах встречи Серго с Броладзе.

Серго вкратце рассказал ему о ходе самой встречи, но не упомянул о том, что ему предложил Тамаз.

– Я заметил, что маленький Тамаз хромает, – заметил он в конце рассказа.

– Да, в тюрьме я слышал, что он сломал ногу. Якобы случайно. Нога срослась неправильно. Забота о здоровье заключенных не является первоочередной задачей социалистического общества.

– Вы будто сомневаетесь, что он сломал ногу случайно.

– Каждый марксист-ленинец знает, что во всякой случайности есть своя закономерность. Объективные обстоятельства сложились таким образом, что нога у Тамаза Тамазовича оказалась сломанной. Может, этот несчастный случай имел какую-то связь с подозрением, что он изнасиловал дочку секретаря райкома?

– Что?

– Я уже говорил тебе об этом. А ты, может, и внимания не обратил.

– Что ж, и на старуху бывает проруха. Но если его обвинили в изнасиловании дочери секретаря райкома партии, то как же он вышел на свободу всего через год?

– Я не говорил, что его обвинили в ее изнасиловании. Отец девушки никогда не допустил бы, чтобы об этом все говорили вслух. Ну, а было это на самом деле или нет… кто знает? Во всяком случае, его обвинили в изнасиловании другой, кому не надо было дрожать за свою репутацию. В этом, разумеется, и слабина пришитого ему дела, но лишь женщина такого поведения согласилась бы подтвердить обвинение. Нужны были письменные показания потерпевшей.

– Вы считаете, что на него возвели напраслину?

Георгий пожал плечами.

– Жизнь – это борьба. В то время неотъемлемой частью жизни здесь, у нас, была борьба за власть – по большому счету, борьба за власть между партией и мафией, а в личном плане – между секретарем райкома и Тамазом Броладзе. У обоих были влиятельные друзья. Иногда у одного объявлялась наверху мощная рука, иногда – У другого. Тамазу Тамазовичу предъявили обвинение и признали его виновным – секретарь райкома в тот момент, похоже, победил. Во время суда у Броладзе оказались покровители посильнее, и сын получил небольшой срок. Когда парень сел в лагерь, верх вроде бы опять одержал секретарь райкома, по крайней мере так казалось. Но вот вскоре после того, как с Тамазом произошел «несчастный случай», секретарь райкома внезапно умер.

– Как это «внезапно»?

– Мне известно только то, что на горной дороге его автомашина столкнулась с грузовиком и упала в пропасть. Меня в это время здесь не было.

– И после этого молодого Тамаза выпустили на свободу?

– Да, вскоре после этого.

– На этом и закончилась война?

– Дом, в котором теперь живет Тамаз Броладзе, был с самого начала спроектирован и построен для секретаря райкома партии, – заметил Георгий.

Нет, Чантурия никому не мог рассказать обо всем этом. Единственное, что теперь предстояло сделать, – это вернуться в Москву.

Почему же Броладзе позволил ему встретиться с маленьким Тамазом?

Хотел ли он пустить ему пыль в глаза и дать понять, что у КГБ руки коротки добраться до его сына? Или же это было еще одно испытание, устроенное ради того, чтобы понаблюдать за Чантурия: а не подозревает ли он что-нибудь? А если это так, то понял ли он, что Чантурия и в самом деле держит ушки на макушке?

Листок с номером телефона, который дал Тамаз Броладзе, Серго выбросил, но прежде хорошенько запомнил этот номер.

Глава третья

МОСКВА

– 28 —

Четверг, 25 мая 1989 года,

Полдень,

Посольство Соединенных Штатов

В десять часов утра в Кремле открылся первый Съезд народных депутатов, и вся страна замерла в ожидании. Хотя был рабочий день, никто не работал. Заседания съезда транслировались по телевидению по всей стране, и каждый человек, включивший телевизор, следил за его работой.

Телезрители видели, что открывал съезд вовсе не Горбачев, а Орлов, председатель Центральной избирательной комиссии по выборам народных депутатов. Они видели, как депутат из Латвии Толпежников нахально влез на трибуну и потребовал расследования устроенной армией девятого апреля кровавой бойни в Тбилиси, в которой погибли шестнадцать советских граждан. Они видели, как лишь недавно вернувшийся из ссылки Андрей Сахаров призвал депутатов принять закон, объявляющий решения съезда не допускающими неоднозначного толкования.

Приподнятая праздничная атмосфера проникла даже в американское посольство, где советские праздники традиционно игнорировались. Мартин все утро следил за заседанием съезда по телевизору в своем кабинете. По окончании утреннего заседания он вышел из посольства на улицу Чайковского. Определенного плана у него не было, однако он внушил себе, что его долг как специального помощника культурного атташе – изучать культуру страны пребывания. Он пошел по улице в направлении Смоленской площади и дошел до начала Арбата у здания Министерства иностранных дел. Повернув на Арбат, который стал пешеходной улицей, он прошел всего метров пятьдесят, дальше идти стало почти невозможно: всю улицу запрудили толпы горячо споривших москвичей. Уличных музыкантов и художников, обычно стоявших небольшими кучками вдоль всей улицы, оттеснили к стенам домов и витринам магазинов. Многие, побросав свои картины и кустарные изделия, присоединились к спорившим и втянулись в политическую дискуссию о событиях дня.

– Толпежников – да он же с ума сошел! – яростно наступал на своего оппонента какой-то бородатый мужчина, сверкая черными глазами. – Да они же никогда не признаются, что за решением послать войска в Тбилиси стоит партия. Зачем тут голову ломать?

– А затем, что если на этот раз они и не признаются, то в следующий раз дважды подумают, прежде чем решиться на подобный шаг, вот зачем, – возражал его оппонент.

– Сахаров – бесстрашный человек, – утверждал другой спорщик. – Но если он не будет следить за своими словами, его опять загонят в Горький еще до конца съезда.

– Оба они предатели, – кричал третий. – Этот из Латвии и Сахаров, они только и могут ломать, что другие строят. Ну ладно, согласен – в прошлом не все было идеально, но нельзя же хаять все подряд. Что требуется сейчас – так это наметить позитивные шаги на будущее.

Спорщики защищали свои аргументы не только словесно, но и с помощью силы. Мартина медленно, но неуклонно выжимали из середины толпы к покрашенной специально к съезду в розоватый цвет стене дома, у которой с утра пораньше разложил свой товар какой-то художник. Теперь на его картины никто не обращал внимания. В конце концов кто-то прижал Мартина к стене и даже не извинился. Отталкиваясь от стены, он вдруг увидел прямо перед собой пустые глазницы лица нарисованного на полотне без всякого фона.

Упираясь ладонями, он всеми силами старался не повредить картину. Лицо на портрете было закрашено красным цветом, постепенно переходящим в светло-розовый. Глазницы нарисованной маски оставались незакрашенными, но внутри их что-то жило. Он сперва не смог разобрать даже, что там такое – может, какая-то мазня, какая-то каша может, красноватые блики, отблеск знамен двинувшихся к свету, но все еще не пробившихся сквозь тьму масс.

Кто-то сильно толкнул его. В раздражении он обернулся.

– Поосторожнее с моими картинами, – напомнил мужчина, который прижал его к стене. А потом, очевидно признав в нем иностранца, сказал более мягким тоном по-английски:

– Извините, очень толкают, и я… – тут он ничего и выговорить не смог, а лишь уперся руками в наседавшую толпу. – Вам нравятся мои картины? Они хороши и сравнительно дешевы.

Он оперся одной рукой о стену, чтобы обернуться к Мартину и в то же время защитить свои творения от напора. Он оказался совсем рядом – всего в полуметре от Мартина, изо рта его несло запахом лука и чеснока.

Мартин отступил на пару шагов.

– Интересные работы, – промолвил он.

– Интересные? Да они прекрасны!

– Это вы написали их?

– Я? – он даже рассмеялся. – Да ведь это все написано мною!

И он обвел свободной рукой вокруг. Из-под его руки Мартин сумел увидеть целую галерею портретов большегрудых женщин, заполонивших тесный Арбат.

– А это тоже ваша работа? Художник снова рассмеялся:

– А это рисовала моя подруга-художница. Автопортрет. Как это вы называете по-английски?

– Полупортрет. Не слишком отличается от слова «автопортрет».

– Полупортрет. Это точно ее лицо.

– Сколько?

Художник оценивающе оглядел Мартина, будто настоящая цена была написана на его лице.

– Пятьсот рублей.

Он назвал цену как-то неуверенно, почти вопросительным тоном:

– Пять сотен.

– Пять сотен? Слишком дорого.

Художник скривил недовольно губы и произнес, понизив голос:

– У вас есть доллары? Могу уступить за полсотни баксов.

Несмотря на деловой тон, взятый художником, его запрос не был чрезмерным: десять рублей за доллар обычно предлагали валютчики на улице. Однако операции с валютой в любом месте, кроме Внешторгбанка, являлись нарушением закона, а Мартину совсем не хотелось совершать какие-либо преступления экономического характера, поэтому он ответил:

– Нет, долларов у меня нет. Только рубли. Художник пожал плечами:

– Ну, а сколько же вы дадите?

Мартин на минутку задумался. Он очень хотел купить картину, но еще больше – получить информацию.

– Не знаю, право… а нет ли у вас еще таких же?

– Нет, эта единственная.

– Ваша подруга нарисовала всего один автопортрет? Большинство женщин любят рисовать себя.

Художник лишь рассмеялся.

– А она не большинство. Да, она нарисовала еще один автопортрет. В голубых тонах – такой, какой себя ощущала в тот момент, как она объяснила. Но он уже продан.

– Плохо. Вы его сегодня продали?

– Нет. Она его сама продала. Давным-давно.

– А не знаете ли, кто его купил?

– Нет. По-моему, какой-то американец. Вы сами-то американец?

– Да.

– Может, вы знаете его?

– Америка – страна большая.

– Хотя не такая большая, как Советский Союз. За четыре сотни берете?

Мартин посмотрел на пустые глазницы портрета, а в глаза продавца заглянуть не решился.

– Неплохо было бы иметь оба портрета: один в голубом тоне, а другой в красном, – сказал он.

– Вам она нравится, а? А если увидите ее в натуре, захотите купить сотню ее картин.

– Может, она сама продаст их?

– Она их не продает, только в исключительных случаях. Она художница.

– Ну и что? Вы же тоже художник, а картины-то продаете.

Продавец ухмыльнулся и ответил:

– Вы правы, но я еще и бизнесмен. Она же в бизнесе ничего не смыслит. Если бы она попыталась жить продажей картин, ей и на хлеб не хватило бы. Ей бы не продать ни одной, если бы не я… – он вновь оттолкнулся рукой от стены. – У каждого своя роль в жизни: она рисует, я продаю.

Резким взмахом руки он подчеркнул, что торговать она не может.

– Вообще-то она актриса. Ха! Если хотите посмотреть на нее, приходите в театр в эту субботу. Это театр-студия на Юго-Западе. Она будет играть роль жены Мольера. Скажите ей, что я продал вам картину. Всего за триста рублей.

– Она знает английский?

– Нет. Но, может, вы говорите хоть немножко по-русски? Или возьмите переводчика.

– На картине нет подписи. Подскажите ей, что нужно подписывать картины, если она хочет выручать за них большие деньги.

– Большие деньги? И он еще называет триста рублей большими деньгами? Я знаю, что такое большие деньги. А вы знаете, сколько зарабатывает мой двоюродный брат в Чикаго? Он все время говорит мне: «Гуго, хочешь иметь деньги, приезжай в Чикаго». Мой брат, он шофер такси, заколачивает, нет, вы только послушайте, зашибает иногда по две тысячи долларов в месяц! А вам известно, сколько получает художник здесь, в Советском Союзе? Член Союза художников? Да это же преступление – платить так мало!

– Она член Союза художников?

– Нет. А кому хочется быть его членом? Скажу вам прямо: вот я, например, зашибаю гораздо больше здесь, на Арбате, продавая картины, нежели получает «официальный» художник – член Союза. Пусть они идут куда подальше со своим Союзом. Слава Богу, что он начал перестройку, скажу вам. Ну да ладно, этой женщине нужны как раз эти деньги. Триста рублей. Или, может, у вас есть «Мальборо»? Тогда заплатите сигаретами.

– Сколько «Мальборо»? Художник задумался, подсчитывая.

– Десять блоков.

Триста рублей по официальному курсу равнялись 480 долларов. Стало быть, по 48 долларов за блок сигарет. Мартин мог купить их в посольском магазине по десять долларов за блок или же в «Березке», Торгующей за твердую валюту, по двадцать с небольшим долларов. А если он расплатится сигаретами, будет ли это чем-то отличаться от расчетов долларами? В посольстве запрещалось расплачиваться с советскими гражданами настоящими деньгами (рубли таковыми не считались) и вступать с ними в какие-то торгашеские сделки. Все это могло быть расценено как экономическое преступление, нарушение закона и влекло за собой объявление «персона нон грата» и высылку домой, в Штаты.

– Извините. Я не могу расплачиваться сигаретами. Так или иначе, но у меня с собой всего пятьдесят рублей.

Гуго посмотрел на портрет, потом на Мартина. На его глазах первоначально запрошенная цена усохла в десять раз, и он понял, что Мартину с его пятьюдесятью рублями размышлять здесь, на улице, долго не приходится.

– Хорошо. Давайте пятьдесят.

Мартину показалось, что если поторговаться дольше, то можно купить картину еще дешевле. Тем не менее он вынул бумажник и отсчитал десять синих пятирублевок – больше у него и впрямь советских денег не было. Гуго стал заворачивать картину во вчерашний номер газеты «Известия».

– А как зовут автора? – спросил Мартин.

– Алина Образ. Кстати, если вы хотите иметь подпись на картине, я подпишусь за нее. По-русски. Не отличите от ее подписи.

– Не надо, спасибо. Может, она сама подпишет, если я схожу посмотреть ее на сцене.

Похоже, его слова удивили Гуго.

– Она не подписывает картины, – ответил он и стал обматывать завернутую картину толстой коричневой бечевкой, которая, как постиг Мартин на собственном опыте, была непрочной, несмотря на толщину. Замотав, он протянул картину Мартину.

– Почему же не подписывает? – поинтересовался тот. Художник пожал в недоуменье плечами.

– Она говорит, что художник должен быть… Как это сказать по-английски? Неизвестным. Вез имени.

– Анонимным?

– Вот-вот. Анонимным. В картине важна сама работа.

Предложение его нового знакомого подписать картину за художницу чуть не вынудило Мартина совсем отказаться от покупки. Он начал сомневаться в правдивости всей этой истории. Но все же было очевидно, что эту картину писала та же рука, что и ту, которую приобрел Хатчинс. Та тоже не подписана. По пути в посольство он остановился у киоска по продаже театральных билетов и спросил у продавщицы, нет ли билетов в театр-студию на Юго-Западе.

– Ну, это же любительская труппа, – презрительно фыркнула старушка-киоскерша. – Их билеты мы не продаем. На спектакли ходят их друзья, соседи… Нужно знать кого-то из них, они достанут билеты.

Должность специального помощника атташе по вопросам культуры имеет одно несомненное преимущество – она дает великолепную возможность посмотреть любительский спектакль в юго-западной части Москвы.

С помощью этой должности можно также завязать множество знакомств в театральном мире. Вернувшись в свой кабинет, Мартин снял трубку и позвонил Юрию Калугину, который писал театральные обозрения в «Литературной газете».

– Юрий, это Вен Мартин, – сказал он. – Вы, должно быть, помните, как мы разговаривали о творчестве Булгакова на вечернем кинопросмотре в Спасо-хаузе[8] несколько недель назад? Ну так вот, наш разговор подтолкнул меня перечитать некоторые булгаковские произведения, в том числе и повесть «Жизнь господина де Мольера». Ну так вот, Юрий, мне сказали, что один московский театр поставил пьесу, в основу которой, я уверен, легло это произведение Булгакова.[9] Я бы очень хотел посмотреть постановку, но вам-то известно, каких мук стоит достать билеты в московский театр… Вы могли бы?.. Было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны. Надеюсь, что и вы, конечно, пойдете и прихватите Ольгу. Что? Очень жаль, но, конечно же, я понимаю – дела есть дела. Прекрасно вас понимаю… Тогда лишь один билет для меня. Уверен, эта просьба облегчит вам жизнь – пару билетов достать труднее. К сожалению, в эти дни мне в свободное время ужасно скучно. Да-да, премного вам благодарен.

– 29 —

Суббота, 28 мая 1989 года,

7 часов вечера,

Юго-Запад Москвы

От станции метро «Юго-Западная» Мартин пешком направился к театру. Рядом виднелся жилой комплекс для иностранцев – два здания и стоянка автомашин, огороженные высоким охраняемым забором, чтобы иностранцы не оказывали бы на советских граждан своего пагубного влияния. Далеко в стороне, в начале проспекта Вернадского, сверкала в лучах вечернего солнца, изредка пробивающихся сквозь облака, башня Московского государственного университета.

Непохоже было, чтобы в близлежащих домах помещался театр. Лишь дважды расспросив прохожих, он нашел его в цокольном этаже девятиэтажного блочного дома, построенного в 70-х годах. Дом, как грязно-белая башня, возвышался над открытым полем, до которого еще не добралась сплошная застройка. Дальше по проспекту, на самом краю поля, стояла церковь, не действовавшая много десятилетий. Теперь ее наполовину закрывали строительные леса – там велись реставрационные работы.

На той половине, до которой еще не добрались реставраторы, с куполов капала ржавая вода, оставляя пятна на стенах, которые когда-то были белоснежными. А за лесами светилась уже новая краска – розовая, белая, зеленая, один из куполов блестел даже свежей позолотой. Мартин подумал, что в этом, как в капле воды, отражается весь Советский Союз: ничегонеделание в течение целых семидесяти лет, а потом авральная борьба с ржавчиной.

На стене жилого дома висел щит с надписью, что здесь находится театр. Билетерша взяла у него билет, улыбнулась и указала на дверь в самом конце узкого фойе. Он прошел в дверь и оказался в темноте. В зрительном зале окон не было, а стены и потолок были закрашены черной краской. Глазам потребовалось время, чтобы приспособиться к слабому свету тусклых лампочек. Перед пустой некрашеной деревянной сценой, занимавшей ползала, стояло восемь рядов стульев, обшитых красной синтетической тканью, примерно по пятнадцать стульев в каждом ряду.

На Мартина смотрели – он опоздал и должен был перешагивать через ноги, чтобы добраться до своего места в середине первого ряда. Смущаясь, он переступал через ноги зрителей, расположившихся у самой сцены, которая возвышалась над полом всего на несколько дюймов. Только он добрался до своего места, как в зале погас свет и долго не зажигался – глаза постепенно привыкали к полной темноте. В зале повисла тишина.

Внезапно вспыхнул свет. Раздалась громкая музыка – он не мог вспомнить мотив, – сотрясая маленький зал.

На сцене стояла женщина – так близко от Мартина, что он мог коснуться ее рукой.

На ней было платье фасона девятнадцатого века. Полосы у нее были светлые, длинные – до самых плеч, глаза черные. Лицо – слегка вытянутое, как у классической русской женщины, нос – чуточку длинноват, но изящной формы, губы – полные.

Она была прекрасна.

И она была той самой, что нарисована на картине.

Пьесу он знал, так как читал Булгакова. Молодой Мольер, тогда еще актер, женился на молодой актрисе, она ушла из своей труппы и последовала за ним. Впоследствии он сменил ее, в искусстве и в жизни, на другую молодую женщину. Роль первой жены – трагическая роль. Она проникнута романтическим страданием, что так нравится русским. Игру актрисы в этой роли публика одобрила: когда сцена погрузилась во мрак (занавес отсутствовал), зрители вызывали ее снова и снова, дружно и ритмично хлопая в ладоши, что являлось признаком высшего одобрения.

Мартин под благовидным предлогом присоединился к разговору двух таких же зрителей, задержавшихся в фойе в ожидании, когда разойдется публика. Это были муж и жена. Сначала она просто отвечала на реплики Мартина о пьесе, а потом говорила без остановки, не давая мужу вымолвить ни слова. Они были рады воспользоваться случаем побеседовать с иностранцем:

– Разве не так, дорогой? Мы очень удивились, увидев вас здесь. Не думаю, чтобы мы видели бы здесь раньше иностранца, даже из тех, которые живут рядом со станцией метро.

Мартин отвечал, что с удовольствием посмотрел столь необычную пьесу. Повесть он, конечно же, читал, но не мог даже вообразить, что ее поставят на сцене. Она великолепно поставлена. Особенно хороша Алина в роли жены Мольера. Не знают ли они ее, поинтересовался Мартин. Конечно же, знают! Да вот и она сама идет сюда!

– Алина, это господин Мартин. Он американец. Ему понравилась твоя игра – как и нам.

На сцене она была поразительна, но в жизни оказалась еще прекрасней. Он увидел, что ее портреты говорили правду: в глазах ее мерцала та же таинственность, что-то неотразимое и неуловимое.

– Очень приятно слышать, – сказала она женщине, которая представила ей Мартина. Ему же она ничего не сказала, лишь пристально взглянула на него, будто пытаясь разглядеть в нем нечто потаенное.

«Не смотри мне в глаза, Боюсь, они отразят то, что я вижу, И ты четко увидишь свое лицо, Полюбишь его и пропадешь, как и я», – вспомнились Мартину стихи.

– Аля, ты готова? – спросила женщина. – Мы идем к метро.

– Да, пошли.

– Господин Мартин, вы поедете на метро?

– Что? Да-да, поеду.

– Тогда пойдемте с нами. Так замечательно познакомиться с иностранцем, знающим русскую литературу.

Вечером в половине одиннадцатого в Москве в конце мая все еще светло. На улицах полно пешеходов – московская зима прошла совсем недавно, им не хватало дня нагуляться, и лишь усталость загоняла их поспать.

По пути к метро женщина занимала Мартина разговорами, Алина же вообще ничего не говорила, разве что кратко отвечала на вопросы.

Перед входом в метро Алина стала лихорадочно рыться в сумочке, тщетно пытаясь найти мелочь. Мартин протянул ей пятикопеечную монету, она поблагодарила его, но не улыбнулась. Он последовал за ними через турникет к лестнице, ведущей на платформу. Послышался гул приближающегося поезда. Хотя торопиться нужды и не было, они засуетились в бездумной спешке, характерной для тех, кто, видя подходящий поезд, бежит инстинктивно, а не потому, что боится опоздать на него: ведь через четыре минуты подойдет другой. Первой сорвалась женщина, за ней, держа ее под руку, – ее муж; с громом и стуком они скатились с лестницы, придержали закрывающиеся двери ближайшего вагона и ворвались в него.

Плюхнувшись на сиденье, они громко рассмеялись.

– Вот мы и проделали физзарядку на сегодня! – объявила женщина. Она села рядом с Мартином, с другого бока сидел ее муж, а рядом с ним – Алина. Поэтому Мартин не мог говорить с ней из-за неумолчного шума в вагоне.

Вагон был почти пустым, но на следующей станции в него ввалилась толпа пассажиров, и все места оказались занятыми. Самой последней в вагон вошла маленькая старушка с тридцатью или даже больше рулонами туалетной бумаги, нанизанными на бечевки в две связки, как метки. Связки она повесила через оба плеча.

– Смотри, смотри, – шепнула женщина мужу. – Интересно, где же она достала туалетную бумагу? Как ты думаешь, там еще осталось? Давай сойдем на следующей остановке и вернемся, может купим? Хотя нет, магазины уже закрыты.

Старушка прошла мимо Мартина, но свободного места не нашлось. Тогда он предложил ей:

– Не хотите ли присесть?

Она поблагодарила его взглядом облегчения и села. Мартин встал рядом с ней, а затем передвинулся поближе к Алине и сказал:

– А еще я добр к собачкам и детям.

– Такое в обычае у американцев?

– Только у лучших американцев.

– А есть ли такие, к кому вы не расположены?

– Что же… есть… милиционеры…

– А почему же они?

– Они не нуждаются в моем расположении. Им не нужно помогать.

– Я же повидала среди них немало и таких, кому помогать нужно.

– Да? И что же это за помощь?

– Психиатрическая.

– Вы говорите так, будто у вас большой опыт общения с милицией.

– Опыта здесь набираться не нужно. Достаточно просто оглянуться вокруг. Отправляйтесь на любой железнодорожный вокзал и понаблюдайте за милиционерами. Они ходят и будят людей, вынужденных ждать поезда всю ночь напролет, потому что, как они говорят, «на вокзале спать не положено». Все они, кто будит людей, нуждаются в лечении у психиатра.

В их разговор встряла женщина:

– А вот по нашему телевидению недавно говорили, что в Америке в метро людей нередко грабят. Это правда?

– Только в Нью-Йорке. И то далеко не всегда.

– Вы шутите? – переспросила женщина.

– А я слышала по нашему телевидению, что американцы шутят всегда, – промолвила Алина. – Даже когда им и не нужно. У нас же в стране всегда шутят, потому что шутка помогает выжить.

– Вы говорите так, будто у вас богатый опыт общения с американцами, – заметил Мартин.

– Нет, не богатый, очень маленький. Хотя и этого вполне достаточно.

Она улыбнулась, смотря ему прямо в лицо, долгой, искренней, ослепительной улыбкой. Он подумал даже, а не смеется ли она над ним.

– А что особенно вам понравилось в спектакле? – спросила она, прежде чем он успел ответить на ранее высказанное ею замечание.

– Да все понравилось. Кажется, больше всего мне понравилась сдержанность в оформлении – метод постановки спектакля, заставляющий зрителей напрягать воображение.

Она опять рассмеялась.

– Голая сцена – вот и все, что у нас под рукой. Этим мы стремимся подчеркнуть достоинство бедности, – объяснила она. – Валерию будет приятно услышать, что кто-то находит удачным его замысел.

– Валерий – это режиссер, – пояснила женщина. – Он просто гений.

– Да, он гениален, – подтвердила Алина.

– Я в этом не сомневаюсь, – заметил муж женщины. За весь вечер он впервые раскрыл рот. Жена сердито сверкнула на него глазами.

– Ну вот и наша станция, – сказала она. – Нам нужно пересесть на «Парке культуры» на кольцевую линию. А вы, господин Мартин? Вам нужно доехать до «Краснопресненской». Она недалеко от американского посольства. Вы что, не пересаживаетесь на кольцевую?

По всему было видно, что Алина не собирается пересаживаться, а едет дальше.

– Нет, – ответил он, – я выйду и пересяду на «Площади Дзержинского».

– А-а. Да, вы можете пересесть и там. До свидания! И она потащила мужа за собой из вагона. Тот помахал Мартину рукой, но так, чтобы жена не заметила, и слегка улыбнулся.

Алина подвинулась немного, освобождая рядом место для Мартина.

– Интересная пара, – заметил он, усаживаясь.

– Это что, американская ирония?

– Я, может быть, немного смешлив, но характер у меня серьезный. Вам где выходить?

– Я пересяду на «Проспекте Маркса».

Всего три остановки, а потом, на следующей, будет и его.

– А потом куда?

– Я живу недалеко от метро «Коломенская». Там еще немного трамваем, а потом пешочком. Добираться – целое приключение.

– Особенно ходить пешком ночью, да еще в таком криминогенном районе, как я читал в газетах. А не позволите ли мне разделить ваше приключение и проводить вас до дому?

Она бросила на него быстрый взгляд:

– Пожалуйста, не утруждайте себя. Это довольно далеко от вашего посольства.

– Но мне бы хотелось добавить к своей коллекции станций метро еще одну. Никогда еще не приходилось бывать на «Коломенской».

– В самом деле? Я предпочитаю ходить одна. Надеюсь, я не выгляжу грубой, но после спектакля я всегда выжатая как лимон. Боюсь, не получится из меня остроумной собеседницы.

Молча они просидели до следующей остановки, «Кропоткинской», находящейся в районе старинных городских особняков (некоторые все еще пустовали со времен революции), который Герцен называл Сен-Жерменским предместьем Москвы.

Мартин не знал, как снова начать разговор, ибо взгляд ее ничего не выражал, но в конце концов она, похоже, стряхнула с себя оцепенение и сама пришла ему на выручку.

– А как вы нашли дорогу до нашего театра? – спросила она. – Я никогда прежде не видала в нем иностранцев.

– Я узнал ее от Гуго.

– А где вы встретились с ним?

– На Арбате. Я купил у него картину. Я надеялся, что, возможно, увижу его на сегодняшнем спектакле.

– А почему надеялись?

– Он сказал, что он ваш ухажер. Она сердито сдвинула брови.

– Вовсе нет. Он просто друг. И даже им не станет, если не перестанет трепаться. Гуго часто хвастается тем, чего у него нет.

– Да ладно вам. Я рад, что Гуго сказал мне о спектакле. Он великолепен.

– Булгаков – великий писатель. Его имя – это уже девяносто процентов успеха.

– На свете множество великих писателей, чьи произведения никогда не воплощались в хорошие постановки.

– Ну что ж, тогда поставьте остальные десять процентов в заслугу Валерию. Он ведь может сделать стоящий спектакль из чего угодно.

– В таком случае я тоже считаю его гениальным.

Мартин решил, что между Валерием и Алиной сложились, или существовали в прошлом, далеко не простые отношения.

– Ну а как все-таки вы умудрились достать билет на наш спектакль? – продолжала она. – Мы же далеко не самая знаменитая труппа на свете, хотя о работе Валерия и хорошо известно в Москве. Да и помещение театра очень мало – вы же сами видели. Обычно все билеты раскупаются за месяц вперед. У вас, должно быть, есть связи?

– У меня есть доллары.

– Может, Гуго продал вам билетик? Хотя нет, у него билета не могло быть. Он же никого, кроме меня, не знает настолько близко, чтобы достать билет. Все же, как вы достали его?

Он было собрался рассказать как, а она начала опять:

– Екатерина Михайловна упомянула про американское посольство. Вы там работаете? У вас там есть возможность доставать билеты?

– Да, я там работаю.

– А что за работа?

– Я специальный помощник культурного атташе. Это значит, что я должен читать русские книги и знать русских художников. И за это я получаю жалованье. Ну, еще я встречаюсь с разными людьми, у которых есть возможность достать театральные билеты.

– А сколько вы уже прожили в Москве?

– Да почти два года. Срок моего пребывания уже заканчивается.

– А что будет потом?

– Я исчезну подобно Золушке.

– Как это?

– Золушка – это героиня английской сказки. В ней бедной девушке ее крестная мать – добрая волшебница – дарит волшебное платье, предоставляет слуг и все такое прочее, чтобы та могла предстать на балу перед принцем, но с условием, что ровно в полночь все это превратится и убогий хлам…

– Тогда это похоже на меня в спектакле. Пока он идет – я заколдована, но после него я возвращаюсь в свое прежнее состояние.

Мартин не мог не рассмеяться.

– Но в вашем случае колдовство не исчезает полностью, потому что самое лучшее остается. Полагаю, как и в сказке про Золушку, – в ней принц повсюду искал ее.

– Вы мне льстите. Это что, так принято у американцев?

– Не знаю. А у других американцев, которых вы знавали, тоже медовые языки?

– Других американцев мне знать не доводилось, – ответила она.

– Никого?

– Никого.

– В таком случае надеюсь, что первый из них вас не разочаровал.

На эту реплику она ничего не ответила.

– Та картина, что я купил у Гуго… – начал снова Мартин. – Он сказал, что ее написали вы.

– Он сказал и другое – будто он мой ухажер. Не верьте тому, что говорит Гуго.

– Но это же ведь точно ваш портрет, хоть и несколько необычный. Гуго пояснил, что это автопортрет художницы.

– А он вам нравится?

– В нем чувствуется большой талант. Она улыбнулась.

– У меня был друг, который тоже приобрел как-то одну из ваших работ, – сказал Мартин. – Он тоже американец.

– Интересно, как же он приобрел ее? Может, тоже у Гуго?

– Его звали Чарльз Хатчинс. Вы не знали его?

– Кажется, я уже говорила, что не знала никаких американцев.

– В самом деле?

– Раз уж картина от меня ушла, у нее начинается собственная жизнь. Она путешествует, где захочет. Бог знает где. Поэтому-то я и не люблю продавать свои работы. Разве может нравиться, когда незнакомые люди заглядывают тебе в душу?

– А тогда зачем же вы их продаете?

– Каждый должен жить. Я не могу жить на ту зарплату, что получаю за свою работу.

– Где же вы работаете?

– В парке Горького. Я рисую рекламные щиты и плакаты.

– И цирковые афиши?

– Да, и цирковые афиши, и другие объявления. В парке устраивается много всяких мероприятий.

Они проехали вторую станцию и быстро приближались к третьей, где ей предстояла пересадка.

– Можно вам позвонить? – спросил он в отчаяньи от мысли, что может потерять с ней связь.

Она немного подумала.

– Звоните.

– Давайте номер.

– У вас есть на чем записать?

Он порылся в бумажнике, вынул визитную карточку и протянул ей вместе с авторучкой. Прежде чем писать, она внимательно изучила карточку, а потом спросила:

– А нет ли у вас еще одной мне на память?

– О чем речь! Конечно!

Он передал ей вторую визитку. Она написала на карточке номер телефона и, как раз когда поезд подходил к платформе, отдала ее Мартину.

– Ну вот и моя станция.

Алина поднялась и двинулась к двери. Он тоже встал.

– Мне очень неловко, что вы отправитесь домой одна.

– А чего тут бояться? Это Москва, а не Нью-Йорк, – улыбнулась она. – Что может случиться в нашем городе?

Толпа пассажиров вынесла ее из вагона. Он смотрел сквозь окно, как она шла вдоль платформы, даже не обернувшись в его сторону. Потом двери захлопнулись, и поезд стал набирать скорость, а когда он повернулся, чтобы сесть, кто-то уже занял его место.

– 112 —

Воскресенье, 28 мая 1989 года,

11 часов утра,

Посольство Соединенных Штатов

Мартин не знал, поздно ли Алина встает после спектакля. Он подумал, что если будет спешить, проявлять настырность, это лишь усилит ее подозрения, а она явно уже настороже. Но после одиннадцати часов утра он больше не в силах был ждать. Запрятав в бумажник визитную карточку с номером ее телефона, он вышел из посольства через боковые ворота и пошел вдоль Конюшковской улицы, а солнце грело ему спину. Повернув на восток у высотного жилого дома, построенного в готическом стиле еще при Сталине, он проверил, не тащится ли за ним «хвост», и, обойдя вокруг здания, вышел на пустынную Кудринскую площадь, а потом повернул назад, к Баррикадной улице, ведущей к Московскому зоопарку.

Около зоопарка он купил в киоске стаканчик мороженого и машинально ел его, наблюдая за улицей, по которой только что прошел. Если поблизости окажутся агенты КГБ, решил он, то с ними обязательно будут дети. Смяв пустой бумажный стаканчик, он швырнул его в урну и зашагал вверх по улице в поисках свободного телефона-автомата. Опустив в аппарат двухкопеечную монетку, он набрал номер Алины, который запомнил наизусть.

Последовали два длинных гудка, и женский голос ответил: «Неправильно набран номер».

«Алло», – ответил он, но голос механически повторил: «Неправильно набран номер»… Это включился автоответчик.

Он повесил трубку – монета выскочила обратно, снова позвонил, но с тем же результатом.

Мартин хорошо знал, что пользоваться московским телефоном не так-то просто – надо набраться терпения. Он прошел по улице еще с сотню метров и снова позвонил из другого автомата. Послышались частые гудки, указывающие, что номер абонента занят. В нем опять родилась надежда, и минут через пять он снова позвонил. Потом мимо прошел какой-то крепко сбитый мужчина и, хотя он не задержался у будки, Мартин решил переменить место и поискать другой автомат.

Он направился к станции метро «Улица 1905 года» (названной так в память о неудавшейся революции в том далеком году) и сел в поезд, идущий к центру Москвы. Он даже не думал, что за ним могут следить. Проехав одну станцию, он сошел на следующей – «Площадь Пушкина» – и вышел на оживленную улицу Горького.

В сквере позади памятника Пушкину стояли кучки людей, громко обсуждавших ход съезда: что следовало сказать и что сделать. Хотя он и сознавал, что его долг как помощника культурного атташе – послушать эти споры, он не остановился и прошел через сквер, миновав милиционера, безразлично наблюдавшего, как советские граждане экспрессивно выражают свои политические симпатии. Около кинотеатра «Россия» ему попалась свободная телефонная будка, и он снова позвонил. «Неправильно набран номер», – услышал он опять и выругался по-русски.

Отходя от телефона, он вынул визитку и проверил номер – запомнил он его верно.

Где-то на Пушкинской улице он снова увидел автомат. Телефон сперва «съел» его первую двушку, но на второй сработал. И опять он услышал, что неправильно набран номер.

Три телефона из четырех отвечали одинаково – весомый аргумент в пользу московских автоматов. Телефон написан ее собственной рукой. Значит, она умышленно дала неверный номер.

Он проклинал себя – ведь он упустил ее. Ну нет, остается еще театр – наверняка он сумеет снова найти ее через театр.

А что, если она испугалась и больше туда не придет? Тогда в театре должны знать, где она живет. А если она уехала из дома? Если она поняла, что ее все еще разыскивают, то у нее достаточно оснований сменить жилье.

А что, если… а если она сама из КГБ?

Она сказала, что не знает никаких американцев, но у Хатчинса-то была ее картина, автопортрет, который она сама продала американцу. И описание женщины, бывшей вместе с Хатчинсом, когда его убили, точно соответствует ее облику, Мартин просто уверен в этом.

Но если она из КГБ, пригласила бы она его к себе домой?

Может, и нет. Она не знала, что он придет на спектакль. Может, она растерялась и не позволила проводить ее до дома, так как не имела указаний на этот счет.

В таком случае, могла ли она дать верный номер телефона?

А может, она просто ошиблась? Ошиблась со своим же телефонным номером? Бывает такое?

А что, если московская телефонная система опять разладилась, что уже бывало не раз?

Мартин еще раз попытался позвонить: сначала телефон был занят, а потом опять тот же голос: «Неправильно набран номер».

Ругая сам себя на нескольких иностранных языках, он пришел на площадь Свердлова, где спустился в метро, вернулся на «Баррикадную», к зоопарку, и медленно пошел назад в посольство.

По крайней мере, он хоть убедился, что никто не следил за ним.

– 31 —

Среда, 31 мая 1989 года,

9 часов утра,

Посольство Соединенных Штатов

Мартин всегда исповедовал теорию целительной силы литературы и искусства: несчастен тот специальный помощник атташе по вопросам культуры, кто не верит в эту теорию, считал он. В данный момент, однако, он не находил никакого утешения в книгах. И все же он решил, что ему, возможно, требуется не исцеление, а развлечение. Таким образом, его теория осталась в целости и сохранности, хотя, по правде говоря, развлечений в перечитанных книгах он тоже не нашел. Телефонный звонок, раздавшийся в его служебном кабинете, отвлек его от мысли: означает ли отсутствие в книгах развлекательных моментов, что они не являются произведениями искусства?

– Господин Мартин? – спросила по-русски женщина приглушенным голосом.

Он сразу же подумал об Алине, но твердой уверенности у него не было.

– Да, говорит Мартин.

– Добавьте двадцать и пятьдесят к номеру, который есть у вас.

– Что-что?

– Двадцать и пятьдесят. Добавьте их к номеру, который у вас.

В телефоне что-то щелкнуло и послышались гудки, означающие, что на том конце провода повесили трубку.

– Подождите! – закричал Мартин.

Он понял, что говорит в пустоту, и медленно положил трубку на аппарат.

Двадцать и пятьдесят. Добавить их к номеру, который имеется у него. О чем это? Номер чего? Если это Алина, то, очевидно, имеется в виду номер телефона, который она дала ему. Так-так, есть надежда.

Он вынул из бумажника визитную карточку с записанным на ней телефонным номером. Номер был 5924743, цифры написаны баз разделения черточками. Двадцать и пятьдесят – всего семьдесят. Добавить семьдесят? Но она же так не говорила, она сказала: добавить двадцать и пятьдесят. А куда добавить? Телефонные номера обычно разбиваются на две части: 592-4743. Может, она имела в виду, что он добавит двадцать к первой группе цифр, а пятьдесят – ко второй? Отсюда получается 612-4793. Так. Стоит попробовать позвонить, но, разумеется, не из офиса. Наверняка все телефонные звонки перехватываются и подслушиваются. Конечно же! Вот поэтому-то она и не сказала ему номер – КГБ узнает по номеру, где установлен любой телефон. А почему же все-таки она сперва всучила ему неверный номер? Может, она не доверяла ему и опасалась, как бы он сдуру не позвонил по телефону, который прослушивается?

Мартин записался в книге, что уходит из посольства, вышел через главные ворота на улицу Чайковского и быстро зашагал в северном направлении. Он должен решить, куда идти. Ему хотелось позвонить как можно скорее – вдруг она сидит у телефона и ей уже надоело ждать его звонка. Уж если она задала ему такую задачку с номером, не назвав его по телефону, стало быть, она не ждет, что он позвонит немедленно. А может, она думает, что у посольства есть особая надежная линия, которую не прослушаешь? Ведь считают же так некоторые сотрудники посольства: дескать, посольство – это тебе не Советский Союз, а кусочек Америки. Но Америка кончается у посольских ворот. Хатчинс без устали подчеркивал: нужно всегда иметь в виду, что все линии связи посольства с Советским Союзом непременно прослушиваются.

Он решил было свернуть налево, к зоопарку, и отправиться на метро куда-нибудь еще, но ему не хотелось повторять свой вчерашний маршрут. Через дорогу в противоположном от зоопарка направлении, шли улицы, на которых располагалось целое гнездо иностранных посольств. Звонить там по телефону-автомату не следовало: слишком много шансов, что его увидит кто-либо из знакомых.

В конце концов он решился пойти по Садовому кольцу – второй кольцевой дороге (улица Чайковского является частью этого кольца), опоясывающей деловую часть Москвы с Кремлем в самом центре. Когда-то, данным давно, Садовое кольцо было окраиной Москвы. Отсюда происходит и его название – от слова «сад». Теперь же это широкая автомагистраль с четырьмя полосами оживленного движения в каждом направлении. Вот по этой-то улице и пошел Мартин.

Разок он остановился у витрины продовольственного магазина, чтобы проверить, нет ли «хвоста». В этом направлении он не ходил несколько месяцев, но, насколько помнил, реклама на витрине этого магазина с тех пор не менялась. Возможно, ее не меняли даже со сталинских времен. Витрина, высотой метра три, была почти пустой, в ней стояла лишь пирамида из пятнадцати банок прокисших помидоров, один вид которых отбивал всякий аппетит. По собственному опыту Мартин знал, что худшей гадости ему, наверное, в жизни не попадалось. К счастью, они не были предназначены для продажи. (К слову, ему никогда не приходилось видеть на витринах советских магазинов товары, предназначенные для продажи.) Позади витрины виднелись еще более голые полки.[10]

Он рассматривал помидоры достаточно долго, чтобы проверить ноги пешеходов за своей спиной. Пешеходов было на редкость мало, никто не следовал за ним. Он пошел дальше. Напротив Большой Бронной улицы[11] он перешел Садовое кольцо по подземному переходу и двинулся к саду «Аквариум», находящемуся через квартал. Там мерцал в солнечных лучах небольшой зеленоватый пруд, на ближнем берегу которого в тени лип за бетонными столами, инкрустированными черными и белыми шахматными клетками, устроилось несколько пар пожилых мужчин, играющих в шахматы. Этот пруд некогда назывался Патриаршим, на дальнем берегу его стояла та самая скамейка, около которой в Москве появился дьявол из романа Булгакова «Мастер и Маргарита».[12] На скамейке сидела старуха с пуделем. Она держала сумку с кусками хлеба и бросала крошки стайке голубей. Навстречу Мартину шел какой-то пожилой мужчина, тяжело опиравшийся на трость. На минутку он остановился и смотрел, как старушка кормит голубей, потом замахнулся тростью на стаю, разгоняя голубей. «Зачем вы кормите этих паразитов? – насел он на старушку, навешивая на голубей один из самых отвратительных ярлыков из пропагандистского арсенала партии. – Едят только те, кто работает!»

Остановившись посмотреть эту сценку, Мартин воспользовался случаем и проверился еще раз, не ведется ли за ним слежка. Он быстро пересек улицу, по которой, вероятно, когда-то ходил трамвай (именно здесь после ссоры с дьяволом поскользнулся на рельсах бедный Берлиоз и ему отрезало голову колесами трамвая), и подошел к телефону-автомату, стоящему у стены одного из жилых домов, цепочкой выстроившихся вдоль улицы.

Он набрал номер 612-4793. Послышались редкие гудки. Никто не снимал трубку.

Ну, а что теперь, ловкач? – спросил он себя. Не слишком ли долго он затянул со звонком? Не подкатились ли к ней кагэбэшники, пока он прогуливался по Садовой, греясь на солнышке? (Он понимал, что это – глупые мысли, но был настолько раздражен, что в голову лезла всякая чепуха.) Вынул визитку с номером, будто тот мог измениться в его кармане. 5924743. Добавить к нему двадцать и пятьдесят. А можно ли добавить как-то по-другому? Что, если прибавить двадцать и пятьдесят к последним цифрам?

Да конечно же! Можно прибавить и по-другому! Она написала цифры подряд, без разделений. Он ведь сам разбил их, но на американский манер – на две группы: 592-4743. А русские обычно разбивают номера на три группы: 592-47-43. Теперь прибавить к ним двадцать и пятьдесят – получаем 592-67-93.

Он вложил в щель автомата двушку и набрал новый номер.

Раздался длинный гудок, еще гудок и еще. Никто не подходит. Вот ешь твою мать!

– Алло, – раздался наконец голос, и он, еще даже не задав ни одного вопроса, понял, что это она.

– Алина?

Секундное молчание, а затем:

– Слушаю вас.

– Это ваш друг.

Он подозревал, что у Бирмана могли быть какие-то немыслимые способы перехватить их разговор, но лучшего слова, чтобы представиться, он придумать не сумел. Интуитивным искусством маскировки назвал бы его действия Ле Карре. А настоящий агент назвал бы их так? Поступают ли профессионалы подобным же образом?

Судя по всему, Алине понравилось, что он даром время не терял.

– Вы слишком задержались со звонком, – заметила она.

– Прошу прощения, но чтобы позвонить, мне пришлось выйти…

– Понимаю. Должно быть, забрели далеко.

– Пожалуйста, извините. Я так старался позвонить вам еще вчера, но, похоже, набирал не тот телефон.

– Я вам объясню. Может, вам все еще хочется прибавить к своей коллекции и упоминавшееся вчера место? Помните его?

– Конечно.

– Я могла бы встретиться с вами там сегодня вечером.

– А не сейчас?

– Вечером. И в то же время, когда мы расстались. Если вам удобно.

– Да-да. Я буду там.

– Тогда до скорого свидания.

Он повесил трубку и почувствовал, как забилось у него сердце.

– 32 —

Среда, 31 мая 1989 года,

11 часов вечера,

Станция метро «Коломенская»

Поезд метрополитена вырвался из туннеля и помчался мимо пустых грузовиков и автобусов, в беспорядке припаркованных на незаасфальтированных стоянках вдоль полотна метро. Спустя минуту-другую поезд взобрался на мост через Москву-реку. Под ним медленно проплывал буксир, толкавший против течения баржу с углем. На его мачте вяло трепыхался красный флаг с серпом и молотом. На другом берегу реки последний луч заходящего солнца коснулся крыш новых жилых башен, стоявших в ряд.

На поверхности поезд шел совсем недолго, затем опять нырнул под землю. Записанный на пленку женский голос объявил, что поезд подходит к станции «Коломенская».

Мартин не знал, где будет ждать Алина. С минуту он постоял на платформе, пока не схлынула толпа пассажиров, а затем увидел, как она появилась из-за колонны в дальнем конце станции. Не подходя к нему, она прошла к середине платформы, где смешивались пассажиры поездов двух направлений. Следуя за ней, он ступил на эскалатор, поднялся наверх и увидел, что она стоит у разменного автомата и меняет на пятачки двадцатикопеечные монеты. Он подошел к ней, а Алина повернулась к нему.

– А вы аккуратны, – сказала она.

– Я старался успеть вовремя.

На улице небо окрасилось в блеклый цвет, как это бывает поздним весенним вечером в этих далеких от экватора северных широтах.

Сгущалась темнота, ложась на широкую улицу, редкие деревья и на квартал типовых жилых домов, столь однообразных, что невольно на ум приходила мысль: только человек, напрочь лишенный воображения, мог построить такие безобразные здания для проживания своих же собратьев.

Сразу же за станцией метро висел огромный транспарант метров ста длиной, на нем красными буквами провозглашалась «Слава КПСС». Народ мог выбирать своих депутатов на съезд из числа беспартийных, но партия или, вернее, ее пропагандистский аппарат, включили «автопилот», и тот прокладывал запрограммированный курс, несмотря ни на что.

– Вы живете где-то поблизости? – спросил Мартин.

– Не очень-то близко. Пройдемся к реке. Вечер восхитительный, а до реки отсюда всего полчаса ходьбы.

Они пошли по Пролетарскому проспекту и свернули за транспарантом на Нагатинскую улицу, которая оказалась еще более «пролетарской», нежели сам проспект. Тротуары кончились. На грязных пешеходных дорожках на обочине главной дороги стояли в ожидании трамвая мужчины в запачканных куртках и матерчатых шапочках, да еще припарковались несколько такси, напрасно ожидавшие пассажиров. Женщины на натруженных чугунных ногах несли домой покупки, рука об руку шагали влюбленные.

Вдоль дороги стояли деревья. Раньше вся эта местность не входила в черту Москвы. Здесь рос лес, а когда началось массовое жилищное строительство, деревья между домами не вырубали. Теперь же из остатков леса получились не парки и скверы, а просто пустыри, запущенные и неухоженные, на них уже рос как попало подлесок Жилые дома в этом районе имели улучшенную планировку, квартиры в них были более просторными, чем в «хрущобах» начала 60-х – четырех– и пятиэтажных блочных зданиях, облицованных серой шершавой плиткой. Мартин вдосталь насмотрелся этих «хрущоб», гуляя по Москве, когда еще был студентом, еще при Хрущеве. Тогда дома лепились из блоков самых разных размеров, попадавшихся под руку, и скреплялись строительным раствором. Сквозь незаделанные щели можно было увидеть улицу. Потом стены облицовывали плиткой, и они приобретали более приличный вид, но только до поры до времени. Все знали, какие недоделки скрыты под плиткой. Наружные стены имели вполне сносный вид, хотя и казались немного грубоватыми и плохо отделанными. Многие, в частности иностранцы, находили в этих домах даже какую-то особую привлекательность. Были и такие, кто и впрямь считал подобные районы массовой застройки белыми городами своей мечты.

В наступавшей темноте можно было разглядеть фигуры четверых молодых людей, устроившихся у входа в магазин. По кругу у них ходила бутылка бормотухи – самого дешевого в стране пойла, изготовляемого для советских граждан путем перегонки из гнилых фруктов и сахара.

Алина на всякий случай взяла Мартина под руку.

Когда они подошли поближе к этой компании, один из них передал бутылку приятелям и шагнул им навстречу.

«Вот это влип», – подумал Мартин. Положение казалось безнадежным. Парень выглядел крутым, настоящий «пердак», как называли диссиденты мордоворотов из КГБ.

– Вы же наверняка знаете, как всыпать парню по первое число, – сказал он Алине.

– Молчите, – выдавила она сквозь зубы, не раскрывая рта. – По вашей речи сразу поймешь, что вы нерусский.

Парень был одет в голубую замасленную спецовку и голубую же засаленную шапочку.

– Дай прикурить, а? – попросил он Мартина. Сигареты в руке у него не было.

– Извините. Я не курю.

– А, так ты иностранец? А «Мальборо» у тебя есть?

– Я не курю, – повторил Мартин, не останавливаясь, так как Алина тащила его за собой. Парень не отставал.

– Эй, ты что, нерусский? А что ты высматриваешь здесь? Милиция не любит, когда здесь шляются иностранцы.

Мартин не отвечал, не оборачивался назад, но чувствовал, что и другие парни идут по пятам.

– Эй ты, иностранец, я же тебе говорю? А ты, курва, что делаешь с иностранцем?

Мартин хотел остановиться, но Алина крепко ухватила его за локоть.

– Шагай и не останавливайся, – сказала она приглушенным голосом, – гляди прямо перед собой.

Мартин почувствовал тупой удар пониже спины, споткнулся, потерял равновесие и оторвался от Алины. Он остановился и повернулся к преследователям.

Лицом к лицу с ним стоял, расставив ноги, раздувая ноздри и распаляясь все больше и больше, здоровенный парень. Голову он по-бычьи наклонил вперед, кулаки сжаты и подняты к груди: ну точь-в-точь поза, какую он видел на пропагандистских плакатах, – храбрый герой-подросток защищает Родину-Мать. Его приятели тоже подтянулись, но остановились в двух-трех шагах позади.

Алина схватила Мартина за руку:

– Идем, быстрее!

Мартин стряхнул ее руку. Если быть точным, то поступил он так не от собственной храбрости, а просто потому, что боялся повернуться спиной к этой четверке. Уж лучше принять стойку с самого начала, решил он.

– Ты, сука, лучше уводи его отсюда! – сердито проревел парень.

– Заткнись, ешь твою мать! – огрызнулась Алина. Парень отступил назад, будто поскользнувшись, а затем снова сделал шаг вперед.

– Так вот какая ты добрая! – рявкнул он.

– Все лучше тебя, гадина!

Ругательство подстегнуло малого, и он сделал быстрый выпад, пытаясь дотянуться до Алины, а вовсе не до Мартина. Но как только он приблизился, Мартин нанес ему сильный удар в лицо, и парень упал на колени, обхватив Мартина за талию и стараясь свалить его на землю. Mapтин попытался оттолкнуть его, но тщетно. Тогда он просунул ладонь тыльной стороной под его подбородок и стал отжимать голову назад, пока не освободился, потом толкнул парня, и тот неуклюже завалился на спину. Тут к Мартину подскочила остальная троица.

– Бежим! – закричала Алина.

Но бежать с поля боя казалось Мартину унизительным Он шагнул вперед и заехал среднему по физиономии, почувствовав хруст в кисти. Тот упал. Двое крайних напали на Мартина с двух сторон и сбили его с ног, но в их натиске не чувствовалось напора и согласованности. Только тогда до Мартина дошло, что вся четверка была вдрызг пьяна, и если один не опирался на другого, то просто не мог держаться на ногах. Они лишь бесцельно размахивали руками, а не дрались. Первый парень по-прежнему лежал на спине и тяжело пыхтел, другой уткнулся носом в землю. Мартин легко поднялся и стряхнул на землю двух других, пытавшихся удержать его за ноги. Алина еле оттащила его, вырвав из их хватких пальцев.

– Бежим! – скомандовала она.

Только промчавшись полквартала, они оглянулись назад. Вся четверка по-прежнему лежала вповалку. Алина тащила Мартина, не давая ему даже передохнуть. Адреналин в его крови убывал, все тело мелко дрожало изнутри.

– Ну ты и вывалялся же! – заметила она.

Посмотрев на себя, он обнаружил, что пиджак и рубашка на нем запачканы кровью, хлынувшей из носа первого парня, а сам он весь в грязи и пыли с пешеходной дорожки. Правая кисть сильно болела и стала опухать.

– Кажется, я сломал что-то, – сказал он, поддерживая кисть и сгибая и разгибая пальцы. Острая боль пронзила руку.

– Вам нужно почиститься. Пошли ко мне.

– Наверное, многие сделали бы что угодно, лишь бы получить от вас такое приглашение.

– Извините. Я что-то не поняла.

– Извините, что говорю непонятно.

Ее квартира находилась на четвертом этаже жилого дома по Якорной улице, начинающейся от Нагатинской. Эта узенькая улочка с разбитым асфальтовым покрытием, без сточных канав протянулась вдоль реки. По обеим сторонам улицы стояли в ряд точно такие же жилые дома, и в дождливую погоду между ними блестели лужицы. Рядом с домами росли тополя, пух которых сопровождал ясные майские дни настоящим снегопадом. Сейчас же, в этот спокойный вечер, пух лежал кучками на голой и пыльной земле и на асфальте, подобно последним пятнам ушедшей снежной зимы.

В подъезде бетонные стены и лестницы еще носили следы краски, которой прошлись по ним перед самым заселением. С тех пор их не красили ни разу, о чем говорили многочисленные пятна на стенах.

Мартин с Алиной медленно поднимались по лестнице в темноте: на каждом этаже укреплены осветительные лампы, но они не горели.

В темноте она достала ключ. На ощупь дверь оказалась мягкой – когда Алина включила свет в прихожей, он заметил, что она обита дерматином.

– Вешайте сюда пиджак и галстук.

В стенке прихожей была укреплена вешалка с дюжиной деревянных крючков. На большинстве висели пиджаки и куртки разных фасонов. Она сняла один, освободив место для вещей Мартина.

– Можете надеть эти тапочки.

Тапочки – мужские, связанные из шерсти, оказались ему чуть великоваты. Он никак не мог привыкнуть к русскому обычаю менять обувь на тапочки при входе в квартиру.

– Видно, вы готовы предложить гостям любой размер, – заметил Мартин.

– Эти моего мужа. Они пока еще здесь.

– Как я понял, вашего мужа сейчас нет?

– Да, мы в разводе.

– А-а.

Окинув Мартина критическим взглядом, Алина наконец сказала:

– Не думаю, что смогу отчистить вас. Слишком много работы.

– В следующий раз я постараюсь драться не пачкаясь. Она рассмеялась.

– Могу предложить вам плащ, чтобы добраться до дома.

– Большой? Я ношу плащ только в теплые вечера. Я буду в нем выглядеть как московский флэшер.

– А что это такое – флэшер?

– Нудист, голый – в чем мать родила.

И он сделал движение руками, будто распахнул плащ и показал голое тело и тут же запахнул. Она опять улыбнулась и сказала:

– Вам надо подержать кисть в холодной воде – она опухает. Идите на кухню и подержите ее в воде. А я смою кровь с рубашки, а потом приготовлю чай. Снимайте рубашку.

– Да нет необходимости.

– Очень трудно замывать кровь на рубашке, не снимая ее.

– Я имею в виду, что вам нет необходимости замывать ее.

– Но вы же не хотите привлечь к себе внимание в метро.

– Если я надену сверху плащ, никто ничего не заметит.

– Вы что, стесняетесь меня?

После этих слов он наконец снял рубашку и протянул ей. С рубашкой в руке она скрылась за боковой дверью. Он услышал шум воды. Вскоре она позвала:

– А теперь полечим вашу руку. Идите сюда. Мартин прошел в комнату, оказавшуюся спальней. В ней стояла двуспальная кровать, два стула, повсюду стояли и лежали холсты, натянутые на подрамники. Все они были расписаны, но что там нарисовано – разобрать нельзя из-за слабого вечернего света.

Кухня оказалась крохотной, но достаточной, чтобы вместить раковину для мытья посуды, газовую плиту, небольшой стол, два стула и ничего больше. Холодильника не было. На стенах развешаны маленькие картины, написанные в основном маслом, но некоторые – эмалью по металлу.

– Вот эти очень изящны, – отметил он. Ему хотелось сказать ей что-то теплое и приятное. – Это ваши работы?

– Да, еще студенческие.

Она напустила воды в большую эмалированную кастрюлю и поставила ее на стол.

– Садитесь. Опустите руку в кастрюлю. Холодная вода не даст ей опухнуть.

Она добавила воды в помятый алюминиевый чайник и зажгла плиту кухонной зажигалкой.

– Себе больше навредили, чем им, – недовольно заметила она, разглядывая его руку.

Он не счел ее замечание ни справедливым, ни точным.

– Думаю, что одному из них я сломал нос, – заметил он.

– А его нос сломал вашу руку. Что лучше? Что полезнее – здоровый нос или работоспособная рука? – с этими словами она нежно прикоснулась к его больной руке.

«Ну что ж, эти парни вряд ли мордовороты из КГБ, – подумалось ему. – Да и она, кстати, тоже не оттуда».

– Ну что ж, – сказала она. – Вы наверняка не кагэбэшник.

– Что-что?

– Я боялась, что вы окажетесь агентом КГБ. Но драться вы совсем не умеете.

– Вы уж точно знаете, как развеселить человека. Почему вы подумали, что я могу быть из КГБ?

Она взглянула ему прямо в глаза и ответила:

– Потому что вы специально искали меня, потому что вы спрашивали про Чарльза Хатчинса.

– А вы ответили, что никогда не знали его.

– Я говорила неправду.

Он увидел, что она смотрит на него с напряжением, стремясь уловить его реакцию. Поэтому он постарался сделать вид, что ее признание его особенно не волнует.

– А почему же вы говорили неправду?

– Потому что я думала, что вы из КГБ. Поэтому-то я и дала вам неверный телефон. Мне нужно было время проверить вас. Извините меня. Я так обрадовалась, когда узнала, что в вашем посольстве есть человек по имени Бенджамин Франклин Мартин и что им оказались вы.

– Я догадался, что и вы тоже не можете быть агентом КГБ.

Она даже не рассмеялась, а лишь спросила:

– Ну, а вы – почему вы считали меня агентом?

– Когда Хатчинса в последний раз видели живым, он был с русской женщиной – блондинкой редкой красоты, – он внимательно смотрел ей в глаза, говоря это, – и его убили ножом как раз в ее присутствии.

Они сидели, ничем не выдавая своего волнения. Потом она промолвила:

– Я знаю все – это была я.

– А не знаете, почему его убили?

– Нет, этого я не знаю.

– А вы знаете, кто он такой?

– Американец. Работал в вашем посольстве.

Она по-прежнему неотрывно смотрела Мартину прямо в глаза.

– Он был агентом вашего Центрального разведывательного управления.

– Почему вы так считаете?

– Он мне сам сказал.

Мог ли Хатчинс и впрямь сказать ей такое наперекор всем наставлениям и инструкциям?

– И вы поверили?

– Да.

– Он что, предъявил вам какие-то документы?

– Какие удостоверения личности могут быть у агента Центрального разведуправления, приехавшего в Советский Союз? А, господин Мартин? Визитная карточка шпиона? Рекомендательное письмо от президента США? Нет, разумеется, он мне не предъявлял никаких документов. Не хотите ли показать мне свои?

– А вообще-то у него было какое-либо удостоверение? Как вы узнали, что он из посольства?

Алина рассмеялась как-то по-особенному, почти с презрением, что ему не очень-то понравилось.

– Никакой кагэбэшник не проведет за нос американца, – объяснила она. – Я знала, что он из посольства – он показал мне свою дипломатическую карточку. Он оставил ее там, в кафе, в ту злосчастную ночь. Конечно же, в ней не написано «ЦРУ».

Она выдвинула ящик стола и поискала в нем. «Вот она», – и с этими словами протянула Мартину черную кожаную обложку для документа. Открыв ее, он увидел фотографию Хатча, прямо глядящего на него.

– Зачем же он оставил там карточку?

– Он сказал, что не хочет держать ее при себе. Но, может, ему нужен был предлог для того, чтобы вернуться в кафе после встречи.

Объясняя все это Мартину, она неотрывно смотрела ему в глаза, как бы подтверждая свою правоту, если он вдруг начнет сомневаться.

– А может, он задумал переспать со мной, соблазнив романтикой своей профессии.

– Неужели он так думал?

– Вопрос неуместен, – отрубила Алина.

Она отвела взгляд, а он почувствовал себя неловко, задав такой нетактичный вопрос, а еще больше оттого, что она не стала отвечать на него.

Потянувшись к шкафчику над плитой, она достала чашки, блюдца, чайник и картонную коробку с чаем. Затем положила в чайник две ложечки чая и заварила кипятком.

– Сахара у меня нет, – пояснила она. – Свою норму я выменяла на чай. Но зато есть немного варенья.

Она поставила на стол маленькую вазочку с вареньем и двумя чайными ложками, потом села напротив Мартина, разлила чай по чашкам, добавила воды в большой чайник и снова поставила его на огонь. Подняв чашку с чаем, она провозгласила:

– За ваше здоровье.

Чокнувшись, будто рюмками, они принялись за чаепитие с вкусным вареньем.

– А я ждала-ждала, когда же вы меня найдете, – сказала она за чаем.

– А откуда вы узнали, что я вас ищу?

– Не вы, разумеется, а ваше разведуправление. Так-так. Она все еще продолжает считать, что он из ЦРУ. А что бы он сам думал на ее месте? ЦРУ ее, конечно же, разыскивает. И не только оно.

– Так что же случилось в ту ночь?

– Поздно вечером мы с Чарльзом встретились в метро, на станции «Проспект мира», – начала Алина, и он отметил, что она назвала Хатчинса по имени. – Мы вышли из метро и пошли в кафе, где должны были увидеться с моим братом Юрием.

– А почему вы назначили встречу именно в этом кафе?

– Не знаю. Это Юрий предложил. Не думаю, что он бывал в нем раньше. Может, потому-то и выбрал это место.

Но Юрий там так и не появился.

– Зачем же он хотел встретиться с Чарльзом?

– Потому что он, Юрий то есть, попал в какую-то историю.

– В какую историю?

– Я не знаю, – ответила она и как-то странно посмотрела на него. – А разве Чарльз не рассказывал вам об этом? Или вы не ведете досье?

Мартин лишь глубоко вздохнул.

– Я не работаю в ЦРУ.

Алина уже собралась было отпить глоток чая, но, услышав эти слова, не донесла чашку до рта и недоуменно уставилась на Мартина.

– Но вы ведь работаете в американском посольстве?

– Далеко не все в посольстве работают в ЦРУ. Хотите верьте, хотите нет.

По всей видимости, ей было трудно поверить в это. Она даже поставила свою чашку на стол.

– Ну, а для чего вы оказались здесь?

– Я же говорил: ради интересов культуры.

– Нет, я не о том. Почему вы здесь, зачем искали меня?

– Не считая того факта, что вы самая прекрасная женщина, какую я когда-либо встречал в своей жизни?

– Да, не считая этого факта. Даже если бы я и была ею, вы же этого не знали, пока не пришли на спектакль. Вы что, очутились там лишь из любви к Булгакову?

– Нет, – согласился Мартин. – Я искал вас. Честное слово.

– Спасибо. А зачем вы искали меня?

– Чарльз – мой друг. Расследование обстоятельств его смерти зашло в тупик. Да, я знал, что тогда в кафе с ним рядом находилась прекрасная русская женщина. Я увидел картину, автопортрет женщины, точь-в-точь такой же, что и у Чарльза, и я стал искать эту женщину.

– А откуда вы узнали, что он был с русской женщиной?

– Из доклада КГБ.

Впервые она посмотрела на него с большим сомнением.

– И как же вы умудрились заглянуть в этот доклад?

– Когда кагэбэшники узнали, кто такой Чарльз, они согласились сотрудничать с нами в расследовании. Догадываюсь, что они не смогли справиться своими силами и, возможно, решили посмотреть, не сможем ли мы что-то раскопать. А нам ничего не подвернулось.

– Кому это «нам»? ЦРУ, в котором вы не работаете?

– «Мы» – это американская сторона, в том числе, как я предполагаю, и ЦРУ. Но все же я у них не работаю. Я даже фактически не работаю и на свое правительство – прикреплен к посольству лишь временно. Я действительно специальный помощник атташе по вопросам культуры, – объяснил Мартин и добавил: – Видимо, это означает, что я никогда не смогу переспать с вами, поскольку в моей профессии нет никакой романтики.

Она и бровью не повела, лишь заметила:

– Вы поставили себя и меня в опасное положение.

– А мне казалось, что вы уже в опасности.

– Я – да. Но теперь ситуация стала еще более угрожающей. Одна – я была как все, и за мной никто не следил. Но все смотрят на женщину, появившуюся с иностранцем. Как, собственно, вы и убедились в этом. Вы что, думаете, мне хочется, чтобы все милиционеры в Москве пялили на меня глаза, разнюхивал, чем мы с вами занимаемся?

– А когда были с Чарльзом, вы тоже так думали?

– Разумеется, только так. Но тогда у меня была, по крайней мере, цель.

– Понимаю: вы хотели помочь своему брату встретиться с Чарльзом.

– Да.

– А зачем?

– Потому что он попросил меня. Юрий влип во что-то нехорошее. Очень нехорошее. Я и подумала, что смогу помочь ему.

– Во что же он влип?

– Не знаю.

– Вы не знаете! Почему же тогда ему был нужен именно Хатчинс?

– Юрий попросил меня помочь ему выйти на кого-нибудь из ЦРУ. Он знал, что я знакома с этим американцем – Чарльзом, который купил одну из моих картин. Иногда я видела Чарльза на Арбате. Я знала, что он работает в вашем посольстве. Поэтому я попросила его устроить такую встречу. Но он этого не сделал, сказав, что никто из ЦРУ не придет на встречу, не получив дополнительную информацию от других американцев и не узнав, какова цель встречи, а я сказать ничего не могла, потому что сама ничего не знала. В конце концов он мне признался, что он из ЦРУ.

– А почему вы думали, что Юрий попал в какое-то нехорошее дело?

– Я знаю Юрия. Его тянет на плохие дела.

– Но почему же вы решили помочь ему таким путем? Зачем быть замешанной в чем-то, что могут квалифицировать как измену?

– Я думаю, что это не просто какой-то грязный бизнес. На этот раз случилось что-то другое. Он очень беспокоился. В последнее время я его редко видела, но я хорошо его знаю – знаю, на что он способен. Он явно беспокоился. Мучился и в то же время удержаться от соблазна не мог. Опасения и алчность. «Дело важное, – сказал он мне. – Важное для всего мира, Аля. Не для меня». Он понимал, что, хорошо его знал, я стану сомневаться, что он будет делать что-то для всего мира. Он всегда делал только то, что было важным для него лично. Но он знал также, что я сумею различить, когда он говорит правду, а когда врет. Думаю, он надеялся, что если я не устрою встречу для него лично, то «для всего мира» не откажусь.

– Так-так. Ну и что же нам делать теперь? Можете ли вы найти Юрия?

– Не знаю. Он часто уезжал из Москвы, и надолго. Он вел двойную жизнь.

– Что вы имеете в виду?

– Его жизнь – это легкие деньги, – она произнесла «легкие деньги» с явным осуждением. – Он работал на мафию.

– И что же он делал для нее?

– Не знаю и никогда знать не желала. По горло сыта была, зная, что он связан с мафией.

– Так, начинает кое-что проясняться. Может, Юрия подослали к Чарльзу специально, чтобы подставить его?

– Что значит «подставить его»? Вы говорите как-то не по-русски.

– Я говорю по-русски как американец, который не знает, как говорят русские и как нужно правильно переводить американскую мысль на русский язык. По-американски выражение «подставить его» означает поставить кого-то в такое положение, где его ждут неприятности.

– Кто же мог подослать Юрия к Чарльзу с таким заданием?

– Например, КГБ.

– КГБ не поручил бы Юрию такое. Они бы сами могли его укокошить.

Она говорила это так, будто разъясняла что-то малому ребенку. Он понял, что если ее убеждать в существовании какого-то заговора с целью убить Чарльза, то она воспримет это так, будто сама непреднамеренно принимала в нем участие. Вот этому-то она всячески и противилась. Но он понял и другое: что его беседы с Бирманом наложили на его мышление определенный отпечаток: самым первым его предположением было – КГБ замыслил убить шефа ЦРУ в Москве. А так ли это на самом деле? Может, это всего лишь его импульсивная реакция на доводы Бирмана?

– Ну, а для чего же тогда?

– Юрия не подсылали. Юрий сам решил так. Я знаю его. Он в этом деле ни на кого не работал, а встречу задумал сам. Он был слишком жаден, чтобы работать еще на кого-то, – ему одному всего было мало. Нет, Юрия не подсылали. Подослали других, чтобы убить Юрия.

– Зачем? С какой целью?

– С целью не дать ему продать то, что он знал.

– Продать?

– Юрий никогда не отдавал даром то, что имело маломальскую ценность. И если он задумал эту встречу, то у него на руках непременно должно было быть что-то ценное.

– А что же он хотел продать?

– Я же сказала, что не знаю. Юрий никогда не говорил мне, что у него имелось и что он думал загнать. Я не понимала «ценности» того, что он делал, и это-то больше всего ему не нравилось. У нас были разные взгляды на «ценности».

– Он, похоже, обаятельный мужчина.

– Был когда-то. Он становился таким, когда у него появлялась возможность заполучить что-то такое, что ему хотелось.

– Чего же ему хотелось?

– Хотелось стать богатым, хотелось уехать из Советского Союза, потому что у нас богатым не станешь – с чего разбогатеть! ЦРУ могло помочь ему и уехать, и разбогатеть, если у него будет что-то такое, в чем оно сильно заинтересовано.

– Ну а есть ли кто-нибудь еще, кто может знать, что именно он собирался продать ЦРУ?

– Я никого не знаю.

– А кто может знать, куда он подевался? Помолчав и подумав, она с неохотой произнесла:

– Может быть, Дмитрий?

– Кто этот Дмитрий?

– Они с Юрой друзья. Друзья всю жизнь. И в армию вместе служить пошли. Но вернулись каждый сам по себе… Дмитрий потерял на войне ноги. Юрий продолжал по-прежнему бывать у него. Дмитрий – единственный, от кого Юрию ничего не было нужно. Или, может, он искал у Дмитрия чего-то совсем другого. Дмитрий любил Юрия.

– Знаете, как разыскать Дмитрия?

– Знаю, но не знаю, захочу ли?

– Почему же нет?

– Дмитрий может и не знать ничего, – ответила она. – Или же убийцы Чарльза могут не догадываться, что Дмитрий в курсе. Я не знаю даже, известно ли им, кто я такая. Но если им станет это известно и если они пронюхают что я разговаривала с Дмитрием, они могут решить убрать его. Я предпочитаю оставаться в стороне и не желаю, чтобы из-за меня страдали другие.

– 33 —

Четверг, 1 июня 1989 года,

7 часов утра,

Посольство Соединенных Штатов

Мартин разыскал Ролли Таглиа в кафетерии, когда тот за утренней чашкой кофе просматривал несекретные телеграммы из Вашингтона. Он пододвинул Мартину пачку телеграмм и сказал:

– Нет ничего лучше хорошего чтения перед работой. Вашингтон не знает, что делать со Съездом народных депутатов. Стоит ли нам сообщать о его работе в секретной информации? А что у вас с рукой?

Кисть правой руки Мартина была упакована в гипс от кончиков пальцев до запястья.

– Сломана кость где-то здесь, – ответил он и показал на середину ладони.

– Должно быть, произошла интересная история! У вас есть свободная минутка рассказать, что случилось?

– Да самый банальный случай – поскользнулся и шлепнулся в ванне.

Мартин взял телеграммы и, сделав вид, будто просматривает их, сказал вполголоса:

– Ролли, я нашел ее.

– Ее?

– Да, ее.

– Хотите пройти ко мне переговорить?

– Конечно. Почему бы нет?

– Давайте пригласим и его превосходительство. И Бирмана.

– А Бирмана-то зачем?

– Ну, он же резидент.

– Он кретин.

– Как раз это-то качество полностью совместимо с его должностью.

– Но Хатч-то не был кретином.

– Точно, но логики здесь нет. Я приведу все же и Бирмана.

Они забрались в «пузырь», закрыли за собой дверь и включили шумовые устройства.

– Что случилось у вас с кулаком? – спросил посол.

– Он упал в ванне, – объяснил Ролли.

– Я сломал его о чей-то нос.

– Но вы же не кулачный боец, каким были когда-то.

– Да я им и не был никогда.

– Вы намерены рассказать нам о том, как повредили руку? – задал вопрос Бирман.

– Я еще не решился.

– А это как-то связано с «ней»? – поинтересовался Ролли.

– Да. Связано.

– Я с нетерпением жду рассказа, – потребовал Бирман.

– Думаю, что «ее» – это то самое дело? – заинтересовался посол.

– Если вы подразумеваете под словом «ее» женщину, которая была с Хатчинсом, то я отвечу – да.

Бирман перегнулся через стол.

– Женщину, которая была с Хатчинсом? Когда его убивали?

– Да.

– Вы хотите сказать, что разыскали ее, когда ЦРУ вместе с КГБ не смогли это сделать?

– Я нашел ее.

– Кто же она?

– Русская. Художница, актриса. Прекрасная блондинка, как и писалось в докладе.

– Как ее зовут? – спросил посол.

Мартин почувствовал, что ему вовсе не хочется называть ее имя, и воздел глаза к прозрачному пластиковому потолку «пузыря».

– Без толку смотреть вверх, – заметил посол. – КГБ прячет свои микрофоны в более укромных местах. В любом случае более вероятно, что они засунули их в пол или в стены. И если они сумели это сделать, то довольно скоро узнают и ее имя.

– Ее зовут Алина Образ, – сказал Мартин.

– Это ее сценический псевдоним? – спросил Ролли.

– Нет… не думаю. Правда, я не заглядывал в ее паспорт.

Собственно говоря, мысль о псевдониме до настоящего момента как-то не приходила ему на ум. И в самом деле: «образ» по-русски еще значит и «имидж», «сценическое воплощение», «отображение».

– Художница, актриса, агент КГБ, – подытожил Бирман. – Неплохая коллекция. Что заставляет вас считать, что все эти ипостаси объединены в ее лице?

– Она мне так сказала.

Он подумал, что рассказал уже достаточно, чтобы убедить всех. Кроме Бирмана.

– Ищейке КГБ должно быть все известно, даже более того, а мы не знаем и наполовину, где правда, а где ложь, – заметил Бирман.

– И у нее оказалось еще вот это, – добавил Мартин и протянул послу дипломатическую карточку Хатчинса. Посол взглянул на карточку, передал ее Таглиа, а тот – Бирману.

– Кагэбэшную ищейку могли снабдить и этим документом, – проворчал Бирман, но, похоже, не убедил даже самого себя.

– Ну, а что же все-таки связывало Хатча с ней? – задал вопрос посол.

– Помимо очевидного? – уточнил Таглиа.

– Что значит «очевидное»? – захотел еще более уточнить Бирман.

– Бирман, разве вам не говорили в школе ЦРУ насчет крутых парней и наивных «телок»?

– Не думаю, чтобы он занимался «очевидным», – высказал свое мнение Мартин. – Ну, а насчет того, что помимо «очевидного», я просто не знаю.

– Вы сказали, что она не говорила о цели встречи?

– Не совсем так. Я сказал, что она не знала о цели. Мне кажется, что она что-то не так поняла, а Хатчинс и споткнулся на этом. Не очень-то обнадеживает, не так ли?

– Что же такое пытался ему продать Юрий? – спросил Бирман.

– Понятия не имею, – ответил Мартин. – И она тоже. Л вы? Нет ли чего-нибудь такого в досье вашей «фирмы», чем вы не прочь поделиться с нами?

– Нет.

– Нет ничего? Или вы не хотите?

– Вы же знаете, что я не могу рассказывать про операции управления.

– Итак, как нам известно, – подвел итог Таглиа, – у нее есть брат, добывающий «легкие деньги», который предположительно наметил встретиться с ней в кафе, но не пришел и с тех пор нигде не появлялся. Что же, по ее мнению, случилось с ним?

– Она говорит, что ничего не знает. Похоже, что она не слишком хочет распространяться о нем.

Мартин решил не упоминать о Дмитрии до поры до времени, пока его не спросят об этом прямо, но никто не спросил.

– Я ее ничуть не осуждаю, – сказал Ролли. – Меня удивляет другое – как она решилась все же рассказать вам об этом? Если бы я разговаривал с кагэбэшником, я бы поостерегся откровенничать с ним.

– Если бы не были сами из КГБ, – заметил Бирман.

– А вы как считаете? – спросил Ролли Мартина. – Она агент КГБ?

– Сперва я так и считал. Только потому, что она говорила, будто не знает ни одного американца, хотя ее близкий друг-приятель и сказал мне, что она продала одну из своих картин неизвестному ему американцу.

– А потом вы изменили свое мнение? – спросил Бирман.

Хотя Мартин и знал, что Бирман рассмеется, но все равно сказал:

– Да.

И Бирман тут же рассмеялся.

– Ну, а почему же вы изменили свое мнение? – серьезно спросил Ролли.

Мартин пожал плечами:

– Во-первых, потому что она увела меня от этой шайки пьяных.

– Это не довод, – тут же выскочил Бирман, и Мартин понял, что других весомых доказательств у него нет.

– Это когда вам намяли бока? – участливо спросил посол.

– Вам бы следовало поинтересоваться, как они выглядят сегодня, – заметил Таглиа.

– Ну что же, как я уже сказал, об один из их носов я умудрился сломать себе руку.

– Они тоже не агенты КГБ? – поинтересовался Ролли.

– Если бы были ими, то не описались бы, – заметил посол. – Сужу по сломанной косточке у нашего молодца, и никаких тебе синяков-шишек.

– Нет, они не агенты КГБ, – пояснил Мартин. – Они всего лишь простые советские работяги, «выросшие на верность народу» и стремящиеся выместить свою злость на иностранцах. Доказательств, что она не связана с КГБ, у меня нет, но в эту связь не верю.

– Ладно, ребята, что нам делать с ней? – спросил посол.

– Предоставим это дело профессионалам, а они уж знают, как обращаться с ней, – предложил Бирман. – Мартин, я не могу одобрить вашу самодеятельность, но оснований думать, что это нам как-то повредит, нет. Теперь настало время подвести ее к профессионалам.

– Как я догадываюсь, к вам? – спросил Мартин.

– Или к кому-то еще. Это уж как мы сочтем нужным. Я еще не принял решения на этот счет. Надо посоветоваться с Лэнгли.

– А как вы полагаете, что конкретно будет делать этот человек, занимаясь с ней? А, Бирман?

– Выяснять два вопроса. Первый – какой фактической информацией она располагает относительно гибели Хатчинса. Второй – разрабатывать ее в качестве возможного источника дальнейшей информации.

– Да что вы! Какой же информацией она может обладать? Я воспринимаю все это так, что вы не верите ни одному ее слову, сказанному мне, не верите, что она всего лишь согласилась свести Юрия с Хатчинсом. И что вы ожидаете получить при «дальнейшей разработке» от женщины, которая не знает ничего, кроме того, что уже сказала?

– Не будьте наивным, Мартин, – настаивал Бирман. – Мы живем в реальном мире. Может, она и сказала нам правду, всю правду и ничего, кроме правды, а может, и не сказала. Но мы не должны принимать ее слова за чистую монету, хотя бы по одной причине: потребуется немало доказательств, чтобы убедить меня в том, будто Хатчинс в самом деле сказал неизвестному местному лицу женского пола, что он работает в Центральном разведывательном управлении. А насчет того, что мы сможем получить из ее дальнейшей разработки, я пока не знаю. Но кое-какие соображения на этот счет есть. Вот, к примеру, одно: мы возобновим контакты с КГБ и ошарашим их новой добытой нами информацией, а потом посмотрим, как этот детонатор сработает. А вот еще лучший вариант: мы заставим ее пойти в КГБ, но не говорить там, что она уже работает на нас. Тем самым мы попытаемся заглянуть в механизм расследования КГБ этого дела, не подвергая опасности наши собственные источники информации.

Тут уже Мартин не выдержал и заметил:

– Но подвергая опасности ее жизнь. Поскольку она не наш «источник», то, стало быть, на нее это не распространяется.

– Нельзя приготовить яичницу, не разбив ни одного яйца, – парировал Бирман.

– Но мы же говорим не о яйцах, Бирман. Мы говорим о женщине.

Бирман повернулся к послу и посмотрел на него взглядом, говорящим и без всяких слов: «Ну вот, видите?»

– У нас есть профессионалы в этом деле, – сказал он. – Которых всякие там эмоции не волнуют.

– А под «профессионалами» понимаются люди, которые, ничуть не задумываясь, поставят на карту даже жизнь женщины? – подковырнул Мартин.

– Под профессионалом, – начал разъяснять Бирман, – понимается человек, которого учили улаживать подобные ситуации и который сделает это к наилучшей выгоде Соединенных Штатов.

– Вы что, намекаете, что у меня не хватает патриотизма?

– Полегче, Бен, – вмешался посол. – Мы знаем, что вы патриот. Если бы возникли какие-то сомнения на этот счет, то вас не послали бы сюда.

– Я всего лишь хотел отметить, – оправдывался Бирман, – что у вас нет специальной подготовки, нет профессионального умения оценить ситуацию.

– Я уже оценил ее, – ответил Мартин. – И не воспринимаю никаких поправок, которые не содержат ничего стоящего. Речь идет о жизни этой женщины.

– Дело не в том, «воспринимаете» вы поправки или нет, Мартин, – начал было Бирман, но посол оборвал его, заявив:

– Не будет никаких «поправок», угрожающих ее жизни, Бен.

– С такой постановкой вопроса я целиком и полностью согласен, – ответил Мартин. – Вы ее найдете сами, без моей помощи? Как вы думаете, Бирман? – спросил Мартин.

– Что? Вы намерены вмешиваться в официальное расследование обстоятельств смерти американского дипломата? Господин посол, – выпалил Бирман в гневе, – я рекомендую вам выпроводить этого человека обратно домой, в Штаты.

– Ой… Мать твою так-перетак, Бирман! – не выдержал Ролли Таглиа. – Не заходите слишком далеко. Я могу понять, почему расстроился Бен, когда вы тут говорили о каких-то связях этой женщины с КГБ. Согласитесь с очевидным и вы.

– Я вовсе не предлагал увязывать ее с КГБ, – оправдывался Бирман. – Конечно, мы хотим оградить се и не дать в обиду. Но в то же время мы должны выжать из нее все, что она знает.

– А почему бы нам не приложить к ее телу электропровода и не посмотреть, что они вытряхнут из нее? – подковырнул Мартин. – Есть ли у нас право по-прежнему применять «доброе старое лечение» электрошоком? А, Бирман?

– Остыньте, Бен, – произнес посол. – Мы должны разработать разумный план, наметить, что делать. Ну, а на данный момент как вы оцениваете все это? Вы единственный, кто знает ее лично. Она не взбрыкнет, если мы подошлем к ней кого-то еще?

– Риск в этом, конечно, есть, – подумав, ответил Мартин. – Если она боится КГБ, то во сто крат больше ей следует опасаться ЦРУ.

Приводя этот основополагающий довод, он игнорировал тот факт, что Алина была явно озабочена, когда узнала, что он не работает в ЦРУ. Он верил, что говорит сущую правду, даже если она так и не считала.

– Бирман, ваше мнение, – спросил посол.

– Нужно подключить профессионала, – настаивал Бирман. – Мартин, конечно, полезен (несчастный лгун, подумал Мартин), но этот источник слишком важен, чтобы оставлять его на попечении человека, который не состоит в штате нашей «фирмы».

– Ролли, ваше слово.

– Выход я вижу в том, чтобы разыскать Юрия, – начал Таглиа. – Источник (он произнес это слово более вежливым тоном, в отличие от Бирмана, в устах которого оно звучало грубо и презрительно) имеет сейчас основания доверять Мартину, каким бы бесхитростным он ни казался некоторым впечатлительным сотрудникам, вроде нас всех. Я знаю и люблю Мартина. На переправе коней не меняют, прибегая к языку лошадиных метафор, сравнимых с метафорами Бирмана. Я за то, чтобы Мартин и дальше занимался этой женщиной.

Посол повернулся к Бирману:

– Ну, а что скажет управление?..

Бирман видел, в какую сторону подул ветер, и поэтому в первую очередь заявил:

– Если мы решили оставить Мартина, то должны установить за его действиями оперативный контроль.

– Да-да, разумеется, установим, – согласился посол. – Самый что ни на есть строгий.

Затем Бирман обернулся к Мартину с таким видом – ну, прямо само дружелюбие.

– Вам нужно будет спрашивать разрешения на каждую встречу с источником у меня, – сказал он. – Перед каждой встречей буду проводить инструктаж, а после встречи – заслушивать отчет.

– Вот это как раз и не даст мне соскочить с рельсов, – промолвил Мартин. – Мне не хотелось бы тронуться умом.

– Ну что ж, тогда вопрос решен, – подвел итог посол.

– 34 —

Четверг, 1 июня 1989 года,

6 часов 30 минут вечера,

Станция метро «Коломенская»

Не доезжая двух остановок до «Коломенской», Мартин вышел из метро и позвонил Алине домой из телефонной будки. Она ответила: «Это я». Как они условились заранее, фраза будет означать, что все кругом спокойно. Он сразу узнал ее голос. Ничего не отвечая и ни слова не говоря, он повесил трубку и спустился в метро. Доехав до Варшавского шоссе, зашел в кулинарию и купил пончик без сахара и стакан чаю. Забинтованная рука причиняла ему неудобства: он знал, что она привлекает внимание и может стать слишком памятной приметой. Он расположился за одним из деревянных столов, доходящих ему до груди, и стал наблюдать через окно за улицей, медленно попивая чай, пока из метро не показалась Алина.

Она надела джинсовые брюки и легкую куртку, в руке несла корзинку. Мартин пошел вслед за ней на трамвайную остановку и стал поджидать трамвай, стоя в стороне от нее. В трамвае они стояли в разных концах вагона. Вышли на остановке «Красный Маяк» и пошли пешком – каждый сам по себе. Только пройдя несколько кварталов и убедившись, что за ними никто не следит, он поравнялся с ней.

Такие предосторожности он согласовал с Бирманом при инструктаже – тот не сделал ни единого замечания, что весьма польстило Мартину. Тем не менее, проверяясь, нет ли за ним «хвоста», Мартин имел в виду не только «топтунов» КГБ, но и агентов, которых мог подослать Бирман.

Окраины Москвы застроены высокими жилыми дома ми, и хотя качество строительства таково, что жильцы в холодную зиму обнаруживают лед в своих комнатах, зато летом с балконов открывается великолепный вид на лес. Городские кварталы кончались у кольцевой автомобильной дороги, за ней начинались леса, тянущиеся до самого горизонта.

Мартин и Алина обошли вокруг одного такого дома башенного типа, будто намереваясь войти в него, но во дворе они миновали школу и, выйдя вновь на улицу, направились за кольцевую дорогу.

Вечер только начинался.

– Что у вас в корзинке? – поинтересовался Мартин. Корзинка была старая, потрепанная – сразу видно, что знавала она и лучшие времена. Алина ответила ему вопросом:

– Вы уже ужинали?

– Нет. Съел всего один пончик.

– Надеюсь, не переели. А у меня во рту крошки не было, поэтому я кое-что прихватила.

Он несколько смутился, так как не сообразил взять с собой тоже хоть немного еды.

– Вы любите курятину? – спросила она. – Грандиозный пикник не обещаю, но с голоду не умрем. Здесь еще хлеб и немного вина.

– О, зададим целый пир! Дайте, я понесу корзинку.

– Может, лучше поберечь руку?

– Я понесу ее в другой руке.

Передав ему корзинку, она взяла его перевязанную руку и осмотрела.

– Болит?

– Несильно.

– Молодец.

Она похвалила его русским эпитетом, происходящим от старого слова, обозначавшего молодого героя. Теперь же оно применяется, когда надо кого-то похвалить за хороший поступок. В ее же устах эта похвала носила также оттенок легкой иронии – будто она хвалит малого ребенка.

Кивком головы Алина пригласила Мартина пересечь кольцевую дорогу, и они углубились в лес, который, к его удивлению, оказался довольно редким. Его пересекали утоптанные, часто пересекающиеся тропинки, образовавшие своеобразный лабиринт. Но вскоре она свернула с дорожки, и они пошли нехоженым лесным путем. Большинство пород деревьев Мартин знал с детства: береза, ольха, широколиственный клен, иногда попадалась лиственница – старая добрая знакомая еще с Висконсина.

Вскоре он потерял ориентировку, но чувствовал себя как дома. Алина же и вовсе ничуть не терялась и уверенно шла по лесу. Он целиком положился на нее и не боялся заблудиться, хотя никто и не встречался им на пути.

Они остановились на покатом склоне. Она взяла из корзины цветную пластиковую подстилку и разложила ее на траве, затем принялась вытаскивать из корзинки и раскладывать тарелочки, коробку с нарезанными кусками курицы, булочку, пару крутых яиц, два куска пирога, бутылку грузинского сухого вина и стаканы.

– Вот это действительно стоящая штука, – сказал он, а она жестом пригласила его присесть.

– Это вы о чем?

– Это же настоящий пикник, а не деловые переговоры.

– Солнечный вечер, всякая еда – чем плохо? Мартин рассмеялся и продекламировал слова из популярного русского романса:

– Только раз бывает в жизни встреча…

Она запела, непринужденно и чисто, а он после первых слов стал ей подпевать:

«Только раз бывает в жизни встреча,

Только раз судьбою рвется нить,

Только раз в холодный, хмурый вечер

Мне так хочется любить…»

На последних словах голоса их сбились с мотива, и они замолкли в смущении, не глядя друг на друга.

Разломив булочку, она протянула половинку Мартину, а он откупорил бутылку и разлил вино по стаканам.

– Вы слышали, как Сахаров сегодня выступал на съезде? – спросил он, подавая ей стакан.

Его голос звенел в лесной тиши.

– Конечно, слышала.

– Что вы думаете о нем?

– Сахаров – смелый человек, он режет правду-матку о таких вещах, о которых на самом верху и слышать не хотят… Об Афганистане и о других событиях. Мы же знаем о его смелости уже не один год. Но меня больше удивило выступление его политического противника – депутата, который считает себя оппонентом Сахарова. Он вышел на трибуну, чтобы осудить Сахарова, но оказалось, что самые серьезные его обвинения были адресованы не Сахарову. Он заявил, что старшее поколение не оставило молодежи идеалов, по которым стоит строить жизнь. Л вы-то слушали его выступление?

– Да, слушал.

– Он сказал также, что выступает за державу, Родину и коммунизм, и отметил, что из присутствующих на съезде депутатов более восьмидесяти процентов коммунисты, но он оказался первым, кто произнес слово «коммунизм». Даже Горбачев не произнес его.

– Его призыв прозвучал как глас вопиющего в пустыне.

Она согласно кивнула головой.

Мартин взял сваренное вкрутую яйцо и стал облупливать его, придерживая пальцами правой забинтованной руки. Краем глаза видел, что Алина внимательно наблюдает за его тяжелым сражением со скорлупой. Она прикусила губу и помалкивала. Наконец он протянул ей облупленное яичко. Она с серьезным видом поблагодарила, но все же улыбнулась, как бы поощрив его за труды.

– Приятного аппетита, – сказал Мартин. – Я говорил с ЦРУ насчет вас.

– А кто представлял ЦРУ?

– Я не могу его назвать.

– Но в таком случае почему же вы говорили им обо мне, а мне о нем сказать не можете?

– Не знаю. Таково одно из их дурацких правил. Это цена, которую я должен заплатить, чтобы меня не вывели из игры. Он… они… один из них хочет встретиться с вами, это своего рода проверка того, как я с вами работаю.

– А почему же тогда он не пришел?

– Он боится встречаться с вами, хотя ему и очень хочется. Он боится, как бы вы не догадались, кто он такой. Он хочет увидеться с вами, но чтобы вы даже не заподозрили, откуда он. Для него это целая проблема.

– Понимаю. Может, ему надеть маску? Как надевают грабители у вас в стране? Я как-то в кино такое видела. Там бандит натянул на голову женские колготки.

– Колготки на этом олухе лишь украсят его. Представляю его с чулками, развевающимися, словно ослиные уши!

Она не знала, смеяться ли ей или нет, и лишь когда засмеялся он, прыснула и она.

– Ну ладно, а если он не придет на встречу, – спросила она, – что я должна делать?

– Расскажите мне все, что знаете.

– Я уже рассказала.

– Я должен расспросить о подробностях.

– Хорошо, спрашивайте.

Бирман вручил ему портативный магнитофон – не тот, который укрепляется на теле под одеждой, а обыкновенный диктофон. Сперва она говорила в микрофон как-то робко, смущаясь, что вообще-то необычно для актрисы. Когда же он воспроизвел запись, она не удержалась от смеха:

– Ну и голос!

– Это дешевенький магнитофончик. Голос-то ваш великолепен.

Алина повторила свой рассказ и ответила на вопросы. Мартин все записал на пленку.

– Я выдержала экзамен? – поинтересовалась она, когда Мартин выключил магнитофон.

– На «отлично», – ответил он, хотя и не мог предвидеть, как все это воспримет Бирман. Какую отметку поставит он?

– Ну, а что теперь?

– Они хотят знать, что пытался продать Юрий.

– Я ж сказала, что не знаю.

– Думаю, это значит, что мы должны найти его. Разве вы не хотите этого?

– Я, конечно, хочу знать, что с ним случилось, – ответила Алина.

– Что ж вы его раньше не искали?

– Я уже говорила вам – я не хочу, чтобы кто-то подвергался из-за меня опасности. Если честно, я не хотела и себя подвергать еще большей опасности. Я хотела забиться в нору, чтобы никто не нашел меня, – сказала она и, пригубив вина, добавила: – С той памятной ночи мне даже начали сниться сны…

– Не хотите рассказать о них?

– Нет. Не только рассказывать, думать о них не хочу.

– Ладно.

Он отпил глоток вина и принялся за хлеб. Ему показалось, что она смотрит на него как на избавителя – по крайней мере, сначала смотрела так. От этого ему стало не по себе.

– Вы говорили, что Юрия можно найти через Дмитрия.

– Да. Я не знаю, кто еще может помочь.

– У вас в семье есть еще кто-нибудь?

– Никого. Папа умер, когда я была еще девочкой, а мама – год назад.

– А муж?

– Мы не виделись два года. Да и потом – Юрий плохо относился к нему, а он – к Юрию.

– А Дмитрий? Как разыскать его?

– Телефона у него нет, но я знаю адрес. Я боялась навещать его, не знала, может, кто следит за мной. Ну и… еще есть другие причины.

– Что за причины?

– В общем-то горькая история.

Мартин подождал, не расскажет ли она дальше, но она молчала. Тогда он спросил:

– А не навестить ли нам его?

– Думаю, теперь это единственный выход.

– Когда же?

– Не знаю.

– Чем скорее, тем лучше.

– Да-да, конечно. Хорошо, пойдем завтра же. Произнесла Алина это отнюдь не радостным голосом.

Она сидела, обхватив ноги руками и положив подбородок на ладони поверх колен. Пришла она на эту встречу, собрав волосы в пучок, а теперь распустила их, и они лежали на ее плечах и спине. Ему захотелось потрогать их, но он не осмелился. Он лег на спину на хрустящую пластиковую подстилку и следил за медленно угасавшим на верхушках деревьев светом.

Когда они выбрались из леса, уже почти совсем стемнело, но на другой стороне кольцевой дороги, ближе к городу, небо все еще светилось. Пройдя немного вместе, они разошлись к разным остановкам. Мартин считал, что шпионы не должны оглядываться, но сам, пройдя несколько шагов, не утерпел и оглянулся. Ее светлые волосы хорошо были видны в наступившей темноте. Она шла, не оглядываясь, но затем оглянулась, он помахал ей рукой, и она тоже махнула ему на прощание.

– 35 —

Пятница, 2 июня 1989 года,

8 часов утра,

Посольство Соединенных Штатов

Дважды прослушав магнитофонную запись, Бирман сказал:

– По крайней мере, она хоть последовательна. Но все же есть кое-какие обстоятельства, которые мы хотели бы снова перепроверить.

– Я мог бы опять встретиться с ней сегодня же вечером.

– Следующая встреча состоится не раньше, пожалуй, чем через неделю, а то и две. По-моему, она и так слишком долго крутилась с иностранцем па глазах у многих людей. Может, кто-нибудь уже засек ее. Нет, Мартин. Я скажу, когда можно встретиться с ней, если в этом вообще возникнет необходимость. Нам нужно досконально изучить ее рассказ, прежде чем решить, что делать дальше.

– А я думал, что мы уже решили.

– Раз и навсегда решенного быть не может, Мартин.

Мартин подумал про себя, что раз уж игра складывается таким образом, то хорошо, что он не включил магнитофон, когда Алина рассказывала про Дмитрия.

А если бы включил, то Бирман и того использовал бы так, как ему хотелось, в своих собственных целях. Ну, а что касается Мартина, то он приказов от «фирмы» не получает и намерен выяснить лишь, почему же так произошло с Хатчинсом, и разузнать это как можно скорее. О его визите к Дмитрию Бирман ничего не узнает, да и вреда ему это не нанесет.

Кроме того, ему очень хотелось вновь увидеть Алину.

– 36 —

Пятница, 2 июня 1989 года,

8 часов вечера,

Новорязанская улица

Лифт в доме, в котором жил Дмитрий, не работал «опять», как сказала Алина, когда они поднимались по лестнице на девятый этаж. Лестница вилась вокруг квадратной шахты лифта, в которой безжизненно повисли, подобно лианам в джунглях, лифтовые кабели, освещенные тусклыми лампочками на лестничных площадках, да и то не все горели. Мартин и Алина останавливались через каждую пару этажей, чтобы перенести дух.

– Мне надо было прихватить еды, – сказала Алина. – Я забыла про лифт.

– Хотите вернуться вниз? – спросил Мартин.

– Нет. Хочу поскорее подняться.

– Чем вам не нравится Дмитрий?

Ему показалось, что она не просто хочет оградить Дмитрия от возможных осложнений, связанных с ее визитом. Она явно не стремилась навестить его.

– Это старая история и довольно запутанная, – ответила она. – Я все же люблю его. Но говорить об этом мне не хочется.

Наконец они дошли до последнего этажа и встали на площадке, чтобы отдышаться. Алина подошла к двери, но не решалась сразу постучать.

После нескольких ударов за дверью послышался звук, будто там что-то передвигали.

– Кто там? – раздался мужской голос.

– Дима, это я – Аля.

– Аля?

Послышался другой звук – отворяемых запоров. Дверь распахнулась.

– Аля, входи!

Увидев Мартина, Дмитрий отъехал немного назад. Мартин тоже сделал шаг назад.

Дмитрий открыл дверь, запоры которой находились на уровне его плеча, да и голова его едва доставала до груди Мартина. Сперва Мартин подумал было, что перед ним карлик, но быстро понял, что это не так.

У Дмитрия не было ног.

Он взгромоздился на маленькую квадратную деревянную тележку с подшипниками вместо колес.

Алина предупреждала Мартина, упомянув, что он потерял ноги на войне. Он ожидал, что увидит человека в инвалидной коляске или на протезах, но ни в коем случае не калеку па самодельной тележке.

Калека приоткрыл дверь, а сам отъехал назад, оттолкнувшись костяшками пальцев от пола. Из-под челки черных волос, космами спускавшихся до плеч, сверкали темные глаза, черная борода свисала на грудь. Он неотступно следил за Мартином.

– Дима, это друг. Бенджамин Мартин. Он американец.

– Американец?

Когда Дмитрий наконец понял, кто перед ним, он рассмеялся. Смеялся он густым басом солиста из русского церковного хора.

– Никогда в жизни не встречал американца. Я уж было подумал, что это опять кагэбэшники. Входите.

Мартин и Аля, оба, замерли на месте как вкопанные.

– «Опять кагэбэшники»? Что ты имеешь в виду?

– Они тут кругом вертелись целыми неделями. Это все из-за моего письма. Входите, что вы там встали!

Мощный толчок костяшками пальцев – и он покатился по полу на грохочущей тележке.

– О каком письме ты говоришь? – спросила Алина. Они прошли за Дмитрием мимо открытой двери тесной кухни, некогда окрашенной белой краской, а теперь ставшей серой – хотя, может быть, такой она показалась из-за тусклого вечернего света, еле пробивавшегося сквозь немытое окно.

В комнате, куда они вошли, стояли кушетка, низенький обеденный стол – не выше журнального столика – и такой же невысокий мольберт с незаконченным женским портретом, написанным маслом. Мольберт передвигался на колесиках, Дмитрий повернул его холстом к стене.

– А вы ничего не знаете о моем письме? Благодаря ему я обзавелся кучей компаньонов, не отходящих от меня по двадцать четыре часа в сутки. Даже когда я сижу в уборной, кагэбэшники крутятся кругом и заглядывают мне в задницу.

– Что за письмо, Дима? – переспросила Алина в нетерпении.

– Я написал письмо, требуя прав для лиц с физическими недостатками. Его подписали семеро таких же, вроде меня. Оно было опубликовано в «Известиях». Не приходилось читать? С тех пор меня не покидают компаньоны.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – он показал на кушетку. – Может, чайку?

– Дай я приготовлю, – предложила Алина.

– Думаешь, я не способен заварить чай у себя дома? Садись.

Одним сильным толчком он подъехал к двери, ухватился рукой за косяк, выехал в прихожую и быстро покатил вперед, отталкиваясь от пола. Подшипники прогрохотали по деревянному полу, их звук стал глуше, как только Дмитрий въехал на линолеум кухни. Мартину захотелось заглянуть туда и посмотреть, как Дмитрий дотягивается до кухонных шкафов и раковины, но не решился так явно проявить свое любопытство. Послышался голос Дмитрия:

– А мне не так уж плохо! Поскольку у меня нет ни работы, ни семьи, у них нет и никакой зацепки и, чтобы надавить на меня. Другим приходится хуже! КГБ может дотянуться до их родных: нажать, к примеру, на их начальство и поинтересоваться, а почему это у них работают люди, у которых родственнички неверно понимают материнскую заботу Родины и требуют себе всякие там инвалидные коляски или права без очереди садиться в автобус.

Дмитрий вернулся в комнату.

– Не пройдет и минуты, и вода закипит. Ну так, значит, вы американец? – спросил он и протянул Мартину руку. Но вдруг, увидев забинтованную правую ладонь Мартина, слабо улыбнулся:

– А-а, коллега-инвалид. Извините, – и протянул левую руку.

Рука у него была как камень. На костяшках пальцев набились твердые мозоли, пожатие оказалось мощным.

– Извините за негостеприимство. Вы застали меня врасплох. По одежде не скажешь, что вы американец.

Мартин надел потертый костюм и ботинки советского производства, купленные два года назад, вскоре по приезде в Москву. Он думал, что если в нем не смогут распознать с первого взгляда иностранца, ему будет легче общаться с людьми и изучать вопросы культуры. Но потом оказалось, что и с первого взгляда в нем сразу видели иностранца, да еще к тому же подозрительного, маскирующегося под своего, советского. На этот раз Мартин надеялся, что все же не вызовет подозрения.

– Наоборот, вы извините нас, что не предупредили вас о своем приходе, – сказал Мартин.

Дмитрий лишь пожал плечами – от этого движения, казалось, передернулось все его тело.

– Когда-нибудь и мне поставят телефон, – сказал он и выпустил ладонь Мартина. – Как это вас угораздило? – поинтересовался он, глядя на его перевязанную руку.

– Поскользнулся в ванной.

– Почему же КГБ не дает тебе покоя с этим злосчастным письмом? – спросила Алина.

– Почему? Спроси их: почему! Как в сталинские времена. Сейчас я сочиняю письмо товарищу Горбачеву, в нем и спрошу: почему. Посмотрим, сработает ли оно и отлипнут ли они.

На кухне засвистел чайник, и Дмитрии умчался из комнаты со скоростью метеора. Вскоре он позвал:

– Ну ладно, Аля, сдаюсь. Разрешаю прийти и помочь мне.

Она вышла и вернулась с типичным советским чайным набором – подносом, чашками и блюдцами из разных сервизов, чайником и маленькими розетками для варенья. Следом за ней появился и Дмитрий. Он лихо подкатил к низенькому столу, быстро расставил чашки и налил чаю.

– Из кого-то я сделаю хорошую жену, – сказал он. – Итак, американец Бенджамин Мартин, что привело вас в мои апартаменты? Аля что, знакомит вас со своими друзьями? Должно быть, она дошла до последней фамилии в своем списке, вот и привела вас сюда.

Он произнес эти слова как-то спокойно, без горечи и какого-то заднего смысла, но тем не менее Алина сразу же круто обернулась к нему:

– Ты и сам знаешь, Дима, что все это неправда, – обиженно заметили она.

– Разве? Ну, а зачем же ты тогда пришла?

Говоря это, он смотрел ей прямо в лицо. Черные волосы спустились ему на глаза, он резко мотнул головой, откидывая их назад, но глаз при этом от нее не отрывал.

– Я пришла, чтобы спросить: не видел ли ты Юрия?

– Потеряла его, что ли?

– Да, потеряла.

– И американец помогает тебе отыскать его?

– Да.

Она подчеркивала тоном свое твердое намерение вытерпеть все его издевки.

– Она что, уже ввела вас в свою семью? – спросил Дмитрий Мартина.

Алина помешала Мартину ответить, заявив:

– Боюсь, Юра попал в беду, Дмитрий.

– В таком случае ты поздно забеспокоилась.

– Что ты имеешь в виду?

Дмитрий несколько смягчил тон, но всего лишь чуть-чуть.

– Я не видел его уже несколько месяцев. Он приходил сюда зимой. Ему тогда приходилось туго, и ты просто обязана была встретиться с ним.

– Ну что же, вот она и пришла, – заметил Мартин. Он понимал, что не должен вмешиваться в их разговор, если хотел, чтобы Дмитрий занял их сторону, но ему уже осточертело ждать.

– А что у твоего американца общего с Юрой? – спросил Дмитрий Алину, не обращая на Мартина никакого внимания, будто он и не сидел рядом.

– Он вовсе не мой. И он тоже хочет помочь Юрию как и я.

– Это правда? – спросил Дмитрий Мартина, пододвигая ему чашку чая.

Он сделал это столь резко, что Мартин поспешил тоже ухватиться за чашку. Хотя их руки и не соприкоснулись, все же Мартин почувствовал присутствие чужой руки с другой стороны чашки, будто что-то неведомое связало их в этот миг. Тогда Мартин заглянул ему в глаза, темные глаза под черными волосами, но не прочел в них ничего.

– Это правда? Или вы просто хотите помочь Юриной сестренке?

– Был и другой американец, – объяснил Мартин. – Еще зимой, когда я и Алину-то не знал. Однажды поздно вечером Юрию понадобилось встретиться с ним, но они так и не встретились. Не в ту ли ночь он пришел к вам?

– Что же случилось?

– Тот другой американец был моим другом. Его убили той ночью.

Дмитрий пристально посмотрел на Мартина.

– Тяжело слышать такое, – сказал он наконец. – Думаете, это Юрий убил его?

– Нет, но полагаю, ему кое-что известно насчет этого. Он хотел что-то сообщить моему другу. Мне кажется, он и сейчас не прочь поделиться этим с кем-нибудь из американцев.

– А если захочет, то, может, и с вами?

– Может, и со мной. Мне кажется, тут выбирать не приходится.

– Да, таких немного, – с сожалением вздохнул Дмитрий, взяв ложечку варенья и запивая его чаем. Он взглянул на Алину:

– Аля, почему ты так долго не появлялась? За все эти месяцы не могла найти времени?

– Я не знала, что и делать, Дима. Что-то случилось с Юрой. – Я думала, что ты знаешь, но не хотела, чтобы из-за меня пострадал и ты. Я не хотела приносить беду в твой дом.

– Беду? Если ты имеешь в виду кагэбэшников, то они уже здесь.

– Почему он упомянул КГБ? – забеспокоился Мартин. Дмитрий искоса бросил взгляд на иностранца.

– Разве речь шла о КГБ? Может, я имел в виду мафию? Но ее еще здесь не было. Пока не было.

– А при чем здесь мафия?

Дмитрий лишь рассмеялся. Но на этот раз смех был с горечью, с печалью.

– Как это при чем? Разве Юра не связан с ней почти всю жизнь – с тех пор как демобилизовался из армии? Из той самой армии – да-да, вы правильно думаете, американец, – в которой я потерял ноги, «выполняя свой интернациональный долг» перед Родиной. Выполняя свой долг перед народом. Вот какую награду я получил за верную службу – потерял ноги, лучшего друга, жену, наконец…

– Не мели чепухи, Дмитрий! – потребовала Алина с резкостью, удивившей Мартина, который всерьез воспринял жизненную драму Дмитрия.

– Аля, ну пожалуйста, только послушай, – настаивал Дмитрий, но та не желала ничего слышать.

– Не надо всего этого, – закипела она. – Мы пришли, чтобы найти Юрия, а не ворошить снова эту старую историю. Ты знаешь, где он? Мы должны отыскать его!

Дмитрий, сгорбившись над чашкой чая, вздрогнул, как от физической боли.

– Да, я знаю, где он, – ответил он, поболтав чай. – Однажды ночью, этой зимой, Юрий пришел ко мне. Он сказал, что попал в беду и должен уехать из Москвы. Что за беда – не пояснил, заметил только, что лучше мне не знать об этом.

– А он ничего не велел передать мне? – спросила Алина.

– Нет, ничего.

– И сразу уехал?

– Просидел два дня. Потом уехал.

– Ну, а что он делал эти два дня?

– Глядел в окно. Что делать – он не представлял.

– И он даже не пытался известить меня?

– Нет.

– Куда же он отправился?

Дмитрий минуту-другую молчал, размышляя, а потом ответил:

– Я помог ему подыскать укромное место.

– Дима, Дима! Ты же знаешь, что я просто обязана разыскать его. Почему ты не хочешь помочь мне?

Алина чуть было не расплакалась. Mapтину даже захотелось погладить ее по плечу, чтобы успокоить. А Дмитрий в расстройстве закусил кончик своей бороды.

– Аля, почему ты не приходила ко мне, когда думала, что он здесь? Неужели я так уж отвратителен?

– Дима, ты же знаешь, что это не так! Я люблю тебя. Если бы я могла любить тебя так, как тебе хочется! Но я ничего не могу с собой поделать. Прости меня, я хотела бы, но не могу.

Дмитрий, забыв о Мартине, Алине и обо всем на свете, с трудом выговорил.

– Мне все равно, как ты любишь меня, Аля. Главное – ты знаешь, как я люблю тебя.

– Почему всегда все сбивается на этот разговор, Дима, – запротестовала Алина. – Почему? – Она поднялась из-за стола. – Я должна знать, где сейчас Юра. Скажи, Дима! Я сейчас ухожу, но мне нужно знать, где он! Можешь мне помочь?

– Да. Я помогу тебе, Аля, – с горечью ответил Дмитрий. – Ты же знаешь, что я всегда прихожу тебе на помощь. Если тебе нужна помощь, всегда зовешь Дмитрия. На что еще он годен!

– Остановись, Дима! Ты же прекрасный человек – и сам знаешь это! Не прикидывайся ползучей тварью!

– А я и есть ползучая тварь!

– Нет!

– Буду ползучей тварью, если тебе нравится.

– Нет, не нравится. Ну пожалуйста, скажи, где он сейчас.

– В Брянске, – как-то отрешенно произнес Дмитрий прямо в чашку. – У меня там дядька. Он раньше был лесником около Брянска, теперь живет на пенсии в деревне Старый Буян. Я достал Юрию билет на ночной поезд: спустился вниз и поднялся по лестнице – лифт частенько не работает – и отправил его к дяде Феде. Конечно, Юра привык отдыхать зимой в лучших местах, со Старым Буяном не сравнишь. Но и к нему, видать, привык – сейчас, летом, и там не так уж плохо.

Он посмотрел на нее снизу вверх:

– Ты что, хочешь прихватить и своего американца глянуть на него? Да живой он, живой! Благодаря Диме…

– Спасибо тебе, Дима, – поблагодарила Алина. Она произнесла эти слова тепло и мягко, быстро поцеловала его в голову и торопливо пошла из квартиры, не дожидаясь, пока Мартин последует за ней.

– 37 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

2 часа ночи,

Киевский вокзал

Ночной поезд на Брянск уходил с Киевского вокзала в 2 часа 30 минут ночи согласно расписанию, придуманному в социалистическом обществе для наиболее эффективного использования подвижного состава, но отнюдь не ради удобств пассажиров. В Советском Союзе людей с избытком, а вот поездов не хватает.

В два часа ночи Киевский вокзал похож на огромный серый склад, набитый полусонными людьми, старающимися прикорнуть, где только возможно, будто для того, чтобы сохранить жизненные силы перед посадкой на поезд. Люди расположились на пластмассовых стульях оранжевого цвета, выбранного, видимо, специально, чтобы еще больше подчеркнуть отсутствие на вокзале всякого, комфорта. Ночь превращалась в тягостное сражение между оранжевой пластмассовой мебелью и людьми, стремящимися во что бы то ни стало соснуть хоть часок. Передвигался по залу лишь милиционер, тревожа спящих дубинкой: «Вокзал – не место для ночлега, граждане». До дальних рядов он не доходил.

– Я вам не поверил, когда вы сказали об этом, – промолвил Мартин, имея в виду милиционера. – Даже прожив в Союзе целых два года, я не верил, что такое может быть.

Он и Алина заняли стулья в самом дальнем ряду, у стены, откуда виден почти весь зал, а их увидеть трудно.

Высшее благо – это правильно вести себя в обществе.

Они приехали на вокзал на метро прямо из дома Дмитрия. В пути, когда рядом никто не стоял, они еще раз взвесили, стоит ли осуществлять задуманное: сесть на поезд до Брянска этой же ночью и отправиться разыскивать Юрия. Поскольку они уже настроились ехать, то обсуждали главным образом один пункт: не опасна ли такая поездка. Но они понимали, что если не уедут в эту же ночь, то потом возникнет столько непредвиденных обстоятельств, что им и не уехать вовсе: Мартин не имел права выезжать из Москвы без специального разрешения, которого у него, конечно, не было, ибо он его не испрашивал. Поездка могла отказаться бесполезной глупой затеей (в этом чувствуется голос Бирмана), или же к ней надо специально готовиться (опять голос Бирмана), или же подробно ее спланировать (и снова голос Бирмана). Но в то же время они твердо знали, что ехать нужно, так как другого удобного случая больше не представится.

Как оказалось, обстоятельства благоприятствовали им. Ночь была с пятницы на субботу – стало быть, Мартина в посольстве никто не хватится целых два дня. А самое благоприятное (и одновременно самое злостное нарушение установленного порядка) заключалось в том, что он никому не сказал, что собирался встретиться с Алиной. Если повезет, искать его никто не станет.

– Как же Дмитрий может жить один, так высоко, а лифт то и дело не работает? – спросил Мартин, припоминая события этого вечера, так как у него, по сути, впервые выкроилось время все как следует обдумать.

– Никак не может, – ответила Алина. – Но выбора у него нет. Квартира досталась ему по наследству. Он в ней вырос, жил вместе с родителями, а другой такой же хорошей и просторной ему никогда не дадут.

– Для него таких хороших квартир должны быть тысячи…

– Нет… для людей без денег места нет. Эта квартира его собственная, и государство не может ее отобрать. А чтобы получить другую, нужно ждать годы и годы. Другую квартиру он может только снимать, но на это у него денег не хватит. Его пенсия – семьдесят рублей в месяц, а частнику надо платить сотню. Этого позволить себе он не в состоянии – ему едва хватает пенсии на еду.

– Семьдесят рублей пенсии – ведь это очень и очень мало для героя войны, – заметил Мартин.

– Семьдесят рублей – это очень и очень мало для любого, а не только для героя. Ну, а что касается героя войны…

– Он потерял ноги в Афганистане?

– Да. Он ехал на танке, упал, и танк проехал по его ногам. В этой трагедии столько же смысла, сколько в любой жертве войны.

– Он сказал, что потерял и жену.

– Он наговорил много всяких глупостей.

По громкоговорителю объявили посадку на их поезд. Алина встала, потянула за собой Мартина, и они пошли на перрон по дальнему концу зала, избегая встречи с милиционером. Мартин надеялся, что в старом костюме и в этих ботинках он не будет бросаться в глаза.

– Держите язык за зубами, – напомнила Алина, – будем надеяться на лучшее.

Пока шли к вагону, он помалкивал. У лестницы в тамбур стояла проводница – круглощекая, полная женщина лет пятидесяти, с двумя золотыми коронками на зубах. Она проверила их билеты и проводила до купе, оказавшегося двухместным – Алина взяла билеты в спальный вагон «СВ». До Брянска езды всего пять часов, но проводница все равно опустила верхнюю полку и превратила сидячие места на нижней в лежачее.

Они не взяли с собой никакого багажа, но в. этом не было ничего подозрительного: многие приезжали в Москву из Брянска налегке – за покупками или по делам. Но все же Мартину стало легче, Когда он закрыл дверь купе и задернул занавеску на окне.

Поезд дернулся разок-другой и отправился в путь-дорогу точно по расписанию, не спеша набирая скорость в спящем городе. На маленьких улочках и в переулках Москвы фонари не горели – электроэнергию экономили, город превратился в единое черное пятно и стал похож на гигантскую деревню, раскинувшуюся на обоих берегах Москвы-реки.

Раздался стук в дверь – вошла проводница проверить билеты.

– Чаю хотите? – спросила она Мартина, не глядя на Алину.

Он подумал, что сойти за глухонемого не может, поэтому ответил:

– Спасибо, не надо. Поспим немного. Проводница улыбнулась, во рту у нее блеснули золотые коронки.

– Постели у нас очень удобные.

– И не тесно для двоих, – заметила Алина и залилась от смущения краской, а проводница понимающе улыбнулась.

– Чудесно ехать в поезде с приятным мужчиной, дорогуша, – сказала она и вышла из купе, задвинув за собой дверь.

– Не знаю, как насчет приятного мужчины, но уж точно чудесно ехать в поезде с приятной женщиной, – заметил Мартин.

– Не забивайте себе голову лишними мыслями, – ответила Алина. – Ведь не собираетесь же вы уложить меня в постель, соблазнив романтикой своей профессии. Да это и не ваша профессия.

– Моя профессия – культура, – парировал Мартин. – Нет более романтической профессии, нежели моя. Почему? Потому что я доверенное лицо великих писателей двух народов! Даже трех, если считать мой паршивенький французский. Такой романтикой можно завлечь любую актрису.

Алина на это ничего не ответила, а лишь принялась стелить постель на верхней полке. Он понял, что она решила поспать.

– Вы со своими писателями можете пока выйти в коридор, – сказала ока. – Я разденусь и лягу. Когда постучу в стенку, можете войти. Один, а писателей оставите за дверью. Особенно французских.

– А мне что делать? Раздеваться там, в коридоре?

– Можете раздеться и здесь. Подглядывать я не буду.

– Вот этого-то я и боялся пуще всего.

– Ну, проваливайте.

Мартин вышел в коридор и стал смотреть, как проплывают мимо высокие белые дома-башни, торчащие там и сям среди пустырей. Было всего три часа ночи, а по улицам уже топали работяги, отмеривая до метро по два-три километра, чтобы не опоздать на работу и заступить в первую смену.

Он подумал, что дома строили на значительном расстоянии друг от друга преднамеренно, по плану, чтобы якобы сохранить природные ландшафты, но на деле цель была совсем иная. Дело в том, что, по замыслу, стоящие на расстоянии дома разделяют городские районы и не дают людям возможности объединиться. Таким образом, создается лишь пустое пространство – не заселенное живыми людьми, а пустыня с пешеходными тропками. Своеобразный Лос-Анджелес без автомашин.

Поезд прибавил ходу, участился перестук колес на стыках рельсов.

Алина постучала в стенку, но Мартин продолжал наблюдать за мелькающей за окном Россией. Кварталы многоэтажных домов как-то враз кончились, пошли кучно стоящие маленькие, одноэтажные – старые крестьянские избы. Когда-нибудь и их снесут, чтобы высвободить место для строительства современного жилья. Избы лепились по берегам небольших речушек с белыми гусями, уснувшими на тихой воде. В дымке летнего рассвета тепло от домиков струилось в воздухе, как от стада коров на заливных лугах.

В коридоре показалась проводница, державшаяся уверенно и строго, как и подобает хозяйке вагона.

– Мужчина, вам что-нибудь нужно? – спросила она, называя Мартина единственным неофициальным обращением, поскольку при Советской власти перестало существовать обращение «господин».

– Нет, спасибо. Я немного посмотрю на природу, а потом пойду посплю.

– Мужики вечно увиливают от своих обязанностей, – подковырнула проводница. – Мой муж, будь он жив, да если бы он уединился с такой девочкой, как, например, с этой, – она кивнула на купе Мартина, – да меня от одной только мысли об этом целую неделю мучила бы изжога. Она что же – ваша жена?

Женщина бесцеремонно лезла в чужие дела – это столь типично для русских женщин, всегда готовых перемывать косточки своим или чужим при первом же знакомстве. Но теперь он должен больше помалкивать.

– Она устала, – кратко сказал он, чтобы только отвязаться.

– Вы плохо знаете женщин. Какими глазами она на вас смотрит? А-а? – ответила она, слегка подталкивая Мартина к двери купе.

Он продолжал стоять у окна, пока она не скрылась в служебном купе, где стоял самовар и лежали всякие мелочи, необходимые в дороге, затем открыл дверь и вошел в купе. Алина выключила свет, но ранний рассвет уже пробивался в окно. Повернувшись спиной к постели, он начал раздеваться: повесил пиджак на вешалку на противоположной стенке, снял рубашку и галстук.

– О чем это она там вас расспрашивала? – спросила Алина, отвернувшись к стенке. – Вы должны следить за своей речью, а то люди поймут, что вы иностранец.

– Она не спрашивала, – объяснил Мартин, – она настоящая русская женщина – только советовала.

– И что же она насоветовала?

– Она сказала, что вы глядите на меня, как кошка на сало.

Он услышал, как она поворачивается лицом к нему.

– Как и все иностранцы, вы к тому же еще и врунишка! Недаром партия учит не доверять вам, – сказала она, но в голосе ее чувствовалась усмешка.

– Ей-богу, не вру, – побожился он и повернулся к ней лицом, чтобы она видела, как в подтверждение своих слон он крестится по православному обычаю.

Алина глядела из темноты с верхней полки и впрямь как кошка с лежанки на печке. Лицо ее находилось всего в нескольких дюймах от его лица и на одном с ним уровне, а глаза ее стали темнее темной ночи.

Мартин чуть наклонился вперед, положил руки на край полки и уперся в них подбородком.

– Она также обвинила меня в недостатке мужской галантности: как это я посмел оставить в купе такую девушку, как вы, одну-одинешеньку.

– Вы все же неисправимый иностранный лгунишка, – ответила Алина, а спустя минуту спросила:

– Что значит «девушка, как я»?

– Прекрасная и отважная, которая заставляет трепетать сердце мужчины.

– Теперь я вижу, почему нас предупреждали. Иностранный лгунишка с льстивым языком.

Он еще ближе подвинулся к ней и прикоснулся губами к ее губам. Это был даже не поцелуй, а лишь прикосновение, но она все же отпрянула назад – правда, всего чуть-чуть, но ее уже не достать. «Нет», – прошептала она. Не понятно, означал ли ее шепот, что все кончилось?

Он сел на нижнюю полку, снял брюки, положил их на столик у окна и, вытянувшись на полке, накрылся одеялом. Повсюду в России в поездах дальнего следования стелят такие одеяла – они состоят из пододеяльника – своеобразного конверта – и собственно одеяла, которое закладывается в этот конверт.

Белый пододеяльник был свежим и прохладным. Мартин смотрел, как за окном медленно рассветает. Спустя какое-то время он услышал Алинин голос с верхней полки: «Спокойной ночи, Бенджамин». Сперва он сомневался, сможет ли уснуть, но в конце концов сон сморил его.

– 38 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

4 часа утра,

Новорязанская улица

Рассвет долго не мог пробиться сквозь окно в квартире Дмитрия. Стекло не мыли годами, лишь дождик изредка обмывал его. Грязные, наслоившиеся друг на друга узоры наводили на мрачные размышления: а пробьется ли вообще когда-нибудь сюда свет. К тому же окно выходило на серый грязный двор. Там была устроена игровая площадка для детей из окрестных домов, но поскольку двор был глубок и узок, то солнечный луч проникал сюда лишь в середине лета, а в остальное время года здесь было холодно и пусто.

Дмитрий налил себе еще сто граммов водки. Одному пить – интереса никакого, но никто в гости не приходил, поэтому уж лучше пить в одиночку, чем совсем не пить. Он резко поставил стакан на стол. Звук эхом откликнулся в прихожей. Через минуту эхо повторилось, и до него наконец дошло, что это вовсе не эхо: кто-то стучит в дверь.

Он прислушался, не повторится ли стук снова, а когда повторился, покатил тихонько и стал опять ждать стука. Снова застучали. Посчитав, что, должно быть, вернулась Алина, Дмитрий открыл дверь.

На площадке стояли двое мужчин, но не привычные ему «топтуны» из КГБ. Человек с усами на темном худощавом лице отрывисто спросил:

– А куда смылись твои друзья?

Дмитрий глянул на них и ответил с неподдельной печалью в голосе:

– Как всегда, растаяли в неизвестности. Здесь у меня не только искать нечего и некого, здесь и друзей-то ничто не удерживает, разве что воспоминания.

– Хватит дурака валять, – зарычал мужчина. – Тот американец и женщина – куда они умотали?

Дмитрий попытался захлопнуть дверь, но ему мешали, с двумя сладить не удавалось, и он просто крутился на своей тележке, пытаясь вывернуться из цепких рук державших его мужчин. Вращение на тележке да еще водочные пары сделали свое дело – его вырвало. Один из налетчиков ударом ноги захлопнул дверь.

– Тебе же, да и нам, будет легче, если скажешь, где они, – бросил он. – Особенно тебе.

Дмитрий попытался закричать, но человек с темным лицом зажал ему рот.

– Ты же афганец и наверняка слышал, что афганские моджахеды вытворяли с пленными русскими, – пригрозил он. – Ты знаешь, как это было, и должен подумать о себе. Ну, а теперь – согласен рассказать? Кинни головой в знак согласия.

Дмитрий кивнул, а когда мужчина убрал руку с его рта, он заорал как можно громче, призывая на помощь. Он еще не почувствовал первого удара, как в голове у него молнией пронеслась горькая мысль: ему всегда нравилось жить одному на самой верхотуре и ничего не знать и не слышать о соседях.

– 39 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

6 часов утра,

Ленинский проспект

Чантурия проснулся от внезапного толчка. Он еще не совсем проснулся, но и спросонок увидел, что яркий утренний свет заливает всю квартиру.

– Что такое? – спросил он, еще не пробудившись как следует и даже не поняв, кому и почему задал этот вопрос.

– Проснись, телефон звонит, – сонным голосом произнесла Таня. Очертания ее фигуры под одеялом оставались недвижимыми – она даже не пошевельнулась. Телефон продолжал звонить. Он поднял трубку.

– Это я, Белкин, – раздалось в трубке. – У меня тут есть кое-что, что нужно срочно обмозговать.

– Хорошо. Встретимся на работе, в моей комнате.

– Опять с работы? – спросила Таня.

– Опять.

– Скажи им, что рабочий день кончился. Наша задрипанная конституция гарантирует сорокадвухчасовую рабочую неделю.

– Наша социалистическая конституция много чего гарантирует.

Потягиваясь и поеживаясь, он встал с постели и побрел в ванную умываться. Уж ежели Белкин звонит ему домой, то это неспроста.

В это субботнее утро в главном здании КГБ, этом средоточии секретной информации мировой империи, было сравнительно тихо. В журнале записи пришедших на службу значилось всего несколько фамилий, Белкина среди них не было.

Чтобы показать, будто он занят важными делами, Чантурия вынул из ящика стола кое-какие бумаги и углубился в чтение. Через несколько минут в комнату заглянул Белкин с двумя чашками чая в руках.

– А тебя здесь нет, – сказал Серго. – Согласно записи присутствующих.

– Подчас я забываю расписаться, – ответил Белкин.

– А как же дежурный позволяет тебе пройти без записи?

– А чтоб отвлечь его внимание, я принес ему поесть. Чай оказался слишком горячим, и Чантурия подул на него.

– Надеюсь, ты не отдал ему весь свой завтрак?

– Да нет, как раз отдал. Завтрака сегодня не будет.

– Вот этого я пуще всего и боялся. Ну ладно, что там такое стряслось?

– Наша Ласточка выпорхнула и полетела.

Белкин называл Мартина именем самой любимой в России птички. Но, по случайному совпадению, это слово применялось также, когда хотели сказать «дорогой», или «любимый» – «наш любимый полетел». Белкину нравилось говорить каламбурами.

Как правило, Чантурия не обращал внимания на закодированные клички и старался вскоре забыть про них, но это прозвище он вспомнил в момент.

– Уехал за рубеж?

– Полетел недалеко. И не один, а в компании.

– С кем же?

– Мы пока не знаем фамилии. Очень красивая русская женщина. Она купила билеты на поезд до Брянска.

– Когда?

– Сегодня ночью. Теперь они почти доехали.

«Как же все это, черт побери, произошло?» – промелькнуло у Чантурия в голове.

– А он получил разрешение?

– Насколько мне удалось выяснить – нет. Но вы же знаете, как ведется учет. Мне в этих делах копаться не очень-то хотелось. Кто знает, может, кто-то еще заинтересуется этим делом.

– Да, ты прав.

Чай уже немного остыл, и Серго отхлебнул глоток.

– Здесь у нас на работе надо бы организовать завтраки по субботам, – заметил он. – Как удалось все это раскопать?

– Конечно, благодаря хорошему планированию. Но главным образом счастливый случай. А если уж сказать по правде, исключительно за счет счастливого случая. Кто-то из соседнего отдела заболел и Татарина направили вместо заболевшего следить за одним диссидентом. Он-то и опознал Ласточку, который пришел к этому диссиденту вместе с женщиной, и проследил за ними до самого отправления поезда.

– Диссиденты! Что происходит? Кто этот диссидент?

– Дмитрий Кассин. Все, что я мог разузнать, не задавая прямых вопросов, я выгнал. Этот псих из афганских ветеранов нуждается в лечении. Я побоялся задавать излишние вопросы.

– А нужно было бы. Татарин написал докладную?

– Он сразу же позвонил мне. Я сказал, что сам напишу, и отослал его обратно следить за диссидентом. Он никому не говорил, что отлучался. Не беспокойтесь, Татарин лишних вопросов не задает.

– Хорошо все проделано. А есть ли какие-нибудь соображения насчет этой женщины? Кто она?

– Пока нет. Была глубокая ночь. Не допросить ли нам диссидента?

– Нет. В этом случае нам нужно будет объяснять все сотрудникам отдела, которые «пасут» его. Чем меньше народу знает об этом, тем лучше, – сказал Чантурия, а спустя некоторое время добавил: – Обратные билеты они купили?

– Да. Но без указания дня отправления и номера поезда.

– Вы что, будете встречать все поезда, прибывающие из Брянска?

– Уже все задействовано.

– Сколько выделено людей?

– Да двое, конечно. Они будут меняться.

– Молодец. А ребята надежные?

– Ребята с острыми глазами и без затей. Если мы не хотим, то и вопросов никаких задавать не станут.

– Хорошо. Нужно установить наблюдение за Ласточкой и за женщиной, как только они вернутся.

– Разумеется.

– А вы не поручили никому в Брянске проследить за ними? Не попросили проводников посмотреть, где они сойдут с поезда? Может, они до Брянска-то и не доедут? Может, они отправились куда-то на вещевой рынок в Подмосковье и вернутся в город?

– Это курьерский поезд. До Брянска идет без остановок. Ну а что касается Брянска, то я поостерегся устанавливать там за ними наблюдение.

Он виновато посмотрел на начальника.

– Но не поздно установить его и сейчас. Может, у вас есть кто-то в Брянске, на кого можно положиться?

– Нет. Раньше там служил мой приятель Машкин – мы вместе учились. Но его давно перевели в другое место. Нет, ты прав: это слишком опасно. Особенно если в Брянском управлении Комитета узнают, что он американец. Тогда непременно возникнут всякие вопросы. Нет, мы просто обязаны ни в коем случае не упустить их по возвращении в Москву.

Глава четвертая

СТАРЫЙ БУЯН

– 40 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

7 часов 45 минут утра,

Брянск

В Брянск они приехали утром, когда солнце уже грело вовсю, хотя не было еще и восьми часов. Роса на бетонной платформе вокзала уже испарилась, но в воздухе по-прежнему висела прохладная серебряная дымка. Проводница откинула стальную крышку, открыв вагонную лестницу для выхода пассажиров. Подмигнув Мартину, когда он сходил, она обратилась в Алине:

– Хотелось бы поездить с таким симпатичным мужчиной, как ваш.

Алина сходила по ступенькам вслед за Мартином. Он помог ей спрыгнуть на платформу, она улыбнулась, но ни слова не сказала.

– Иностранцы не всегда лгут, – сказал он.

– Да, не всегда.

– Но часто.

– Но не всегда же.

Они спросили у таксиста, как пройти к автобусной остановке, и поехали к междугородному автовокзалу. Там в ожидании своего автобуса они взяли на завтрак пирожки с капустой и по стакану чая. Время подошло к десяти, стало припекать.

Старенький автобус тяжело урчал, будто пожилой советский рабочий, медленно взбираясь на затяжные подъемы невысоких холмов, и облегченно дребезжал, быстро скатываясь по пологим склонам. Когда шофер включал при подъемах первую скорость, автобус оставлял за собой сизое облако смрадного дыма, которое подолгу висело в воздухе не рассеиваясь, как некое неприятное напоминание о пройденном пути.

– Старый Буян, – громогласно объявил водитель. – Буяны и шелапуты, выходите – это ваша остановка.

На остановке Старый Буян водитель всегда веселил пассажиров этой незамысловатой шуточкой.

Они вышли из автобуса, переждали, пока улягутся дым и пыль, и огляделись.

– Где же здесь может обитать дядя Федя? – недоуменно спросила Алина, а искать особенно и не надо было: Старый Буян располагался на открытой поляне среди леса.

В деревеньке насчитывалось всего пять домов, три из них представляли собой бревенчатые развалюхи, которые, похоже, никогда не красили. Две избы, тоже из бревен, были покрашены в ярко-желтый цвет – такую краску совсем недавно продавали в брянском универмаге. Возле каждого дома был огороженный жердями просторный приусадебный участок, на четырех участках разбиты огороды, овощей с которых, по всей видимости, хватало не только для нужд местных жителей, но и на продажу. Пятый участок зарос лопухами.

– Думаю, разыскать его труда не составит, – заметил Мартин.

Как только подкатил автобус, из четырех изб вышли женщины посмотреть, кто приехал. За одной увязались двое ребятишек. Из пятой же избы, где вместо огорода росли сорняки, никто не вышел.

Алина подошла к самой молодой женщине, той, что с двумя детьми, и спросила, где найти Федора Николаевича.

– А, дядю Федю! Да он вот там живет, – ответила та и, загородив от солнца ладонью глаза, кивнула на пятый дом с чертополохом на месте огорода. Когда она подняла к глазам руку, стала заметна выпуклость на ее животе, характерная для беременных. Сперва Мартин решил было, что она, может, сестра Дмитрия, но потом оказалось что дядей Федей называют всех, у кого имя Федор, а отца зовут Николаем.

– Он там, в избе. Стучите в дверь, пока не достучитесь. Марья Павловна тоже там, бедненькая. Но она зачастую на стук не откликается. А племяш ихний Дима, кажись, в лес пошел. Я видела, как он утром уходил.

– Дима? – переспросила Алина.

– Да-да. Их племяш. Он энтой зимой приехал и живет с ними. Очень любезно с его стороны. Мало кто ладит с ними, – сказала женщина в быстро добавила: – Соседи-то они в общем неплохие. Даже, по сути, добрые люди.

Ясно было, о чем она думала (если вообще думала) – может, они тоже родственники дяди Феди? Кто же еще приедет в Старый Буян?

Калитка во двор дяди Феди была сорвана с петель и прислонена к столбам. В зарослях сорняков безуспешно рылись в земле куры, с вожделением косясь на соседние огороды. Мартин поднял и отодвинул калитку.

Доски на двери избы рассохлись и потрескались, сквозь щели изнутри можно было увидеть улицу. Алина вежливо постучала – никто не откликнулся. Она постучала еще несколько раз. Мартин увидел, что соседка внимательно следит за ними. Ухмыльнувшись, она знаком показала, что стучать надо кулаком.

– Посильнее стучите, – подсказал Мартин, и Алина забарабанила в дверь.

– Кого там черти носят? – раздался чей-то сонный голос. Вместо ответа Алина забарабанила еще сильнее, дверь приоткрылась, и на крыльцо вышел старик с лицом столь бледным, словно еще и лето не наступало.

– Кто такие?

– Вы Федор Николаевич? – спросила Алина.

– Сильно сомневаюсь в этом. Я не Николаевич, а Николаич. Ошиблись, видно.

Изо рта его несло густым перегаром.

– Меня зовут Алина Образ, – представилась Алина. – Я разыскиваю своего брата Юрия. Он здесь находится?

– Юрия? Нету здеся никаких Юриев. Вот мой племяш Дима, он тут. Он в лес ушел.

– А можно нам подождать его у вас?

Казалось, ее просьба не сразу дошла до сознания старика.

– Подождать? Зачем?

Он пристально разглядывал Алину. Похоже было, что в его сознании мало что прояснилось. Он и Мартина-то заметил лишь после глубоких раздумий.

– А это кто таков? – строго спросил он Алину.

– А это приятель Юрия, моего брата. Его зовут Бенджамин Мартин. Он американец.

Старик отступил на шаг. Ноги его немного запутались, и он поневоле сделал что-то вроде реверанса.

– Американец? Встречал я американцев! Во время войны моя часть дошла до самого Берлина, там мы и встретились с американцами. С армией Соединенных Штатов Америки! Так вы американец? Входите, пожалуйста, милости просим.

Алина с удивлением переводила взгляд с Мартина на старика и обратно. Мартин лишь пожал плечами.

– Боевое братство народов – могучее дело, – только и промолвил он.

Старик ввел их в крошечную комнатку, в которой стояли обитая материей скамья и пара стульев у стены. Напротив громоздился очаг с открытой дверцей. Топка была затянута столь густой паутиной, что трудно было догадаться, когда в ней последний раз разводили огонь.

– Подождите, подождите, – заторопился хозяин. – Сейчас организую чаек.

Он пригласил гостей присесть на скамью и ушел через другую дверь куда-то в глубину дома, громко призывая:

– Маруся! Маруся! Гости пришли! Где там чайник?

– Вот так, – только и промолвила Алина. Что сказать дальше, она, видимо, не знала.

Старик просунул голову в проем двери.

– И по маленькой, по малюсенькой, – заговорщически подмигнул он Мартину. – Так сказать, за встречу.

– Само собой разумеется, – согласился Мартин.

– Само собой, – с готовностью подхватил старик и снова исчез.

– Само собой, – передразнила Алина Мартина.

– За боевое содружество, – оправдывался Мартин. Вернулся хозяин, неся в руках вовсе не чайник, а бутылку без этикетки и пустой стакан. Протянув бутылку Мартину, он пояснил:

– Всего глоточек, малюсенький глоточек за нашу встречу.

Открыв пробку зубами и налив стакан до краев, он протянул его Мартину, потом вынул пробку изо рта и с бутылкой в руке провозгласил тост:

– За моих американских боевых товарищей! И за встречу!

– Да-да, за ваших товарищей. И за встречу.

Хоть Мартин сделал лишь маленький глоточек, водка прожгла его насквозь. Заметив усмешку Алины, он сделал еще пару глотков, а старик в этом время хлебал затяжными глотками прямо из горла, а потом, показав на бутылку, произнес:

– Хороша, а? Сам гнал, по секретному рецепту. Давай еще шлепнем по одной!

И с этими словами он снова наполнил стакан, не обратив внимания на то, что он почти полон, и лил, лил, пока самогон не перелился через край.

– За ваше здоровье! – произнес он и опять присосался к бутылке.

Тут только он заметил, что Мартин почти совеем не пьет.

– Что-то не так? – озабоченно засуетился хозяин. – Выдохлась, что ли? Я сбегаю другую принесу.

– Нет-нет, – запротестовал Мартин. – Водка ядреная. Просто я…

– Ядреная! – обрадованно подхватил хозяин. – Ну, тогда давай… за водку!

Но теперь, тянув снова прямо из горла, он одним глазом наблюдал за Мартином, чтобы тот не увиливал и отведал вволю его пойла. Оторвавшись от бутылки, он обтер губы рукавом рубашки и произнес:

– Ядреная! Да, хороша, правда? Просто отличная! После первого шока водка показалась Мартину не такой уж пронзительно-жгучей. Или, может, у него язык омертвел. Ему казалось, что у него отключаются одна за другой мозговые клетки, подобно тому как гаснут на небосводе звезды.

Вдруг старик плюхнулся на стул напротив Мартина и Алины – а если бы не сел вовремя, то рухнул бы плашмя – и с заговорщическим видом наклонился к ним.

– Когда я служил в армии, – сказал он, – американцы, с которыми мне доводилось встречаться, по части выпивки были слабаки. Но вы, я вижу, действительно знающий человек, который пришел к пониманию вкуса путем долгой практики. Ядреная водочка!

И он опять отхлебнул из горла, на этот раз без тоста.

Алина придержала Мартина за руку, опасаясь, как бы тот не предложил тост, а у него и в мыслях такого не было.

– А что насчет вашего племянника Димы? – спросила она дядю Федю.

– Димы? Какого… Ах да, Димы. Ушел. Ушел… туда, – и, неопределенно махнув рукой в сторону окружающего леса, снова обратился к Мартину:

– Это было в мае сорок пятого, когда мы ваяли Берлин. Мы дошли до самой рейхсканцелярии, а там уже были американцы, они наступали с противоположного направления. Там и настал конец войне, вы же знаете. Мы фашистов с лица земли стерли. Все кругом горело… дым клубился… запах горелого мяса. Ни в жизнь не забуду такого. Это немчура горела в своих домах. Хоть ты и американец, но спорю, что такого никогда и не нюхал. Да, те дни-денечки ушли безвозвратно. Сладко было почувствовать победу. За победу! – и хозяин опять поднял бутылку, но она оказалась пустой.

– Я быстренько, одна нога тут – другая там, – прошептал он, будто доверяя им какую-то тайну, поднялся и пошел, покачиваясь, по комнатушке, будто моряк по шаткой палубе корабля в бурном море.

– А теперь что? – спросил Мартин Алину.

– Бог его знает. От вас толку мало. Что, не можете остановиться? И охота пить эту дрянь!

– Да, боюсь остановиться. Если остановлюсь, меня развезет. А пока пью, могу контролировать себя.

– Вы несете какую-то несусветную чушь, – с этими словами она отобрала у него стакан, подошла к входной двери и выплеснула водку во двор. Со всех сторон на всплеск помчались куры, но, разочарованные, разбрелись снова скрести и рыть землю.

Алина вернула стакан Мартину.

– Вы что, думаете, у него больше нет? – спросил он. – Спорю, что у него хранится запас этого пойла еще с сорок пятого года в ожидании, когда какой-нибудь американец покажет здесь свою физиономию.

Алина никак не отреагировала на его слова, сказав лишь:

– Интересно, а где же Маруся, или как ее там?

– Невидимая тайна – Марья Павловна.

– Пойду, пожалуй, взгляну, – предложила Алина, но тут вернулся дядя Федя.

В руке он держал новую бутылку водки, однако лицо его заметно посерело и он, пока шел, приволакивал правую ногу.

– Отдохнуть бы маленько… – произнес он, тяжело усаживаясь на стуле. – А потом поедем по новой.

– Куда поедем? – не поняла Алина. Дядя Федя показал на бутылку.

– Нет, – возразила Алина. – Дядя Федя! Нам очень нужно переговорить с Димой, или с Юрой.

Дядя Федя лишь рукой махнул, будто отгоняя назойливую муху.

– Он придет попозже. У нас еще куча времени, чтоб надраться.

И дядя Федя откинулся назад на стуле, голова его опустилась на грудь, и он уснул.

Алина встала и прошла через ту дверь, где исчезал дядя Федя. Спустя минуту-другую Мартин услышал голоса. Поскольку дядя Федя не подавал признаков жизни, Мартин пошел вслед за Алиной.

Они вошли в более просторную комнату, метра четыре на четыре. Единственное окно смотрело на лес. Как только глаза привыкли к полумраку, Мартин разобрал, что почти четверть комнаты занимала кирпичная русская печь. Из мебели стояли стол без скатерти и два стула, на одном на которых сидела женщина, одетая во все черное.

Алина приблизилась к ней, но та не пошевелилась и даже не подняла головы. Она казалась хрупкой и сморщенной, как высохший кукурузный стебель. Ее седые волосы были коротко пострижены, чтобы не падали на глаза, и торчали клочьями вокруг ушей и шеи. Должно быть, когда-то она была крупной по комплекции, но теперь дряблая кожа у нее на щеках мешковато висела, как и ее черное, с длинными рукавами платье. Да и вся ее кожа походила на платье – будто надета с чужого плеча и носится лишь потому, что другого надеть нечего. Но глаза ее, живые и блестящие, казались слишком большими и оживленными на поблекшем морщинистом лице.

– Марья Павловна? – спросила Алина, но женщина не отвечала.

В комнату вошел Мартин, Алина представила его:

– Это Бенджамин Мартин. Он американец.

Лишь тогда женщина повернулась к нему. Она внимательно оглядела его и многозначительно произнесла, будто сообщала нечто чрезвычайно важное и весьма срочное:

– Я не знаю вас.

– Я Бенджамин Мартин, – сказал он. – Американец.

– Никаких американцев я не знаю, – ответила женщина и обратилась к Алине. – А что мы сейчас будем делать?

– Я, право, не знаю, – растерялась Алина. – А что бы вы хотели делать?

– Не знаю. Что мы будем делать?

– Может, нам поискать Диму? – предложила Алина. – Вы не знаете, где он?

– Не знаю я Диму. Разве я знаю Диму?

– Не знаете?

– Не знаю я Диму.

– Не думаю, что она знает Диму, – заметил Мартин и спросил:

– А Юру вы знаете?

– Не знаю я Юру.

– Не думаю, что она знает и Юру, – заключил Мартин и задал ей другой вопрос: – А кого вы знаете?

Марья Павловна в недоумении уставилась на них и сказала минуту спустя:

– Я не знаю. Что мы будем делать?

– Мы ищем Юру, – продолжал Мартин. – Но будь я проклят, если знаю, как его найти. Может, пойти опять к той соседке?

– А может, если вы будете сидеть, как сейчас сидите, он и сам придет? – раздался незнакомый мужской голос.

Мартин и Алина испуганно повернулись кругом. Позади них, у двери, ведущей в кухню, стоял бородатый человек в широкополой шляпе. В руках он держал старую двухстволку, направив ее на Мартина и взведя курки.

– Юра! – воскликнула Алина.

Вскочив, она порывисто обняла вошедшего, отчего у него слетела шляпа и дернулось ружье.

– Поосторожнее с этой штукой! – предостерег Мартин. Он шагнул к нему и отвел стволы в сторону.

Мужчина разжал объятия Алины и тоже шагнул вперед, освобождая ружье.

– Аля, что ты тут делаешь? И кто это? – он указал ружьем на Мартина.

По всему было видно, что он готов был улизнуть из дому или наделать каких-то глупостей с этим своим ружьем.

– Он друг, Юра. Он американец.

– Из ЦРУ? – насторожился Юрий.

– Нет, – сказала Алина.

– Да, – в тот же миг подтвердил Мартин.

– Так «да» или «нет»? – настоятельно переспросил Юрий, поводя ружьем.

– Временный сотрудник ЦРУ, подтвердил Мартин. – Меня послали разыскать вас.

Если его объяснение и не вполне соответствовало правде, то, по крайней мере, хоть разряжало напряженную обстановку.

– Достаточно ли этого, чтобы попросить вас нацелить эту штуку куда-нибудь еще?

Юрий направил дула на потолок, но держался по-прежнему настороженно.

– Не понимаю я, что мы делаем, – произнесла Марья Павловна. – Что мы будем делать?

Жалобный плач ее напоминал карканье ворон, доносившееся издалека по ветру, – просто непонятный звук, в котором нет ничего людского.

– 41 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

Вечер,

Старый Буян

– Я, пожалуй, впервые так вкусно пообедал за последние полгода, если не считать того, что мне изредка готовила Катя, – сказал Юрий.

Ужин приготовила Алина: испекла картофельные котлеты, потушила кролика в сметанном соусе. Юрию удалось подстрелить его под самый вечер. Все трое уселись за столом. Марья Павловна ела не за столом, а на своем привычном месте, куда Алина принесла ей тарелку. Дядя Федя как растянулся на скамейке в первой комнате, так там и спал – ноги его свешивались с одного конца, а с другого – голова с открытым ртом, из которого раздавался могучий храп, эхом отдававшийся в стенах избы.

– Катя – это ваша соседка? – спросила Алина.

– Да, – кивнул головой Юрий. – Ей муж не велит готовить для меня. Вот и приходится немного голодать. Иногда приготовит что-нибудь перекусить, пока он занят в поле. А в другое время едим, что я сам настряпаю. Дядя Федя вечно пьян, а Марья Павловна не в своем уме.

– Не понимаю, что он имеет в виду, – сказала Марья Павловна, очевидно, кому-то еще, а не им, хотя никого больше в доме не было.

– Он имеет в виду, старая пердунья, что у тебя крыша поехала, – ответил ей Юрий. А заметив, что его слова привели Алину в великое смущение, добавил:

– Не волнуйтесь за нее. Она ничего не соображает, а если что и сделает, то через пару минут забудет.

И он обратился к старухе, чтобы наглядно показать, что имел в виду:

– Послушай-ка. Что я только что сказал тебе? Марья Павловна, сдвинула брови, пытаясь вспомнить, затем брови разгладились и она спросила:

– Что мы будем делать?

– Вопрос задан к месту, – заметил Мартин. – Предполагалось, что мы должны были найти Юрия. Но теперь, поскольку он нашелся, мы должны выяснить, что он знает.

– Что я знаю насчет чего? – заинтересовался Юрий.

– Что случилось в ту ночь, когда, как предполагалось, вы должны были встретиться со своей сестрой и моим другом Хатчинсом ради чего-то важного.

– Ну что ж, раз уж я не был там, то, может, вы расскажете мне, что там случилось?

– Случилось то, что Хатчинса там убили, а за вашей сестрой охотится КГБ, – в сердцах бросил Мартин. – Почему вас там не оказалось?

– Я решил туда не ходить.

– Почему же?

– Я пошел навестить своего друга Дмитрия. Вот и все.

– Дима сказал, что ты пришел к нему поздно ночью, – подала реплику Алина.

– Поздно ночью и перепуганный, – уточнил Мартин.

– Легко же Дима продал меня, трус несчастный!

– Дима лишь сказал вашей сестре, где вы находитесь, причем ради вашего же блага, – продолжал Мартин. – Это ведь не то же самое, как если бы он заложил вас КГБ.

– Конечно, уж Але-то он все расскажет, верно? Дима ни в чем отказать ей не может, а Аля для него ничего делать не будет. Дима всегда мучился от любви к Але, разве она не говорила вам об этом?

– Заткни рот, Юрий, – не вытерпела Алина. – То, что мы здесь, к Диме никакого отношения не имеет.

– Я не слепой, – заметил Мартин. – О его чувствах догадаться нетрудно.

– А Алина сказала вам, что она устроила ему, когда мы с ним выполняли свой долг перед Родиной в этом гребаном Афганистане? Она сказала, что вышла замуж за другого, хоть и знала, что Дима убьет себя, когда узнает об этом?

– Будь ты проклят, Юрий! – взорвалась Алина. – Я не просила его влюбляться в меня! Я не должна прыгать от радости, когда слышу от него, что он любит меня!

– По меньшей мере, ты могла бы выйти замуж М более достойного человека. Этот хрен моржовый Образ, женившийся на тебе из-за московской прописки, – кто он такой?

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой, Юрий. Если мое замужество оказалось ошибкой, то от нее больнее мне, а не тебе. Или Диме. Поэтому не лезь в мои проблемы. Как-нибудь сама позабочусь о себе.

– Юрий, скажите мне, что с вами случилось в ту ночь, – попросил Мартин. Он видел, что Юрий нарывается на скандал, и пытался не допустить этого.

– Я не обязан рассказывать вам что-либо.

– Конечно, не обязаны. Но вам что-то нужно было от Хатчинса. Вам нужны были деньги и помощь, чтобы уехать из страны. Я могу предоставить вам и то и другое – если ваше предложение стоит этого.

– Сколько дадите? – заинтересовался Юрий, вмиг приняв деловой вид.

– Не знаю. Все зависит от того, что вы намерены сказать мне.

– А когда узнаете, окажется, что мои сведения и гроша ломаного не стоят?

– Видите ли, я не даю аванса наличными. Поэтому вы должны верить мне на слово.

– То, что я знаю, стоит больших денег.

– Сколько же?

Юрий с минуту смотрел на Мартина, прицениваясь, а потом выпалил:

– Миллион долларов.

Мартину показалось, что он назвал эту цифру наобум, просто потому что она звучала внушительно.

– Да, деньги немалые. Ну да ладно.

– И еще помощь, чтобы смотаться отсюда. Перебраться в Америку и получить там убежище.

– Я должен посоветоваться. Все это устроить непросто.

Мартин действительно так считал. Сам он не мог даже представить себе, как все это организовать. И за что Бирман будет платить? Да его же всего передернет, едва он только услышит об этом!

– Ладно, – согласился Юрий. – Скажу вам половину того, что знаю. Миллион долларов и отъезд отсюда. А другую половину расскажу в Америке.

– Но я не уполномочен на какие-то сделки. Я могу лишь передать ваше предложение, и это все. Но сведения полугодовой свежести наверняка устарели.

– Эти сведения не могут устареть. Лишь только они услышат, о чем идет речь, сразу захотят заполучить их.

Юрий вошел в роль важной «шишки» и с удовольствием играл ее. Он уже видел себя таковым наяву. Не торчащим здесь, в избе, посредине русского леса, а проворачивающим сделки, приносящие миллионные прибыли.

– О чем сведения?

– О плутонии. Люди, на которых я работал… – начал Юрий и тут же поправился, – люди, с которыми я работал, занимаются самым разным бизнесом. Вы о Семипалатинске что-нибудь слышали?

– Слыхал. Там вы проводите ядерные испытания. Этим и ограничивались познания Мартина об этом городе. Больше, чем писалось о нем в газетах, он не знал, но Юрий, похоже, удовлетворился сказанным и согласно кивнул головой.

– Около двух лет назад в районе Семипалатинска поднялся большой шухер. Большой-то большой, но без огласки. А знаете, почему без нее? Потому что боялись признать, что значительное количество ядерного материала, как выяснилось, не учитывалось. И причем не простого материала для реакторов, а поважнее – обогащенного плутония для ядерного оружия. И найти его не удалось. Ваши люди, вероятно, могут подтвердить этот факт, если только они в самом деле столь вездесущи, как это всегда утверждает КГБ. По правде говоря, я и сам слышал, что кагэбэшники высказывали опасения, мол, ЦРУ нашло пути заполучить эти материалы, но знаю, что это не так.

– Откуда вам это известно?

– Рассказали коллеги.

– «Коллеги». Ну что ж, ладно. Так что же задумали ваши коллеги сделать с этим обогащенным плутонием? Не хотели же они сделать из него атомную бомбу?

– Совершенно верно.

– Мафия? – встревожилась Алина. – Но что они могли бы сделать с атомной бомбой? Вымогать деньги? Безумие какое-то. Мафиози могут воображать себя крутыми парнями, но у них ведь нет армии. Их выловят до последнего бандита.

– Конечно же, они станут вымогать, – возразил Юрий. – Хотя далеко не все из них такие продувные бестии, чтобы додуматься до этого, но Старый безусловно додумался.

– Кто такой этот Старый? – спросил Мартин.

– Не важно кто. Во всяком случае, он похитрее вас. Хитер и умен достаточно, чтобы сообразить, что делать с этим материалом. И я тоже знаю. Думаю, что и Соединенным Штатам хотелось бы узнать. Вот почему сведения стоят миллиона долларов. Миллиона и моего побега отсюда.

– Юрий, да это же форменный скандал! – не вытерпела Алина. – Если то, что ты говоришь, правда, то ты просто обязан сказать все, что знаешь, до конца, сразу же! От этого же зависит судьба тысяч людей! А может, и миллионов!

– Я знаю это и потому прошу миллион долларов. Миллион человек – всего лишь по доллару с носа. Может, мне лучше поднять цену?

– Мы сразу же сдадим тебя в КГБ, – категорично заявила Алина.

Юрий лишь улыбнулся и заметил:

– Ну что ж, идея неплоха. Но я же говорил, что и КГБ, может, замешан в этом деле.

– Ладно. Я выхожу из игры, – сдалась Алина. – Я не обязана выслушивать все эти бредни.

И она с треском хлопнула дверью кухни, прямиком направившись в лес, начинавшийся в десяти шагах от избы. Мартин крикнул что-то ей вслед, но она даже не остановилась. И только когда она исчезла за деревьями, он быстро пошел по ее следам.

– Мы вернемся, – крикнул он Юрию. – Разговор еще не окончен.

– Что мне делать? Должна ли я что-то делать? – неслось вслед за ними безумное бормотание Марьи Павловны.

– 42 —

Суббота, 3 июня 1989 года,

Ночь,

Старый Буян

Летней ночью на холме за Старым Буяном в небольшой липовой рощице пел соловей. По ночам в роще никого никогда не было, кроме соловья.

Мартин нагнал Алину на середине холма, и хотя она была явно не расположена к беседе, все же позволила идти рядом. Мало-помалу она остывала, а потом, продираясь сквозь заросли дикой малины, милостиво разрешила ему взять себя под руку.

Они пришли в рощу еще до наступления полной темноты. Соловей пропел несколько трелей, но они пока не собирались его слушать.

– Мне стыдно, что Юра мой брат, – сказала Алина. – Вдруг то, что он говорит, окажется правдой.

– А с чего бы ему врать?

– Он врет все время из-за денег. Но не думаю, что врет и на этот раз. Какой стыд! Он всегда такой: личная выгода для него на первом месте.

На ходу она теснее прижалась к нему и спросила:

– А что, если в этом деле действительно замешан КГБ?

– Не знаю. Мы им ничего об этом не говорили. Главным образом потому, что сказать было нечего. Теперь ость что, но сказать об этом тоже пока нельзя. Нужно делать вид, будто ничего не изменилось.

Алина присела под деревом. В ночном воздухе чувствовался тонкий аромат цветущей липы, напоминавший запах духов.

– Извините меня за всю эту передрягу, – начала она. – Ну, а что касается моей жизни, я имею в виду все эти треволнения, все эти… Все это не так уж и плохо, как кажется. Или, возможно, не так плохо.

– Ваш брат просто вдохновенный врун.

– Нет. Или, вернее, да, но не на этот раз. Сейчас он говорил правду.

– Всю ли правду?

– Вы имеете в виду Диму? Он утвердительно кивнул.

– Да, считаю, всю правду. Извините, мне не хотелось бы втягивать вас в эти перипетии.

Мартин тоже присел, опершись спиной о ствол дерева. Ствол был тонким, для двоих места оказалось маловато, он сидел, обернувшись к Алине и плечом касаясь ее плеча.

– Он сказал, что Дима потерял жену. Он вас имел и виду? – спросил Мартин.

– Да, меня. Хотя мы никогда и не были мужем и женой. Он влюбился в меня.

– Он в вас влюбился. Я это уже знаю. Любой бы ил моем месте заметил. И разве в этом ваша вина.

Она не отодвинулась от него.

– Да, Дима любит меня. Он неиспорченный, чистый мальчик. Ради меня он на все готов. Но я его не люблю. Видеть его не могу, с этой его всепожирающей любовью. Он думает, что я не выношу его из-за того, что он безногий…

– А когда вы решились выйти за него замуж? До того, как он потерял их?

– Нет. Я никогда не собиралась за него замуж. Но у меня никогда не хватало духу прямо сказать ему об этом. Поэтому он продолжал питать радужные надежды. Они с Юрием ушли служить в армию, а я в это время вышла замуж за другого и ошиблась в человеке… Да Юрий вам рассказал об этом.

– За кого-то, кому понадобилась московская прописка?

– Не совсем так, хотя Юрий и считает, что так, потому что он обо всех судит по себе. Вот он бы так поступил.

– Вы говорили, что ушли от мужа?

– Да.

– А официально не развелись?

– Нет. Мы пока никак не соберемся оформить все это. У меня сил на это не хватает. Давайте лучше не будем говорить о моем неудачном замужестве.

– Давайте вообще не будем говорить на эту тему.

– Вообще-то кое-что из того, что говорил Юрий, правда. Отчасти правда. Я и замуж-то вышла, потому что не видела другого способа отказать Диме. И не развелась до сих пор по той же причине: я всегда могу сказать ему, что у меня уже есть муж.

– Ладно, оставим эту тему.

– Если вы услышите обо мне всякие гадости, не верьте им.

– В таком случае, нет ли еще чего-то такого, в чем вам хотелось бы признаться?

– Не смейтесь надо мной, ну пожалуйста.

– Поверьте, я вовсе не смеюсь.

– Я думаю, что Дмитрий и впрямь думал о самоубийстве, когда узнал о моем замужестве.

– Это когда он упал под танк?

– Да.

– Неужели правда?

– Командование сообщило, что произошел несчастный случай. Он заснул на танке на марше и упал. А вот Юрий считает, что он пытался покончить с собой.

– Сплетник он, ваш брат.

– У него каменное сердце, – вздохнула Алина. – Я все стараюсь и стараюсь уговорить себя, что люблю его – ведь он мой брат, но никак не могу.

Снова защелкал соловей.

– Можно мне задать вам один вопрос, – робко спросила она.

– Разумеется, можно.

– Вы… женаты?

– Я? – удивленно переспросил Мартин.

Ее голос звучал как-то нерешительно – то ли это был вопрос, то ли утверждение.

– Я… Мне просто интересно. Как бы это сказать? Я имею в виду… Как сложилась ваша жизнь. Есть ли у вас жена… Она здесь… в Москве?

– Я не женат.

– А-а.

– Я был одно время женат. Но это было давно. Наоми – он теперь и вспомнить-то ее не мог. У нее было какое-то свое понимание жизни, наивное и сентиментальное, присущее скорее героиням романов восемнадцатого века. Но теперь это уже не казалось ему столь важным, как в ту пору.

– Какая она?

– Не от мира сего, чопорная, просто профессорского вида.

Трудно описывать внешний вид женщины из романов восемнадцатого века.

Какая же она? Страстная, когда не напускала на себя заумный вид; заумная, когда хотела походить на страстную. Потом она окончательно вошла в роль и перенеслась на два века назад.

– Вы любили ее?

– Когда-то, думается, любил.

Он сильно сомневался, что сдержанность среднего Запада может сравниться с широтой русской любви. Вряд ли можно даже пытаться их сравнивать.

– А сейчас вы кого-нибудь любите?

– Нет («Только раз бывает в жизни…»). Нет, пока нет. Была в прошлом Мэллори. Она приезжала к нему в Москву на месяц, а не выдерживала и недели. Пожив чуть-чуть в лагере социализма, она никак не могла примирить свои убеждения с реалиями московской действительности.

Тепло Алининого плеча передалось и ему.

– Ну, а что мы теперь будем делать? – спросила она.

– Ну что же… нам выпала неплохая возможность немного подурачиться.

– Нет, не то. Я имею в виду рассказ Юрия. Вы что, и вправду готовы отвалить ему миллион долларов?

– Черт побери, откуда я знаю! Вы же понимаете, что это не мое дело. Поди догадайся, сколько заплатит ЦРУ за такую информацию, если они сочтут ее стоящей? А вообще-то, ваш брат прав: надо сделать все, чтобы ядерное оружие не попало в плохие руки.

– А вот насчет немного подурачиться – что это такое?

– Извините, не понял?

– Я хочу знать, что значит «немного подурачиться»? Вы говорите как-то не по-русски.

– Ну что ж, это значит… получать удовольствие от общения с другим человеком.

– Как же?

– Ну вот, например, я своим плечом касаюсь вашего. Пока он пояснял, она отодвинулась от него.

– А вы и не заметили?

– Заметила. Но думала о другом, – она опять прижалась к нему. – Это и есть «подурачиться»?

– Не совсем так. Это лишь начало.

– А что потом?

– А то, что ваша мама наказывала вам никогда не делать.

– А-а.

– Не хотите ли попробовать? Лишь ради укрепления международного сотрудничества, разумеется.

– Да, хорошо бы. Ради международного сотрудничества.

– Ну, разумеется. Тогда повернитесь сюда.

Она повернулась к нему. Ее лицо было близко-близко. Глаза ее потемнели и расширились.

– Так все и начинается?

– Да, все начинается так, – и он нежно поцеловал ее.

Она раздвинула губы, и он ощутил, как ее язык коснулся его губ и продвинулся глубже. Она крепко обняла его.

А соловей в это время заливался вовсю. Он пел какую-то печальную песню и тут же переходил на веселую. Мартин подумал, что он будет петь долго-долго.

Ее теплые груди прижимались к его груди. Одну грудь он взял в руку, но она отодвинулась. Тогда он неуклюже попытался расстегнуть на ней блузку, но левой рукой не справился, а правая была в гипсе. Она поцеловала его забинтованную руку и сама помогла расстегнуть пуговицы. На полоске бюстгальтера между грудями у нее был пришит матерчатый цветочек, и он прикоснулся к нему губами. Затем он расстегнул бюстгальтер и снял его, а она расстегнула блузку до конца, и он почувствовал, как она прильнула к нему. Она прижала свои груди к его телу и стала медленно водить ими по его животу, а он целовал ее и не мог оторваться.

– Это и есть «подурачиться»? – тихо спросила она, прижимаясь губами к его уху.

– А разве твоя мама не наказывала тебе никогда этого не делать?

– Вот этого-то как рал не наказывала.

– У тебя довольно свободомыслящая мама.

– Мне кажется, она и представить себе не могла, что я сейчас вытворяю. Американских обычаев она не знала. Какие же они нежные, эти американцы!

Он положил руку между ее бедер. На ней были джинсы советского производства, твердые, как картон, но он все равно почувствовал тепло ее ног. Он повел рукой повыше, а она сама подалась навстречу его движению. Его рука мягко и нежно гладила ее бедра.

– Я хочу любить тебя, – сказал он.

– Надеюсь, что полюбишь. Я тоже хочу этого.

Они двигались медленно, без спешки и суеты. Она вздрагивала и передергивалась под ним, постанывая и покусывая руку, чтобы не кричать, затем опять задергалась, тяжело дыша и постанывая. «Ой, ласточка!» – содрогнулась она снова и снова, потом он расслабился, а она застонала.

Спустя минуту-другую она поцеловала его в шею и отодвинулась. Стало совсем темно. Она начала одеваться, шурша одеждой. Потом встала перед ним на колени и долго целовала.

Медленно пошли они назад к Старому Буяну, продираясь через малинник. Кругом стояла сплошная темень.

Они понятия не имели, где находится деревушка, но помнили, что если спустятся с холма, то непременно выйдут на дорогу. Тогда останется лишь угадать, в какую сторону идти. Мартин шел первым, с трудом прокладывая путь через заросли кустарника, Алина старалась не отставать от него ни на шаг. Когда они на минутку остановились передохнуть, она повернула Мартина лицом к себе, притянула его руки, чтобы он обнял ее, и опять стала целовать его.

– А это ради чего? – спросил Мартин.

– Ради тебя.

Они пошли дальше. Пройдя еще немного, они увидели свет между деревьями и вскоре вышли на опушку леса, к дороге. Ее обочина поросла густой травой, мокрой от росы. Преодолев траву, они наконец вышли на дорогу.

– Кажется, мы где-то к западу от деревни, – предположил Мартин. – Если пойдем на восток, то выйдем прямо к ней.

Алина взяла его за руку и сказала:

– Пойдем. Скоро будет светать.

– Нужно хоть немного вздремнуть.

– Нет времени. Автобус в шесть. Он может и запоздать, но нам нужно быть на дороге в полшестого: вдруг он придет раньше.

– Это что, расписание по-советски? – спросил он.

– Да. Ради удобства граждан.

Мартин и Алина зашагали по дороге, почти белой в лунном свете. Они молча шли рядом, рука в руке. С вершины холма доносились соловьиные трели, как бы напоминая о недавнем. Она невольно сжала его руку. Дорога огибала холм, и трели стали постепенно затихать, в ночной тиши раздавались лишь их шаги, даже кузнечики перестали стрекотать. Иногда сквозь запах летнего леса был слышен тонкий аромат Алининых духов, еще различимый, хотя и прошло более тридцати часов, как она в последний раз надушилась.

Мартин прислушивался к эху шагов, отражавшихся от деревьев, как вдруг позади послышался другой шум. Он остановился и встревоженно повернулся.

– Что там? – спросила Алина.

– Пока не знаю. Давай подождем.

Они замерли посреди дороги и отчетливо услышали шум двигающейся автомашины.

– Прячемся, – шепнул Мартин и, взяв ее за руку, повел по траве в рощицу по другую сторону дороги, где они могли укрыться от света автомобильных фар.

Через полминуты тихо, не включая ни фар, ни подфарников, проехала машина. Слышался лишь тихий шелест деревьев; если бы шофер ехал накатом в не перешел ранее на низшую скорость, они и не услышали бы приближения машины.

Это была черная «Волга». Мартин успел заметить, что на переднем сиденье расположились двое, а вот сидел ли кто сзади, не разглядел. «Волга» исчезла за поворотом.

– Очень странно, – сказал он.

– Кто бы это мог быть?

– Не думаю, чтобы они из тех, с кем нам желательно повстречаться.

Он вышел из-за деревьев и внимательно прислушался, но не услышал больше ни звука.

– Ладно. Пойдем дальше. Но давай держаться края леса, – предложил Мартин.

И они пошли по траве, где роса моментально промочила им ноги.

Через полкилометра изгиб кончился, и Мартин порадовался, что они предусмотрительно сошли с дороги, поскольку впереди увидел стоящую на обочине «Волгу», уже развернувшуюся в их сторону. Сразу за ней начиналась поляна, на которой находился Старый Буян, в бледном лунном свете виднелись неясные очертания домов. Ближайшей была изба дяди Феди. Мартин потащил Алину обратно за деревья.

– Кажется, в машине никого нет, – шепнула она. – Куда они могли пойти?

– Не думаю, чтобы нам стоило искать их.

Они прождали минут пять, но около «Волги» не замечалось никакого движения. Мартин молча махнул рукой, и они осторожно пошли меж деревьев.

Они миновали «Волгу» и уже приблизились к домам, как вдруг ночную тишину взорвал гогот всполошившихся гусей. Тут же они услышали крик человека, затем звон разбитого стекла, и сразу же бабахнул выстрел, гулким эхом прокатившийся по поляне. Над их головами просвистела дробь, Мартин пригнул Алину к земле, став за дерево. Последовали два негромких выстрела, а за ними послышался внезапный гул – не взрыв, а звук мощной вспышки огня. Мартин выступил из-за дерева и увидел, что весь дом дяди Феди объят пламенем, вспыхнувшим одновременно с разных сторон. В окне показался силуэт человека с ружьем на плече. Не успел он поднять его, как один за другим хлопнули три негромких выстрела, и силуэт исчез за подоконником. Они услышали приближавшийся к ним топот бегущих людей. Шаги шумно прошлепали по дороге, мягко прошелестели по траве, и среди деревьев, метрах в десяти от них, пробежали двое мужчин.

Красный отблеск пожара плясал на стволах деревьев, но свет не доходил до места, где в ложбинке притаились Мартин и Алина.

Мужчины остановились и оглянулись на дорогу – теперь в отсвете огня стали видны их лица. В тени на низкой обочине дороги они казались стоящими по колена в черной воде. «Ты ухлопал его?» – спросил один. Он тяжело переминался с ноги на ногу. Лицо его приобрело от отблеска пожара красноватый оттенок, четко различались узкая полоска черных усов, черные брови и черные волосы.

У второго мужчины было вытянутое лицо темного цвета, в профиль оно казалось сплющенным, будто его приложили мордой об стол.

– Ты же сам видел, как он упал, – ответил второй. – Ему оттуда не выбраться.

Сказав это, он поднял руку – в ней сверкнул автоматический пистолет с длинным, нелепым, как сперва показалось Мартину, дулом. Потом он понял, что это глушитель.

– А где двое других? – спросил первый, не отрывая глаз от полыхавшей избы.

– Никто оттуда не выберется.

Быстро светлело. Вдруг по лесу прошел порыв ветра и дохнул на пожарище, раздувая пламя.

– А Ванька перекрыл пути с другой стороны?

– Да. Никто там не выскакивал.

Со стороны дороги послышались крики, слов Мартин не разобрал – только голоса мужчин, двух или больше, а затем пронзительный женский вопль.

– Поехали, – сказал первый. – Жители просыпаются. Сматываемся, пока нас не засекли. Дай Ваньке знать – пусть шевелится.

Второй мужчина взял в руки висевшее в чехле на ремне радиопереговорное устройство вроде тех, что носят милиционеры, и что-то тихо сказал в микрофон.

Мужчины повернулись и направились к автомашине. Первый заметно прихрамывал. Мартин подумал, а не Юрий ли подстрелил его перед смертью.

Мартин и Алина лежали, не двигаясь, как им казалось, целую вечность, хотя все произошло в течение лишь нескольких минут. Вокруг становилось все светлее и светлее.

– Что там происходит? – спросила Алина.

– Дом горит.

– Мы должны бежать, спасать их – Юрия и стариков.

– Лежи на месте. Я посмотрю, что там творится. Держась за дерево, он приподнялся на колени, прижимаясь к стволу. В лицо ему полыхнул жар. Он увидел сразу всю деревушку. В домах зажегся свет, хотя нужды в нем и не было – ревущее пламя освещало не только всю деревню, но и край леса. Огонь вырывался из всех окон, из двери и сквозь щели на крыше. От нестерпимого жара загорелись постройки во дворе, растущие там деревья и деревянная ограда. Огонь опалил даже ближайшие деревья в лесу, но зажечь их и другие дома у него не хватало жара. У соседнего дома собралась небольшая толпа, человек этак двадцать, лица их из-за яркого огня казались безжизненными масками. Туда и сюда сновали ребятишки, что-то выкрикивая и размахивая руками. Взрослые стояли молча, уставившись пустыми глазами на пожарище, женщины сложили руки на груди.

Алина встала на колени рядом с Мартином. В этот момент изба накренилась, завалились на один бок, а затем рухнула. Целый шлейф искр взметнулся вверх и закружился в вихре, вздымаясь все выше и выше, казалось, до самого неба. Ребятишки в восторге дружно завопили.

Алина глубоко и прерывисто вздохнула, чуть не разрыдавшись. Огонь больше не бушевал, разбившись на несколько мелких очагов, но языки пламени по-прежнему не унимались, вздымаясь и ярко полыхая. Дома больше не было. Старые бревна догорала с сухим треском. Дом был построен давным-давно из сосновых бревен, скопления смолы внутри них взрывались, испуская залпы сверкающих искр.

Толпа соседей подалась назад, а затем разбежалась: люди кинулись к колодцам за ведрами и черпаками – смачивать крыши собственных домов, чтобы те не загорелись.

Алина попыталась подняться, но Мартин придержал ее за руку.

– Мы должны помочь им, – настаивала она.

– Нет. Я не хочу, чтобы нас увидели. Она сползла вниз и затаилась рядом с ним.

– Да, ты прав. Нельзя, чтобы кто-то знал, что ты был здесь.

– Не только поэтому.

– А почему же еще?

– Эти люди говорили о «двоих других». Не думаю, что они имели в виду старика и старуху.

– Ты считаешь, что они и за нами охотятся?

– Лучше так считать, если хотим остаться в живых. Алина, опираясь о дерево, тихо поднялась на колени.

Спустя минуту-другую она спросила его твердым голосом:

– А кто, по-твоему, эти люди?

– Не знаю. Есть два предположения.

– КГБ или бандиты?

– Я тоже так полагаю.

– Нам не нужно показываться. Кагэбэшники, должно быть, засекли нас у Димы. Нам следовало бы это учитывать. Мы добились только того, что убили Юрия. И еще дядю Федю и Марью Павловну. Да не просто убили —

живьем сожгли.

Мартин не знал, что и сказать. Возможно, она и права.

Поэтому он помалкивал.

Алина села на землю, обхватив ноги руками, и положила голову на колени. Потом сказала:

– Они о стариках даже не думали. Им до них никакого дела не было. Они просто… – Она передернула плечами. – Они для них как мебель или…

И она наконец-то тихо заплакала.

Мартин дал ей отдохнуть несколько минут. Потом они встали и направились прочь от деревни в сторону Брянска, не отходя, однако, от края леса. Небо стало совсем светлым, когда они подошли к узенькому ручейку. Алина умылась, смыв заодно весь свой макияж. После этого на лице ее не осталось даже следов слез. Мартин чувствовал неимоверную усталость, но Алина выглядела отдохнувшей и посвежевшей. Ему бы быть хотя бы наполовину таким же свежим, как она!

Пока они отдыхали, мимо них промчалась к Старому Буяну, сверкая проблесками голубого маячка на крыше, милицейская машина.

– Прилично все-таки они запоздали, – заметила Алина.

Они подыскали место, откуда было хорошо видно дорогу, чтобы не пропустить автобус, и в то же время – чтобы их самих не заметили. Было уже почти семь, когда автобус показался на вершине дальнего холма и плавно покатился к ним, оставляя за собой черный шлейф выхлопа. Лишь когда их разделяло с полкилометра, они встали и пошли ему навстречу, призывно размахивая руками. Автобус катился и катился, не останавливаясь, и только в последний момент он замедлил ход и замер как вкопанный прямо напротив них.

Они заранее договорились: чтобы избежать лишних расспросов, лучше всего, не дожидаясь их, самим переходить в наступление. Алина закричала на водителя первая:

– Вы же опаздываете черт знает на сколько! Для чего же тогда существует расписание, если на него нельзя положиться?

В автобусе, наполовину пустом, ехали в Брянск на воскресенье окрестные колхозники, дружно поддержавшие претензии Алины. Любая группа русских из трех и более человек – это уже коллектив, а у всякого коллектива есть коллективное мнение, которое, как правило, отражает мнение самого настырного члена коллектива.

Водитель, человек лет тридцати, с круглым лицом и выпученными темными глазами, занял глухую оборону:

– Я-то здесь при чем! Это все из-за пожара там, позади, вы же знаете!

– Какого пожара? – возмутилась какая-то старуха. – Да ты приехал, когда уже все кончилось, и не видел никакого пожара.

– Что за пожар? – с искренним удивлением спросила Алина. «Да она же настоящая актриса», – подумал Мартин.

Водитель лишь ухмыльнулся, обрадовавшись, что так легко отделался от наседавшей женщины, и пояснил:

– Да там, позади, в Старом Буяне. Дом там сгорел ночью. Говорят, и все жильцы в нем тоже сгорели. Пятеро их. Старик со старухой, племяш ихний да двое гостей.

– Все-то он знает! Не зря болтал полчаса с милиционерами, – продолжала кипеть женщина.

– Да ну! Вы же сами были рады вылезти из автобуса и полюбоваться головешками, – огрызнулся водитель.

– Головешки! – закричала женщина. – Хороши головешки! К ним до сих пор ближе чем на десяток метров не подойти!

Водитель задергал ручкой коробки передач, с трудом включил скорость, и автобус с глухим урчанием пополз вверх на очередной холм.

– 43 —

Воскресенье, 4 июня 1989 года,

Позднее утро,

В московском поезде

В вагоне хозяйничала та же проводница с золотыми зубами. Поезд шел из Бухареста, но она заступила на смену только в Киеве. Нарочито не замечая помятую одежду Мартина и Алины, проводница обратилась к Мартину:

– Не думаю, что вы живете в Брянске. Надеюсь, неплохо провели время в гостях?

Алина не дала Мартину рта раскрыть и ответила за него:

– Да, неплохо. Мы повидались с дядюшкой.

– Поразительные перемены происходят у нас в стране, – заметила проводница. – Еще недавно вы не смогли бы привезти в Брянск мужа-иностранца.

– Перемены и в самом деле поразительны, – согласился Мартин, но вид у него был отнюдь не веселый – он гордился, что свободно владеет русским языком, и не верил предупреждениям Алины: помалкивать, чтобы из-за акцента в нем не угадали иностранца.

Мартин присел, намереваясь поспать сидя, но Алина думала иначе.

– Правильно ли будет, если я хоть временно перестану играть роль крутой бабы? – сказала она, залезая на верхнюю полку. – Не думаю, что я и дальше смогу выдерживать характер.

– А я и не знал, что это была сцена из спектакля.

– Если бы ты только знал, как мне тяжко все достается. Теперь я хочу просто забраться на полку и спрятаться подальше.

– А я вытянусь здесь, внизу, – с этими словами Мартин растянулся на нижней полке и закрыл глаза.

Он не думал, что заснет, но только заснул, как во сне ему послышался внезапный грохот обрушившегося горящего дома. Очнувшись, он понял, что поезд по-прежнему мчится к Москве, а проводница, с грохотом открыв дверь, стоит на пороге их купе. Пока он рылся в карманах, отыскивая билеты, она одарила его понимающей улыбкой, вышла и вернулась с постельными принадлежностями, показала напоследок, как изнутри запирать дверь купе.

– Какая же она любопытная, – заметила Алина с верхней полки.

Мартин снова уселся на полку с целой кипой постельного белья в руках.

– Негоже так говорить о женщине, которая проявляет заботу о нас, – сказал он.

– Не проявляет заботу, а шпионит за нами.

– С чего бы ей шпионить? – удивился Мартин, хотя и знал заранее ответ Алины.

– На этом держится вся наша система. Каждый шпионит за каждым.

– А за кем же шпионишь ты?

– Я ни за кем. Но если бы КГБ разыскал меня, то, конечно же, попытался бы заставить шпионить за Юрием, за Димой, за тобой, наконец…

Ее слова напомнили Мартину о Бирмане, о его требованиях, о чем он никогда и не заикался Алине.

– Кто-то узнал, что мы уехали в Брянск, – подумав, сказала Алина. – Кто-то выведал, что мы отправились в Старый Буян.

– Может, они раскрыли Юрия независимо от нас?

– И случайно оказались там именно в ту ночь, когда мы приехали? Ты что, веришь в подобные случайности?

– Нет, не верю. Ты права. Кто-то что-то пронюхал. Возможно, КГБ. Они могли выследить нас, когда мы зашли к Дмитрию. Мы по глупости поехали от него прямо на вокзал, а ведь он знал, что за ним следят, и предупредил нас об этом. Или, может, он и выдал нас?

– Дима никогда не сделал бы этого.

– Не сделал бы? И даже ради того, чтобы разлучить нас?

Последовало долгое молчание. Ее рука безвольно свесилась с верхней полки.

– Не знаю, – ответила она. Он взял ее руку.

– Мне жаль твоего брата, – только и вымолвил он.

Он должен был сказать это раньше. Но тогда он чувствовал, что нужно изо всех сил держать себя в руках, что необходимо сделать все, чтобы благополучно скрыться. Теперь же, когда Брянск остался позади, он ощутил в душе другое чувство – определенно не чувство безопасности, скорее облегчения, хотя оно и покоилось на пустом месте.

– Мне тоже жаль, – ответила она. – Ужасно сознавать, что твой брат мертв и никому до этого нет дела. А еще более ужасно, когда понимаешь, что его смерть, может быть, самый лучший выход для него.

Мартин не нашел что сказать и постарался перевести разговор на другую тему.

– Давай я приготовлю тебе постель, – сказал он, – лучше будет спаться.

– Не знаю, хочу ли я спать. У меня в глазах до сих пор стоит пожар. Бедный Юра. Бедные старики.

Голос ее сломался, но она сдержалась и не расплакалась.

Мартин развернул белье и стал заправлять одеяло в пододеяльник.

– Если хочешь спать там, на верхней полке, тогда слезай с нее, я постелю тебе, – сказал он.

Она спустилась вниз и принялась помогать ему. Они развернули накрахмаленные хрустящие простыни и застелили тюфяки на верхней и нижней полках, а потом запихнули одеяла в пододеяльники. Ее рука снова коснулась его руки, и она прижалась к нему боком. Он повернулся и поцеловал ее, она тоже ответила поцелуем. Он протянул руку назад, чтобы запереть дверь, и наткнулся на ее руку, нащупывающую защелку.

– Ласточка, – шепнула она Мартину. – Ты моя ласточка.

– А знаешь, что это слово значит по-английски? – тихо спросил он. – Оно означает такую маленькую птичку – «сволоу» по-английски. – Моя фамилия по-английски тоже означает пташку, очень похожую на сволоу.[13]

– Вот и хорошо, – ответила она. – Это хорошая примета.

Когда душевное волнение улеглось, Мартин заглянул наконец-то в свое сердце, где ещё таились остатки былого недоверия, и тщательно переворошил их. Что он, по сути, знает об этой женщине? Вот она спокойно спит в его объятиях на трясущейся полке в вагоне скорого поезда «Бухарест – Москва», эта прекрасная женщина, такая ласковая и в то же время отважная. Так что же он знает о ней? Что она видела, как убивали Хатчинса, и сама чудом избежала смерти? А сейчас вот это жестокое убийство Юрия. Может ли она быть, как непременно сказал бы Бирман, «торпедой КГБ», нацеленной на него, Мартина, на всех их, американцев? Может ли он вообще надеяться, что узнает ее лучше в этой стране, где все инстинктивно сторонятся чужеземцев, в стране, где даже проводница с одного взгляда вычислила, что он иностранец?

Однако оттого, что он два дня не спал, и от убаюкивающего покачивания вагона он в конце концов заснул, а когда проснулся, то ответ на все эти вопросы нашелся сам собой. Проснувшись, он вспомнил русскую поговорку «утро вечера мудренее» и ощутил, что он искренне любит эту женщину, что она, безусловно, не вероломная предательница и что его уверенность в этом не сможет одолеть ни на чем не основанное сомнение – никаких очевидных причин для тревоги просто не существует.

Глава пятая

МОСКВА

– 44 —

Воскресенье, 4 июня 1989 года,

Вечер,

Москва

Пока поезд тащился по московским окраинам, они обсудили, как быть дальше.

– Ты не можешь оставаться в своей квартире, – настаивал Мартин. – Кто бы это ни был, КГБ или мафия, мы должны исходить из того, что им известно, кто ты такая и где живешь. Может, они и думают, что ты погибла, но за подтверждением этого они в любом случае явятся к тебе домой. Нам не нужно, чтобы они знали, что ты жива. Есть ли у тебя еще какое-нибудь пристанище, где можно было бы отсидеться?

– А как же ты? – всполошилась Алина, совсем не думая о себе.

– Я буду в полной безопасности в стенах посольства, – ответил Мартин. – Может, единственный способ обеспечить твою безопасность – вывезти тебя отсюда. Я могу походатайствовать о предоставлении тебе убежища.

– Даже если мне его предоставят, я не смогу уехать из страны. Оно лишь даст мне возможность укрыться в твоем посольстве.

– Да, ты права. И если я, несмотря ни на что, выгляжу иностранцем, ты с первого взгляда – русская. Мы не сможем даже провести тебя мимо милиционеров у дверей – во всяком случае, без специальной подготовки. Я мог бы дать тебе кое-какую американскую одежду, ну и, конечно же, ты сама большая мастерица по части грима…

– Есть еще одна проблема, – сказала она.

– Какая же?

– Я не хочу покидать свою страну.

Хотя Мартин и гордился тем, что понимает загадочную русскую душу, он немало удивился. Ему еще не доводилось сталкиваться с людьми, которые отказывались бы поменять Советский Союз на Соединенные Штаты, когда у них были для этого возможности.

От нее не ускользнул его озадаченный вид.

– Что мне там делать? – объяснила она. – Я актриса, по-английски не говорю. Да и вся моя жизнь проходит здесь.

– Ты могла бы стать моей женой, – сказал он. Слова эти он произнес неожиданно для самого себя: до этого ему и в голову не приходило жениться на Алине. Она удивилась, потом улыбнулась и поцеловала его.

– Для этого мы еще не так хорошо знаем друг друга, – мягко сказала она.

– Я люблю тебя, – ответил Мартин. Она опустила голову и сказала:

– Мне кажется, что я тоже люблю тебя. Но… пока я намерена продолжать жить так, как и жила.

– Почему?

Алина лишь неопределенно пожала плечами.

– Мне кажется, что я живу как при Сталине. Если бы все отказались сотрудничать с системой, то Сталин стал бы никем. Ну да ладно, кто бы там ни был во главе страны, я не намерена сотрудничать с ним.

– Молодец, – только и сказал он, восхищенный ее поведением и в то же время расстроенный и встревоженный.

Ранним вечером они уже шли, взявшись за руки, по Якорной улице. Сначала он хотел взять ее под руку, но она не позволила.

– Не нужно, чтобы мы выглядели как иностранцы, – пояснила она. – Смотри, как надо, – и она сама взяла его под руку, а через минуту засмеялась и пояснила: – Теперь мы похожи на пару, поженившуюся давным-давно.

– Настанет день, и мы будем парой, поженившейся давным-давно.

– Не сглазь.

– Что-что?

– Я должна отвести сглаз, – пояснила она. – Если ты задумал что-то очень хорошее, то я должна отвести сглаз – оберечь тебя от сглаза, не сглазить.

– Не сглазить.

Они не заметили, как позади них появилась черная «Волга», остановившаяся в стороне, возле кустов сирени, на которых еще виднелись неопавшие темно-лиловые гроздья цветов.

По темным лестничным пролетам они поднялись в ее квартиру.

– Хочешь чаю? – спросила она.

– Чаю – нет. А тебя хочу.

– Может быть, после чая? – сказала она, но не стала сопротивляться, когда он подошел к ней сзади и обнял.

Он почувствовал под своими ладонями упругие выпуклости ее грудей, а когда она повернулась к нему лицом, поцеловал ее в губы, а она без колебаний сразу же откликнулась на его ласки.

В открытое окно Алиной спальни свободно вливался свежий воздух, принося с собой запах каких-то цветов. Мартин нежно провел рукой по ее щекам, а она, не открывал глаз, улыбнулась и сказала:

– Вот ты и уложил меня в постель, соблазнив романтикой своей профессии.

– Так это моя профессия стала причиной того, что…

– Да нет, конечно. Это ты сам. Я так долго ждала тебя. И вот ты пришел, моя ласточка.

– Не сглазь.

– Постараюсь не сглазить. Он поднялся и стал одеваться.

– Ты что, собираешься уходить? – встревожилась она.

– Я скоро вернусь.

– Куда же ты идешь?

– В посольство. Принесу кое-что поесть и переоденусь. Я останусь у тебя на ночь, если не возражаешь.

– Да что ты, разумеется, нет.

– Мне не хотелось бы оставлять тебя на ночь одну. Думаю, мы переселим тебя в посольство.

– Я же сказала, что не хочу уезжать.

– Если не согласишься, мои коллеги подумают, что ты ил КГБ.

– Мне плевать, что они там думают. Ты что, намереваешься рассказать им обо мне?

Вопрос не застал его врасплох – он уже размышлял об этом, но окончательного решения еще не принял.

– Таких намерений у меня нет, – ответил он.

Мартин тяжело и медленно поднимался по лестнице к Алининой квартире. В каждой руке он нес по увесистой сумке с продуктами, которые посольство еженедельно получало по выписке из Хельсинки, да еще прижимал локтем к боку букет роз. Опираясь на дверь, он нашарил пальцами кнопку звонка и чуть было не упал, когда дверь распахнулась.

– А вот и бакалейщик пришел, – весело сообщил он и тут асе осекся, увидев, что на Алине, как говорится, лица нет.

– Что стряслось? Она кивнула головой на кухню.

– Там пришли.

– Кто?

Из кухни в переднюю вышел Серго Чантурия. Мартин сразу же узнал его, хоть тот и был в цивильной одежде.

– Добрый вечер, господин Мартин, – приветствовал его Чантурия.

– Он заметил вас еще из окна, – пояснила Алина. – У меня не было возможности предупредить вас.

– Ну что ж, мы же не нарушаем никаких законов, – заметил Мартин, думая, что это существенно в данной ситуации. На улице он не заметил ни подозрительных автомашин, ни слежки, да он и не думал, что за ним могут следить. «Мы слишком рано стареем, – подумал он про себя, – и слишком поздно умнеем. Рано или поздно наша же лень губит нас», а вслух спросил:

– Это что, неофициальный визит, капитан?

– Давайте считать, что на этот раз неофициальный, – ответил Чантурия. – Если будем так полагать, то получится разговор, полезный для всех нас.

– Разговор о чем?

– Я сам хотел бы знать это. Помнится, наши организации договорились делиться любой ставшей им известной информацией, касающейся убийства господина Хатчинса.

– Да, договорились. Но я думал, что дело уже закрыто. Троих убийц нашли и засадили в тюрьму, а четвертый мертв.

– Да, это так. Но те, кого засадили в тюрьму, клянутся, что ничего не знают о женщине, которая была тогда с господином Хатчинсом и потом исчезла самым таинственным образом. Не знает о ней ничего и ЦРУ, как вы сами сказали. И все же – вот она, и вы ее знаете.

– Она не имеет никакого отношения к убийству.

Он хотел было отрицать, что Алина именно та женщина, но понял: слишком поздно. Знает ли Чантурия о ее роли или же только догадывается? Да, теперь наверняка, знает.

– Это интересно, – начал Чантурия. – Может, расскажете подробнее?

– Ну что же, если это неофициальный визит… Возьмите хоть одну из этих сумок, а то я выроню обе.

Чантурия взял сумку. Он держал ее в обеих руках, и Мартину стало немного полегче: по крайней мере, Чантурия не собирался выхватывать пистолет и стрелять в него. Мартин свободной рукой протянул Алине букет.

– Спасибо, – поблагодарила она.

Ее голос походил на писк подбитой птички, что привело Мартина в воинственное состояние – он был готов ринуться на ее защиту.

Они прошли на кухню. Мартин подошел к окну и хотел выглянуть на улицу, но Чантурия, оставшийся в прихожей, поскольку в кухне троим было тесновато, сказал:

– Что смотрите? Никого там нет – я пришел один.

– В самом деле? – усомнился Мартин, но, выглянув, он и впрямь никого не увидел.

Мартин принялся передавать продукты Алине. Чантурия ни слова не сказал, но Мартин заметил, что он внимательно следит за тем, что он вытаскивает из пакетов. Вид у него был точно такой же, как у любого советского гражданина, впервые попавшего в супермаркет на Западе. От офицера КГБ Мартин такого никак не ожидал – ведь тот имеет доступ к специальным закрытым распределителям. Но вполне возможно, что Чантурия просто удивился, увидев лишь малую часть продуктов с Запада, уместившихся в двух бумажных пакетах, и соображал, что же может представлять собой остальная, большая их часть.

– Что это? – спросил он, показывая на банку шведской ветчины.

На банке красовалась картинка, изображавшая эту ветчину. Она совсем не была похожа на ту, которую можно купить в советских продмагах. Мартин объяснил ему, что это такое, и добавил:

– Неужели нас арестуют за то, что у нас такая ветчина?

– Да нет же, конечно, нет, господин Мартин, – ответил Чантурия с каким-то раздражением. – То, что у вас есть ветчина, не является преступлением.

Мартин при этих словах не мог не улыбнуться, а Чантурия продолжал:

– И я пришел сюда не для того, чтобы арестовать вас. Я уже сказал, что мой визит – неофициальный.

– Мне нелегко считать его таковым, поскольку мы с вами в неофициальной обстановке не общались.

Все еще держа сумку с продуктами обеими руками, хотя она уже наполовину опорожнилась, Чантурия вдруг улыбнулся и сказал:

– В таком случае позвольте представиться: меня зовут Серго Виссарионович Чантурия. Чтобы упредить вопрос, который, как я вижу по вашим глазам, вы хотели бы задать, поясню: у меня то же отчество, что и у покойного Иосифа Сталина, по которому плакать не стоит. Наши отцы были тезками. Это совпадение, разумеется, не означает, что я согласен с его политикой, – что бы вы ни думали о моей профессии. Вам известно, что я капитан КГБ. Я люблю также футбол, грузинскую поэзию и вкусную еду. Моя мама считает меня неплохим парнем.

Он высвободил правую руку и протянул Мартину, который, хоть и с неохотой, но все же пожал ее.

Чантурия ничего не спросил насчет повязки на руке, но его пожатие было довольно мягким.

– А вы, как я знаю, Бенджамин Мартин, помощник культурного атташе посольства США.

– Специальный помощник культурного атташе, – уточнил Мартин.

– Совершенно верно – специальный помощник культурного атташе. А между прочим, что эта должность конкретно означает?

– Она означает, что я не работаю в ЦРУ.

– Нет-нет, для меня совершенно ясно, что вы не работаете в ЦРУ, – я не хотел вас обидеть. Но я не очень-то представляю ваше положение в посольстве.

– Да не только вы один. Все профессиональные дипломаты удивляются, какого черта я там делаю, и подозревают, что я «призрак», а «призраки» считают, что я черт знает чем занимаюсь, и хотели бы, чтобы я вообще ничего не делал. Только Хатчинс так не считал. Мы с ним хорошо ладили. Не лезли в дела друг друга.

– Ну, тогда вы и впрямь «специальный». А мои наблюдения показывают, что вы действительно культурный человек. Я уже пришел к выводу, наперекор мнению некоторых моих коллег, что вы не работаете в Центральном разведывательном управлении, – Чантурия отпустил руку Мартина и продолжил: Вашей приятельнице Алине я уже представился. С сожалением должен сказать, если позволите, что ко мне она отнеслась с еще большим подозрением, нежели вы. Но мы рано или поздно должны были прийти к этому. И вот мы все здесь.

Мартин опять принялся вынимать продукты из сумки. Внимание Чантурия привлекла коробка датского сливочного печенья, и он спросил:

– А это что такое, уж извините меня за любопытство?

– Это печенье, – пояснил Мартин. Чантурия вертел коробку в руках и так и сяк.

– Печенье! Материальные излишества Запада я впрямь вызывают негодование. Вы не согласны с этим, Аля?

Алина лишь взглянула на него исподлобья, а он тяжело вздохнул и продолжал:

– Люди часто не понимают шуток. Даже здесь, во всемирной столице комических ситуаций. Нам нужно учредить министерство комических ситуаций. По иронии судьбы, однако, это министерство почти наверняка начнет выдавать такую дрянную продукцию, что количество комических ситуаций начнет неуклонно сокращаться.

Он протянул коробку Алине и спросил:

– А печенье-то вкусное?

– Не знаю, – ответила она, – никогда не пробовала. Хотите попробовать?

– Я почему-то думал, что вы никогда не предложите.

Они сидели за маленьким столиком, попивал чай с датским печеньем.

– А ведь неплохое печенье, на мой вкус, – высказал свое мнение Чантурия.

– На нашу следующую встречу я принесу шоколадные эклеры из Парижа, – сказал Мартин. – Вот тогда и поговорим о вкусах.

Несмотря на всю необычность этой встречи, Чантурия все больше ему нравился, в нем чувствовалось обаяние. А тут он еще припомнил, что на встрече в здании КГБ на площади Дзержинского единственным из ее советских участников, рассмеявшихся в ответ на его шутку, был Чантурия.

– Однако сколь приятным ни был бы этот вечер, вы же, конечно, пришли не только ради того, чтобы просто пообщаться с нами, – предположил Мартин.

– Да, это верно, – ответил Чантурия. – Разумеется, есть и кое-какие вопросы служебного характера. Я хоть и не хочу портить вам вечер, но все же, может, мы обсудим и их?

– Я ничего не знаю об убийстве, – сразу же предупредила Алина.

– Разумеется, я уверен, что вы не знаете. Но, с другой стороны, вы были в тот вечер с агентом ЦРУ. Я, правда, думаю, что вы и не подозревали о его подлинной профессии. Любопытно, что же все-таки происходило в кафе?

– По сути дела, я и не поняла, что там произошло, – ответила она.

– Этого никак не может быть. Мартин, взяв Алину за руку, не дал ей ответить.

– Капитан, знает Алина, что там происходило, или не знает – неважно. Зато я знаю. Как вы верно заметили, я не работаю в ЦРУ. Но я дипломат, а в этом своем качестве я обладаю дипломатическим иммунитетом. В посольстве знают, куда я пошел и когда должен вернуться, – сказал он, приврав немного. – Так что, если я не вернусь вовремя, они будут знать, откуда начинать искать меня. Ну а теперь, может, нам пойти на сделку?

– Какую же сделку вы предлагаете?

– Я расскажу вам то, что знаю, а вы дадите мне слово не вмешивать Алину в это дело. Я имею в виду, что ее вообще касаться не будут: ни арестовывать, ни допрашивать – ни сейчас, ни потом.

– Вы много запрашиваете, господин Мартин. Должен сказать вам, что если бы сейчас шел обычный допрос, то я просто отказался бы от вашего предложения, потому что у меня, по сути дела, нет разрешения давать такие обещания, которые чреваты нарушением законов моей страны. Но все же я даю вам слово, но подчеркиваю, что это – всего лишь мое слово, и ничье больше.

Я хочу, чтобы вы ясно понимали это, ведь в будущем может случиться так, что кто-то еще из моей «конторы» сочтет себя не связанным моим обещанием, а я не желаю, чтобы вы думали, будто Серго Виссарионович Чантурия обманул вас.

С другой стороны, кроме нас лишь еще один человек – я ему целиком доверяю – знает, что я здесь и что я заинтересован в выяснении этого вопроса, и я твердо намерен сделать все возможное и не допустить, чтобы кто-то еще пронюхал об этом.

Я говорю вам это из лучших побуждений – я не хочу, чтобы и вы, со своей стороны, посвящали бы кого-нибудь в это дело. Вы должны обещать мне не делать этого. Если вы не согласны, я сразу же уйду, забуду о нашей встрече и буду надеяться, что и вы тоже забудете. Потому что, если вы расскажете хоть кому-нибудь, мы можем оказаться в глубоком дерьме, как, помнится, говорится в одном вашем присловье.

Я не знаю, что и как ваша сторона сообщит нашей, а если и сообщит, то не хочу даже выяснять, что сообщалось, потому что если я начну выяснять, то, вполне вероятно, вскоре меня похоронят.

Вот сколь серьезно отношусь я к этому делу. Теперь вы заручились моим обещанием. А мне вы даете свое?

Мартин долго смотрел на Чантурия и наконец сказал:

– Я как-то не совсем понимаю, что сейчас происходит.

– Мое преимущество перед вами лишь в том, что я первым не понял, что здесь происходит. Да, я знаю кое-что, о чем вы не знаете, и думаю, что и вам известно кое о чем, что не известно мне. Если мы объединим свои знания, может, кое-что новое и высветится, а может – и нет. Я знаю, что вам доверять можно, потому что вот она, заложница, – Аля. Ну что же, я тоже дам вам свой залог, хотя вы и не знаете, имеет ли он вообще какую-то ценность. Залог – это я сам. Я ничуть не шучу, Бенджамин. Кое-кто из моей «конторы» будет готов убить меня, если он или они пронюхают, что я знаю нечто такое, что сейчас расскажу вам. Обещайте мне молчать, и я расскажу вам все, что мне известно.

Его неофициальное обращение к Мартину по имени придало тому решимости дать такое обещание, хотя он и знал, что глупо полагаться на эмоции. Бирман, конечно, с готовностью пообещал бы что угодно. Да черт с ним, с Бирманом.

– Хорошо, – сказал он. – Даю обещание, что никому из наших ничего не скажу. А также никому с вашей стороны, если это нужно. И можете называть меня Беном.

– В таком случае можете называть меня Серго. Факты таковы, Бен и Аля: люди, признавшиеся в том, что они убили Чарльза Хатчинса, на самом деле не убивали его. Или же, по крайней мере, один из них. Двое других, может, как-то и замешаны. Четвертый, вероятно, мертв, хотя сообщение о его смерти может быть и ложью, несмотря на то, что подтверждено нашим управлением в Тбилиси.

Несколько секунд Мартин размышлял, а потом спросил:

– Почему кто-то признался в убийстве, хотя его и не совершал? Имеете ли вы в виду, что результаты вашего следствия сфабрикованы? Решили добиться раскрытия как можно скорее и…

– … выколотили признание у подвернувшегося под руку несчастного бродяги? Вы о нас невысокого мнения, Бен. Нет, не так. Делу придано важное значение. Это не просто расследование убийства иностранца – каким бы важным оно ни представлялось вашей стороне. Да и не так-то просто заставить нас ложно обвинить невиновного. Нет, мы не стряпали это дело ради того, чтобы закрыть его поскорее и не допустить вас на свою кухню. Это дело состряпано, чтобы не допустить нас – или кое-кого из наших – на чью-то кухню. Я знаю, кто это сделал или же замешан в этом деле – не из нашей «конторы», со стороны, – но не знаю пока, с какой целью.

До недавней поры я видел лишь то, что лежало на поверхности: мафия напала на кафе с целью вымогательства, человек из вашего посольства убит случайно, а убийца слишком жирен, чтобы засесть в тюрьму из-за такого пустяка, поэтому кому-то другому много чего пообещали и он взял вину на себя. Но все же концы с концами не сходились. Ради чего рисковал своей жизнью резидент ЦРУ, развлекаясь в обществе русской женщины? Я, конечно, понимаю, что мужчины иногда теряют голову, да я сам, если бы прежде видел Алю, решил бы, что все так и было. Но я ее раньше никогда не видел и потому искал ее. И вот что выяснилось: оба вы встретились с диссидентом, проживающим на Новорязанской улице, а затем поспешили на поезд. На Новорязанской вы долго не задержались. Искали кого-то? Ну ладно: я рассказал вам, что знаю. Теперь расскажите, что известно вам.

Конечно же, он не сказал им всего, но он и не обязан был говорить.

Наступило непродолжительное молчание, а затем Алина сказала:

– Мы искали там моего брата.

– Зачем?

Мартин тяжело вздохнул и сказал:

– Хатчинс собирался в тот вечер встретиться с ним.

– Ну, и нашли вы брата?

– Мы нашли его, и он мертв.

Теперь Чантурия задумался на минуту-другую.

– Простите меня, – сказал он Алине и, обернувшись к Мартину, спросил: – Что с ним случилось?

– Он погиб на пожаре вчера ночью. Чантурия даже привстал, удивившись:

– Вчера ночью? Где же? Мартин ничего не ответил.

– В Брянске?

Поскольку Мартин продолжал упорно молчать, Чантурия сам сказал:

– Я же знаю, что вчера вы были в Брянске.

– Тогда те были из КГБ, – подала голос Алина.

– Кто был из КГБ? – спросил Чантурия. Мартин счел нужным пояснить:

– Юрий – ну этот, брат Алины, он жил около Брянска. Прошлой ночью случился пожар. Он погиб на пожаре. Вместе с двумя стариками. Те, кто устроил пожар, возможно, считают, что и мы тоже сгорели.

– А «те» – вы сказали из КГБ – они были…

– Трое, которые учинили пожар, – пояснил Мартин. – Вы же сами сказали, что кто-то из вашей «конторы», возможно, заинтересован в этом деле.

– Да, но… Если моя «контора» была в курсе того, что вы уехали в Брянск, мне дали бы знать. Мне было известно, что вы туда отправились. Лишь еще двое знали об этом, и обоим я доверяю. Но, разумеется, могли как-то узнать и другие. Либо из центрального аппарата, либо с периферии.

– А как вы узнали о нашем отъезде?

– Один мой человек видел, как вы уходили из дома диссидента Кассина.

– Дмитрий вовсе не диссидент, – возмутилась Алина. – Он ветеран Вооруженных Сил, от которого страна отвернулась, забыла его.

– Извините, – сказал Чантурия. – Итак, вас обнаружили, когда вы уходили из дома забытого всеми армейского ветерана, несчастного Кассина.

– Дмитрий не нуждается в ваших сожалениях, – парировала Алина.

– Простите меня, но я вовсе не хотел выражать сожаления, это скорее соболезнования. Приношу их вам – Кассин тоже погиб.

Установилось гробовое молчание, прерванное недоуменным возгласом Алины:

– Погиб? Как так погиб?

– Он упал с лестницы в своем подъезде. Мой человек, который следил за вами до самого поезда, потом вернулся, чтобы переговорить с ним. Он нашел его лежащим на лестничной площадке этажом ниже его квартиры. Кассии проломил себе голову, по-видимому, пытаясь спуститься по лестнице, так как лифт не работал.

– По-видимому, пытаясь спуститься по лестнице…

– По-видимому, – Чантурия взял ее за руку. – Прямо скажем, я нахожусь в затруднительном положении. С одной стороны, мы не обнаружили ничего, что дало бы нам основания считать эту смерть умышленной. Но теперь ясно, что я не могу сообщить о ней в свою «контору», не подвергая всех нас очень серьезной опасности.

Они тихо сидели, обдумывая ситуацию. Наконец Чантурия спросил:

– Теперь мы должны предположить самое худшее. А самое худшее заключается в том, что все знают: вы нашли брата. Об этом известно не только мне, но и мафии, и кому-то еще в моем Комитете. Самым безопасным для вас было бы, если бы другие считали, что вас нет в живых.

Алина и Мартин ничего на это не ответили.

– По-моему, вы намеревались изложить мне свою версию того, что происходит. С чем, по-вашему, все это связано?

Мартин, помедлив, ответил:

– Это связано с плутонием.

– Плутонием?

– Юрий узнал, что в руки мафии попало некоторое количество плутония, достаточное, чтобы сделать ядерную бомбу, а может, даже не одну. Он предпринял попытку продать информацию ЦРУ, но кто-то убил того, с кем он вышел на связь.

– Хатчинса?

– Да. Он хотел получить миллион долларов за информацию. Миллион и побег отсюда.

– Что-то невероятное! – воскликнул Чантурия. – Каким же образом мафия изготовила бы ядерное оружие?

– Откуда мне знать! Вы специалист – вы и разгадайте.

– А что же делал ваш брат для мафии? – спросил Чантурия Алину.

– Не знаю. Он никогда не говорил мне, что работает на них. У него была и настоящая работа для прикрытия. По работе ему приходилось надолго уезжать из Москвы. Он мог делать что угодно, пока отсутствовал.

– И где же он работал?

– Он был шофером грузовой автомашины.

– Грузовой автомашины? – переспросил Чантурия.

Ему наконец-то показалось, что в конце туннеля что-то мелькнуло. Еще предстоял долгий путь, но определенно замерцал свет.

– А он говорил, куда ему приходилось ездить?

– Я же просил не вести допроса, капитан! – вмешался Мартин. – Ни сейчас, ни потом.

Чантурия вскинул руки.

– Это же не игрушки, Бенджамин! Это… это… – Не сдержавшись, он несколько раз стукнулся лбом о стол. Затем откинулся и оглядел их с нарочито простоватым видом:

– По-дурацки все это, не правда ли?

Но и этого оказалось достаточным, чтобы преодолеть возникшее недоверие. Мартин глянул на него с дружеским участием.

– Это же очень важно, ну, пожалуйста, скажите, – попросил Чантурия.

– Он говорил, что ездит по всей стране, а иногда и за рубеж, но, конечно, лишь в соцстраны.

– Конечно.

– Я никогда не знала, где у него правда, а где ложь. Важно ли это?

– Не знаю, – ответил Чантурия. – Не знаю, важно это или нет.

Вдруг вопрос задал Мартин:

– А он когда-либо ездил в Казахстан?

После некоторого замешательства Алина ответила:

– Да, он говорил, что ездил.

– В Казахстан, – уточнил Мартин. – Юрий говорил, что плутоний украли в Семипалатинске, с испытательного полигона в Казахстане. – И, обратившись к Алине, спросил: – А что, если Юрий и в самом деле был шофером? Если он и вправду гонял машину в Казахстан и за границу?

– А ваш брат никогда не называл имя Турок? – спросил Чантурия Алину.

Казахстан – вот почему имя Турок внезапно выскочило у него в голове. Казахстан – это одна из советских мусульманских республик. А Турок ведь наполовину казах.

– Да, кажется, называл, – сказала Алина. – Турок. Да, называл. Он тоже шофер…

– Вы его когда-нибудь видели?

– Нет.

– А ваш брат работал вместе с ним или на него?

– Работал, но с ним или на него – не знаю.

– А что вы знаете о его работе? Какие грузы, маршруты?.. Что-нибудь знаете?

Она задумалась, потом, переводя взгляд с одного гостя на другого, с тихим торжеством объявила:

– Румыния. Он водил машины в Румынию вместе с Турком. Да, так. Припоминаю. Когда он захотел встретиться с Чарльзом, он мне сказал, что вскоре поедет в Румынию. Это была его вторая поездка туда. Он явно ждал ее, был как-то странно возбужден.

– Вторая поездка?

– Да. Однажды он уже ездил туда – вместе с Турком или же для него.

– А что за груз возил? – поинтересовался Мартин.

– Думаю, он и сам не знал. Ничего насчет груза не говорил. Эта первая поездка особого впечатления на него не произвела.

– Куда именно в Румынии они ездили в тот раз? —

спросил Чантурия.

– Не знаю. Помню только, он говорил, что в городах они не задерживались. Для него это как-то странно. Они останавливались лишь раз в каком-то лагере – да, что-то вроде военного лагеря. А оттуда он привез апельсины.

– Апельсины?

– Да. Он сказал, что ему дали их иракцы.

– Ему дали их иракцы, – как эхо повторили разом Чантурия и Мартин.

Вот они и вышли из темноты, занялся рассвет.

– А вот те трое, которые подожгли дом, – спросил Чантурия. – Вы сказали, их было трое. Вы их видели?

– Мы видели лишь двоих, – ответил Мартин. – Но был и третий – они вызывали его по радио.

– А называли какое-нибудь имя?

– Думаю, называли, но я не помню.

– Атман?

Мартин отрицательно покачал головой.

– Нет… Называли русское имя, но я его не помню.

– А те, которых вы видели, – какие они из себя? Мартин немного подумал.

– У одного довольно странное лицо. Какое-то сплющенное. Не то что неправильное, а… какое-то плоское.

Он заметил напряженный взгляд Чантурия и сразу же спросил:

– Вы его знаете?

– Возможно, знаю. А другой?

– У него усики, черные волосы…

– Он прихрамывает, – уточнила Алина.

– Вот оно что!

– Вы их знаете, – сказала она с уверенностью.

– Да, думаю, знаю.

– Значит, они из КГБ.

– Нет. Они не из органов, – он потер рукой щеку. – Они не оттуда.

– Кто же они тогда?

– Один из них, думаю, приятель вашего брата, Турок. А другой… Так-так, давайте лучше подождем.

Он твердо взглянул ей в глаза, так что она даже почувствовала себя как-то неуютно.

– Я постараюсь это выяснить, – пообещал Чантурия. – Попробую разузнать, что же случилось с вашим другом Кассиным. Но о многом спрашивать я не могу. Если мои вопросы дойдут до нежелательных ушей…

Она медленно кивнула и, чтобы не расплакаться, опустила голову.

На улице уже стемнело.

– Мы должны увести Алю отсюда, – сказал Чантурия. – Вы, Бенджамин, будете в безопасности у себя в посольстве, но ей оставаться здесь нельзя. Особенно сейчас, когда мы поняли, что кто-то еще знает о ее причастности ко всему этому делу. Если им станет известно, что она не погибла, – она погибнет. Может, ей укрыться в вашем посольстве?

– Мы уже говорили об этом, – заметил Мартин. – Она не хочет.

Чантурия посмотрел на Алину, и та отрицательно покачала головой.

– В мире полно странных людей, – сказал Чантурия. – И все же вы правы, Аля. Там, в посольстве, ваш друг Бирман задаст вам кучу вопросов, а я уже объяснил, что не желал бы, чтобы хоть один из ответов стал известен моим сослуживцам. Вы должны исчезнуть.

– Это значит, что кое-кому придется расстаться с ней? – встревожился Мартин.

– Прекрати разговорчики, я еще не исчезла, – потребовала Алина. – Я могу сама за себя решать, что мне делать. И никто не будет со мной расставаться ни на минуту. Спектакль в театре сейчас не идет. Никто меня не хватится несколько дней.

– А как с работой? С афишами для парка?

– Мы же живем и трудимся в Советском Союзе, Бенджамин. Кого интересует, пришли рабочие на работу или нет? Некоторые вообще не появляются, только числятся в платежной ведомости, а начальство прикарманивает их зарплату. Но я не знаю, где мне спрятаться. Если они знали Юрия, то смогут вычислить и моих друзей. Я не могу подвергать опасности кого-то еще.

Чантурия задумался на минуту-другую, а потом сказал:

– Есть одно место, где я могу вас спрятать.

Танина квартира находилась на восьмом этаже «сталинского» дома на улице Чкалова – части Садового кольца, опоясывающего центральную часть Москвы. По пути Чантурия предупредил ее по телефону-автомату, что придет с друзьями. О цели визита он говорить не стал.

Приехали они в два ночи, промчавшись с ветерком по Москве, чтобы оторваться от возможного преследования, хотя ничего подозрительного так и не заметили. Таня уже все подготовила для вечеринки. Чантурия был не такой человек, чтобы по пустякам заглядывать к ней глубокой ночью, поэтому, не зная причины его внезапного приезда, она расстаралась. Ради этого она надела серую юбку и черный свитер из мягкой ангорской шерсти. Волосы ее были столь искусно уложены, что Мартин даже подумал, а не от парикмахерши ли она вернулась в столь поздний час.

Алина, в противоположность Тане, надела потертые джинсы и старый мужской свитер, а сверху куртку из синтетики. Стресс, пережитый за последние два дня, отразился на ее лице, но даже сейчас она заставила бы мужчин в любом городе мира оборачиваться и смотреть ей вслед.

Мартин обрадовался, что Таня приоделась по случаю их прихода. Он подумал было, что большинство женщин почувствовали бы в Алине соперницу, так, может, изысканная одежда и прическа помогут Тане ощущать себя на равных с ней. Изощренная роскошь ее квартиры, удивительная для Москвы, представляла собой резкий контраст со скромной рабочей обстановкой в доме Алины. Мартин даже забеспокоился, согласится ли Таня помочь им, выслушав просьбу Чантурия. Но его опасения оказались напрасными.

Как и у большинства русских женщин, у Тани пробудился материнский инстинкт. Услышав, что от нее требуется, она уже через несколько минут знакомства стала называть Алину Алей, а та ее – Танечкой. В одной из комнат они устроили на диване постель, и Таня выгнала мужчин за дверь.

– Девушка собирается поспать. Да, мы знаем, что ей теперь появляться на улице не следует, а по телефону она будет отвечать только на знакомые голоса. А теперь проваливайте. Вам, Бенджамин, судя по вашему виду, тоже следует отоспаться.

Он и сам так думал.

– 45 —

Вторник, 6 июня 1989 года,

7 часов вечера,

Лубянка

В кабинет Чантурия тихонько вошел Белкин, прикрыв за собой дверь. Время было достаточно позднее – лишь немногие продолжали работать, но не настолько позднее, чтобы вызывать удивление – а что, дескать, они тут поделывают. Он поставил свой кейс около стола, за которым сидел Чантурия.

– Что-нибудь интересненькое? – поинтересовался Серго.

– Все, что вы желали узнать о грузовиках. За последнюю неделю января из Москвы в Румынию проследовало тринадцать машин. Десять из них принадлежат компании «ТИР» – «Транспортул интернационал Ромыния». Три – советские. Одиннадцать проезжали из Советского Союза в Румынию через Черновцы – это обычный маршрут в Бухарест. Два – они ехали вместе, советский и ТИР, – пересекли границу в Унгенах, в Молдавии. Пункт назначения – Извор. Советский грузовик возвратился в Союз спустя два дня один, через этот же погранпункт.

– Какой вывод можно сделать из всего этого?

– Только один – он, возможно, не доехал до Извора. Теоретически он мог доехать туда и сразу вернуться назад, но тогда нужно мчаться на всех скоростях.

– Насколько точны сведения о грузовиках?

– Пограничники ведут учет всех машин, пересекающих советскую границу.

– За исключением самолета Матиаса Руста, – заметил Чантурия.

– Они зарегистрировали и тот грузовик. Его государственный номер 4198 КГК.

– «К» – это казахстанские номера?

– Так точно. Отмечено, что он вез хлопок. Вернулся пустой. Этот же самый грузовик однажды уже пересекал границу – 25 июня 1987 года. И тоже вернулся через два дня.

– Кому принадлежит грузовик?

– Принадлежит государственной хлопкоочистительной фабрике под Алма-Атой, но год назад его сдали в аренду одному кооперативу.

Чантурия поплотнее уселся на стуле, будто в предвкушении выгодной сделки.

– Что-нибудь известно об этом кооперативе?

– Я только им и занимался последние тридцать часов, капитан.

– Хорошо работаете. Ну что там насчет моих двух друзей?

– Нового мало. Татарин докладывает: источник говорит, что два дня назад они были в Москве, а теперь их нет. Он не уверен, так ли это на самом деле. Вы дали мне указание много не расспрашивать. Нужно влезать поглубже?

– Нет, не нужно. Не надо, если хотим остаться в живых.

Позднее в тот же вечер Чантурия встретился на квартире Алины с Мартином. Место для встречи было ненадежным – там их могли засечь. Целыми часами они думали, где бы подыскать что-то получше, но так ничего и не нашли. В общественных местах нельзя укрыться от наблюдения, а о частных квартирах трудно договориться.

Когда пришел Чантурия, Мартин был уже там, расхаживая вдоль стены в маленькой комнате, где обычно рисовала Алина, и разглядывал развешанные картины.

– Она женщина с талантом, – сказал Чантурия.

– Я тоже начинаю так думать. Что там у вас в сумке?

– Ключ.

– Но сумка-то ведь большая.

– Да и ключ не маленький. Ключ – к расследуемому делу. Номер 4198 КГК.

И с этими словами Чантурия вынул из сумки докладную записку Белкина и показал ее Мартину.

– Хватит валять дурака – лучше объясните мне все это, – сказал Мартин.

Чантурия передал ему бумаги и, усевшись за обеденный стол, рассказал, что удалось разузнать Белкину.

– А что известно о кооперативе, арендующем этот грузовик? – спросил Мартин, выслушав его рассказ.

– Я занимаюсь им всего второй день и не могу бросить на распутывание этого дела целую команду – под рукой всего единственный еврей, занимающийся им в свободное от службы время.

– Работаете вы очень хорошо. Есть ли какие-нибудь сведения, в каких рейсах побывал грузовик 4198 КГК?

– Как вам известно, трайлерами компании «ТИР» обычно управляют сотрудники румынской госбезопасности. Логично предположить, что они могли послать одного из своих «мальчиков» сопровождать нашего водителя, наполовину турка, или же следить за ним. Я справлялся в нашем Первом главном управлении насчет того, чем могла бы заниматься румынская служба безопасности на дороге, ведущей к Извору.

– И что-нибудь выяснилось?

– ПГУ официально ничего не скажет. Но у меня есть друг, который служит там в отделе контактов с соцстранами. Так вот, он говорит, что секюритате содержит в лесу восточнее Мунтена специальный учебный лагерь. От него примерно три часа езды до Извора.

– А кто обучается в лагере?

– Обыкновенные курсанты. Террористы с Ближнего Востока.

– Иракцы?

– Возможно.

– Может ли на Ближнем Востоке открыться фронт с применением ядерного оружия?

– Вы же знаете, что фронт с применением чего угодно может открыться где угодно.

Мартин швырнул бумаги на стол и в раздумье покачал головой.

– Послушайте, Серго! Я должен доложить обо всем этом ЦРУ.

– Что?

– Мне эта проблема не по плечу. Я не в силах решить ее.

– Бенджамин, чертов сын, ты же обещал! Единственное, почему я доверился тебе, – потому что ты не из ЦРУ. Может, бюро ЦРУ в Москве такое чистенькое, что и плюнуть некуда, но шеф этого бюро просто обязан доложить выше, и кто-то еще прочитает его рапорт, а где-то кто-то из тех, кто читает такие доклады, окажется нашим парнем, и он сообщит об этом рапорте сюда, в Москву. А когда такое произойдет, тебе, мне и твоей нежной Але не жить и минуты – это я гарантирую.

Мартин сидел напротив, удрученно глядя на Серго.

– Подожди хоть, пока не получим доказательств, – напоследок предостерег Чантурия.

– Какие еще доказательства?

– Не знаю. Грузовик – скорее всего. Они переправляли плутоний на нем. Они же должны были как-то переоборудовать его, чтобы защитить водителя от облучения. Может, он все еще излучает радиоактивность – в общем, не знаю.

– Как же вы собираетесь разыскать один-единственный грузовик в Советском Союзе? Такая огромная страна!

– Мы знаем, кому он принадлежит. У них должны храниться путевые листы на каждую ездку машины. Не думаете ли вы, что мы позволяем водителям ездить где им вздумается и не отчитываться, а? Не волнуйтесь, мы разыщем путевой лист.

– А как скоро?

– Скоро. Верьте мне.

– 46 —

Среда, 7 июня 1989 года,

1 час 30 минут дня,

Лубянка

Около столика в кафетерии, за которым перекусывал Чантурия, остановился Белкин.

– Я недавно разговаривал с приятелем из Алма-Аты.

– Да?

Чантурия был один за столиком. Капитан Солодовник сидел подальше, через два столика, но в кафетерии было достаточно шумно, и можно было разговаривать, не боясь быть услышанными.

– Похоже, что у вас друзья по всему Советскому Союзу, Белкин. А что у вашего друга значится в пятом пункте анкеты?

В этом пункте всех анкет, заполняемых в Советском Союзе при приеме на работу, нужно указывать национальность.

– Звезда Давида – вас это настораживает? Мы одной национальности, о которой Советскому Союзу волноваться не приходится: у нас нет места, называемого родиной, ни малюсенькой территории, куда мы все можем съехаться и жить-поживать. Если нельзя уехать в Израиль, то мы неотделимы от Советского Союза. Вы это хотите услышать?

– Извините меня.

– Управление КГБ в Алма-Ате официально об этом и говорить не желает. Мой друг позвонил мне домой. Зарегистрированный владелец кооператива – группа водителей с хлопкоочистительной фабрики. Но мой друг считает, что всеми делами тайно заправляют люди, чьи имена слишком известны, чтобы светиться в регистрационном свидетельстве. Действительно важные персоны. От одних их имен голова кругом пойдет.

– Это не та ли фабрика, которой прежний секретарь компартии Казахстана пользовался как своей собственной?

– Прокурор обвиняет этого секретаря компартии в том, что он украл у государства товаров на пятьсот миллионов рублей.

– Неужто в самом деле? С большим размахом действовал, не так ли?

– Я бы так не сказал, – продолжал Белкин. – Чего тревожиться по поводу украденной у государства хлопковой фабрики, когда он был хозяином целой республики? Эти кооператоры намерены вообще приватизировать все государственные предприятия вполне законным путем.

– За исключением тех, которые фактически уже принадлежат им, но концы запрятаны в воду.

– В один прекрасный день все эти люди вылезут из своего подполья на свет божий, а народ будет опять лапу сосать.

– Ты настоящий коммунист, Сема.

– Русские евреи всегда были коммунистами. Спросите общество «Память». Спросите нашего полковника Соколова.

Чантурия сразу стал серьезным.

– А есть ли какие-то факты, что в этом кооперативе имеется местечко и для мафии? – спросил он.

– Фактов нет. Но предположить это можно. Закончив свои дела, Белкин опять заглянул к Чантурия. Не успел он и рта раскрыть, как Чантурия сказал:

– Извините меня за слова, сказанные в кафетерии за завтраком.

– Я против вас зла не держу, – ответил Белкин. – Вы человек неплохой, Серго Виссарионович. А то, что я сказал насчет «Памяти», остается в силе.

– Я знаю.

– Ну, а что касается этих гребаных иракцев, то настоящие коммунисты не должны иметь с ними никаких дел. Да, согласен, они – враги Соединенных Штатов, но они же и враги всех нас.

– Где сейчас грузовик?

– Где-то на пути из Омска в Москву.

– Почему из Омска?

– А он туда направился из Алма-Аты. Чантурия закусил кончик уса.

– Семипалатинск ведь находится по дороге из Алма-Аты в Омск?

– Да.

– В путевом листе указан Семипалатинск?

– Нет, не указан. Но что значат для грузовика несколько часов в пути? Вы не можете даже прикинуть дни его пробега, а спрашиваете про какие-то часы.

– А почему же он держит курс на Москву?

– Не знаю. Через Москву идут все дороги на Запад. Догадываюсь, что здесь он, вероятно, встретится с румынским трайлером, который поведет его дальше. Кто-то хочет облегчить ему путь в Румынию.

– А как же вам удалось разузнать, где он находится, и в то же время не дать понять, что мы интересуемся им? Через вашего друга?

– Конечно. Я попросил провести выборочную проверку всех путевых листов, отмеченных в документах кооператива. Тот человек задал несколько вопросов о разных других путевых листах. А насчет этого конкретного грузовика ничего не спрашивал, но путевой лист просмотрел. Вопросов никаких не задавал.

– Хорошо. Как бы нам остановить этот грузовик, да и проверить? – подал идею Чантурия.

– Нелегко это сделать, капитан.

– Да, пожалуй.

– Ладно. Если он держит путь из Омска в Москву, то ему не миновать Волгу. Моста там нет, водохранилище придется пересекать на пароме. Времени будет навалом, чтобы на переправе проверить его, не вызывал подозрений.

– Идея мне нравится. Но нам неизвестно, когда он прибудет, хотя бы примерно, днем раньше или позже. Сколько нам держать человека там, на пароме?

– Держать, чтобы обеспечивать безопасность на стратегической переправе через реку? Да хоть вечность, если нужно ее обеспечить. Единственный вопрос: а что они проверять-то будут?

Чантурия знал, что после этого вопроса он должен дать Белкину самые широкие полномочия на проверку, но прямо сказать ему об этом не осмелился и вместо этого спросил:

– Сема, а ты можешь достать нам дозиметр?

– Счетчик уровня радиации? Что, в самом деле может понадобиться?

– В самом деле.

– Не знаю, как можно раздобыть его без ответов на некоторые серьезные вопросы. Легче было бы обратиться к ЦРУ.

– Я уже пытался, Сема.

Белкин было засмеялся, но вдруг увидел, что Чантурия вовсе не шутит.

– У них возникло еще больше вопросов, – пояснил Чантурия.

Белкин сразу же переменил тему и сказал:

– У меня был товарищ в Казани. Много воды утекло с тех пор, как мы последний раз виделись. Может, он до сих пор там.

– Он человек надежный? Белкин лишь пожал плечами:

– Кто знает, кто надежный, а кто нет.

– Никто не знает, – ответил Чантурия. – Что нас заставляет рисковать, чтобы решить эту задачу? Вот в чем вопрос. Ну ладно. Позвоните вашему товарищу. А если ваш звонок не сработает, сразу же скажите мне.

– 47 —

Пятница, 9 июня 1989 года,

3 часа ночи,

Сорочьи Горы

Река Волга проистекает из сердца России – и сама является сердцем России. Беря начало из ледникового озера, расположенного к северу от Москвы, она изгибается на восток и юг, пересекая целый континент, и наконец впадает в Каспийское море. Широкая и полноводная река перегорожена несколькими плотинами.

Плотина у Куйбышева подпирает обширное водохранилище, слишком широкое, чтобы построить мост. А длина водохранилища составляет четыреста километров. Около городка Сорочьи Горы вода перерезает шоссе, ведущее из Уфы в Казань. Сорочьи Горы называются так, по-видимому, в шутку, ибо никаких гор здесь нет, лишь повыше поймы Волги тянутся невысокие холмы.

В июне в три часа ночи у Сорочьих Гор уже светает, и Волга блестит как серебряная. На противоположном восточном берегу реки в ожидании парома выстроилась в очередь, тянущуюся от самой воды до горизонта, колонна грузовиков, мокрых от утренней росы. Палубный матрос на борту парома знал, что эта колонна растянулась километра на три к востоку. Он уже успел обойти колонну и нашел грузовик под номером 4198 КГК. Грузовик медленно подвигался в очереди, затем ждал с час, после снова медленно полз вперед. Бывало, что грузовики ожидали переправы по двое суток. Но на этот раз грузовик номер 4198 КГК находился уже вблизи парома.

Как только паром причалил, машины на нем и на берегу радостно заурчали моторами, как приветствующие друг друга добрые знакомые; затем опустился грузовой трап и с парома стали спускаться автомобили, быстро набиравшие скорость и устремлявшиеся на восток, в Азию. Длинная очередь на берегу начала медленно продвигаться вперед, то растягиваясь, то сжимаясь, будто одна длиннющая грязно-зеленая гусеница.

Грузовик под номером 4198 КГК поднялся на борт одним из последних. Палубный матрос смотрел, как он, фыркая и пыхтя, вползает на указанное место. После того как был поднят трап, матрос отдал швартовы, и паром тихо заскользил через реку.

В кабине грузовика 4198 КГК сидели двое, сидели столь упорно, что матрос даже засомневался, а вылезут ли они вообще оттуда, пока плывет паром. Но наконец-то они спрыгнули на палубу и отправились смотреть вместе с другими шоферами, как бурлит и пенится за кормой река. Тогда матрос подошел к рундучку на палубе, вынул из кармана ключ, повернул его в замке и взял свой завтрак, завернутый во вчерашний номер «Правды». Возвратившись на свой пост, он наполовину развернул сверток и достал кусок белого хлеба и колбасу, а потом, убедившись, что вокруг никого нет, вынул оттуда же небольшую металлическую коробочку и, жуя на ходу бутерброд, обошел кругом грузовик 4198 КГК, поводя коробочкой вдоль рамы, крыльев и бамперов автомашины. Нахмурив брови, он еще раз огляделся и, убедившись, что рядом никого нет, забрался под грузовик и тщательно обшарил коробочкой части шасси. Под задней стенкой кабины он задержался подольше. Даже в метре от него из-за рокота паромных двигателей нельзя было услышать постоянное потрескивание, доносящееся из коробочки.

Наконец матрос вылез из-под грузовика и завернул прибор обратно в тот же сверток вместе с остатками завтрака. Спустя несколько минут паром стал замедлять ход, шофера возвратились к своим машинам и начали рассаживаться по кабинам. Матрос кинул несколько слов водителям, приехавшим на грузовике 4198 КГК:

– Хорошо на реке в такой ранний час.

– А еще лучше на дороге, – ответил водитель.

По обличью он был похож на мусульманина – худощавое, темное лицо, но в профиль нелепо сплюснутое, по-русски он говорил без акцента. Другой был типичным русским.

– Куда направляетесь? – поинтересовался матрос. – В Москву?

– А куда же еще! А потом еще дальше, – ответил русский. – Путь держим через всю страну.

– Даже так? Куда же?

Но напарник не дал ответить.

– Пошли, пошли, Ванька, – сказал он.

– Да, Москва, – задумчиво произнес матрос. – Вот уж где никогда не бывал. Какая она?

– Клоака, – коротко бросил мусульманин.

– Прекрасный город, – сказал русский по имени Ванька. – Там есть все что угодно. Вообразить даже нельзя.

– Гостиницы там разные, – продолжал матрос. – Где вы останавливаетесь? В каких-нибудь больших шикарных отелях?

– Все они вонючие дыры, – ответил мусульманин. – Кроме тех, где живут иностранцы.

– Да так во всем, – заметил русский. – Всегда самое лучшее для наших «иностранных гостей». А они уже избаловались. Мы же их и приучили, а сами – как-нибудь.

– Да, плохо дело, – промолвил матрос.

– Нет, не так уж и плохо. Мы обычно живем вместе с иностранцами. В гостинице «Украина». Если тебе когда-нибудь доведется приехать в Москву, постарайся попасть туда. Там полно немок из ГДР, они с ума сходят по русским мужикам.

Последний грузовик сошел с борта парома, и палубный матрос потопал по грузовому трапу на берег, держа в руках сверток. Сзади него клубилось облако вонючего дыма от дизелей парома. Он прошел по дороге с полкилометра. Часы показывали начало шестого утра.

В одном из переулков в Сорочьих Горах стояла бежевая «Волга». Матрос открыл дверь машины и сел за руль. Через час езды по направлению к Казани он нагнал длинную колонну грузовиков с парома и стал медленно обходить ее. Обгоняя грузовик номер 4198 КГК матрос поглубже нахлобучил на лоб фуражку, чтобы его не узнали.

В шесть тридцать бежевая «Волга» подъехала к Институту физических проблем. Матрос, с небольшим кожаным саквояжем в руках, вошел в проходную института. Вахтер доложил, что доктор Бернштейн уже на месте.

Доктор Бернштейн вошел в проходную, матрос протянул ему саквояж.

– Он все еще работает? – поинтересовался доктор.

– Да, и очень хорошо. Не могу ли я позвонить от вас?

– Разумеется, можете. Входите.

Они прошли в рабочее помещение, откуда дверь вела в большую лабораторию, заставленную научной аппаратурой. Вопросов друг другу они не задавали. Матрос вошел в кабинет шефа и плотно прикрыл за собой дверь.

Связь у института была отлажена. Через несколько минут отозвалась Москва.

– Сема, – сказал палубный матрос.

– Это ты, Миша? Как все прошло?

– Все в порядке. Я встретил твоих друзей.