Book: Птицы небесные



Птицы небесные

Вера Ветковская

Птицы небесные


Наташа увидела их на базаре. Две диковинные пестрые птички понуро сидели в клетке, дожидаясь решения своей участи. Рядом на пустом ящике смолил самокрутку продавец — высокий жилистый старик в промасленной телогрейке.

— Что это за птицы, дедушка? — любовалась птахами Наташа.

— Щеглы, — отозвался старик. — Всю зиму у меня прожили. Выпущу их, они полетают по комнате и опять к себе в клетку…

Базар пустел, и владелец щеглов тоскливо поглядывал на маленький винный магазинчик, возле которого толпились мужики. Похоже, у него не оставалось никакой надежды сбыть свой товар сегодня.

— А сколько они стоят?

— Трешку, — равнодушно ответил старик.

Он знал Наташу. Девчонка-сирота, живет с бабушкой-пенсионеркой. Откуда у нее деньги? Он не заподозрил в Наташе потенциальной покупательницы. И напрасно. Уже несколько дней Наташа чувствовала себя богатой. Дядя щедро одарил ее на мороженое и кино. У нее редко водились такие деньги.

Она раздумывала недолго. Когда две женщины с маленьким мальчиком направились к клетке, старик радостно оживился, Наташа вдруг решительно протянула ему заветную бумажку. На одной чаше весов — кино и мороженое, на другой — два живых существа, две вольных птичьих души, обреченных на рабство. Наташе невыносимо было видеть их в клетке.

Дома они с бабушкой позабыли о делах, просидели возле птиц до вечера, не могли оторваться. Щеглы не пели, как обещал старик, и не щебетали, а нежно пиликали и деловито шелушили семечки. Наташа с нетерпением ждала Катю. Та забежала только поздно вечером.

— Это что за пернатые? — удивилась Катя.

— Угадай! Помнишь у Мандельштама:

Хвостик лодкой, перья черно-желты,

И нагрудник красный щит,

Черно-желтый, до чего щегол ты,

До чего ты щегловит!

Они разглядывали птиц. Короткий тупой клюв придавал птахам несколько надменный вид. Вокруг клюва — широкая малиновая полоска. На голове — красная шапочка, на крыльях — лимонные и красные пятнышки. И правда щеголь, согласилась Катя.

— Ты знаешь, я решила: мы их завтра же выпустим на волю. Вместе, — таинственно прошептала Наташа. — Я загадала: если мы подарим им свободу, у нас все получится. Мы, так же как и они, вырвемся в большой мир…

— Ну что ж… — Катя тоже была суеверна и отнеслась к затее очень серьезно. — В этом что-то есть. С меня половина выкупа — моя доля.

Выпустить птиц они решили в деревеньке Лаптево — лучшем месте на земле. Именно таким виделся Наташе рай, о котором с детства толковала бабушка: река, сосны, что «до звезд достают», песчаная дорога.

Три года назад, в восемьдесят шестом, Катин отчим всего за двести рублей купил в Лаптеве хатку. Подруги сразу полюбили тихую деревеньку, бродили у реки и в лесу, мечтая о будущем. Настоящее казалось им всего лишь скучным преддверием.

— Хочу, чтоб наши щеглы поселились в Лаптеве, жили там и были счастливы, — мечтала Наташа.

— Ой, не могу, умираю.! — Катя рухнула на диван, задыхаясь от смеха.

Наташа тоже не выдержала и расхохоталась. Щеглы неодобрительно косились на них черными глазами-бусинками.

Для Кати и Наташи наступила трудная, лихорадочная весна. Скоро выпускные экзамены в школе, а в июле — вступительные. И не просто в высшее учебное заведение, а в новую жизнь. Они знали, что знакомые подсмеиваются над ними: слишком высоко метят девчонки, одна — в театральное училище, другая — на факультет журналистики МГУ.

Наташа не соответствовала представлениям обывателей об актрисе. По их мнению, она была просто миловидной девушкой с русой косой и ямочками на щеках. Вот Катю бы сразу взяли в актерки, рассуждали «знатоки театрального дела». Катя, высокая длинноногая шатенка с русалочьими глазами, была слишком боевой, честолюбивой, деловитой. Умела за себя постоять и за словом в карман не лезла. Но сама Катя лицедеев презирала.

— Что это за профессия такая — изображать других людей? — дразнила она Наташу. — Мне хотя бы саму себя верно угадать и сыграть. Быть самим собой — самая трудная роль.

— Это не профессия, а призвание, — кротко отвечала Наташа, ничуть не обижаясь на высокомерную подругу.

Наташина бабушка во всем обвиняла местного учителя математики, страстного театрала. Это он сбил с толку внучку. Организовал студию при Доме культуры, собрал труппу. Сколько шуму и грому было в городе, когда они сыграли «Вассу Железнову». Тогда-то он и убедил Наташу не губить свой талант и поступать только в театральный.

А Катя уже два года писала небольшие очерки для районки, чтобы получить рекомендацию и представить печатные работы на творческий конкурс. Перо у нее было легкое и… критическое. То она зло высмеивала местные танцульки, где в полумраке, под оглушительную музыку пары топтались на месте, томно прильнув друг к другу. То разоблачала местных бюрократов, обидевших старушку — ветерана войны. Дефицитный линолеум, выделенный для ремонта ее квартиры, был украден. Катя провела расследование, выяснила, что мастер и строители не виноваты. Рабочие тайно направили ее по верному следу. «Не мы крадем, — объяснили они въедливой корреспондентке, — а начальство».

Даже стройматериалы для восстановления церкви исчезли бесследно. По накладной значилось, что они получены и использованы по назначению, но в церкви по-прежнему царили разруха и запустение. Один из начальников Горстроя вывез мраморные надгробия, столетие украшавшие могилы именитых и почтенных горожан, на фундамент для своей дачи.

Катя подробно описала все эти случаи. Назвала фамилии. Пригласила любопытных взглянуть на резные дубовые двери, украшавшие особняк важного райкомовского работника. Это были двери из разоренного в начале шестидесятых главного городского храма. Обыватели ахнули, прочитав такое. Катя прославилась. Родители и соседи испуганно повторяли: «Ой, Катерина, не сносить тебе головы».

Сама Катя ничуть не обольщалась. Работая в газете, она до тонкостей постигла взаимоотношения местных феодалов. Ее материал появился только потому, что редактор и его команда давно враждовали с начальником Гор-строя. Война шла не на жизнь, а на смерть. Редактор старательно вычеркнул все, что задевало его сторонников. А среди них тоже было немало ворья и взяточников.

Но больше всего Кате было жалко легенду. Легенду, которой она так эффектно закончила свой материал. Ее рассказала Наташина бабушка, церковная староста. Из трех самых ярых атеистов-большевиков, громивших в двадцатом главный городской собор, никто не умер своей смертью. Один от тоски повесился, другой застрелился, третий пропал, как в воду канул. «Ты что мне тут поповщину разводишь?» — возмутился редактор и вычеркнул легенду.

Нет, только в столичной прессе можно работать, считала Катя. Ей казалось, что в столице меньше интриг, больше свободы и возможностей проявить себя. Они с Натальей готовы были к неудачам. Не получится нынешним летом — станут терпеливо готовиться к новой попытке. Не сдаваться, не отчаиваться, не терять надежды.

Ранним утром они уже стояли на остановке, дрожа от холода. Редкие пассажиры удивленно разглядывали клетку с пичугами и двух серьезных, сосредоточенных девушек.

— Может быть, зайдем сначала выпьем чаю в нашей летней резиденции? — церемонно пригласила Катя, когда девушки наконец доехали до своей деревеньки. — Полюбуемся ими напоследок.

— Нет, нет, сразу в лес, — заторопилась Наташа.

Она так волновалась, что не спала всю ночь. Пока они не выпустят птиц, ее жизнь не обретет прежнего спокойного ритма. Она верила — обряд таил в себе важный для них смысл. Даже насмешница Катя это поняла и притихла.

Песчаная дорога, петляя, вывела их за деревню и побежала пустыми полями. Они вошли в сосновый бор. Дорога заманчиво устремлялась куда-то вдаль, в самые дебри. Подруги сели на поваленное дерево и залюбовались райским уголком.

— Вчера просмотрела книжки о пернатых и многое узнала об их повадках и жизни — сообщила любознательная Катя. — Сейчас как раз есть им нечего, и они, бедняги, наголодаются.

— Зато на свободе, — рассудила Наташа, подсыпая в клетку семечек.

Щеглы озабоченно занялись семечками, а Наташа, решительно кивнув — пора, открыла дверцу… Она затаила дыхание. Щеглы продолжали теребить семечки, не обращая на распахнутую дверцу никакого внимания.

— Ага! Вот твоя хваленая свобода, на которой ты помешалась, — ехидно заметила Катя. — Сытый желудок, оказывается, важнее даже для птиц небесных.

Наташа, немного разочарованная поведением щеглов, все подсыпала им семечек — пускай наедятся напоследок. Катя поглядывала на часы и начинала терять терпение.

— Я их сейчас вышвырну из клетки! — сердито пообещала она.

Но вот один из щеглов прыгнул на верхнюю жердочку открытой дверцы и застыл, словно не веря своему счастью. И вдруг взмыл к самой верхушке сосны так быстро, что девушки не успели проводить его глазами. Второй щегол, оставшись в одиночестве, всполошился, отчаянно запиликал и забился о тонкие прутья клетки. Наконец и его вынесло в открытую дверцу, и он исчез в небе, как камешек, выпущенный из рогатки.

Девушки долго вглядывались в вершины сосен — щеглы бесследно растворились в бледном, как застиранный ситец, небе. Зато у них над головами медленно парила какая-то крупная птица, гулко ухая — «ух-ух».

— Слушай, не нравится мне этот ухарь, — забеспокоилась Катя. — Сожрет он наших щеглов, и пропадут три рубля.

— Ой, не пугай меня, не надо! — расстроилась Наташа. — Ты видишь, какие они юркие, он их не догонит. Только бы они к ночи нашли свободное дупло и успели устроить гнездышко.

Катя только снисходительно посмотрела на свою романтическую и чувствительную подругу.

Они возвращались той же дорогой, весело размахивая пустой клеткой.

— Как легко у меня на душе, — произнесла Наташа. — Сейчас я почти уверена — нам повезет. Они принесут нам удачу. И мы так же улетим в большой мир, на простор.

— Вот как? Это наш городишко, который ты так обожаешь, для тебя клетка? — рассмеялась Катя.

— Я его очень люблю, но мне здесь тесно, — смущенно оправдывалась Наташа. — Я мечтаю работать в театре, сниматься в кино. Разве это грех — следовать своей мечте?

Наташины предчувствия сбылись. Щеглы принесли им счастье или судьба так распорядилась, но в августе они вернулись домой студентками. Им казалось, что самое трудное позади. На самом деле жизнь только начиналась, и впереди их ожидало немало разочарований и бед.

Глава 1

Наташа шла по Москве, и асфальт, занесенный багровой, золотистой, мелкой, как монисто, листвой, пел под ее ногами.

Теперь ей казалось, что целые годы напролет она, как джинн из старинной легенды, просидела в заплесневевшей, поросшей морскими водорослями бутылке, пока огромная, лучезарная госпожа удача не нашарила сосуд на дне морском и не разбила его…

И вот теперь Наташа парила на свободе, в постоянном опьянении счастьем, обрушившимся на нее, как этот листопад, что шуршит, насквозь пронизанный солнцем.

Это не поезд с запыленными окнами, весь пропахший колбасой и провинциальной скукой, принес ее сюда, а волшебная удача подхватила на свои крылья.

…Теперь она жила в Москве. Училась в одном из лучших, с традициями, уходящими в далекое прошлое, театральных училищ. Преподавал актерское мастерство и руководил курсом не кто-нибудь, а Петр Владимирович Москалев, народный артист, портретами которого был украшен их провинциальный кинотеатр. Могла ли она тогда, с восхищением вглядываясь в его лицо, преображенное той или иной ролью, но всегда узнаваемое, предполагать, что станет его ученицей…

Честное слово, куда ни глянешь — везде Москалев. Вот он смотрит на Наташу с рекламного полотна, за его спиной раскачиваются мачтовые сосны… Он всегда ревниво относится к тому, смотрят ли студенты его работы или нет. Успокойтесь, Петр Владимирович! Мы вас смотрим, как миллионы других людей, по телевизору, в кинотеатрах, в театре, где вы работаете и иногда вытягиваете на себе весь спектакль какого-нибудь увешанного наградами, увенчанного государственными премиями советского драмодела. Вы позволяете нам, студентам, сидеть не ближе десятого ряда. Театр всегда переполнен, но мы устраиваемся… А главное, три раза в неделю вы, такой великолепный и всеми любимый, вот с этими обаятельными ямочками на щеках, приходите к нам в училище, и мы с вами занимаемся несколько часов подряд всякой замечательной чепухой, этюдами на память физических действий, этюдами на воображение или просто болтаем…

…Вы входите к нам в пятую аудиторию, где часть пространства занимает самодельная сцена с занавесом, за стеной теснятся незамысловатые декорации и кое-какой реквизит, вашему появлению предшествует ликующий крик: «Москалев идет!» Вы всегда немного опаздываете… И вот мы, двадцать счастливчиков, двадцать влюбленных в вас студентов, вытягиваемся перед вами по стойке «смирно»…

…Спектакль начинается сразу, как только артист возникает в дверях.

Он входит, снимает пальто и кепку, полуотвернувшись от студентов, стоящих почтительным полукругом, достает из кармана пиджака расческу и долго, задумчиво причесывает свои редкие волосы…

…Нате вам публичное одиночество.

Причесался, подул на расчесочку, вдруг вспомнил, что он не один, и как бы в изумлении обернулся, протер глаза. Студенты: «Гы-гы-гы!» Москалев делает вид, что наводит на каждого в отдельности подзорную трубу. Студенты еще блаженней: «Гы-гы-гы!» Тогда он улыбается знаменитой на весь мир улыбкой, которая так и называется: москалевская улыбка.

Начинается монолог.

— Ну, постойте еще, постойте, — говорит Москалев, блаженно потягиваясь. Чистая любовь студентов дает ему заряд бодрости и молодости. — Постойте, а я на вас посмотрю… Софья, надо худеть, ты видишь, какой поджарый у тебя педагог… Стае, по твоим глазам вижу, что ты припас замечательный, искрометный этюд. Наташка, не вздумай остричь свою косу. Я тебя принял только из-за косы, а не потому, что ты вопила, будто тебя за грудь кусает тарантул: «Я — Мерлин, Мерлин!..»

Наташа чувствовала, что некоторые студенты, особенно — студентки, ей завидуют. Как он ни старался ко всем относиться одинаково, было видно, что с Наташей Москалев связывает особые надежды.

…Пошли этюды, бытовые сценки, которые придумывали сами студенты, — Наташа в каждой из них преображалась с такой легкостью, точно у нее не было самой себя и в помине… Она была жалкой старухой, от которой ревнивая невестка прячет внучку, горемычной тоскующей бабушкой; она была разбитной стервой, лающейся с прорабом, точно век проработала на стройке; она была смешной санитаркой, пытающейся обольстить врача во время дежурства; неудачницей-поэтессой, за жалкие гроши читающей в какой-то районной библиотеке свои стихи, заикающейся и по-настоящему краснеющей от этой пытки; она изображала кошку, свернувшуюся клубком у батареи; перепуганного зайца; вальяжную, шумно отфыркивающуюся корову на летнем лугу; телефон с то и дело снимаемой невидимой рукой трубкой и говорящий на разные голоса… На спецдвижении она была самой ловкой и пластичной, на орфоэпии — самой догадливой, на занятиях по голосу все схватывала на лету.

Их общежитская комната оказалась самой дружной. Наташиными соседками были Софья, могучая девушка из Питера, которую весь курс дружно называл «мать», и покладистая, добрая Жанна, адыгейка из высокогорного аула Ассолохай. Кроме трех девушек, к комнате как бы оказался приписанным Слава Орловский, сразу признавший в Наташе даму своего сердца, самый юный на курсе паренек из деревни Хахели Калужской области. На него Софья, пользуясь его слабостью к Наташе, сразу же возложила массу мелких хозяйственных обязанностей — сбегать в магазин, начистить картошки, поставить чайник, починить радио, сдать в ремонт прохудившуюся обувь. Слава нес свои повинности с гордостью и радостью и ничего не требовал взамен, только бы почаще видеть своего кумира, Наташу…


Итак, Наташа шла по Москве. Улицы несли ее, как плавное течение реки. Виктор должен был ждать ее у памятника Пушкину в шесть часов вечера.

Ей чудилось, что сердце у нее в груди раскачивается, как колокол, и вся округа полна серебряным звоном. Она была не просто счастлива, она была влюблена, и ей казалось, что перемены коснулись не только ее души: весь мир преобразился и плыл к далеким звездам в океане невыразимой, напряженной музыки. С каждого облака соскальзывали что-то поющие голоса, каждое дерево, охваченное заревом осени, пело.

Вот и автобусная остановка.

Забор, за которым шло строительство, был оклеен объявлениями. «Снимем квартиру на любое время. Порядок гарантируем. Молодожены-москвичи». «Пропала сумка с важными документами, умоляю вернуть за любое вознаграждение». Детским почерком: «Пожалуйста, если увидите кошечку белую в черных носочках, позвоните Вене». «Слепому студенту требуется чтица». Нарядное объявление гласило, что продаются фирменные джинсы… Няню к ребенку двух лет; пожилую сиделку к старику… Фамильное серебро; полное собрание сочинений Бальзака; магнитофонные записи; натурщицу, знающую асаны хатха-йоги, — скульптору, оплата в зависимости от сложности поз; преподаватель вуза гарантирует поступление; коллекция марок; две двухкомнатные на трехкомнатную, выше пятого не предлагать. Студенты снимут… к инвалиду требуется… машинистка обучит…



Подошел автобус. И поплыл среди медленно осыпающегося, уходящего лета.

В автобус вошел старик в потертом пальто, у горла зашпиленном большой булавкой, в шапке-ушанке. Проходя мимо Наташи, наклонился и доверительно сообщил ей:

— Зайцем поеду.

На шпиле высотки на площади Восстания сидела птица, другая кружила над ней. И больше во всем небе не было ни птиц, ни облаков. Проехали мимо разных посольств. И вдруг старик-безбилетник, усевшийся рядом с Наташей, стянул с головы ушанку, привстал и громко, на весь автобус объявил:

— В этой церкви Александр Сергеевич Пушкин в 1831 году венчался с Натальей Николаевной Гончаровой. — И поклонился в сторону круглой, высокой церковки. И вдруг, не удержавшись, всхлипнул: — Какого человека убили!

Без десяти шесть. Сколько ни учила Катя Наталью — не смей приходить на свидание прежде, чем твой поклонник протомится в ожидании с полчаса, — она всегда оказывалась на месте раньше своих мальчиков.

Кто-то тронул ее за плечо. Симпатичная усатая физиономия, смоляной чуб.

— Тебе, что ли, Вовчик нужен? Вовчик — это я вот.

Наташа усмехнулась:

— Мне не нужен Вовчик.

— Ну, это дудки. Вовчик всем нужен… Вы просто еще не знаете, кто я такой… Значит, вы не Таня?

Наташа заозиралась по сторонам:

— Мне кажется, ваша Таня стоит вон там, слева… видите — девушка смотрит на часы?..

Вовчик живо подцепил Наташу под руку:

— Слушайте, выведите меня отсюда, будто я с вами… По телефону был такой голосок, а оказалась сущим крокодилом…

Наташа сердито выдернула руку:

— Послушайте! Я жду одного человека. Уходите сами…

Ладно. Не повезло. Но ты, если что, приходи ко мне в «Универмаг» на «Щелково». Если понадобится хорошая аппаратура… — вздохнул Вовчик.

Наташа уже не слушала его.

С той стороны площади, как будто не замечая потока машин, в черном длинном развевающемся плаще красной розой в руках к ней приближалась ее судьба, Виктор…

Глава 2

Репортаж был любимым жанром Кати. С интервью сложнее. Иной раз так намучаешься, пока вытянешь из своего подопечного нужную информацию. Или наоборот — попадется такой болтун, что не остановишь. Ведя репортаж с места события, все равно какого — поля жатвы или предприятия, она чувствовала себя в центре внимания и пьянела от власти над людьми. Люди и сопутствующие им обстоятельства были для нее всего лишь материалом. И от нее, Катерины Лавровой, зависело, в каком виде она их представит: в выигрышном или неприглядном.

Нет, конечно, очерки, аналитические статьи — не ее стезя. Репортер — вот кто она такая. Налететь как вихрь, ошеломить, озадачить, огорошить свежей сенсацией. Даже мечты о будущем репортерстве дурманили ее, как наркотик. Катя стояла у доски объявлений и вчитывалась в перечень спецкурсов и спецсеминаров. Долго не раздумывала — конечно, репортаж.

Ее немного смущало только имя будущего руководителя. Она не раз видела репортажи Сергея Колесникова. Они были добротны, просты. Но Катя еще не научилась ценить простоту. Ей хотелось большего блеска, острословия, юмора. Однако старшекурсники Сергея Петровича хвалили. А их мнению Катя доверяла.

— Колесников всегда пристраивает своих студентов, а связи и знакомства у него по всему Союзу, — снисходительно наставляла толстушка Нина Хабарова, которая все про всех знала. — Потом, он действительно работает с каждым. Далеко не все преподаватели тратят свое драгоценное время на объяснения: дадут тебе тему, и барахтайся как знаешь.

Катя пошла сразу на три спецкурса — приглядеться. Но осталась все-таки у Колесникова. Вначале без всякого энтузиазма. Старик, небрежно подумала она, впервые увидев своего шефа. Ему было явно под сорок. Девятнадцатилетней Кате такие мужчины казались безнадежными стариками. Спустя пару лет она стала иначе воспринимать этот возраст.

Сергей Петрович был сдержан, интеллигентен, предельно доброжелателен со всеми. Катя невольно любовалась им. Такие люди ей редко встречались. А в родном Велиже, пожалуй, никогда. И все же ей больше нравились другие — напористые, честолюбивые и упорные. Он был скорее худ, чем строен, одевался аккуратно, но немодно. Светлый пиджак болтался на нем как на вешалке. А рубашки наши соотечественники-мужчины вообще не умеют выбирать, морщилась Катя. В общем, сначала Колесников не поразил воображение привередливой провинциалки.

А между тем многие девицы из их семинара кокетничали с Колесниковым. Причем так топорно, неумело, вульгарно. Катя презирала женщин, которые жить не могут без мужского общества: преображаются, когда в комнату входит мужчина, стреляют глазами, хихикают. Вот Наташка постоянно пребывает в состоянии влюбленности, но тайно, благородно.

— Я даже завидую тебе, матушка! — часто смеялась над ней Катя. — Сегодня Бельмондо, завтра Мишка из десятого «Б».

— Когда я не влюблена, меня словно нет на свете, — оправдывалась Наташа. — Это состояние помогает мне жить и очень помогает играть.

А Катя влюблялась очень редко, влюблялась скорее головой, чем сердцем. Пока ее это мало беспокоило. Как хорошо было бы лет до тридцати оставаться одной, чтобы ничто не мешало работе. А в тридцать, крепко став на ноги, завести мужа и детей, мечтала она. Но понимала, что это невозможно. Если бы все зависело только от ее сил и талантов! Первое препятствие — прописка. Ей нужно остаться в Москве, чтобы не услали куда-нибудь в Тмутаракань, где придется писать по двести строк в день и выносить придирки дурака начальника. Но если даже она останется в Москве, не так-то просто без знакомств и покровительства найти хорошую работу.

Она ненавидела эту жизнь, этот порядок вещей, когда все решали даже не деньги, а протекция, выгодные знакомства, то есть то, что у них в Велиже называли «блатом». Ты мне, я тебе — это был главный лозунг существования. Как бы она хотела ходить только прямыми дорогами, жить чисто, без уловок и женских хитростей. Но как она ни ломала голову, замужество оставалось для нее единственным решением всех проблем. Со второго курса Катя стала всерьез подумывать о браке по расчету.


Им с Натальей казалось: стоит приехать в Москву, и их будут окружать только интересные, яркие люди. Других в столице просто не может быть, особенно в театральной и журналистской среде. Но уже первый год принес разочарования. Люди были, как и повсюду, разные. Все чаще вспоминался родной Велиж, эта тихая пристань, из которой они еще недавно так мечтали вырваться.

Кое-какие поклонники у Кати были, но далекие от идеала. Настоящие мужчины — сильные, великодушные, процветающие, — хоть плачь, на горизонте не появлялись. Только Стае с мехмата и москвич Вадик с журфака — вот скромный круг ее обожателей к началу второго курса. Негусто. Пожилых волокит с брюшком и гладкой лысиной она не считала.

Стае был основательный и надежный — очень важные достоинства для мужчины. Но жил в Туле, и его будущее оставалось туманным. Он мог стать учителем математики в средней школе, а мог попасть в аспирантуру. Отсутствие в нем честолюбия отпугивало Катю. Вадик был скорее никакой — ветер в поле, вертлявый, легкомысленный, маменькин сынок. Но из хорошей журналистской семьи — на факультете пристроилась примерно треть детей журналистов. С хорошей квартирой, дачей и, главное, связями. «Хороший трамплин», — говорили про Вадика искательницы женихов.

Катя более трезво оценивала обстановку: жених Вадик никудышный. В свои двадцать три года он ухитрился остаться сущим младенцем. Так и хотелось вытереть ему нос, поправить воротничок. Он то и дело приглашал ее на вечеринки, «тусовки» со своими друзьями. И она принимала приглашения: хотелось посмотреть, как живут москвичи, может быть, завести хорошие и полезные знакомства.

Под Новый год она даже захватила Наталью на одну такую «тусовку» к Вадику домой. Наталья упиралась, ей хотелось остаться со своими в общежитии, но Катя настояла — надо. Она и Наталье присматривала хорошую партию, потому что подруга — совершенно беспомощное и простодушное создание — могла увлечься не тем, кем нужно.

Они пришли пораньше и помогли Вадику накрыть стол. Накрывать было особенно нечего: шампанского и вина много, а из закусок быстро нарезали колбасу, сыр, хлеб — и стол был готов к приему «тусовщиков». Катя вспомнила, какой пир они приготовили в общежитии, какие кушанья сотворили девчонки, и вздохнула.

На письменном столе в комнате Вадима она нашла записку: «Боб, приведу еще двух телок. Одна для тебя — клевая блондинка. Вадя». Детский сад, снисходительно усмехнулась Катя. Этот Боб, двоюродный братец Вадима, нескладный, застенчивый «вьюнош», в обществе девиц не знал, куда девать глаза и руки, заикался и готов был рухнуть в обморок. Но им так хотелось казаться смелыми и развязными покорителями дамских сердец.

За ними явились две девицы, однокурсницы Вадима. Глаза распутные, юбки такие куцые, что видны трусики. Вахтерша из общежития про таких говорила: оторвы. У одной из пришедших девиц негр-любовник. Богатый, покупает ей дорогие шмотки. Впрочем, по ней не видно, что она хорошо одета, скорее раздета.

Девы выпучили глаза на Наташу, когда узнали, что она — будущая актриса. Катя даже расхохоталась, наслаждаясь их недоумением, и с любовью оглядела подругу: стильное платьице в русском духе с оборкой, золотистая коса, серо-голубые лучистые глазища, не глаза, а очи, ямочки на щеках. Ну прямо купеческая дочка, какая-нибудь Олимпиада Самсоновна.

Зато одноклассницы Вадика — девушки из хорошего общества. Но очень высокомерные. Снисходительно оглядели их с Наташей, с недоумением — подружку негра. Катя чувствовала себя уверенно, смело и весело встречала глазами оценивающие взгляды. Чуть усмехалась в ответ, зная силу этой усмешки: женщин она приводила в бешенство, хотя не была ни дерзкой, ни вызывающей. Катя уже отрепетировала перед зеркалом с полдюжины усмешек и улыбок для будущих интервью и просто для жизни. Если, например, чуть склонив голову, с усмешкой номер три посмотреть на говорящего, внимательный зритель сразу догадается, что тот врет.

После скучного застолья выключили свет, врубили музыку, склеились постоянные парочки. Катя, откинув голову на спинку дивана, уставилась в одну точку. Рядом, нежно уткнувшись носом в ее плечо, тихо посапывал Вадя. У бедняги нос заложен, ходит, пижон, без шапки в декабре. Она чувствовала, как его ладонь тихо скользит по ее руке от локтя и выше, выше. Его губы уже касались ее шеи.

— Какая у тебя прохладная кожа! — жарко прошептал он Кате прямо в ухо.

— Перестань, щекотно. — Она поежилась и легонько оттолкнула его.

В мигающем свете ночника она видела совсем близко глаза Вадика, словно затянутые белой пленкой, бессмысленные, не его глаза. Его губы жадно тянулись к ее лицу. Как всегда, от громкой музыки на душе у нее сделалось тоскливо. Она вспомнила, что вчера весь вечер бродила со Стасом в парке возле общежития. Как было хорошо и спокойно с ним. Он рассуждал о Гомере и пожимал своей большой теплой ладонью ее зябнувшие пальцы.

«Почему у Вадика такие влажные ладони? — подумала она с раздражением. — И губы тоже». Вадик настойчиво притянул ее к себе и неумело поцеловал в губы. Это была пытка, но она стойко ее перенесла, стараясь не выдать отвращения и не обидеть его. Обижать людей она не любила. К тому же Вадя так много помогал ей и делом, и советом. Его библиотека всегда была к ее услугам, он писал за нее рефераты, делал переводы. Нет, Вадю она никогда не бросит — придется встречаться с ним хотя бы раз в две-три недели: ходить в кино, гулять, терпеть его нежности.

Ну почему Стае не Вадя, а Вадя не Стае? Вот бы им поменяться внешностью.

Неделю назад Стасик наконец осмелился в первый раз ее поцеловать. Она давно с любопытством ждала — как это будет, держась отстраненно, ничем не поощряя ухаживаний. Его объятия обволакивали, как утренний сон. Она любила его запах. Рассыпающиеся в ее ладонях светлые волосы Стаса, его кожа пахли дорогим одеколоном, хорошим табаком, чем-то неповторимым.

Даже когда он просто целовал ее руку, по коже пробегал разряд электрического тока. Когда в первый раз встретились их губы, в груди у нее заклубился удушливый спазм. «И вовсе я не фригидна, как говорит Наташка, — подумала в эту минуту Катя, — я совершенно нормальная женщина, испытываю волнение в объятиях парня, который мне нравится. У меня вполне достаточно чувственности, чтобы в один прекрасный день влюбиться. Хорошо, если бы у меня был один-единственный возлюбленный на всю жизнь. Но это едва ли возможно в наше-то время».

Катя очень гордилась своей целомудренностью и не понимала женщин, которые столько времени, душевных и физических сил отдают «личнухе». Часто влюбляются, невыносимо страдают, переносят унижения. Зачем? В жизни есть более высокие цели, интересная работа, обязанности перед семьей, детьми. Все это порой подменяется чистой физиологией. Что такое любовь, в конце концов? Физическое влечение, инстинкт продолжения рода, чуть-чуть облагороженный нежностью и наслаждением. Она презирала «физиологичных» девиц. И пусть то, что она считала чистотой души и тела, другие именовали гордыней, холодной рассудочностью, фригидностью. Уж лучше быть холодной, чем распущенной. И все же Катя очень обрадовалась, впервые испытав эти новые ощущения от поцелуев и объятий Стаса. Она увлеклась им, и довольно сильно.

«Мой увалень!» — думала она о нем с нежностью. Стае, конечно, не был толстым, скорее крепко сбитым, широкоплечим. Даже ходил он, как моряк по палубе, чуть вразвалочку. Эта морская походка умиляла Катю. И таких глаз ни у кого не было — огромных, серых и живых, как два воробушка, вот-вот вспорхнут и улетят. Катя целовала его в глаза, веки вздрагивали, ресницы щекотали ей губы. Она никогда не говорила ему ласковых слов. Мужчин нельзя баловать — таково было ее убеждение.

Ну все, довольно. Она мягко отстранилась от Вадика, решительно встала и поправила волосы. Где Наташка? На этой тусовке два-три очень опасных типа с ее факультета. Катя видела, какие алчные взгляды они бросали на «Олимпиаду Самсоновну». Но все обошлось: Наташа с Бобом мирно пили чай на кухне и беседовали. Прикрыв дверь на кухню, Катя первым делом вынула платок и украдкой вытерла шею и губы.

— Смотри не обижай Боба! — погрозила она пальцем Наташе.

Боб густо покраснел, а Наташины глаза в ответ брызнули весельем. Катя напрасно беспокоилась за эту тихую парочку: скорее Натали соблазнит бедного Боба. Не нравилась ей эта компания: ни интересных разговоров, ни умных людей. Так мучительно потянуло домой, в общагу, что она не сдержалась, тихо шепнула Наташе: «Уходим». Они наскоро попрощались и радостно вылетели за дверь. Вадик остался с гостями. Ничего, подружки его быстро утешат.

В общежитии Катя почувствовала себя счастливой. Вот где она как рыба в воде — среди своих. Все комнаты и холлы были ярко освещены, мерцали елки, гремела музыка. Здесь царило настоящее веселье. В их триста семнадцатой хохот заглушал даже музыку. Коллективно сочиняли очередное письмо для сирийца Наджипа. Вообще-то его звали просто Джипом. Парня постоянно обижали и даже били соотечественники. Катя никак не могла понять почему. Более искушенные в политике и национальных отношениях однокурсники пытались ей втолковать:

— Наверное, у арабов множество народностей и кланов, которые между собой не ладят.

Это все равно, как если бы у нас украинцы начали морды бить москалям, а армяне — грузинам.

Тогда, в конце восьмидесятых, это было недоступно разумению жителей Союза, воспитанных в духе интернационализма.

После очередной обиды Наджип садился писать жалобу декану и заведующей учебной частью, которая обычно начиналась так: «Отец наш родной, декан Засурский, и мать наша, Ольга Семеновна!» Далее Наджип просил о защите и милосердии. Так как в русском Наджип был не силен, то составлять послания ему помогали целыми комнатами, конечно женскими, заодно кормили и утешали. Под Новый год сочинили даже поэму-жалобу.

Ради праздника Катя позволила себе расслабиться. Первым делом наелась. Салаты, цыпленок, пирожные — это вам не скудный «праздничный» стол на вечеринке у Вадика. Ничего, два-три дня усиленной зарядки, и последствия этого пиршества исчезнут. Вот пить не нужно было совсем, но ее чуть ли не силой заставили пригубить шампанского.

Они танцевали под тихую, волнующую музыку. Когда пол закачался у нее под ногами, и это от двух глотков шампанского, она обвила руками шею Стаса и по-кошачьи потерлась щекой о его щеку. Ей нравилось чувствовать себя легкомысленной, чуть порочной, готовой совершить какую-нибудь глупость.

— Я сейчас потеряю голову, то ли от шампанского, то ли от тебя, — прошептала она, закрыв глаза.

— Ну уж нет, матушка, — неожиданно серьезно ответил он. — Ты можешь потерять кошелек, жизнь, что угодно, но только не голову.

Катя мигом протрезвела и с удивлением посмотрела на него. Она недооценила своего увальня, он знал ее гораздо лучше, чем хотелось бы, может быть, даже читал ее тайные мысли. Своего будущего идеального супруга, спутника жизни, она таким и представляла — умным, проницательным, знающим ее до донышка. Снова нахлынула тоска: ну почему они не пара, почему судьба так неблагосклонна к ней? Потому что — Тула, однокомнатная квартира, сто двадцать рублей и никаких перспектив в жизни. Она даже похолодела от этих прозрений. И ведь он будет совершенно доволен такой жизнью. Вот его мечты: любимая работа, любимая женщина и ребенок, любимые книги.



Они до утра целовались в темном пустом холле. О Вадике Катя даже не вспоминала: это всего лишь полуделовые-полудружеские отношения. А со Стасом она решила проститься. Пусть это будет бурное прощание. Она боялась постепенно привязаться к нему и сделать тот самый, роковой, необдуманный шаг.

Она засыпала, словно ощущая на лице, шее, груди его поцелуи. Даже умываться не стала, чтобы не смыть их. Но все же это было уже прошлое, счастливое прошлое. Катя решила медленно, но верно начать свое восхождение, преодолевая ступеньку за ступенькой, сгорая на работе, отметая все, что мешает.

Глава 3

Коллеги Москалева, с которыми он состоял в дружеских отношениях, часто задавали ему вопрос: зачем ему, народному артисту, члену правления ВТО, ведущему актеру театра, председателю жилищной комиссии театральных работников и, наконец, настоящей кинозвезде, еще и эта головная боль, студенты?

Москалев неизменно отвечал с самым серьезным выражением лица:

— Чтобы не состариться прежде времени.

И в самом деле, набирая очередной курс, он чувствовал, как его обдает теплой волной их молодости, наивного оптимизма, полудетского задора и веры в свое блистательное будущее.

Это была его семья.

Когда-то давным-давно он был женат. Жена его, в прошлом известная киноактриса, однажды уехала на съемки совместного итало-советского фильма, которые велись в Швейцарских Альпах и в Париже. Спустя три месяца она вернулась, но лишь затем, чтобы потребовать развода, после этого след ее затерялся где-то в Европе. Поговаривали, что она вышла замуж за какого-то банкира, субсидировавшего фильм с итальянской стороны.

С тех пор дверь его дома и дверцы холодильника были всегда широко распахнуты перед студентами.

Они являлись группами и поодиночке, чтобы посекретничать с Москалевым; являлись в девчоночьем составе, чтобы сделать у него дома генеральную уборку; являлись всем курсом, чтобы выпить вина и попеть под гитару.

Стены прихожей были оклеены афишами, с которых смотрела бывшая жена Москалева; повсюду были развешаны ее фотографии. По этому поводу девчонки ехидно перешучивались: надо же, какая лебединая верность. Строили догадки, есть ли любовница у Москалева; кое-кто называл Юлию Севостьянову, новую восходящую звезду на небосклоне «Мосфильма», однако Москалев о своей личной жизни распространяться не любил.

Но как обстоят дела на личном фронте у студентов, замечал с налету, глаз у него на такие дела был наметанный.

Однажды он пригласил к себе студентов отметить новую работу в фильме «Бесприданница». Москалев играл второстепенную роль, Вожеватова, но студенты считали, что он, как всегда, всех заткнул за пояс, в том числе и исполнителя роли Паратова, и не скупились на восторги.

В разгар этого приятного для него гула и шумных похвал Москалев отозвал Наташу на кухню.

— Вопрос на засыпку, — сказал он, — отчего погибла Лариса?

— От любви, — сияя глазами при слове «любовь», ответила Наташа.

Москалев поднял палец.

— От безрассудной любви, — проговорил он и, взяв Наташу за подбородок, пояснил: — Женщине никогда нельзя забегать на территорию мужчины. Каждый из них должен пройти равный путь к той черте, на которой возможно соединение их судеб.

— К чему вы это мне говорите? — насторожилась Наташа.

— Вчера я видел твоего поклонника… Наташа покраснела:

— И что?

— Он дожидался тебя в вестибюле училища… Теперь я, как народный все-таки артист, изображу вашу встречу… Смотри внимательно. Это ты…

Москалев вдруг совершенно преобразился: в его лице появилось что-то девическое, восхищенное. Он привстал на цыпочки, как в балете, и несколькими пластическими жестами изобразил полет.

— Похоже?

Наташа рассмеялась.

— Теперь посмотри, но еще внимательней: вот каким я увидел его…

Москалев поднял голову и, словно увидев перед собой нечто очень красивое, растерянно улыбнулся. Москалев привстал со стула. В его движениях не было торопливости: его «герой» как будто был уверен в том, что «она» к нему сейчас подлетит сама и повиснет у него на шее.

— Похоже? — опять спросил он.

— Что вы хотите этим сказать? — смутилась Наташа.

— Имеющий гляделки да увидит, — сказал Москалев и очень серьезно прибавил: — Наташа, умерь свой восторг перед этим парнем… или не демонстрируй его так явно. Держи себя в руках. Это мое к тебе требование как педагога и руководителя курса…


Если бы кто-то, еще не видевший Виктора, попросил Наташу охарактеризовать его, она бы описала его такими словами:

— Он замечательный! Он возвышенный! Великодушный! Прекраснее его нет никого не свете. Сказочный…

Вряд ли из этих туманных восклицаний проступал живой образ, человек во всей своей полноте, с его достижениями и слабостями.

Сколь туманны были ее слова, столь же туманны и расплывчаты были Наташины чувства. Чувство тогда конкретно, когда направлено к какой-то цели.

У Наташи не было цели. Для нее ясно как божий день, что Виктор — ее избранник, человек, с которым она пройдет рука об руку всю жизнь, а вот каким образом все это должно осуществиться и какие для этого следует предпринять шаги, об этом она ни на секунду не задумывалась.

Ни разу ей не пришла в голову мысль: а почему, собственно, дни и часы свиданий всегда назначает Виктор, а не она сама, и отчего же свидания так редки? Единственное объяснение, которое Виктор дал ей, заключалось в том, что он очень занят на работе, в своем научно-исследовательском институте.

Но ведь она тоже человек занятой. Учеба, самостоятельные репетиции с однокурсниками, иногда вечерами она занята в массовках в том же театре, где работал Москалев, какой-никакой быт.

И тем не менее у нее всегда находилось время для Виктора, хотя для этого надо было жертвовать то репутацией, то участием в капустнике по какому-то торжественному случаю, то просмотром спектаклей в театрах, на которые будущих артистов пропускали бесплатно, по студенческому билету.

Иногда Виктор приходил к ней в общежитие, всегда неожиданно, с цветами, кульками сладостей и бутылкой вина, вследствие чего ее соседки, даже здравомыслящая Софья, тоже считали его «замечательным» и «великодушным».

Москалев верно изобразил «полет» Наташи навстречу Виктору.

Где бы она ни была, чем бы ни занималась, душа ее все время летела к нему. Их встречи не насыщали ее, ей хотелось быть с ним каждую секунду, погружать взгляд в его карие очи и исчезнуть в них, как в двух больших воронках.

— Почему мы видимся так редко? — однажды спросила она.

Виктор объяснил:

— Видишь ли, я занят на работе, но дело не только в этом… Я хочу постепенно привыкнуть к своему счастью… Мы ведь все равно будем вместе, у нас вся жизнь впереди, так почему бы нам часть ее не прожить в мечтах?.. Это самое счастливое состояние… Я все время мечтаю о тебе, фантазирую, строю планы…

— И я тоже, — вздохнула Наташа.

Однажды он пригласил ее к себе на дачу, в Ельники.

Они сели в электричку и ехали минут сорок, но Наташе показалось — их сюда принесло на крыльях. Она и не заметила дороги. И вообще время, которое она проводила вдвоем с Виктором, обладало способностью вспыхивать, как звезда. Кажется, пролетела минута, а глянешь на часики — уж два часа миновало.

Они прошли мимо дач, стоявших среди мачтовых сосен и высоких берез.

Казалось, здесь никто не живет, такая была тишина, что слышно было, как падают листья.

Кое-где сквозь частокол можно было заметить клумбы с уже поникшими цветами, готовыми забыться в зимнем сне.

Виктор толкнул калитку, и сейчас же раздался заливистый лай.

— Это Дик, немецкая овчарка, — объяснил он. — Проходи, не бойся, Дик на цепи.

К роскошному двухэтажному бревенчатому особняку вела дорожка, усыпанная гравием и песком; вдоль нее тянулись ряды роз, уже тронутых утренними морозцами.

— Как красиво, — восхитилась Наташа.

— Да, теща обожает розы, — безразлично ответил Виктор.

— Теща? — переспросила Наташа.

Виктор на секунду осекся:

— Тьфу! Все время путаюсь в этом: теща, свекровь… Твоя будущая свекровь, я хотел сказать.

— Наверное, она строгая, — опасливо предположила Наташа.

— С чего ты взяла, маленькая?

— Ну… тут все так ухожено… И дом такой…

— Дом — сказка, — самодовольно подтвердил Виктор. — Зайдем — увидишь. Все, заглохни, Дик, перемени пластинку. Мы с отцом этот дом сами по бревнышку построили.

Эти слова показались Наташе странными. Она немного разбиралась в постройках, и ей казалось, что тут бревна старше Виктора по крайней мере лет на десять.

Но как только они переступили порог, она и думать забыла о бревнах.

Господи, как же тут все красиво, изысканно! Дубовая мебель, обитая темным малахитовым бархатом, зеленые, будто лужайка, мягкие ковры, шахматный столик с огромными, из слоновой кости фигурами, необыкновенно красивая посуда в буфете — даже эта заметил Наташин не слишком-то искушенный взгляд. Высокие напольные вазы самых причудливых форм. Повсюду светильники: бра с бахромой, ночники, настенные лампы… Но главное — камин, в котором Виктор уже разводил огонь…

— Хочешь, — шепнул он, обернувшись к ней, — мы будем жить не в Москве, а здесь?

В волосах его играли отблески пламени.

— Да, очень. Представляю, — засмеялась Наташа, — сколько тут уборки…

Виктор нежно поцеловал ее пальцы:

— Эти ручки не возьмутся ни за пылесос, ни за веник… К нам приходит женщина раз в неделю, убирается… Соседка же смотрит за Диком, кормит его. Мы ей приплачиваем… Тебе грустно? — встревожился он, заметив тень, пробежавшую по ее лицу.

Нет, просто непривычно, — подумав, ответила Наташа. — Такой дом, уборщица, собака… Ты очень богатый, Витя, — с какой-то изумленно-разочарованной интонацией добавила она.

— А что в этом плохого? — ласково усмехнулся Виктор.

— Ничего, наверное… Просто я не привыкла к роскоши.

Виктор посмотрел на нее долгим взглядом, как будто всю ее погладил с головы до ног. Дрожь пробежала по телу Наташи.

— Привыкнешь, это я тебе обещаю, — проговорил он.

Глава 4

Долгое время Колесников не был действующим лицом в честолюбивых планах Кати. Он казался ей слишком недосягаемым, загадочным, человеком из другого мира. В этом мире Сергея Петровича окружали блестящие, его круга, женщины, не чета бедной провинциалке. Катя вся погрузилась в работу. В ближайшие два-три года она должна заявить о себе, сделать несколько интересных материалов, а потом, может быть, аспирантура… Она даже не ожидала встретить такого опытного и умелого руководителя. Колесников не только подсказывал хорошие идеи, но и помогал их осуществить.

Бессознательно, ведомая какой-то темной женской интуицией, Катя старательно лепила из себя образ умной, волевой, серьезной студентки. Именно такая могла привлечь внимание Колесникова и понравиться ему. Она появлялась на его семинарах в неизменной белой блузке. Темная юбка едва прикрывала колени. Пышные каштановые волосы безжалостно скручивались в узел на затылке. Косметикой Катя никогда не злоупотребляла, а тут отказалась от нее вовсе.

Она внимательными, строгими глазами следила за ним, не слушала, а внимала каждому слову, никогда не позволяя себе, как другие девицы, ни улыбки, ни кокетливого взгляда.

Колесников был сдержан и доброжелателен со всеми, никого не выделяя. Катя, как и любая женщина, кожей чувствовала на себе взгляды и особый интерес со стороны мужчин. Для Колесникова она была совершенно бесполым существом.

Из двух десятков тем для курсовых она долго и тщательно выбирала свою. Целый месяц ходила по детприемникам. Проникнуть туда оказалось не так-то просто. Катя где ласковой улыбкой, где угрозами добывала информацию. Это называлось у них «взять материал». Она переживала настоящее потрясение: оказывается, детей у нас находили на улице, на вокзалах, привозили от пьющих без просыпу родителей голодных, неодетых, изможденных. Катя стала иначе относиться к старушкам у подъездов, ставшим символом соглядатайства и бесцеремонного вмешательства в нашу частную жизнь. Это они были добровольными защитницами жертв домашнего насилия и произвола. Это они с участковым вскрывали двери квартир, где по нескольку дней сидели в ожидании загулявшей матери голодные дети. По их настоянию таких матерей лишали родительских прав и отправляли ребятишек в детдом. Благодаря сердобольным старушкам выживали сотни, тысячи обреченных детей.

Даже этого небогатого материала было достаточно для хорошего сценария и передачи, способной потрясти сердца равнодушных обывателей. А народ у нас очень добрый, Катя это знала. Просто лишен элементарной информации и убаюкан заверениями, что у нас все более или менее благополучно.

— На этой теме ты можешь сделать себе имя, — завистливо говорили однокурсники.

Но сами почему-то не брались за такие темы, предпочитали старые, накатанные дороги. И Катя не хотела всю жизнь посвятить только одной стороне жизни — неблагополучному, бессемейному детству. К тому же у нее на сердце словно трещинка появилась, а ее молодой, здоровый оптимизм слегка поколебался. Но она решила идти до конца. Сначала ниточка потянулась из детприемника в больницы, санатории и детские дома, куда поступали найденыши.

Она познакомилась с тремя семейными парами, долгие месяцы безуспешно пытавшимися усыновить сирот. Почему у нас так трудно проходит усыновление? Почему у нас так много детских домов, в которых дети несчастны? Почему бы не решить эту проблему, как в Венгрии, например, где в казенных санаториях живут только безнадежно больные дети, а здоровых отдают в семьи? На каждого ребенка приемным родителям выплачивают какие-то жалкие копейки. На эти деньги даже одинокая женщина может вырастить приемыша. Содержание ребенка в нашем детском доме обходится гораздо дороже.

— Никогда не думал, что вы возьметесь за эту тему, — с любопытством вгляделся в нее Колесников.

— Не писать же мне о передовиках производства, — с легким вызовом ответила Катя. — Я два года работала в районке и этот материал освоила до тонкостей.

Благодаря предварительному звонку Сергея Петровича Катя попала на самую вершину пирамиды. Ее принимали главы отделов социального обеспечения исполкомов. Чаще всего это были дамы в бархатных костюмах, со взбитыми обесцвеченными волосами и с пухлыми пальцами, унизанными массивными кольцами. Такой собирательный образ чиновницы, ведающей сиротами и малообеспеченными, остался в ее памяти.

— В детских домах сироты получают все необходимое — кров, одежду, заботу, — заученно повторяли дамы. — Что касается усыновления, то претенденты должны проходить тщательную проверку. Мы не можем отдавать детей кому попало…

И все-таки что-то здесь неладно, думала Катя. Конечно же ребенку лучше в семье, пускай и небогатой. Истину ей помогли постигнуть не дамы-благотворительницы, а чиновники пониже рангом и бездетные семьи, мечтающие о ребенке. Оказывается, системе детских домов, санаториев невыгодно терять койкоместа и уменьшать суммы государственных вложений на сирот. Ну, разберут детей в семьи, и тысячи людей останутся без работы — от дам с кольцами до нянечек и поварих. Возле сирот кормятся тысячи, и неплохо кормятся.

Колесников не объяснил ей всего этого прямо в лоб. Он хотел, чтобы Катя сама докопалась и поняла. И она была очень благодарна ему за первый урок самостоятельности.


— Ты представь только, для кого-то эти дети — вовсе не сироты, а койкоместа, — взволнованно говорила Катя. — За их счет живут легионы чиновников и простых смертных. У нас повсюду воруют. Мы уже смирились, что, например, в студенческой столовой оплачиваем треть стоимости продуктов, идущих на стол поварихам и остальным работникам общепита. Но обкрадывать сирот! Страшнее этого греха ничего нет. Государство якобы тратит значительные суммы на воспитание сироты. Но ведь ясно, что до ребенка не доходит и половина этих денег…

Они гуляли со Стасом по своим излюбленным тропам на Ленинских горах. Наступили последние дни осени, преддверие зимы. Золотой ковер листьев под ногами давно почернел. Голо и бесприютно стало в бывших воробьевских парках. Катя старательно избегала встреч со Стасом. В последний раз они вместе ходили на выставку почти месяц назад. Но сегодня ей необходимо было выговориться, и она сама пригласила его на прогулку.

— Вы, сударыня, совершенно непостижимое существо, — вдруг задумчиво заговорил Стае. — Я сдаюсь, не могу разгадать тебя до конца. Что ты сделаешь завтра — умрешь за сирот или выйдешь замуж за Вадика?

Стае, заметив, что им пренебрегают, гордо отдалился и дал понять, что не собирается навязывать свое общество. Сначала он подумал, что Катя решила сделать ставку на Вадика. Но Вадик совсем не показывался в общежитии. Значит, более выгодный претендент объявился. Муки ревности и обиды терзали его. Но когда боль притупилась, он заставил себя быть справедливым к Кате.

— Ты, конечно, давно заклеймил меня. Я по твоим взглядам догадалась. — Катя старалась говорить спокойно, но волнение прорвалось в ее голосе. — Бессердечная эгоистка, охотница за женихом с пропиской, честолюбивое чудовище. Признавайся — так ты обо мне думал.

— Еще недавно думал, — признался он.

«А вдруг я и в самом деле такая? — ужаснулась Катя. — Способна я на подлость, унижение ради того, чтобы устроиться где-нибудь на телевидении, мелькать на экранах, прославиться?»

— Я не такой глубокий и самодостаточный человек, как ты, чтобы уйти в себя, в книги и жить в любой обстановке, хоть на необитаемом острове, — оправдывалась Катя. — Я выросла в маленьком городке и знаю, что такое провинция: ужасающее однообразие жизни, болото, в котором гибнут талантливые, неординарные люди…

— Но в столице то же однообразие будней, а не сплошные праздники, — возразил Стае. — И здесь на глазах почему-то опускаются, спиваются и гибнут талантливые люди.

— И все-таки здесь больше возможностей, — упрямо твердила она.

Меня возмущает высокомерие, с которым ты делишь людей на заурядных и необыкновенных. Уверяю тебя, ты ошибаешься, — мягко вразумлял ее Стае. — Для меня герой тот, кто стойко и мужественно несет свой крест, работает, выполняет свои обязанности перед близкими. Терпение — вот главный талант в жизни. Такими образцами высокой человеческой породы для меня стали бабушка и мама. Большие семьи, нищета, невыносимые мужья — такая им досталась жизнь, и они ее прожили.

— Ой, только, пожалуйста, без морали! — не выдержала Катя.

В последние дни ей было невыносимо тяжело. Она замучила рассказами о своих сиротах Наташку, девчонок из комнаты. Ни о чем другом она не могла думать, чувствуя себя совершенно бессильной что-либо изменить и помочь обездоленным детям. Если бы не помощь шефа, ее бы и на порог не пустили в эти «закрытые» заведения. Она его позвала, чтобы излить душу, быть понятой, а вместо этого ей читают дешевые проповеди. Нет, нужно прекратить даже редкие встречи, потому что он не может удержаться от упреков. Все это она в сердцах выложила Стасу.

Но он вдруг нежно обнял ее за плечи, поцеловал в ухо и уткнулся носом ей за воротник. Катя чувствовала, что он улыбается.

— Я просто преклоняюсь перед тобой, моя самоотверженная воительница. Все-таки в каждой русской женщине есть это некрасовское — «в горящую избу войдет…».

— Запросто! — подтвердила Катя.

Поцелуи на ветру были особенно жгучими и вкусными. Редкие прохожие поглядывали на них украдкой с тайной завистью. Но эта парочка была так поглощена друг другом, что ничего вокруг себя не замечала.

— Знаешь анекдот? — вдруг вспомнил Стае. — Все женщины якобы делятся на две категории — тягловые и декоративные. Декоративные женщины в старости — грустное зрелище.

— Я ни то ни другое, я тяглово-декоративная, — определила Катя. — Как ты не понимаешь, что далеко не все женщины тоскуют по семье и детям? Мне, например, семья не нужна, о кухне и пеленках мне подумать страшно. Я создана не для деторождения, а для работы. Дайте же мне возможность жить так, как мне хочется!

Их спор на этот раз не привел к ссоре. Но ни в чем они не могли достигнуть согласия. «Главное, он меня не презирает», — поняла Катя. Эта мысль ее успокоила. Скоро Стае переезжает в высотное здание, и они больше не будут сталкиваться каждый день в коридорах. А сердце забывает то, чего не видит глаз, и их привязанность сама собой потихоньку угаснет.

Глава 5

Как-то Наташа позвонила Кате и потребовала немедленной встречи: ей надо сообщить подруге что-то сверхсерьезное.

— Н-да? — насторожилась Катя. — А по телефону нельзя изложить мне эту новость?

— Это очень важно, — настаивала Наташа.

— Действительно важно? — усомнилась Катя.

— Более чем, — ответила Наташа.

— Хорошо. — Катя что-то соображала на том конце провода. — Хорошо, я отменю свою встречу. Имей в виду, тоже важную. Но, судя по твоему тону, у тебя что-то сверхординарное. В семь вечера у Большого театра. — И она повесила трубку.

…Уже около двух месяцев Наташа встречалась с Виктором, но только сейчас решилась наконец поведать о нем Катерине. От преждевременного откровения ее удерживала та сердечная полнота, которая не позволяет чувству выплеснуться в слова… Да и не было их на свете, тех слов, которыми можно рассказать о Викторе.

Но скрывать свою любовь от Кати дальше было невозможно: дело в том, что он уже побывал у нее в общежитии и был представлен Софье и Жанне. И это, по мнению Наташи, могло обидеть Катерину — то, что она сперва поведала о главном в своей жизни общежитским подружкам, а не ей.

— Ну что? — нетерпеливо спросила ее Катерина. — Говори же! Пригласили сниматься в кино?

Наташа смотрела на нее сияющими глазами. Но на вопрос подруги пренебрежительно хмыкнула:

— Бери выше.

Катя пристальным, цепким взглядом впилась в лицо подруги:

— Да что может быть выше? Не могли же тебе на первом курсе предложить роль в театре?

— Выше, еще выше!

Катя немного подумала и вдруг хлопнула себя по лбу:

— Боже! Как мне сразу в голову не пришло! Москалев сделал тебе предложение!

Наташа расхохоталась.

— Слушай, это же чудненько! А прикидывалась тихоней! Эдак ты и меня за какого-нибудь знаменитого старичка пристроишь!

— Он вовсе не старичок! — возмущенно воскликнула Наташа. Она благоговела перед Москалевым и не могла допустить, чтобы о нем говорили в таком тоне.

Катя быстренько обняла ее:

— Конечно, не старый… Это я так… Точно, Софья говорила, он питает к тебе слабость. Ну, ты гений, подруга! Я так счастлива! У него ведь трехкомнатная?..

— Да погоди ты! — Наташа сердито дернула ее за рукав. — Дело не в Москалеве… Еще выше, еще выше!

Катя, покрутив головой, с сомнением изрекла:

— Слушай, но не Ален же Делон хочет на тебе жениться?.. Ну говори сама, что произошло.

Наташа наклонилась к уху подружки и жарко шепнула:

— Я влюбилась…

Катя откачнулась от нее. Лицо у нее как будто осунулось и стало отстраненно-деловитым.

— Это все?

— Это — все!

— Так… — Катя взглянула на часики. — Ну, я еще успею на свою встречу. Прощай, подруга… — И поцокала на каблучках к остановке троллейбуса.

Наташа в полном ошеломлении несколько секунд смотрела ей вслед, затем бросилась вдогонку, схватила Катю за руку и развернула к себе:

— Ну зачем ты так?

— А ты зачем? — яростно выдохнула Катя. — Я отменяю важную встречу, мчусь к тебе, думаю, произошло что-то экстренное, а ты ко мне с новостью как в школьные годы. — Катя возвела очи горе. — Она влюбилась! Боже ты мой! Нет, дух провинциализма из тебя не выбьешь никакой палкой! Ладно, уж коли я на тебя потратила столько времени, рассказывай!

Они уселись на лавку в скверике, и Наташа, уже немного сбитая с толку, принялась рассказывать, как они с Виктором познакомились. На станции метро «Смоленская» они столкнулись, и у нее выпал из рук томик Фета, а Виктор поднял и, бросив взгляд на корешок книги, пошел за ней… Они разговорились, и казалось, будто знали друг друга…

Тут Катя непритворно зевнула, чуть не вывихнув челюсть, и Наташа поневоле умолкла…

— Так, — произнесла Катя, — шепот, робкое дыханье и рояль с блуждающими в нем струнами мы опустим… Четко и ясно отвечай на мои вопросы. Как в кабинете следователя.

Наташа снова почувствовала над собой вечную Катину власть и непонятное Катино превосходство. Она не посмела ощутить себя униженной.

— Согласна?

Наташа кивнула, опустив голову.

— Его имя?

— Виктор.

— Фамилия?

— Я еще не спрашивала, — растерянно ответила Наташа.

— Уже плохо. Похоже, скрывает свою фамилию. Я надеялась, что ты хоть в паспорт его заглянула…

— Зачем? — изумилась Наташа.

— Чтобы узнать, женат он или нет, — разъяснила Катерина тоном, которым обычно говорят с детьми.

— Нет, не женат.

— Откуда тебе известно?

— Он так сказал. Катя тяжело вздохнула.

— Детский сад, — пробормотала она. — Пошли дальше. Чем он занимается?

— Он микробиолог. Работает в НИИ.

— В каком именно НИИ? — последовал вопрос.

— Не знаю.

— Выясни, и побыстрее. Я им сама займусь.

— Прекрати. — Лицо Наташи мучительно искривилось. — Он никогда не лжет. Зачем ему лгать? Он любит меня…

— Еще бы не любить такую дуру. Такую дуру и слопать не грех от любви, — безжалостно продолжала Катя. — Где он живет?

— На Кутузовском…

— Ты была у него дома? — продолжала допрашивать Катя.

— Нет, дома пока не была. Один раз мы ездили к нему на дачу.

— На дачу? — Брови Кати поползли вверх. — Это надо понимать так, что ты рассталась со своей драгоценной девственностью? Ну, вот это новость! Ради этого мне стоило отложить важную встречу.

Наташа покраснела до корней волос:

— Ни с чем я не рассталась. Мы еще даже не целовались. Он считает меня своей невестой и бережет. — В голосе Наташи прозвучал вызов.

Кате не надо было даже смотреть подруге в глаза. Конечно, эта дурочка говорит сущую правду.

— Почему он не познакомил тебя с родителями? — еще суровее спросила она.

— Потому что у его отца, тоже микробиолога, сейчас очень важная серия экспериментов… Ему не до того, он в нервном напряжении. Да и я считаю, что пока еще рано…

— Что считаешь ты, меня не интересует, — перебила ее Катя. — Ты, может, считаешь, что любовь есть на свете и что детей находят в капусте. То, что ты считаешь, несколько идет вразрез с реальностью. Меня настораживает это обстоятельство — то, что ты не была у него дома и не познакомилась с родителями… Пошли дальше. Что за дача? Где она?

— На станции Ельники…

Брови Кати снова поползли вверх.

— Ельники знаю. По Ярославской дороге. Это очень престижное место, для буржуев. Итак, что за дача?

— Ну, дача как дача… — отмахнулась Наташа.

— Конкретнее, пожалуйста… Сколько этажей? Есть ли гараж? Сколько комнат? Электричество, вода, телефон? — изуверским тоном продолжала допрос Катерина.

— Двухэтажная, — устало ответила Наташа. — Гараж — да, есть. Собака Дик…

— Собака меня не интересует!

— Комнат… — Наташа запнулась, добросовестно попыталась вспомнить. — Мы были только в зале и в кабинете наверху, там очень много книг… Электричество, вода, телефон есть, — вложив в это перечисление всю иронию, на какую только была способна, заключила Наташа.

— Вода горячая тоже есть?

— Не помню. Картин много на стенах.

— Камин в зале есть?

— Да, — оживилась Наташа. — Витя разжег пламя, и мы так чудесно посидели, смотрели на огонь…

Слова замерли у нее на языке от ледяного взгляда Кати.

Они помолчали. Катя вынула из сумочки длинную коричнево-золотистую сигарету и закурила.

— Ты должна познакомить меня с ним, — сказала она наконец. — Я сразу разберусь во всем и тебе доложу. У нас с ним, правда, будет беседа без смотрения на отблески огня и без прочих атрибутов поэзии. Но зато я узнаю про него все. Уговор?

Наташа вымученно улыбнулась.

Она сразу решила, что больше никогда не заговорит с Катей о Викторе. Она не может допустить, чтобы хоть тень Катиного врожденного цинизма коснулась Вити.

Она покосилась на подругу, ловко отщелкнувшую недокуренную сигарету, и жалость к ней стиснула Наташино сердце.

«Скажу потом Кате, что мы с Виктором перестали встречаться», — решила она.


Весь год Катя посвятила себя сиротам и детдомовской теме. Колесников пытался пристроить ее передачу на телевидении, но там заявили категорично: «чернуха». Зато небольшую часть ее материала он сумел пробить в газету «Семья». И это была немалая удача. Катя даже не рассчитывала когда-нибудь увидеть свой труд напечатанным, пусть и в урезанном виде.

Работа сблизила их. Конечно, пока она не входила в ближайшее окружение шефа, как немногие старшекурсники, которые звонили ему домой и ездили с ним в командировки. Но первый шаг был сделан, она это чувствовала. Он проявил к ней пока чисто человеческий интерес, она уже не была одной из многих его учениц, и только.

У нее не было никаких планов обольщения Колесникова. Она не выстраивала в уме сценарий его постепенного приручения. Как многие женщины, она шла к нему на ощупь, с закрытыми глазами. В случае неудачи, а неудачу она не исключала, Катя не слишком бы расстроилась. Колесников по-прежнему остался бы на пьедестале — умным наставником, шефом, недосягаемым идеалом. Но она все больше привязывалась к нему. Она выросла без отцовской опеки и покровительства и всегда завидовала подругам, у которых были нормальные семьи.

— Мне нужен не столько возлюбленный и муж, сколько супруг, покровитель, который бы заботился обо мне, — задумчиво сказала она Наташе и вдруг без всякой связи добавила: — Ты знаешь, кажется, Колесников мне очень нравится. На семинар иду словно на праздник — сейчас его увижу, поговорю с ним. Потом два-три дня бодра и полна сил. Он действует на меня как допинг.

— Тебе нужна именно любовь, как всякой нормальной женщине. Ты строишь чисто рассудочные схемы и пытаешься по ним жить, — строго отчитала ее подруга. — Обожание своего наставника — нормальное ученическое чувство. Я своего тоже обожаю. И не придумывай, пожалуйста, что это нечто большее.

Наташа никогда не видела Колесникова, но относилась к нему с предубеждением. Во-первых, он старый. Во-вторых, наверное, потрепанный ловелас, раз живет один и долго не женится после смерти жены. Конечно, у него легион женщин. Журналисты почему-то представлялись Наташе ужасными повесами.

Вскоре она убедилась, что ошибалась в Катином шефе. Как-то они сидели в маленьком скверике у факультета журналистики. Распускались первые листья. Даже здесь, в самом центре Москвы, пахло весной. Катя достала было сигарету, но тут же поспешно ее спрятала. На ступенях стоял Колесников. Он любовался преобразившимся сквером и, казалось, наслаждался весенним воздухом.

Вместо того чтобы вежливо поклониться им издалека, Сергей Петрович вдруг решительно направился к их скамейке, присел и весело сказал:

— Можете доставать свою сигарету, Катя!

Катя покраснела. Только Наташа поняла почему: имиджу умной, строгой девушки был нанесен серьезный удар. Она представила Колесникову подругу: с детства жили на одной улице, с первого класса учились вместе.

— В Велиже? — спросил Сергей Петрович. — Я почему-то так и подумал.

Он откровенно любовался Наташей. И хотя Катя заметила в этом внимании чисто этнографический, а не мужской интерес, вдруг нечто похожее на змеиное жало больно вонзилось ей в самое сердце. Конечно, никто не может равнодушно пройти мимо этой русой косы и ямочек — впервые в жизни недобро покосилась Катя на подругу.

— Сударыни! — с насмешливой патетикой обратился к ним Колесников. — Такие дни Бог редко дарит нам. Чудо! Предлагаю пройтись Александровским садом, и я угощу вас мороженым.

«Сударыни» охотно согласились. «Все-таки он относится к нам как к детям», — с облегчением подумала Катя. Идя рядом с ними, она больше молчала. Колесников с теплотой заговорил о прекрасном городке Вел иже, где он не раз бывал, о его богатой истории. Наташка с жаром поддержала, она свой Велиж любила. Катя даже заскучала, никогда она не интересовалась историей своего родного захолустья. Она задумалась о себе, вспомнила почему-то Стаса, которого старательно избегала.

А когда очнулась, они уже с воодушевлением говорили о музыке. Они оба воодушевленные, с улыбкой подумала Катя. Она таких людей любила, но в меру. Ее уравновешенная, спокойная натура порой восставала против излишней чувствительности, безудержных эмоций и даже такой добротной воодушевленное™ культурных людей. Ишь как они спелись, удивлялась Катя. Ей было немного неприятно, что Колесников и Наташа оказались такими созвучными. Но эти недобрые чувства она старательно гнала прочь. Катя очень гордилась тем, что никогда никому не завидовала по-крупному. Никому не делала гадостей. А уж ревновать к мужчине лучшую подругу она считала низменным чувством. Это впору обывательнице, а не современной молодой женщине.

Колесников простился с ними у метро, галантно поклонился и преподнес по букетику фиалок. Фиалки окончательно сразили Наташу; она так и рассиялась на него своими широко распахнутыми голубыми глазищами.

— Ну, как тебе потрепанный ловелас, старый повеса? — ехидно спросила Катя, когда Сергей Петрович канул в толпе. Она была очень довольна впечатлением, произведенным на Наташу.

— Он благородный, тонкий, интеллигентный, — мечтательно перечисляла Наташа. — Таких людей очень-очень мало, и знакомство с ними — большая удача. Вот даже мой Москалев. У него прекрасная душа, но внешне он грубоват, может выругаться. А мы, женщины, все-таки неравнодушны к форме: для нас важны и внешность, и культура поведения, и манеры…

— Вот то-то, матушка. Ты думаешь, почему я тебе уже полгода твержу: Колесников, Колесников… Но ты слушаешь вполуха. Вбила себе с детства, что журналисты все безнравственные, часто недалекие. Я, правда, не лучше думаю об актерах.

На этот раз Катя прямо, в лоб, объявила подруге, что Колесников ей нравится и она мечтает его покорить. Но мечта, похоже, пустая. Этот орешек ей не по зубам. Она и раньше признавала, что существуют определенные социальные группы людей, или, как их называли, круги. Наш круг, не наш круг — то и дело слышала она. И только сейчас с болью поняла, что не принадлежит к кругу Сергея Петровича Колесникова, а стены между ними гораздо толще и непроницаемей, чем ей казалось раньше.

— О чем вы там говорили? — вспомнила Катя. — О каких-то танцах?

— Его любимый композитор — Рахманинов. Старушка на бульваре слушала по транзистору «Орфея», а там как раз передавали «Симфонические танцы» Рахманинова.

«Это именно то, чего мне не хватает», — вздохнула Катя. Стае читает книги, об авторах которых она раньше и не слыхивала: какие-то Розановы, Шестовы, Набоковы. Серьезную музыку она не то что не любит, просто как-то руки до нее не доходят. «Лунная соната» да «Щелкунчик» — вот, пожалуй, весь ее музыкальный багаж. «Однако мое невежество не мешает Стасику меня любить», — вдруг мелькнула лукавая мысль.

— Послушай, Натали, — нерешительно начала Катя. — Неловко об этом говорить… Ты живешь среди будущих актрис. Среди них есть настоящие бестии, опытные, прожженные. Против природы, конечно, не попрешь, но существует целый арсенал приемов обольщения. Женщины их вырабатывали и копили веками…

И ты хотела бы ими воспользоваться? Ой, не говори мне об этом, не хочу даже слышать! — замахала руками Наташа. — Я за романтизм в любви, за естественное развитие отношений. А продумывать стратегию, как перед боем, расставлять сети, изобретать уловки — это уже из области военных действий, а не отношений влюбленных друг в друга мужчины и женщины.

«Ох уж эта ваша естественность, тургеневские уездные барышни! — с раздражением подумала Катя. — Естественно влюбляетесь, кидаясь как в омут головой, беззаветно отдаетесь, безумно страдаете, когда вас бросают с дитем на руках. И это называется романтизмом». Но ей не хотелось обижать бедную Наташу. Катя заметила только, что жить одними чувствами неразумно, нужно немного и головой думать. С этим Наташа покорно согласилась.

— Галя-черненькая обожает наставлять девиц по амурным вопросам. Тебе бы ее инструкции пригодились, — улыбнулась Наташа.

— Интересно! Изложи хотя бы в общих чертах, — потребовала Катя.

— Я расскажу только то, что до меня долетело. Оcобенно вслушиваться не было времени. Кажется, она считает, что у каждого мужчины, даже самого мужественного, есть слабые места. Главное — правильно их определить и… «Бей копытом по его слезной железе!» — говорит Галька.

Катя не смогла удержаться от смеха, хотя не совсем поняла смысл этого наставления. Нет, похоже, ей не пригодится опыт Галины:

слишком разные у них вкусы. Галю не мог привлечь Колесников, а Колесников в ужасе шарахнулся бы от Гали.

— Мужик, говорит Галька, даже самый эгоистичный и жестокосердный, очень чувствителен в глубине души, — продолжала излагать Наташа концепцию Гали-черненькой, на ходу очень похоже изображая ее саму. — Вечно ему кажется, что он страдает от непонимания, одиночества. Еще бы, такую неповторимую личность, как его персона, никто не в силах постичь. А ты его пойми. Думай, как он, говори, как он, интересуйся только его делами, не забывай восхищаться его умом, талантами. Ну, в общем, ничего нового, не думаю, что тебе это может пригодиться.

Катя с ней согласилась — не помогут ей советы Гали-черненькой. Тем не менее на следующий день она, проходя мимо магазина «Мелодия», заглянула туда и купила пластинки Рахманинова. Их оказалось всего три. Прихватила еще тоненькую книжицу, изданную обществом «Знание», о самом композиторе. Знание — сила, сказала себе Катя, раскрывая в метро книжку. А ей прежде всего нужно подняться хоть на одну-две ступеньки к Сергею Колесникову. Полюбить то, что любит он, постигнуть тайны его души.

Ее соседки допоздна сидели в библиотеке, в комнате никого. Она решила приступить сегодня же. Попросила у соседей проигрыватель и пила чай под звуки Второго концерта. Напившись чаю, Катя уютно расположилась на широком подоконнике с учебниками и несколькими романами, которые требовалось бегло просмотреть, — через несколько дней экзамен по зарубежной литературе.

Музыка вначале воспринималась как фон, шум прибоя, приятный для слуха и не мешающий заниматься делами. Но уже на другой день Катя поймала себя на том, что уронила книгу на грудь и унеслась мыслями очень далеко. Она увидела реку, на которой ей посчастливилось вырасти, — не маленькую и уютную среднерусскую речушку, а величавую Западную Двину. Ветер трепал прибрежные ивы и кустарники. В воде тоже плыли облака и даже отражались баньки, стоявшие на берегу. Та подводная жизнь всегда манила Катю.

Вот что пригрезилось ей под музыку Рахманинова. Эта музыка удивительно сливалась с природой. Вовсе и не нужно ее понимать, как пугают профессионалы, решила Катя, достаточно любить. И еще… Такую глупость она не сказала бы и Наташке. Вот она опускает иглу на диск, и первые же звуки вызывают воспоминания о Сергее Колесникове. Он похож на эту музыку, недаром он ее любит.

— У Катерины начался рейд на классическую музыку, — шутили ее соседки по комнате. — Она занимается под музыку, ест под музыку и даже спит.

«Программа, конечно, для среднего студента, а я за два-три года прочту все серьезные книги, — грозилась кому-то Катя, скорее всего, своему невежеству. — И Шестова, и Розанова, и Сергея Булгакова — всех одолею и как-нибудь к случаю поражу Колесникова своим интеллектом и начитанностью».


Весной из Ленинграда приехал полуподпольный кинорежиссер Веригин. Москалев, когда-то снявшийся у него в эпизоде, пригласил его к себе на занятия.

Для студентов подобные посещения были не в новость. Кинорежиссеры, в поисках типажей, время от времени наведывались на курс. Студенты показывали этюды и лезли из кожи вон, чтобы понравиться, хотя Москалев твердо заявил, что раньше четвертого курса никого ни на какие съемки не отпустит.

Про Веригина в Москве ходили легенды. Знающие толк в киноискусстве люди утверждали, что он гений, такой же, как Тарковский, хотя работает в столь необычной манере, что «народу» его не понять никогда. Он снимал короткометражные бессюжетные ленты, в которых актеры почти не разговаривали, в основном они были озвучены классической музыкой. Ленты эти после просмотра в Доме кино клали на полку, где им суждено было пылиться до второго пришествия, и тем не менее актеры мечтали сняться у Веригина. Это была марка. Поговаривали, что Веригина вот-вот выдворят из Союза за такие-то и такие-то мотивы, проскальзывавшие в его картинах, и поэтому многие известные театральные люди столицы относились к нему с осторожностью. Многие, но не Москалев, всеобщий любимец. Он-то мог позволить себе водить знакомство с кем угодно.

Москалев дал тему: получение письма с трагическим известием.

Студенты и студентки добросовестно рвали на себе волосы, прежде чем распечатать письмо, прижимали его к груди, вскрикивали, рыдали, бились головой о стену…

Полуотвернувшись, чуть скосив глаза, Веригин наблюдал за всем этим с видимой скукой.

Он немного оживился, когда Галя Судейкина, прозванная Галей-черненькой, которую ожидало амплуа трагической актрисы, прочитав письмо, прямая как стрела, грохнулась затылком на сцену.

— Техника… — пробормотал Веригин. — Тогда могла только Алиса Коонен в «Оптимистической». Она там не разбила себе голову? — чуть привстал он.

— Это не техника, — обиженно отозвался Москалев. — Такой номер техникой не возьмешь. Это от внутреннего состояния…

Наташе очень хотелось понравиться Веригину. Она тоже была наслышана о нем. И если б ей было дано выбирать, она бы предпочла сниматься у него, а не у какого-то известного режиссера, выпускающего кассовые фильмы.

Но, выйдя на сцену, она забыла о Веригине… Наташа «вскрыла письмо». Все это делалось «на память физического действия», то есть никакого письма на самом деле у нее в руках не было.

…Наташа вскрыла письмо, и вот Москалев заметил, что Веригин переменил позу… Москалев знал Наташу и верил, что так оно и будет. Наташу мог не заметить какой-то другой киношник, но не Веригин.

И Москалев успокоенно отвернулся и тоже принялся смотреть на Наташу.

…Глаза ее пробегали невидимые строки и тускнели. Из них уходила жизнь. Лицо ее — это было заметно в свете софитов — бледнело.

Отложив письмо, она не вскрикнула, не закрыла лицо руками, не упала в обморок, а взяла «из стоящего в углу комнаты ведра мокрую тряпку», тщательно, так, что побелели суставы пальцев, выжала ее и принялась мыть полы. В ее монотонных движениях чувствовалась какая-то ярость.

Москалев опять покосился на Веригина и увидел на его физиономии то же выражение, которое, он знал, бывает у него самого, когда он сильно захвачен чьей-то работой на сцене.

Он был весь в напряжении.

В зале стояла мертвая тишина.

Было ощущение, что на сцене, нет, в комнате неизвестной женщины происходит ее безмолвное сражение с каким-то огромным, изо всех щелей сочащимся ужасом. Наташа скоблила и мыла пол, обходя стол, на котором «белело письмо», все время оказываясь к нему спиной.

Москалев хлопнул в ладоши. Этюд был закончен.

— Подойди, пожалуйста, ближе, — прозвучал голос Веригина.

Наташа, будто проснувшись, подошла и встала на краю авансцены.

— Как тебя зовут?

Наташа перевела взгляд на Москалева.

— Это я их запугал, — объяснил Москалев, — артистов своих… Не велел им разговаривать с киношными режиссерами.

— Так как твое имя? — терпеливо повторил Веригин.

— Наташа.

— Будешь у меня сниматься?

Наташа снова бросила взгляд на Москалева.

— Не сейчас, позже… Сейчас мне средства не выдают, — продолжал Веригин, обращаясь уже к Москалеву. И снова обернулся к Наташе: — Ну так как, будешь?

— Будет, — угрюмо ответил за Наташу Москалев.

Глава 6

Бред первых поцелуев, горячих ласк подхватил Наташу, как река с бешеным течением. Долгое время их отношения были церемонно-целомудренными, «духовными», на чем особенно настаивал Виктор.

Ведь слишком многое им надо было выговорить друг другу, перейти ту долину небытия, когда они еще не были знакомы и не подозревали о существовании друг друга. Полгода во время нечастых встреч они без умолку разговаривали — обсуждали любимые книги, строили планы на будущее, рассказывали каждый о своем детстве, иногда просто умолкали и погружались в какую-то тихую, созерцательную радость. Осторожно обнимались, гладили друг другу волосы, Виктор любил расплетать косу и любоваться Наташей с распущенными волосами.

Но однажды на даче их как будто ураганным ветром кинуло друг к другу, и с той поры Наташа все время чувствовала себя полупьяной от счастья.

Это был период сплошного наваждения.

Она с сонным лицом сидела на занятиях по истории театра и слушала, как преподаватель, крашеный старик, темпераментно, повествует об Ибсене, но душа и тело ее находились в другом измерении.

Прежде между встречами с Виктором она жила тем, что вспоминала их разговоры, выражение его лица, глаза, а теперь она все время ощущала его пальцы на своем теле.

Пальцы, которые пробегали по ее коже с такой нежностью и точностью, как персты флейтиста. Все ее существо, как шелковая ткань, струилось под этими пальцами, которые все о ней знали и действовали с вкрадчивой нежностью. Сначала они только осторожно гладили ее лицо и шею, затем его рука робко, просительно перемещалась на грудь, а уж дальше Наташа, обезумев от нежности, сама была готова подставить все свое тело под тепло его ладоней, как под струи весеннего дождя.

Он шептал, раздувая своим жарким шепотом ее волосы:

— Ты даже не представляешь, какая ты на самом деле… Это я знаю, я! Ты чудо… Как это все удивительно! Тело обожаемой женщины всегда кажется огромным, как вселенная, а у тебя все такое маленькое: грудь, ушко, руки…

Их одежда стала мучить Наташу, как будто была сшита не из ткани, а из какого-то жгучего, пропитанного ядом материала, который хочется сорвать, чтобы кожа, живая кожа распласталась по коже, чтобы их не разделяли ни нитка, ни воздух — ничто.

— Виктор, я хочу, чтоб между нами было все-все, — как-то, не владея собой, пролепетала она.

Его пальцы как будто перебежали на другую клавиатуру, не страсти, но тихой, доверчивой нежности.

— Подождем еще немного, — выдохнул он. — Ты девушка, мне страшно брать на себя такую ответственность…

— Какую? Ведь мы все равно поженимся!

— Да-да, — рассеянно произнес Виктор, и она почувствовала, что теперь его ласки сделались отстраненными. Он как будто утишал бурю, которую сам же и вызвал.

Сколько так могло продолжаться! Наташа в состоянии близком к безумию сдала летнюю сессию и уехала домой.

Разлука их не была бы такой невыносимой для нее, если б она могла писать Виктору и получать послания от него.

Но он на два месяца завербовался в какую-то научную экспедицию на Горный Алтай, от стоянки которой до ближайшего почтового ящика, как выразился Виктор, было два дня перехода через горы на ишаке.

Если б она могла отправить ему вдогонку все слова любви, которые рождались в ней, особенно ночами, когда яростно светили звезды и редкие облака проплывали сквозь них, как небесные письмена… Она переворошила бы весь словарь страстных признаний, в сущности нищий и убогий словарь, и сотворила бы его заново.

Катя, заглянувшая в родные места всего на три недели, сразу заметила состояние опустошенности, в котором пребывала ее подруга.

— Милая моя, дела твои плохи, — констатировала она, приглядевшись к Наташе. — Что с тобой творится?

Наташа попыталась легкомысленно усмехнуться, но губы ее как будто свело судорогой.

— В кого ты на этот раз навеки влюблена? — не на шутку вцепилась в нее Катерина. — Говори, у тебя все на лице написано.

— Если написано, зачем спрашиваешь? — буркнула Наташа.

— Хочу знать подробности. Имя, фамилия, возраст… Постой! Это не тот ли микробиолог, из-за которого у тебя сверкали глаза, как у мартовской кошки, в прошлом ноябре?.. Ты вроде говорила, что завязала с ним…

Наташа вдруг расплакалась.

— Эти слёзы можно считать положительным ответом, — вздохнула Катя. — Ну так что? Он тебя бросил?

— Нет! — закричала Наташа. — Как ты могла подумать?!

— Так, — спокойно продолжала Катя. — Если не бросил, когда же свадьба? Или он планирует вечное предсвадебное состояние?

— Ничего он не планирует, — разозлилась Наташа.

Еще лучше, — протянула Катя. — Если он ничего не планирует, значит, того и гляди, ты родишь без мужа… Поверь мне, дорогая моя, этот парень что-то темнит… Поверь моему нюху…

— Не смей говорить о нем в таком тоне, — почти грубо сказала Наташа.

Катя искоса поглядела на нее:

— Смотри, потом не жалуйся, я тебя предупредила…


В июле Колесников вывозил свой семинар на практику в Кировскую область, которую он упорно называл Вятской губернией. Катя возлагала на эту поездку большие надежды. Три недели они будут жить под одной крышей, почти по-семейному. Она не строила никаких планов, не продумывала конкретных шагов к сближению. Просто полагалась всецело на свою женскую интуицию, которая должна подсказать в решающие моменты, что говорить и что делать.

Их поселили на окраине города в старой деревянной школе. Каждый из пятнадцати студентов, оглядевшись и поразмыслив, выбрал себе тему и приступил к сбору материала. В Кирове только начинали восстановление лежавшего в руинах Трифоновского монастыря и нескольких городских церквей.

Катя с увлечением бросилась в эту новую тему — каждый день ездила на стройки, в реставрационные мастерские. Это было исцелением после надорвавших ее душу сиротства и бесприютности. Ну что ж, каждой темой нужно переболеть.

Три недели она прожила в каком-то воодушевлении. Это состояние она объясняла легкой влюбленностью в Колесникова. Втайне Катя понимала, что это придуманная, головная, а не сердечная влюбленность. Она была увлечена Стасом и могла сравнить свои чувства к нему и к Колесникову. «Но ведь существуют десятки видов и подвидов любви, — рассуждала она, — такая тоже имеет право на существование. Я обожаю его, но к этому обожанию пока не примешивается чувственность. Она появится, как только я замечу хоть какие-то проблески его интереса ко мне».

Катя давно привыкла наблюдать и анализировать свое душевное состояние и даже мимолетные эмоции. Она научилась безжалостно подавлять чувства, если они явно перехлестывали через край и заставляли совершать необдуманные поступки. Наталья старалась ей внушить, что она вовсе не влюблена в Колесникова, он просто ей нужен. Катя тут же нашла логическое объяснение, приведя рассуждения о многообразии типов любви и своем праве любить так, как она умеет.

Совет Гали-черненькой «бить копытом по его слезной железе» она вспоминала с улыбкой. Но в одном Галя права: все мужчины, конечно, животные высшей организации. Впрочем, часть даже и не высшей, а низшей.

Поэтому они прежде всего нуждаются в заботе, ласке и внимании.

В свое первое дежурство по кухне вместе с Федей Родионовым, или попросту Филей, она превзошла себя. С вечера опросила всех, что бы они желали на завтрак и обед — овсянку, оладьи, борщ, бульон с пирожками? Утром на столиках стояли полевые ромашки, а плита в школьной столовой сияла первозданной чистотой. На обед Катя испекла пирожки с мясом, таявшие во рту.

Все были в восторге и набросились на деликатесы, как будто сто лет не ели, недовольно хмурилась Катя. Все, кроме Колесникова. Он вежливо благодарил, но ел мало. Похоже, был совершенно равнодушен к быту и удобствам существования, и, значит, таинственный путь к его сердцу лежал не через желудок.

Катя незаметно подала ему чашку очень хорошего кофе. Остальные получили обычный, растворимый. Напиток Колесников тут же оценил и поднял на нее глаза. Кажется, он остался доволен увиденным. Катя, в белом платочке и фартучке, раскрасневшаяся, деловито расхаживала от плиты к столу с тарелками и чашками.

С каким бы удовольствием она каждый день варила ему кофе и подавала на подносе с хрустящей свежей салфеткой! Но на эту честь претендовали еще шестеро его учениц, каждая по-своему обожавшая шефа. При одной мысли об этом в груди у Кати закипало возмущение. Сейчас она готова была на любую хитрость, лишь бы устранить соперниц.


И все же их отношения как-то незаметно становились дружественнее, теплее, ближе. Но вовсе не на тех путях-дорожках, которые пыталась предугадать и протоптать Катя. Случались неожиданности — приятные и не очень. Бытовые неурядицы помогали им лучше узнать друг друга. Порой однокурсники, с которыми за два года сложились дружеские отношения, на практике почему-то становились невыносимыми.

Неожиданно вышла из строя газовая плита. Многие москвичи понятия не имели о существовании газовых баллонов. А поменять баллон было непростым делом, требующим умения и времени.

Зато в интернате при школе сохранилась настоящая русская печь. Обрадовались ей как спасительнице. Но уже в первый день тихая школа наполнилась стонами. Дежурные не могли растопить печь, перемазались в саже, обожгли пальцы о задвижку.

Зоя Анашкина восприняла это событие как жизненную катастрофу. В таких условиях существовать невозможно, заявила она. Зоя не могла представить, как дети живут в этом интернате зимой, без горячей воды, канализации. Зое мучительно захотелось домой, на родной Каретный. Она придумала убедительный предлог, чтобы уехать завтра же. Но тут вернулась из реставрационных мастерских Катя, усталая и голодная. Дежурные понуро сидели у погасшей печи и виноватыми взглядами встретили Катю.

— Зоенька! — весело утешала она дежурную. — Это не проблемы, а всего лишь мелкие неудобства.

Несколько сухих щепок, старая газета — и огонь забушевал. Зашипели сковородки, зашумел чайник. Зоя передумала уезжать.

— Но мы ведь делали то же самое! — продолжала недоумевать Зоя. — Это какое-то волшебство. Катя только спичку поднесла — и пламя вспыхнуло, как от бензина.

Эту историю укрощения упрямой печки она повторила и Сергею Петровичу.

— Я нисколько не удивлен, — сказал Колесников. — Даже уверен: поручи мы Кате переговоры с директором Горгаза — нам бы еще вчера привезли баллон. Но утешьтесь, Зоя и будущие дежурные, — баллон обещали привезти завтра на рассвете.

Это значит, дня через три-четыре, подумала про себя Катя. Ей удивительно польстили слова Колесникова и то, как дружно согласились с ним ее однокурсники.

Да, Катерина удивительно хозяйственная и деловая! — таково было общее мнение.

— Еще красивая и умная, — льстиво добавил Филька, Федя Родионов.

Баллон не привезли ни через три дня, ни через пять.

Утром дежурные кричали:

— Катя, умоляем, подуй на нее, окаянную!

— Не надо на нее дуть, просто не забывайте открывать поддувало! — смеялась Катя.

Как-то вечером допоздна сидели на скамейках в школьном дворе. Сначала отчитались о проделанной за эти дни работе. И каждому Колесников дал наставления и советы. Потом просто разговаривали.

— В таком доме прошло твое детство, Катюша? — Зоя любовалась просторным деревянным домом через дорогу.

— Да, с резными наличниками, палисадником, огородом, , — подтвердила Катя и с удивлением уловила в своем голосе ностальгические нотки.

— Мне всегда жизнь в этих домиках казалась такой тихой и уютной, — мечтательно произнесла Зоя. — Но, Катюша, а как вы мылись? Ведь в таких домах нет даже водопровода, не говоря уже о душе.

Грохнул такой дружный смех, что Зоя поморщилась и заткнула пальчиками уши.

— Я рос в тесной казенной квартире и мечтал о таком доме — просторном, с печкой, садом, — сказал Колесников. — Какая здесь тишина и нега, даже днем. Вот в таких условиях должны жить и работать люди, а не в грохоте и дыме выхлопных газов.

Воцарилось задумчивое молчание. Все как будто слушали тишину и соглашались с шефом, что жить на такой полудеревенской улочке в деревянном домике замечательно. Какой он, оказывается, неисправимый романтик. Любознательный журналист, много ездит по стране, наблюдает, описывает жизнь, но сам, как видно, никогда не жил в таких условиях.

— Это все мечтания, — вдруг заговорила Катя, сама не понимая, зачем она это делает. — На самом деле жизнь в провинции будничная, однообразная, очень тяжелая. Тишиной и негой можно наслаждаться три дня, потом от них с ума сойдешь. Но главное — работа. В районке честный и талантливый человек просто не уживется и будет писать о детских утренниках в школе. Попробуй он заикнуться о местных безобразиях, произволе начальников — его сожрут с потрохами и выгонят с работы. У нас в провинции царит настоящее рабство — феодальное, допотопное.

— Это правда, — согласился Колесников. — Но и в Москве нет свободы печати. Вы сами, Катя, в этом убедились прошлой зимой. Даже я не сумел пробить ваш материал.

Разве можно сравнивать столицу с нашей глубинкой? — упорно возражала Катя. — Рабство и изматывающий труд. Чтобы прокормиться, у нас нужно держать хозяйство и огород, потому что в магазинах нет ничего, кроме сахара и килек. За хлебом, молоком километровые очереди с утра…

Катя в сердцах выговорилась и ужаснулась. Вокруг нее неодобрительно молчали. Все обожали шефа, и никто не посмел бы не то что возражать ему, но и просто не соглашаться. Что на нее вдруг нашло, ругала она себя. Целый год выстраивала свои отношения с Колесниковым. Ей казалось, она сумела немного приблизиться к нему. И вот все рухнуло из-за ее несдержанности и дурного языка.

— Мне нравится ваша горячность, Катя, — вдруг заговорил Колесников. — Рабство — может быть, слишком сильно сказано. Но определенная несвобода, давление условностей, начальства — они есть повсюду. Одни покоряются, приспосабливаются. Другие не теряют способности к сопротивлению всю жизнь. У меня много друзей-журналистов из глубинки, умных, талантливых. Они ухитряются говорить правду, спасать людей от произвола, разоблачать махинации местных воротил. Жить им нелегко. Я уважаю их за то, что в любых условиях они делают свое дело и сохраняют человеческое достоинство. Свобода и несвобода — это особая тема. Мы еще об этом поговорим.

Поначалу отношения с Филей не складывались. Он должен был снимать монастырь строго по ее сценарию и указаниям, но то и дело впадал в самодеятельность и импровизировал.

— Ты всего лишь оператор! — вскипала Катя. — Изволь снимать то, что я прошу. Когда у тебя появится замысел, никто тебе не запретит его воплощать по собственному разумению. Но во время практики ты должен учиться снимать по чужим сценариям.

— Зачем тебе эта груда кирпичей? — сердито спрашивал Филя.

— Затем, что через год на этом месте ты снимешь новенькую часовню.

— Ты ничего не смыслишь в нашем деле, а самоуверенно даешь советы. Эту груду я сниму и через год на любой стройке, — унял ее Филя.

Но Катя обвиняла его в излишней самоуверенности и страдала, потому что этот упрямый осел портит ее материал. Вечером они, по обыкновению переругиваясь, возвращались под крышу своего временного пристанища и наткнулись на шефа. Колесников курил на лавочке, мечтательно поглядывая на деревенскую улочку и багровый диск солнца, готовый вот-вот взгромоздиться на крышу соседнего дома.

Закат был так хорош, что Катя с Филей тоже невольно залюбовались и опустились на лавочку рядом с Колесниковым.

— А вы воительница, Катя, — улыбнулся он.

Катя восприняла эти слова как похвалу.

— Это слишком мягко сказано, — не выдержал Филя. — Тиран в юбке, Навуходоносор…

— Ваши родители до сих пор живут в том доме с наличниками, где вы выросли, или перебрались на частную квартиру? — вдруг спросил Сергей Петрович. — У них есть какое-нибудь хозяйство?

Катя удивленно посмотрела на него. Интерес к ее жизни почему-то тронул девушку. Если Наташа играла только на сцене или перед кинокамерой, то Катя в жизни могла сыграть любую роль. Но хозяйственную девушку, умеющую растопить печь и приготовить обед, ей не нужно было изображать. Она была такой на самом деле» хотя домашнюю работу Катя всегда ненавидела.

Первый раз она затопила печку лет в семь. Схоронили бабушку, и Катя впервые осталась вечером одна. Было холодно, неуютно. Мать возвращалась с вечерней смены только к полуночи. Катя могла бы пойти к соседям или к Наташе. Но она представила, как войдет мама в этот нетопленый дом, голодная, усталая, и как ей будет тоскливо и одиноко.

После того как отец их бросил и женился в Смоленске на бойкой вдовушке с квартирой и доходной работой, мать словно погасла и жила больше по привычке. В таком летаргическом состоянии она пребывала несколько лет, пока у Кати не появился отчим. Мать понемногу оттаяла с ним и снова стала цветущей, жизнерадостной женщиной.

Мучительная жалость к матери заставила ее пересилить себя. Она достала с печки сухие поленья, скомкала и зажгла старую газету, но дрова упорно тлели и не желали гореть. Катя плакала от бессилия и досады на их с мамой неустроенное житье-бытье. При бабушке все было иначе.

Заглянула соседка, добрая душа, помогла растопить печку и даже сварила похлебку. Так у них вчерашние деревенские жители, переехавшие в город, называли почему-то суп — юшка или похлебка. Это она, тетя Лиза, царство ей небесное, научила Катю готовить, стирать, управляться с печкой, кормить поросенка. Зачем она это делала? Просто из сострадания. Вокруг было много хороших людей. Благодаря им Катя в те трудные годы не ожесточилась.

Она рассказала обо всем этом Колесникову и вдруг спохватилась: что это с ней? Излишней откровенностью Катя никогда не грешила. Скорее была скрытной. Колесников своими вопросами спровоцировал ее. Филька молча присутствовал и совсем не мешал. Она и представить не могла, что разоткровенничается перед Зоей или еще кем-нибудь.

— А ваш отец пытался с вами увидеться? — снова спросил Колесников.

Его вопросы порой ставили Катю в тупик: при чем тут отец? Этот человек для нее давно уже просто не существует.

— Пытался. Подстерегал меня у школы, подкупал подарками и деньгами. Это меня! — невольно возмутилась Катя.

Филька при этом усмехнулся и возвел очи к небу. Колесников смотрел на нее пристально и строго.

— Может быть, вы очень нужны ему. Но вы еще молоды и не научились прощать, — грустно сказал он.

— Простить то, что он сделал с мамой? Да и мне искалечил детство». Но он жестоко наказан — у него нет детей!

В голосе Кати почувствовалось такое откровенное злорадство, что Филя даже присвистнул: — Ну, Катюха, не хотел бы я с тобой встретиться на большой дороге в полночный час.

Она тревожно посмотрела на Колесникова. Тот не поднял головы, задумчиво глядя себе под ноги. Но в этой позе и в его молчании чувствовалось скрытое неодобрение. Опять вырвалось что-то лишнее, обругала себя Катя. Она отчаянно муштровала себя, стараясь следить за каждым шагом и словом. Не всегда это удавалось. Провинциальная непосредственность то и дело прорывалась.

Дежурный на крыльце трубным голосом сзывал всех к ужину. Они медленно направились к школе. Из раскрытого окна устремлялась ввысь вдохновенная музыка.

— Второй концерт Рахманинова! — поспешила узнать Катя.

— Третий, — деликатно поправил Колесников, и в его глазах промелькнуло удивление.

Надо же, пригодилось, возликовала Катя. Только, дура, перепутала Второй концерт с Третьим. Сердцем она чувствовала, что между ними что-то произошло. Она даже не могла понять, что именно. Кажется, ее горячность и непосредственность, которых она так боялась, сослужили ей добрую службу.


Если бы еще год назад Сергею Колесникову сказали, что он заинтересуется своей молоденькой студенткой, он бы только снисходительно усмехнулся. Это он-то — всегда сдержанный, уравновешенный, старательно избегавший экстравагантных ситуаций и поступков.

Несколько лет продолжалась его связь с ровесницей, давно разведенной женщиной, имевшей взрослого сына-студента. Это были ровные, почти дружеские отношения. Так случилось, что Сергей не пережил ни пылкой страсти, ни мучительной влюбленности, хотя всегда мечтал о романтической, необыкновенной любви. Он собирался вскоре жениться на своей подруге и продолжать спокойное существование, старея вместе с ней. Но судьба жестоко посмеялась над ним. Или, может быть, потребность любви, долгие годы неудовлетворенная, вдруг предъявила счет?

Сергей Петрович воспринял случившееся как большое несчастье. «Старый дурак, — думал он с ужасом, — что же мне делать? Бежать от нее, никогда не встречаться?» Но это невозможно. С осени они будут сталкиваться на факультете почти ежедневно. Мысли о Кате одолевали его. Он старательно гнал их прочь. Но, улетая в дверь, они тут же возвращались через окно.

А ведь именно о такой женщине он мечтал в молодости. Именно такие ему нравились — полные энергии, честолюбивые, умные и деловитые. Они бы дополняли друг друга, как «лед и пламень». Он, слишком спокойный, негромкий, уравновешенный человек, сразу почувствовал в Кате избыток жизненной силы, которой ему так недоставало. А ее неподражаемое чувство юмора! Сергей Петрович восхищался людьми, наделенными от природы этим даром. Сам он был его лишен напрочь.

Даже недостатки Кати были как бы продолжением ее достоинств. Да, она излишне категорична, вспыльчива, самоуверенна. Все это от избытка энергии и молодости. С годами появятся терпение, умение сдерживаться. Колесников вновь поймал себя на том, что Катя надолго завладела его мыслями. «Все, довольно!» — приказал он и попытался вызвать воспоминания о жене.

Их родители дружили со студенческих лет. Они с Машей были знакомы с раннего детства, учились на одном факультете. Это была любовь-дружба, любовь-привязанность двух созвучных людей. Он никогда не чувствовал себя с ней одиноким, непонятым. Именно на это жаловались его друзья, женившиеся якобы по страстной любви.

У Машеньки с детства было больное сердце, и он самозабвенно ухаживал за ней, оберегая от перегрузок быта и излишних волнений. Кое-кто из друзей откровенно сочувствовал ему. Но Колесников вовсе не приносил себя в жертву. Годы, прожитые с Машей, он вспоминал с теплотой и благодарностью. Когда она умерла, он почувствовал себя окончательно обездоленным: ушел последний из самых близких ему людей. Сначала он потерял родителей, а теперь жену. Ему долго пришлось учиться жить одному.

Весь вечер до темноты Сергей Петрович бродил по Вятке. Случайно набрел на развалины Трифоновского монастыря, и нахлынули мысли о Кате, о ее новой «теме». Сегодня она тоже была здесь. Реставрационные работы только начались, и вокруг по-прежнему царила мерзость запустения. Но в ней уже не чувствовалось такой тоскливой безнадежности, как раньше: у монастыря появилось будущее.

Как велика Россия, думал Сергей Петрович. Здесь тоже русские люди живут, но у них свои обычаи и поверья, праздники, которых в средней полосе не знают. Девятое воскресенье, например, день поминовения усопших. А у нас святая Радуница. И святые здесь особо почитаемые свои — Прокопий-праведник, Трифон.

Недалеко, в пригородной деревне, живет старушка — лечейка. Ездят к ней издалека. Много лет назад нашла она икону святого Трифона, обладающую якобы необычайной целительной силой. Старушка возлагает икону на голову страждущего, читает молитвы, излечивает от хворей, дурных мыслей. Колесников так и не собрался за три недели к старушке. Не только любопытство толкало его туда. Появились свои просьбы к Трифону.

Он вошел в пустую гулкую церковь. Мозаичный пол был усыпан известкой и мусором. Сиротливо белели голые стены, только над головой под куполом голубели пятна — остатки фресок. «Замажут ведь, — пожалел Сергей Петрович. — А какие лица!»

Церковь уже ожила, в ней чувствовалось присутствие неведомой живой души. «Святой Трифон! — просил Колесников. — Избавь меня от этого наваждения!» Он запрокинул голову — лики святых на куполе, казалось, взирали на него с сочувствием. «Почему же наваждение? Может быть, это дар Божий твоей обесчувственной души?» — говорили ему глаза святых. «Едва ли это благодать, — размышлял Колесников, — ничего, кроме унижений и страданий, мне не принесет это чувство».

Глава 7

Наташа еле дожила до начала занятий.

Ей казалось, что, как только начнется учеба, Виктор тут же примчится, в этот же день.

На переменах она как безумная вылетала в вестибюль: его не было.

Что могло произойти? Наташа и мысли не допускала, что Виктор способен забыть ее, полюбить другую. Ее собственная страсть была так сильна, что она могла зарядить ответной любовью даже самое вялое сердце на веки вечные.

Заболел? Сломал ногу? Лежит в больнице? Но почему не подаст о себе вестей, ведь знает, что она сейчас здесь, в Москве.

Между тем студенты уже брали в работу отрывки из пьес, начались читки, вызубривание ролей, разводка по мизансценам.

Наташа учила роль Марьи Антоновны из «Ревизора». Москалев считал, что это прямое попадание, и ждал от нее чудес. Но у Наташи доставало сил только подавать ответные реплики партнерам.

Софья, соседка по комнате, ее как могла утешала:

— Мать, да придет он, не худей ты раньше времени. На тебя уже страшно смотреть. Может, сводить тебя к экстрасенсу? У меня есть знакомый…

Эти слова были неизменным припевом к каждому выступлению Софьи. Оказалось, что она уже знает всю Москву. У нее завелись знакомые парикмахерша, мясник, кассирша на аэровокзале, милиционер, продавщица во «Власте», продавщица в «Бухаресте», косметолог. На этот предмет с Софьей водили дружбу даже старшекурсники.

Москалев пробовал встряхнуть Наташу и после всех неудачных попыток задумчиво заявил:

— Может, тебе стоит подумать о другой профессии?

…В этот день Наташа сбежала с фехтования, чтобы выплакаться в своей комнате одна-одинешенька, но благоволившая к ней вахтерша общежития встретила ее страшным шепотом:

— Там твой заявился… Я ему ключ выдала…

Наташа влетела на свой этаж и ворвалась в комнату.

Они сцепились в таком сумасшедшем объятии, что разнять их не могли, казалось бы, никакие силы.

— Поехали ко мне, — шепнул Виктор.

И она даже не заметила, как очутились на знакомой даче. Как Крошечка-Хаврошечка, влезла в одно коровье ухо и тут же выпрыгнула из другого.

Больше они не произнесли ни слова. Ледяными, дрожащими руками Наташа стала расстегивать на нем рубашку. Ее собственное платье как будто растворилось на ней. Она даже не помнила, когда сняла его, и вдруг почувствовала: губы Виктора заскользили по ее позвоночнику.

И она стала таять, таять, как Снегурочка, истаивала в его руках девушкой, а очнулась через какое-то блаженное время женщиной, тихонько смеясь, чувствуя, как Виктор покусывает пальцы на ее ногах, один за другим.

— Не надо, щекотно. — Она приподнялась на постели и сквозь распущенные волосы посмотрела на него.

— Такие лакомые, — ответил Виктор. Он сгреб ее в охапку и прошептал: — Ты конфетка. Таешь во мне, как конфетка. Теперь ты моя жена…

— Жена, — радостно подтвердила Наташа.

— Остались формальности, правда. Давай подадим заявление после Нового года?

— Почему только после Нового года? — рассеянно спросила Наташа.

Потому что я хочу, чтобы свадьба была весной. Представляешь, все цветет, ты в белом платье, как вишневое деревце… А впереди нас ждет лето, медовый месяц…

— А сейчас у нас что? Медовый день? — улыбаясь, спросила Наташа.

Виктор тихонько тронул губами ее губы, веки, мочки ушей.

— У нас вся жизнь будет медовая, ладно? — сказал он.

— Ладно, — согласилась Наташа, свиваясь на его груди, точно внутри у нее не было никаких костей.

Так началась еще одна в жизни Наташи счастливая, умопомрачительная осень.

Теперь все ей удавалось. Про ее Марью Антоновну Москалев как-то заметил:

— Будь я на месте Хлестакова, я бы на тебе женился, Наташка!

Череда счастливых, ничем не замутненных дней пролетели над нею, как стая птиц, и конца этой стае, застлавшей все небо разноцветными крыльями, не было.

Ликование переполняло Наташу. Ей только для полноты счастья не хватало одного — провести с Виктором целую ночь. Но всякий раз ближе к ночи он выдергивал ее из теплого гнездышка, и они возвращались в Москву. Виктор говорил, что ему рано на работу и надо выспаться.

— А ведь ты мне ни за что не дашь выспаться! — сжимая ее лицо в ладонях, ласковомногозначительно усмехался он.

Наташа дала бы, честное слово, дала бы, она так и говорила ему:

— Я бы просто лежала всю ночь напролет и слушала твое дыхание.

— Но я бы не смог просто лежать с тобой, — сокрушенно отвечал Виктор, и они, счастливые, снова и снова целовались в электричке, несущей их обратно в Москву.

Катя сразу уловила этот счастливый блеск в глазах подруги:

— Ну, ты, кажется, безнадежна. Скажи мне честно, как подруга подруге, ты уже вовсю почиваешь с ним?

Наташа только сияла глазами в ответ.

— Почиваешь, — задумчиво и даже немного завистливо констатировала Катя, — гляди, как бы зубками этого Ромео Москва не перемолола тебя… И все у вас на той же точке замерзания относительно свадьбы?

— Она не за горами, — заверила Наташа.

— А за чем же? За чем дело-то стало? Чего тянуть? Где твое белоснежное, как морская пена, подвенечное платье? — заозиралась Катя. — Где венок, или тебе уже полагается не венок, а шляпа с вуалью? И где его таинственные родители, наконец? Где она, эта квартира на Кутузовском? Кстати, сколько в ней комнат?

— Не знаю, — рассмеялась Наташа.

А что ты знаешь? — безжалостно спросила Катя. — Что от этого детишки бывают, тебе хотя бы известно?.. Ой, боюсь я, что этот аист принесет тебе в клюве и улетит себе обратно в теплые края.

Наташе было смешно и неловко слушать такие речи. Бедную Катю еще никто не любил так, как ее саму любит Виктор. Что она может в этом понимать? Она, Катя, еще ни разу не теряла сознание от прикосновений любимого человека, не переходила в него всей душой и всей плотью, как река в реку.

— От Веригина больше не было никаких известий? — вдруг осведомилась Катя.

Наташа и забыла об этом.

Однажды Москалев принес ей странный, длинный белый цветок, похожий на лилию, и, отведя в сторонку, сказал:

— Это тебе от Веригина.

— Спасибо, — растерянно пролепетала Наташа.

— Он просил передать, чтобы ты присмотрелась к этому цветку. Якобы тебе предстоит его сыграть… Если Госкино даст ему денег и если я, — тут Москалев задумчиво покрутил головой, — отпущу тебя на съемки…

— Правда? — выслушав все это, вцепилась в подругу Катя. — А что за цветок?

— Ну, не знаю, белый такой, хрупкий… — Наташа, заломив руки и уронив голову на грудь, изобразила цветок.

— Слушай, знающие люди говорят, что Веригин — надежда отечественного кино…

Ты смотри, не дури тут. Если он предложит тебе роль, на все соглашайся, хоть на цветок, хоть на ночной горшок, не вздумай отказаться. А Москалев тебя отпустит. Он сам у Веригина снимался. Я постараюсь попасть на какой-нибудь закрытый просмотр его фильма, потом тебе расскажу. Вот тут для тебя откроется перспектива, если… — Катя смерила ее критическим взглядом, — твой Ромео не закроет тебе ее… Господи, скорее бы он тебя бросил!

— Он никогда меня не бросит, — гордо отозвалась Наташа.

— Бедная девочка. — Катя ласково погладила Наташину косу. — Помяни мое слово: бросит, как последнюю собаку. Вернее, как собака бросает обглоданную до матовой белизны кость. Обглодает и бросит. Тогда приходи ко мне. Эта жилетка, — Катя стукнула себя в грудь, — всегда в твоем распоряжении.


Наташа уже с полчаса сидела в длинной шеренге так же терпеливо ожидавших приема женщин в разных стадиях беременности.

На руках у нее имелась заполненная карточка с двусмысленным прочерком в том месте, где должно было значиться «замужем», но это ее ничуть не смущало.

У нее не было сомнения, что она беременна. Небывалая задержка, тошнота по утрам и усталость по вечерам — все это свидетельствовало о том, что она «готовится стать матерью», как сказала бы бабушка, или «залетела», как бы выразилась ее подруга Катя, всячески предостерегавшая ее. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не беременело», — прищурившись, говорила Катя и даже пыталась всучить своей подруге какой-то швейцарский препарат, который надо было принимать по схеме, чтобы не сделаться прежде времени «вертолетчицей». «Вертолетом» она называла гинекологическое кресло.

Но Наташа швейцарский препарат подарила своей однокурснице Галине, которая, чтобы не залететь, пользовалась старыми, изуверскими способами, а «вертолета» не боялась.

Наташа считала себя замужней женщиной и была уверена, что готова стать матерью.

Она, чуть перегнувшись, с доброжелательным интересом разглядывала будущих мам.

Из общего разговора она узнала, что вон та юная девушка, которая уже готовится войти в кабинет, — мать троих детей и ждет четвертого, а печальная сорокалетняя женщина, следующая за нею, первородящая и что она считает: ей будут делать кесарево сечение.

Некрасивая женщина с огромным животом, услышав слово «кесарево», активно включилась в разговор: три года назад ее саму оперировали, потому что не было схваток.

Наташа с упоением внимала этим речам: ее слух ласкали слова «ребенок», «кормление грудью», «биение сердца плода», ей и самой хотелось на равных вступить в беседу, чтобы показать, что дитя, которое она ожидала, — желанное, хотя к ней старалась приблизиться симпатичная брюнетка из середины очереди, которая явно тяготилась своей беременностью. У нее и у Наташи на пальцах не было обручального кольца, вот отчего брюнетка чувствовала в Наташе товарища по несчастью.

Но Наташа, заметив ее движение, буквально вцепилась в некрасивую соседку. Правда, улыбка у нее была очаровательная. Она уже дохаживала и специально привстала, чтобы показать женщинам во всей красе свое огромное, прежде кесарившееся чрево, такое большое, точно, как она сама выразилась, из него должны выйти на свет бабушка и Красная Шапочка.

Сорокалетняя женщина сидела по другую сторону от некрасивой. Поджав губы, она чуть отодвинулась от соседки. От Липы — так звали женщину с огромным животом — веяло возмутительным счастьем и благополучием, которые Бог почему-то не хочет делить справедливо между всеми людьми. Тогда Липа переключилась на Наташу. Ощутив к Липе доверие, Наташа шепнула ей, что она еще не замужем, но они с женихом вот-вот распишутся.

Липа ближе придвинулась к ней:

— Я тоже была не замужем, когда забеременела Таюшей. Мои родители не хотели, чтобы я вышла за Витюшу, ведь они, — она скромно опустила глаза, — люди очень обеспеченные, меховщики, вы понимаете?.. Они говорили: «Липа, он женится не на тебе, а на Москве и на наших соболях». Но, — она снова улыбнулась своей легкой, открытой улыбкой, — ты же видишь, Наташа, я отнюдь не красавица, что мне было выбирать… Он не поступил в институт, а возвращаться в свои донские степи не хотел, матери уже дал телеграмму, что поступил… Тогда я его поселила на нашей даче в Ельниках…

— Какое совпадение! — радостно вскричала Наташа. — У моего жениха тоже дача в Ельниках! Мы с тобой будем соседями!

— Нет… — Липа вплотную приблизилась к Наташе и зашептала ей в ухо: — Дачу мы вчера продали… Я рожать буду не здесь. Мы через неделю перебираемся в Аризону. У нас там уже все родственники…

— От души желаю тебе счастья, — сказала Наташа.

— Спасибо тебе, — снова зашептала Липа, — а то, знаешь, многие осуждают. Родину, мол, бросаешь… А что мне делать? Папа и мама хотят жить там, а уж нас с Витюшей взяли за горло. Говорят, там у нас будет свое семейное дело. Они ведь и Витюшу выучили шить шубы. Он теперь мастер. А я скорняк, делаю шапки…

Но как же вы все-таки поженились? — перебила ее Наташа. Ей была интересна эта история, и она не могла скрыть своего любопытства.

Липа рассмеялась:

— Сейчас расскажу. Ты тоже будешь смеяться. Короче, познакомились мы с Витюшей в консерватории, на концерте из произведений Глиэра. На улице знакомиться нельзя ни с кем, — вдруг перебила она себя и выжидательно посмотрела на Наташу. — Но если человек к тебе обратился в консерватории, почему бы не дать ему бинокль? Почему бы, если вы в консерватории, не поговорить в перерыве о музыке? А уж проводить до дома, тем более, — она снова виновато посмотрела на Наташу, — меня до этого никто не провожал. Стали встречаться. Он умопомрачительно красивый и такой веселый, начитанный. Тут он провалил свои экзамены. Я ему говорю: поживи у меня на даче, родители там редко бывают. Он сразу возмутился: как это так, я же не альфонс какой-то, и деньги у меня кончились, надо работу искать. Я ему отвечаю: пусть этот пустяк тебя не волнует. Мой папа платит соседке, чтоб она навещала дачу и кормила Диккенса… Это овчарка, Диккенс… так вот, соседка как раз собиралась лечь на операцию, я с ней договорюсь, что ты ее временно заменишь. Будешь сторожить дачу, пока она в больнице. А я за этот труд буду тебе привозить продукты и… в общем… довозилась. Побежала к гинекологу: он подтвердил это дело. Поехала к Вите. Витюша говорит: надо жениться. Надо-то надо, но как обо всем рассказать маме и папе, они у меня пуритане… Три дня ломали мы голову, и на четвертый папе вдруг понадобились какие-то лекала, которые хранились в его кабинете на даче. Он поехал. Входит в дом: все открыто. Идет в кабинет. Видит лохматого парня за своим письменным столом, обложившегося книгами, а у его ног Диккенса… Папа у меня маленький, но храбрый. Он прямо говорит:

«Вы вор?»

Витюша не растерялся и говорит:

«Да».

«Вы вор, а эта собака подкуплена», — продолжает развивать тему папа.

«Да, я вор, я похитил честь вашей дочери. Но я хочу восстановить ее доброе имя и жениться на ней…»

«Вор! — топает ногами папа. — Подлец!»

Витюша спокойно отвечает:

«Да нет, если подумать, вы скоро от меня получите прибыль… Через шесть месяцев примерно…»

Тут папа все понял.

Сыграли свадьбу. Сначала подруги мне говорили: не удержать тебе этого красавца, Липка! А потом заткнулись. Меня мама многому научила: как себя вести с мужчиной, чтобы он не чувствовал, что ты им руководишь, как быть мягкой-мягкой, но чтобы он знал, что это до определенного предела… Ну и чего там скрывать — наша обеспеченная жизнь была ему в новинку, он родился в нищей интеллигентной семье, а тут получил разом все… Но главное не это, я чувствую, что он ко мне искренне привязался, а Таю нашу просто обожает. Пеленки стирал, ночью к ней вставал, гулял, пестовал не хуже самой безумной матери. Одним словом, все отлично. В последнее время только, когда речь пошла об отъезде, он помрачнел, но я ему предлагаю и его родителей забрать. Те пока ни в какую, но там видно будет…

— Лип, а ты не боишься, что он в последнюю минуту откажется ехать? — спросила Наташа.

Липа даже глаза от удивления раскрыла:

— Что ты?! Он за Тайкой хоть на Марс полетит! Дочь — копия его… Да я тебе сейчас покажу снимок… Одно лицо…

…С фотографии на Наташу смотрел Виктор.

Все поплыло у нее перед глазами.

Сомнений не было — это был Виктор. Вот его две родинки, на щеке и у верхней губы, вот чуть заметный шрам на лбу. Вот его глаза: любящие, сияющие любовью, обращенной на эту крохотную девочку на его руках. Это был он.

— Наташа, Наташа, — теребила ее Липа. — Да разожми же пальцы, меня в кабинет вызывают…

Пальцы, державшие снимок, точно свело конвульсией. Наташа разжала их другой рукой и вернула Липе фотографию ее мужа и дочери.


Пятница, 23 декабря, повторяла про себя Наташа, пятница, 23 декабря. День открытых дверей несчастий. Они долго толпились за дверьми ее безмятежной, волшебной жизни, напирали изнутри, пытались, очевидно, просочиться в щели, но она была так невозмутимо счастлива, точно находилась внутри хрустального колокола, в котором не было ни единого изъяна. Ни дуновения ветра предстоящего горя не долетало до нее. Ни одно горестное лицо не запомнилось ей, пока находилась она в этом волшебном сосуде, как спящая красавица, ни один сон не предвещал беды.

И вот оркестр, игравший в течение этого полугода для нее изумительную музыку, смолк, точно музыкантов ветром сдуло. Все птицы, будившие ее по утрам, оказывается, в аварийном порядке отбыли на юг, хрусталь раскололся на мелкие кусочки, растаял, как снег, и потек по ее щекам.

Стоп, сказала себе Наташа. Только не это. Пусть река слез утечет вспять. Пусть она выходит из берегов, но невидимо, в сердце, там, где совершаются всегда всяческие чудеса и тайны. «Не дай горю увидеть твое лицо. Повернись к нему спиной, — вспоминала она слова гадалки, которая в незапамятные времена детства напророчила ей много слез, но при этом добавила, что в слезах утонет все тяжелое, имеющее вес железа и железный привкус отчаяния, а все легкое, беззаботное, птичье снова взмоет в небо. — Пусть беда слышит твой уходящий шаг. Только не заглядывай в ее волчьи очи…»

Врач подтвердила беременность. При этом испытующе заглянула в глаза. Эта старая усатая брюнетка врачиха много повидала на своем веку. Она безошибочно определяла, хочет ее пациентка ребенка или беременность нежелательная, будет она делать аборт или оставит дитя.

Наташа выслушала ее безучастно. Врач, похожая на старого дореволюционного пристава, тяжело повернулась в кресле и скользнула глазами в Наташину карточку. «Студентка театрального училища».

— Замужем? — строго спросила она, совершенно уверенная, то «актриска» солжет.

— Нет.

— Замуж собираетесь? — не обременяя себя тактом, спросила многоопытная докторица.

— Он женат.

— Что будешь делать? — несколько удивленная правдивостью Наташи, поинтересовалась врач.

— Рожать, — тихо сказала Наташа.

— Рожай, — одобрила врач. — Значит, в следующий раз явишься ко мне через две недели. Будешь у меня наблюдаться…

Наташа ехала и ехала в метро по кольцевой.

Значит, через неделю они уезжают в Америку. Америка далеко… Наташа содрогнулась. Если прорыть между ними с Витей тоннель, то они окажутся как бы опрокинутыми по отношению друг к другу, как на игральной карте. Она будет видеть солнце, когда он — звезды. Америка далеко. Но он теперь от нее еще дальше, чем если бы был даже на Марсе. До него не достать. Через неделю… В среду у них свидание, он сам назначил, стало быть, последнее.

Она ничего ему не скажет. Пусть он останется в неведении, что один человек на земле помнит его как высокого романтика, фанатично преданного своему делу ученого. Возможно, он благодаря ей осуществил хоть часть своей мечты. Он с ней был таким, каким мечтал быть. Бедный! Может, и вправду он был создан для высокой, красивой, полной важных для человечества открытий жизни, а судьба втиснула его в шкуру меховщика… Скорбная улыбка тронула губы Наташи. Пускай улетает спокойным и радостным. Однажды, примеряя какой-нибудь миллионерше шубу, сварганенную им из наших сибирских соболей, он вдруг расплачется, вспомнив о своей несбывшейся жизни микробиолога, о русской зиме, которой все равно будут пахнуть эти соболя, и о ней, Наташе, знавшей его тем, кем не знал никто на свете, и таким, каким он бы должен быть…

Нет, ему она ничего не скажет. Они простятся так, как будто он улетает в командировку, о которой ее предупреждал. Она что-нибудь подарит ему на память. Маленькую игрушку. Если жена спросит, он скажет, что сам купил в магазине для Таюши.

С этим ясно.

Наташа ехала уже по третьему кругу.

Теперь — что сказать девицам в общаге? Может, что он неожиданно умер? Тогда б она могла вволю наплакаться, вволюшку, как того требует душа… Но разве можно сказать такое про живого! Такие страшные слова могут сбыться, а ведь ему лететь через океан, нет-нет! Сказать, что он ей вдруг надоел и она решила его бросить? Сможет ли она сыграть такую роль? И тут она снова вспомнила слова своей гадалки: «Твои уста — правдивые. Твои речи прямые. Пусть будет плохо, но не лги никогда».


— Слава, быстро чайник! — увидев Наташу, скомандовала Жанна. — Да постереги его там, чайник-то, а то сопрут еще…

Да ладно вам, я и сам вижу, что у Наташки что-то случилось. Но ты потом все равно скажешь мне, Наташ, ладно?.. — Уныло вздыхая, Славик исчез.

Две пары девчоночьих глаз, черные и желто-карие, в ожидании уставились на Наташу.

— У меня для вас две новости, девочки, — стряхивая с шубы мокрый снег, объявила Наташа. — Первая плохая, а вторая хорошая…

— У тебя сперли кошелек! — воскликнула Жанна. — С нашими общими деньгами! Так я и знала.

— Но вторая-то новость, Жанетта, хорошая, — напомнила ей Софья. — Стало быть, добрый дядя милиционер поймал вора.

— Во-первых, — усмехнувшись их шутке, ответила Наташа, — меня бросил Витя. Как вы и предсказывали.

Она боялась одного: как бы девочки не стали утешать ее.» Софья перехватила за талию подбежавшую было к Наташе, чтобы обнять ее, Жанну.

— Хорошая новость заключается в том… — монотонно продолжала Наташа.

— …что эта гадина Витя переломал себе ноги, — пробормотала Софья, все еще удерживающая трепыхавшуюся в ее сильных руках Жанну.

Ба-бах! Это выскользнувший из Славиных рук упал на пол чайник. Слава, стоя в тапочках, постепенно пропитывавшихся кипятком, завопил:

— Девочки! Наташка в положении! Жанна перестала трепыхаться, и Софья моментально разжала свои цепкие объятия.

— Это правда? — хором спросили они.

— Славик, — ласково произнесла Наташа, — выйди, детка, из кипятка. Ты уже ноги обварил. И подними чайник.

— Что, опять пошлете ставить? — уныло осведомился Слава. — Чего там, мне и так все ясно. Ты беременна. Попей лучше Жанниного компоту.

— Какие будут предложения? — обратилась сама к себе Софья. — Ага, ясно. Начнем по старшинству. Сперва выступлю я. Потом Жанна. Ты, Наташка, молчи. Последним выступает Славик… Итак, ты, Жанна, выписываешь из аула Ассолохай — я правильно выговариваю это название? — своих четверых братьев. После их славной беседы с отцом ребенка Наташи я берусь упрятать концы.

— Сонечка, — с суеверным ужасом спросила ее Жанна, — неужели у тебя и на кладбище есть блат?

Софья ухмыльнулась:

— Толю-дворника знаешь? Он по воскресеньям за бутылки могилы копает. Могильщики сами не копают, нанимают пьянчуг, вроде Толи. Пусть Жаннины братья вылетают в субботу. Второе, — продолжала загибать пальцы Софья, — я звоню гинекологу…

— Сонечка, — с еще большим ужасом и благоговением перебила ее Жанна, — у тебя и знакомый гинеколог есть?

— А вы забыли хмыря, у которого двое нутриевую шапку с головы стянули и побежали, а я их догнала и принесла этому хмырю две шапки на выбор — одна оказалась его, другую я подарила Славику?

— Спасибо тебе, Соня, — подтвердил Славик, — очень теплая шапка.

— Теперь слово имеешь ты, Жанка, — разрешила Софья.

— Если вызову братьев — прилетят, — сказала Жанна. — Скажу убить за честь Наташки — не убьют, но отделают как следует. Так что твой Толик и не понадобится.

— Теперь ты, Слава, — милостиво сказала Софья.

— Гинеколог тоже отпадает, Сонечка, — проговорила Наташа. — Я буду рожать.

— Да-а? — завопила Софья. — Рожать! Кто ты такая, чтобы рожать! Ты сопливая студентка! Тебе бабка посылает двадцать рублей да стипендия сорок. Кто будет кормить твоего младенца да воспитывать?

— Я, — раздался тихий, но очень упорный голос. — И кормить и воспитывать. Вы только от чайника меня освободите, чтоб я его вам не ставил да картошку не чистил. Мне замдиректора по хозчасти предлагал на вахте дежурить. Мы прокормимся, Наташа, ты не плачь.

— А разве я плачу, Славик? — обняв его, сказала Наташа. — Это Жанна у тебя на том плече рыдает.

Софья тоже было подошла, чтобы прислониться к этой группке, но вдруг яростно завопила:

— Слава! Да ты вытрешь когда-нибудь эту лужу кипятка?!

— Он уже остыл, Соня, — заметила Наташа.


В комнате по соседству с Наташиной проживали две героини: Галя-черненькая родом из уральского города Касли и Галя-беленькая из Севастополя.

Черненькая была настоящая героиня — с голосом, статью, красивым, выразительным лицом, с глазами, горевшими как уголья. Она обладала невероятным темпераментом — и актерским, и женским. На вступительных экзаменах Галя-черненькая читала монолог Медеи и сразу сделалась известной тем, что исторгла слезы у членов приемной комиссии. Несколько позже Москалев в своей обычной полушутливой манере признался, что все на свете повидавшая и закаленная приемная комиссия вообще-то способна разрыдаться лишь в одном случае: если бы всех ее членов вдруг ограбили на какую-то невероятно крупную сумму, так что Галин случай из ряда вон выходящий — тронуть эти бронированные сердца могло только совершенно неподдельное, чистое искусство.

Галя же сама свой дар не ставила ни во грош. Она считала, что никаким талантом невозможно искупить ее грешную, несчастную женскую природу, которая постоянно нуждалась в сильных мужчинах.

Ее ни в коем случае нельзя было назвать безнравственной, это понимали даже самые большие насмешники в училище. Просто женщина ничего с собой поделать не могла. Те мужчины, которых она безошибочно выбирала, даже если они были на вид совсем неказисты, как правило, не могли отвечать ее душевным запросам, только физическим. Как правило, они норовили пожить за ее счет, были нечестны, мелки, неинтересны и безо всяких духовных запросов.

Поэтому Галя, удовлетворив свою бешеную страсть на какое-то время, изгоняла их, хотя мысль о том, что скоро плоть потащит ее на улицу искать очередного мужчину, всякий раз повергала черненькую в отчаяние.

Проходила неделя, другая без мужчины… Галя мрачнела, худела, переставала здороваться с однокурсниками, взрывалась по малейшему поводу, расхаживала по своей комнате как разъяренная тигрица в клетке, так что Галя-беленькая сидела тихо на своей кровати, поджимая ноги, чтобы огненная лава, по которой ступала ее соседка, не докатилась до нее.

Наконец черненькая надевала свои лучшие наряды, длинные, фантастического покроя платья, которые шила себе сама, или коротенькие плащики, показывающие во всей красе бесконечные, гладкие перламутровые ноги, цепляла на себя умопомрачительное фальшивое серебро, бренчавшее на шее, на запястьях, на поясе, стягивавшем тонкую талию, и отправлялась за дичью.

В эту ночь вахтерша, получившая загодя бутылку шампанского и торт, спала крепким сном, свесив седую голову у включенной на вахте лампы; Галя-беленькая устраивалась спать валетом у соседок, с Наташей или Жанной, а из комнаты черненькой доносились такие праздничные вопли и почти молитвенные восклицания, что проходившие мимо студенты с уважением цокали языком и невольно замедляли шаг. Но на Галю они сами не посягали, зная, что с ней способен справиться лишь тот, кого она сама отловит в толпе…

Галя-беленькая еще себя никак не проявила. Она была тиха, осторожна в словах, в выборе приятелей, никогда ни с кем не делилась присылаемыми ей из дому посылками, у нее невозможно было стрельнуть трояк до стипендии. Зато ежедневно в полупустом актовом зале она, часами отрабатывая голос, бродила равномерным шагом по периметру и голосила: «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Галя шлифовала «посыл звука», голосок у нее был слабенький. Она хорошо проявила себя на этюдах. Сочинять их сама не умела, зато была очень понимающим партнером, поэтому принимала участие почти во всех студенческих сценках, без нее ни одна группа не обходилась. Недостаток фантазии она искупила добросовестностью и хорошей памятью. Роли заучивала с двух-трех репетиций, скороговорки тараторила чище и быстрее всех. А еще Галя славилась своими ресницами. Она умела держать на накрашенных ресницах десять-одиннадцать спичек. Ресницы красила полтора часа: у нее была своя технология.

К этим двум замечательным девушкам и обратилась Наташа в день своей последней встречи с Виктором.

Жанна и Софья отговаривали ее. При этом думали они разное. Жанна боялась, что Наташа унизит себя объяснениями и слезами, а Софья — как бы Наташа не выцарапала своему Виктору глаза и вследствие этого не оказалась в каталажке.

Наташа им своих целей не открывала.

Она постучалась к обеим Галинам — к счастью, черненькая в этот день находилась в состоянии тихого свечения и благостного покаяния, — и произнесла:

— Девочки! Сделайте сегодня из меня Лоллобриджиду. Ты, Галя, сделай мне ресницы… и вообще отпадную морду, а ты, Галина, одень меня во что сама решишь.

Обе Гали плюхнулись на кровать и закурили.

— Ну-ка, сними свое кошмарное платье, — распорядилась черненькая.

— На сколько спичек делать ресницы? — поинтересовалась беленькая.

Наташа скинула платье и осталась в своей лучшей белой комбинации…

— М-да… и это называется нижнее белье, — процедила черненькая и своей длинной, пластичной, точно пластилиновой ногой выпихнула из-под кровати чемодан.

На кровать полетели: невесомая, вся в тончайшем кружеве комбинация, прозрачные, телесного цвета колготки, лифчик-анжелика.

Беленькая в это время, потушив сигарету, деловито раскладывала на столе тушь, разные кисточки, тени, помаду, расчески, румяна и карандаш для обвода губ.

Через час Наташа предстала перед Софьей и Жанной с ресницами, как у Спящей Красавицы. («От взмаха твоих ресниц должен подниматься легкий ветерок», — объяснила Галя-беленькая.) Косы, над которыми всегда потешалась Галя-черненькая, рассыпались крупными локонами по спине и плечам. Жемчужно-серое шелковое платье обнажало ее пышные белоснежные плечи, но целомудренно прикрывало грудь. Наташа прошлась по комнате, распахнула дверцу шкафа, чтобы рассмотреть себя в зеркало. Подол струился, шелестел, ласково обнимая колени. Из зеркала на нее глядела не девчонка-студентка, а юная обворожительная женщина.

— Шифон. Это самое скромное Галькино платье. Остальные уж слишком вычурны, — любовались ею Жанна и Галя-беленькая.

Софья где-то выпросила на вечер нитку настоящего, а не поддельного жемчуга. Беленькая тут же примерила ожерелье, а Софья вынесла ей безжалостный приговор:

— Этот жемчуг не для твоих тощих ключиц, Галка, а для царственных, мраморных Наташкиных плеч и персей. Ты очень сексуальна, Натали!

Серый шелк плотно обтягивал, делая еще стройнее, ее стан, оттенял глаза. Наталья испуганно смотрела на эту чужую женщину в зеркале, такую загадочную и манящую. А Софья уже деловито укладывала в сумочку туфельки жемчужного цвета, Галя-черненькая протягивала ей сапоги на шпильке, а беленькая набрасывала на ее плечи длинное кожаное пальто с лисьим воротником.

— Ну просто ангел небесный, — восхитилась Жанна.

— Благословите, девочки, — тихо произнесла Наташа.

— Вот тебе трояк на такси, — сурово сказала Софья. — И смотри там, не очень… живым все-таки оставь.

— И не плачь перед ним, — пролепетала Жанна.

Софья выразительно покрутила пальцем у виска.

— Как же она заплачет, когда ей Галка навела такие ресницы? Да ими можно насмерть забодать, смело идти прямо на таран.

— Все равно не плачь, — упрямо повторила Жанна.

— Она не заплачет, — с уверенностью изрекла Софья.


— Ты сегодня фантастически, невероятно хороша, — наконец произнес Виктор.

Всю дорогу в этот загородный ресторан в такси они молчали. Когда Виктор ее увидел, у него точно горло перехватило. В машине он был задумчив и все время подносил к губам то одну ее бесчувственную руку, то другую и покрывал их благоговейными поцелуями.

— Ты уже здесь бывал? — спросила Наташа.

Она знала, что сегодня у нее все получится, никакого срыва не будет. Это ее главная роль, и она обязана сыграть достойно — роль женщины, которая уверена, что любима этим прекрасным, светловолосым человеком с огромными задумчивыми глазами и что ее с ним ждет самое ослепительное будущее.

— Да, бывал. — Тень легла на его лицо, точно память коснулась какого-то больного места. — Но не спрашивай когда, с кем, ладно? Это было до тебя, до нашей эры.

На каждом столике стояли отлитые под старину подсвечники в виде трезубцев. То здесь, то там были расставлены китайские ширмы. Некоторые столики ограждали ажурные решетки, увитые цветами.

— Я хочу, чтобы наша последняя встреча была самой красивой, — объявил Виктор.

— Последняя? — как бы удивленно спросила Наташа.

— Ну да, ведь предстоит разлука… Три недели без тебя — это вечность… Но не будем думать о грустном…

— Да, — подхватила Наташа, — не будем. Будем думать о том, как я встречу тебя в аэропорту. Ты ведь хочешь, чтобы я тебя встретила?

— Мечтаю, — вздохнул Виктор. Он вытряхнул из пачки «Кэмела» сигарету, и сейчас же к нему подскочил официант с зажженной спичкой.

Судорога прошла по телу Наташи. Это было безумное, сумасшедшее чувство: ей хотелось стать сигаретой в его губах, таять с каждым его вздохом, исчезнуть, как дым, раствориться в лучах его обаяния, как Снегурочка в руках Ярилы. Стать его вещью, браслеткой часов, контрабандой проскользнуть сквозь таможню в Шереметьеве и навсегда приникнуть к кисти его руки, этой прекрасной, большой руки, которая изваяла из нее влюбленную женщину. «О нет, нет!» — крикнула она себе.

— Видишь ли, здесь нет громыхающего оркестра, — продолжал Виктор. — Вон на крохотной сцене рояль. На нем играют Скрябина, Шопена, Равеля, Прокофьева, тихую минорную музыку. Самое удивительное, только минорную. Ни одного мажорного ноктюрна Шопена или мажорной песни Мендельсона ты не услышишь. Почему? Не знаю. Печаль сочетается со свечами, с любовью, но с едой, — он улыбнулся своей замечательной белозубой улыбкой, — с разнообразной снедью… не знаю, как это совместить.

— Ты ученый, тебе виднее, — сдержанно возразила Наташа. — Возможно, при минорных вещах пища усваивается легче.

Виктор протестующе поднял обе руки:

— О нет, не будем переходить на прозу.

— Она сама нас переложит на свою тональность, — снова возразила Наташа. — Вот ты закажешь мясо, запеченное в горшочке… грибы… устрицы, если они здесь есть… и поэзия улетучится…

— Как мне нравится все, что ты говоришь. — Виктор снова взял ее руку и прижался к ней губами. — У нас есть возможность компромисса.

— Разве бывает минорная пища? — полюбопытствовала Наташа.

— Закажем просто все очень легкое: салаты, фрукты, шампанское, шоколад…

— Шопена, Шумана, туман над утренней рекой, счастье на всю жизнь, — продолжила Наташа.

Лицо его вдруг сделалось детски-изумленным, он хлопнул себя по лбу.

— Ты так поразила меня своей красотой, что я забыл самое главное! — воскликнул он. — Ведь у меня для тебя подарок.

Наташа заставила себя рассмеяться:

— Подумать только! И у меня для тебя тоже.

— Правда? — обрадовался Виктор. — Ну, давай сперва ты!

Наташа раскрыла сумочку:

— Это детская игрушка. Калейдоскоп. Я очень любила его в детстве. Прищуришь глаз — и видишь волшебный мир. На самом деле его нет, все обман, внутри трубки просто осколки стекла, сор, но благодаря зрительному эффекту хаос и беспорядок отступают и воцаряется волшебство. Смотри в этот глазок иногда. Ты будешь видеть меня. Ты будешь видеть всегда этот мир таким прекрасным, каким я хочу его видеть.

Наташа подняла на него глаза и вдруг увидела, что Виктор плачет. Он быстро закрыл глаза рукой, и по горлу его как будто прошла судорога.

— Прости, — сказал он. — Просто я очень люблю тебя. Ты мне веришь?

Так же твердо, как в этот хрупкий мир красоты внутри обмана, — вкрадчиво произнесла Наташа и, отведя его руку с глаз, сняла пальцем одну слезинку и попробовала ее на вкус. — Действительно живая, — пробормотала она.

— Соленая, ты хочешь сказать?

— Нет, настоящая.

— Так вот мой подарок. — Виктор заторопился и подтянул с пола полиэтиленовый мешок. — Это тебе.

Наташа ахнула. Но не от захватывающей роскоши подарка. Виктор, сам того не зная, в эту секунду развеял бы ее самые последние сомнения, если б они были. Сам того не подозревая, он обнаружил себя.

Это была шуба из беличьих хвостиков, с воротом-хомутом, длинная, почти до пола, с широкими рукавами, приталенная. Видимо, он сам придумал ее фасон специально для Наташи, экономя на материале заказчиков, собирая по кусочку, может, ночами сидел над нею, отрывая время у сна. Это была не просто шуба, а шубка специально для Наташи, настолько она оказалась ей к лицу, шуба, как игрушечка, легкая, с необыкновенно красивой, переливающейся перламутром подкладкой. В предчувствии вечной их разлуки он сидел над этими кусочками, собирал их, как вдребезги расколовшуюся судьбу, чтобы хоть как-нибудь сложить узор. Да, это было прощание.

Наташа вовремя вспомнила о ресницах.

Впрочем, может, все было не так, как она насочиняла? Может, какая-то заказчица отказалась принять заказ, и Витя, не зная, что делать с вещью, решил разом отделаться от нее и откупиться от Наташи. Но нет, так она не будет думать о нем!

— Где ты достал такое чудо? — наконец нашлась она.

— Раздел богатую девушку в темном переулке, — всматриваясь в нее, ответил Виктор.

— Но я не могу принять такую дорогую вещь!

— Даже от будущего мужа?

Наташа глухо ответила:

— Ты прав. От будущего мужа я могу принять все. Все могу вынести от любимого. Все.

— Ничего выносить не придется, — усмехнулся Виктор. — Она легкая как пух. И вся проникнута моей заботой…

— Может? ты ее сам и сшил? — тихо спросила Наташа.

— У нас в институте нет подопытных белок, — отшутился Виктор, — только белые мышки.

— Спасибо, родной. Я буду всегда носить ее, — пообещала Наташа.

Сжав друг другу руки, они не могли отвести глаз от свечи. Уже несколько минут играла музыка. Пианист сомнамбулически покачивался над клавиатурой.

— Что он играет? — спросила Наташа. — Что-то знакомое.

Виктор поднял на нее глаза. У него вдруг сделалось измученное и усталое лицо.

— «Грезы любви» Ференца Листа, — ответил он.

— Так я и думала, — через силу ответила Наташа, — всегда грезы, вокруг одни грезы, мир плавает в океане грез. Витя, я хочу задать тебе один вопрос, можно?

— Да, — как-то испуганно согласился Виктор.

— Вот мы с тобой поженимся, — как будто что-то перечисляла Наташа, — вот станем жить… на даче, наверное, да?

— Да.

— Вот… Мы ведь будем очень любить друг друга?

— Да, — твердо сказал Виктор.

— Никогда не ссориться, — продолжала загибать пальцы Наташа, — и у нас родится ребенок…

— Да, — опустив глаза, подтвердил Виктор.

— Как бы ты хотел его назвать? — вдруг резко и нетерпеливо бросила Наташа.

— Но об этом рано заговаривать…

— Нет! — Наташа умоляюще сжала его пальцы. — Назови мне имя.

— Хорошо. Наташа. Если девочка — Наташа.

— Так! — Наташа откинулась на спинку кресла. — А если мальчик?

— А сейчас знаешь что играют? — вместо ответа спросил Виктор.

Наташа прислушалась.

— «Баркаролу» Чайковского, — ответила она, — но мы говорили…

— Это мой любимый композитор, — объяснил Виктор. — Сын наш будет носить в его честь имя Петр.


— Сейчас я нарисую тебе твое будущее, и ты ужаснешься! — пообещала Катя. — Ты уедешь с ребенком на руках к бабушке, потому что здесь у тебя нет крыши над головой, а из общежития тебя выгонят. Прощай училище, мечты о театре. В Велиже ты будешь работать где-нибудь на почте и на эти гроши растить своего ребенка. А сколько радости ты доставишь нашим кумушкам! До конца жизни тебе станут перемывать косточки. А твоего сына или дочь будут называть в школе… сама знаешь, как его будут называть. Дети жестоки. Лет через десять, если повезет, тебя из милости «возьмет за себя» какой-нибудь старый вдовец…

Наташа молча слушала. Как ни мрачна была картина, все в ней, до последнего штриха, верно. Но Наташа надеялась остаться в Москве и, главное, закончить учебу. Москалев обещал похлопотать, чтобы ее не выгнали из общежития и даже дали маленькую комнатку.

— Ах вот как, значит, у тебя уже все решено и улажено. Замечательно, что у тебя есть такие высокие покровители, как Москалев. Но ведь это только часть проблемы, матушка. На что ты будешь жить с дитем? Хорошо, если Москалев станет тебе ежемесячно отстегивать алименты. Он тебе это обещал?

Катя устала. Третий день она пыталась убедить эту упрямицу, вооружившись красноречием, испробовав все доводы рассудка. Овца, настоящая овца — и по гороскопу, и по натуре. Тихая, покорная, глазища распахнула и ждет, когда ее поведут на заклание. Пугала ее тем, что жизнь будет сломана, мечты рухнут. Не доходит. Что ребенок ее станет безотцовщиной. Ноль внимания. Что она никому не будет нужна и усохнет старой девой. Только усмехнулась.

Самые убийственные доводы Катя приберегла напоследок. Сначала проникновенно поговорила об ошибках. Даже сама растрогалась. Ошибки совершает каждая женщина. Но одни благоразумно исправляют эти ошибки, а другие зацикливаются на них. Убеждая, Катя втайне спрашивала себя: а сама как бы ты поступила на ее месте? «На ее месте никогда не была и не буду, — твердея, отвечала она, — я просто не могла бы попасть в такое ужасное положение».

Катя говорила, а Наташе почему-то виделся тихий летний вечер. Благовест. Они с бабушкой бредут в церковь. Она смотрит на строгие лики икон, и сердечко ее замирает от страха. «Я их боюсь, бабушка», — жаловалась маленькая Наташа. «Глупая, бойся греха, а не Бога, Бог милостив!» — вразумляла бабушка. Все грехи Наташа заучила — не убий, не укради… Как же она скажет бабушке? Как будет жить после этого?

— Жить будешь, как и жила, — отвечала на это Катя. — Всякое несчастье забывается, любая рана зарубцуется. Пройдет месяц-другой — и твоя боль утихнет. А бабуле ничего не говори.

Как-то делала Наташа уроки, а на кухне бабушка уговаривала соседку: «Не вздумай, голубушка, это страшный грех, вопиющий небу об отмщении!» Соседка плакала. На другой день Наташа шепталась с Катей об этом странном разговоре. Катя все на свете знала и высмеяла ее: «Мать, тебе шестнадцать лет, а ты сущий младенец. Вокруг нее женщины делают это запросто, по многу раз, и никто их не карает, и небеса не вопиют. Да и за что карать этих бедолаг, их пожалеть надо. Она двоих детей с трудом кормит и одевает на свою мизерную зарплату с пьяницей мужем. А трое-четверо для такой семьи — полная нищета».

Наташу еще в детстве поражало, как просто женщины идут на это. А окружающие считают эту операцию все равно что удаление аппендицита, простым житейским случаем, не более. Не убий. И Катя не считает это убийством. Приволокла ей зачем-то учебник с иллюстрациями, чтобы доказать, что убивать пока некого, это вовсе не живое существо, а былинка, слабый росток.

— Как ты можешь убеждать меня, если ты сама полная невежда в этих вопросах! — сердито отшвырнула Наташа толстую медицинскую книгу. — Почему, по-твоему, былинка и росток — не живые существа и их можно растоптать, выдернуть, как сорняк? Ты всегда пренебрегала и биологией и химией, а теперь Считаешь мне лекции о живой природе.

Катя даже опешила от такого решительного отпора. Иллюстрации не разубедили, а, наоборот, подкрепили Наташину уверенность, что она не имеет права лишать кого-то жизни. И тогда Катя неохотно пустила в ход самый последний довод.

— Мне очень не хотелось говорить тебе это, дорогая, — призналась она. — Но это важно, ты не должна обманывать себя. Ребенок появится на свет, ты по-прежнему будешь жить в общежитии, исправно посещать занятия да еще подрабатывать. Каким образом, объясни? Мне кажется, ты хитришь. Надеешься, что свет не без добрых людей. Так оно и есть. Обо мне вообще речь не идет, я тебе как сестра. Буду приезжать хоть каждый день. Но скольких людей вокруг ты обременишь своим младенцем! Они станут безропотно помогать тебе, не спать нотами из-за его криков. Ты возложишь львиную долю своих проблем на плечи этих ни в чем не ЕПОВИННЫХ людей. Это нечестно, голуба моя.

Наташа уронила лицо в ладони и зарыдала. Этот упрек ранил ее в самое сердце. Даже стойкая к невзгодам Катя не выдержала — всплакнула. За что нам такое несчастье, всхлипывала она, проклятый американец! Волна ненависти всколыхнулась в ней. Если бы, как уверяют экстрасенсы, пламя любви и ненависти передавалось на расстоянии, то виновник этих бед получил бы ожоги первой степени.


Студенты второго курса до глубокой ночи прогоняли отрывки из различных спектаклей для экзамена, который должен был состояться через десять дней, сразу после Нового года.

Наташа, занятая в «Оптимистической трагедии», исчезла еще в пять часов вечера. Ее отсутствие было замечено только на отрывке из «Обыкновенного чуда», она играла незначительную роль, Оринтию, но тем не менее Москалев рассвирепел и послал Славика Орловского разыскать Наташу.

Поиски ничего не дали, и Москалев разъярился еще больше. Это был ответственный прогон, с музыкой, светом и в костюмах. Уйти с него, даже если у тебя эпизодическая роль, мог только человек по меньшей мере безответственный… Отдав обличению Наташи и подыскиванию предстоящего ей наказания с добрых полчаса, Москалев пригласил на сцену Галю-черненькую, Галю-беленькую, Славу Орловского и Стаса Колобанова репетировать сцену встречи Аглаи и Настасьи Филипповны из «Идиота».

Отрывок из «Вассы Железновой», в котором участвовали Софья и Жанна, шел последним. Прогнав его и оставшись недовольным шалью Вассы и прической Жанны, Москалев отпустил всех и поехал домой.

Софья и Жанна, гадая, где может быть Наташка, помчались в общежитие.

На столе, под стаканом недопитого чая, белела записка:

«Простите, девочки, придумайте что-нибудь, что меня вызвали телеграммой домой… Через три дня вернусь. Простите. Наташа».

— Она пошла делать аборт, — пролепетала Жанна.

Софья погрозила воздуху кулаком:

— У! Это Катька ее, поганая, уговорила! Я так и думала… Что будем делать?

Жанна беспомощно передернула плечами:

— Мы даже не знаем, в какой она больнице… И не знаем, где искать Катьку…

Софья глубоко задумалась. В эту секунду она была настолько похожа на Вассу Железнову, что сам Станиславский, увидев ее, завопил бы из зала: «Верю! Верю!» Морщина прорезала ее лоб.

Софья громыхнула кулаком по столу:

— Едем!

— Куда? — изумилась Жанна.

— Ясно — куда. К Москалеву. Он ее, стерву, достанет из-под земли.

— Но надо переодеться… Мы же в костюмах.

— Времени нет, — заключила Софья. — Едем!


Петр Владимирович Москалев был не из тех, кто любит копаться в собственной душе, и поэтому никогда не задумывался, способен ли он после всего пережитого и перевиденного им за актерскую жизнь на настоящий поступок или только на красивый жест.

Но часто случалось так, что то, что шло от красивого жеста, которого ждали от него многочисленные друзья и ученики, на самом деле оборачивалось настоящим поступком.

Так, он сумел отстоять одного способного парня, которого хотели исключить из училища из-за найденных у него комендантом общежития самиздатских книг Солженицына.

Так, он отказался взять к себе на курс внучку маститого кинорежиссера, от которого в какой-то мере зависел не только он сам, но и его ученики.

Так, он то и дело подбрасывал своим студентам деньги, делая это с таким чистым дружелюбием, что отказаться было невозможно.

И теперь, услыхав сбивчивый рассказ Софьи и Жанны, примчавшихся к нему и заставших у него компанию из великой Юлии Севостьяновой, красавицы с мерцающими удлиненными узкими глазами, которая только что получила «Нику» за лучшую женскую роль, и молодого, но уже известного артиста Кратова с неподвижным лицом записного злодея, Москалев думал не особенно долго.

Пока девочки как завороженные смотрели на Юлию Севостьянову, застывшую в непринужденной, изумительно красивой позе на ковре у ног Кратова, державшего гитару в руках, Москалев барабанил пальцами по журнальному столику, на котором стояли рюмки и початая бутылка коньяка.

— Налей девочкам, — ласково улыбнувшись оцепеневшим от благоговения студенткам, сказала Севостьянова Москалеву. Она привыкла и к этому оцепенению, и к благоговению, и к цветам, брошенным на лестницу перед ее квартирой, и к самодельным значкам с собственным изображением. Похоже, красивее ее женщины в России еще не было. Она прекрасна — от золотого облака волос до тонких пальчиков ног. Кстати, и она, и Кратов, оба сидели босые.

— Обойдутся, — отрезал Москалев.

— Да вы сядьте, девочки, — продолжала обласкивать студенток Юлия, — да скажите, подруга ваша — человек-то хороший?

— При чем тут человеческие качества? — веско заметил Кратов.

— Она замечательная девушка, — неожиданно резко сказал Москалев. — Редкая. Уникальная. И очень талантливая… Где живет этот мерзавец? — обратился он к Софье.

— Штат Аризона, — отчетливо произнесла Софья.

— Американец, что ли? — подал голос Кратов.

— Вроде того, — отозвалась Софья.

— Значит, его не достать. Ну и не надо. Стало быть, в какой она больнице, вы не знаете? — Москалев спрашивал, что-то про себя обдумывая.

Юлия Севостьянова поднялась с пола и обхватила Москалева за голову.

— Может, не стоит горячиться? — неуверенно произнесла она. — Может, пусть девочка делает что надумала…

— Да, но мы уже как бы в это посвящены, — брезгливо передернул плечами Кратов. — Если б ничего не знать… Юля, у тебя много грехов на совести, может, спасение живой души тебе зачтется… — ироничным тоном закончил он.

Юлия пристально посмотрела на него, и вдруг лицо ее перекосилось от злобы.

— Да уж! Ты не из тех, кто прощает! И не из тех, кто верит в добрые дела…

Москалев хлопнул ладонью по столику, как он делал, когда желал остановить плохо играющих студентов:

— Вот мой план. К счастью, мы все живем в одном доме. Телефонные справочники у вас есть? Отлично. Значит, поделим больницы ровно на три части. Нет, на четыре. Я еще разбужу Соколовскую. Она будет в восторге от этого предприятия. От Соколовской будет звонить Софья. Итак, первая четверть больниц — моя, вторая — Юлина, третья — твоя, Сережа, — он кивнул в сторону Кратова, — последняя — Софьина. А Жанна будет дефилировать между квартирами и поить нас всех кофе… Запомните имя: Дорофеева Наталья…

— Егоровна, — подсказала Жанна.

— …Егоровна, 1967 года рождения, русская, блондинка с косой… Уверен, меньше чем через два часа мы ее отыщем… Расходитесь по своим квартирам, Жанка, ты вари кофе на всех, а ты, Софья, пошли со мной к старухе Соколовской…


В Наташиной палате ожидали рассвета пять женщин.

Уже все разговоры были переговорены, все истории рассказаны, и женщины замолчали, пытаясь уснуть. Они недобрым оком сперва косили в сторону Наташи, не произнесшей ни единого слова с момента поступления, но потом оттаяли — одно и то же ждало их на рассвете, и было еще неизвестно, как это каждая из них переживет.

Евдокия, тридцатилетняя разбитная бабенка, была старая клиентка абортария. Она могла залететь от поцелуя — по ее собственному свидетельству. Ее тут знали как облупленную.

Роза, школьница с глазами, в которых застыл ужас, до наступления темноты не отрывала лица от окна, за которым маялся с таким же перепуганным лицом ее одноклассник.

Марине врачи запретили рожать из-за больного сердца, к тому же у нее уже есть сын. К ней нянечки и сестры относились с большим сочувствием, чем к другим.

У Нины трое детей и пьяница муж, живут в коммуналке, рожать четвертого было бы чистым безумием.

…Катя привела ее сюда и обеспечила всем, по ее мнению, необходимым: снотворным на ночь, притупляющим все чувства еще на сутки вперед, чистым бельем, фруктами, минеральной водой и детективом «Щупальца Спрута».

Наташа отдала снотворное Розе, объяснив ей жестами, что так будет легче, и школьница наконец уснула.

Чувство, что она скоро совершит страшное преступление, за которое потом исказнит себя, не покидало Наташу. Катя уверяла, что в животе у нее червяк, который ничего не чувствует, но Наташа не верила. Ужас сковал ее душу. Она готова к любой физической боли, но нравственная пытка настолько чудовищна, что по сравнению с ней все кажется ерундой.

Лучше бы дыба. Лучше испанский сапог. Лучше все самое ужасное пусть делают с нею, но не с невинным существом.

У нее стучали зубы.

Эта страшная для Наташи минута стала звездным часом в жизни вахтерши Клавдии Петровны.

Клавдия Петровна ночью могла отпереть дверь отделения лишь в одном случае: если бы ей предъявили удостоверение КГБ или милиции.

Но физиономии Москалева и Севостьяновой были в тысячу раз внушительнее этих почтенных документов, а именно они возникли, как во сне, за стеклянной дверью вестибюля.

Клавдия Петровна и не заметила, как обычно заедавший замок раскрылся и вошли две знаменитости с двумя какими-то девчонками.

Клавдия Петровна уже протягивала бланки описи вещей вновь поступивших пациентов для автографа. Москалев велел расписаться также Софье и Жанне, представив их как будущих звезд. Юлия Севостьянова сняла с себя легкий шарфик и повязала им мощную шею Клавдии Петровны, после чего вся четверка — Кратов держал на улице такси, — сопровождаемая вахтершей, на цыпочках вознеслась на второй этаж, и вот в палате номер 11 вспыхнул свет.

— Эта! — ткнул пальцем в Наташу Москалев.

Операция заняла считанные секунды.

Юлия перекладывала содержимое тумбочки Наташи на общий стол.

Софья сдернула с Наташи одеяло, а Жанна надела ей тапочки.

Наташа, зарыдав, протянула руки к Москалеву. Петр Владимирович подхватил ее.

— Однако ты, мать, разъелась, — констатировал он, вынося ее из палаты.

— Вы только уж больничное верните завтра, — бежала за ними Клавдия Петровна, — а мы вам утром ее вещички соберем.

— Теперь пойдут по Москве разговоры, что Москалев обрюхатил свою студентку, — рассуждал в такси Москалев, пока Юлия утешала бившуюся в рыданиях Наташу. — У нее, стервозы, тоже ямочки на щеках, как у меня, и у пацана будут ямочки. Точно, припишут мне пацана. Юлька, ты свидетель, я ни сном ни духом, как говорится… Ну что, едем ко мне…

— Ну уж нет, — сурово произнесла Софья. — Везите в общежитие. Мы там с нее глаз не спустим. Под конвоем будем водить на занятия.

Глава 8

Весь год Катю лихорадили отношения с Колесниковым. Внешне эти отношения как будто ничуть не изменились. Они встречались только на факультете, на семинаре. Но теперь, входя в аудиторию, Катя чувствовала на себе его взгляд. И тут же его глаза испуганно убегали прочь.

После семинара она старалась задержаться в аудитории и задать ему несколько вопросов. Раньше он говорил с ней просто и дружелюбно, глядя прямо в глаза, теперь же старательно отводил взгляд, словно боялся — она прочтет в его глазах то, что ему хотелось скрыть. Женское чутье подсказывало Кате, что это добрые для нее перемены, и она приготовилась терпеливо ждать, когда же он сделает решительный шаг ей навстречу… Она же старалась как можно чаще попадаться ему на глаза и изменила свой имидж скромной и старательной ученицы. Теперь она играла повзрослевшую, умную, уверенную в себе, деловитую старшекурсницу. Носила нарядные платья и блузки, следила за прической. Галя-черненькая научила ее делать легкий макияж. Он как будто был невидим, но неузнаваемо менял лицо.

О Колесникове она рассказывала Наташе каждый день. Больше она ни с кем не делилась своими планами. Катя думала о нем с утра до вечера и считала, что это и есть любовь. Наташины сомнения раздражали ее. Что же это, если не любовь? Ей нравились все больше и больше его сдержанные манеры, голос, внешность. Он настоящий интеллигент, умница, замечательный человек. С этим Наташа горячо соглашалась.

— Но подходите ли вы друг другу? Будет ли ему хорошо с тобой?

— Я могу составить счастье любого мужчины, — смеялась Катя. — В отличие от тебя, я очень домовита, умею варить борщ, солить огурцы. Чего ж вам боле…

— Пока не поздно, оставь эту затею, — молила Наташа.

— И выходи замуж за Стаса, — сердито продолжала Катя. — Ты больше беспокоишься о Колесникове, будет ли ему хорошо со мной, чем о благополучии подруги.

Наташа от всей души желала ей счастья, но какое-то тревожное предчувствие не оставляло ее.


Этот год был невероятно тяжелым для Наташи, и Катя старалась взять на себя хотя бы малую толику ее забот. Петьку нянчило все общежитие. Даже Галя-черненькая питала нежные чувства к младенцу, чего раньше с ней не случалось. Но репетиции требовали их присутствия, и тогда особенно ценен был человек со стороны, свободный по вечерам.

Из библиотеки Катя летела к ним в общежитие. Едва она врывалась в комнату, как Наташа, нетерпеливо дожидавшаяся ее у двери, убегала.

— Где мой Петенька, мой котеночек? — напевала Катя, сбрасывая пальто и моя руки.

Какой жизнерадостный парнишка, все время улыбается.

Петька весело таращил на нее глазенки.

Катя брала его на руки, прижимала к груди, и сердце ее останавливалось от волнения и нежности.

— Кто бы мог подумать, что этот чудный младенец даже во мне пробудит материнский инстинкт? — удивлялась Катя. — Я была уверена, что природа начисто обделила меня этим чувством.

— Ты нормальная женщина, ничем не обделенная, — утешала ее Наташа. — Придет время — станешь замечательной матерью.

Катя с удовольствием кормила Петьку, играла с ним, укладывала спать. Потом, заперев комнату, шла в прачечную на первом этаже стирать его пеленки. Она видела себя со стороны. Это было очень забавно. В фартуке и косынке, руки по локоть в мыльной пене. Вот такой бы увидел ее Колесников! Нет, лучше на кухне, когда она одной рукой держит Петьку, а другой помешивает в кастрюльке его кашу. В эту, домашнюю, Катю Лаврову он бы влюбился без памяти.

Иногда она поднимала голову и прислушивалась, не долетают ли обрывки детского плача. За эти годы она многих здесь узнала, и к ней давно привыкли в чужом общежитии.

— Маша! — просила она соседку по этажу. — Послушай у нашей двери, не проснулся ли Петька.

Когда Катя впервые увидела малыша, она сделала неимоверное усилие, чтобы скрыть брезгливость и придать лицу умильное выражение. Вместо этого на ее физиономии появилась какая-то страдальческая маска. Наташа все поняла, но не обиделась на нее.

Шло время. Петька превратился в бело-розового красавца, классического младенца, каких изображают на конфетных обертках и обложке журнала «Здоровье». Катя уже не раз купала его, меняла пеленки, укачивала на руках. Она так привязалась к нему, что, будь он сейчас хилым, невзрачным ребенком, ее чувство только бы усилилось.

— Как хорошо, Петруша, что ты весь в мамочку, — говорила малышу Катя, разгуливая с ним по комнате. — И твой папаша-микробиолог, к счастью, не оставил на тебе никакого отпечатка. Потому что, не в обиду тебе будет сказано, Петенька, это такая сволочь! Единственное, о чем я жалею, что Аризона очень далеко и я не могу встретить его в поздний час с кистенем в руке. Но он и так наказан. По-моему, нет более жестокого наказания: у него такой замечательный сынок, а он об этом не знает и не узнает никогда…

— Гу-гу, — отвечал Петруша.

Софью и Жанну очень смешили эти диалоги, Галя-черненькая вставляла краткие, но убийственные реплики. Она тоже мечтала расправиться с папашей, но по-другому. Они щадили Наталью и никогда в ее присутствии не вели подобных разговоров. И все же кто-то передавал ей эти полушутливые угрозы Кати в адрес ее бывшего возлюбленного.

Катю мучила давняя вина. Как-то она решилась и робко начала разговор:

— Послушай, Наташ! Надеюсь, ты не расскажешь Петруше, когда он вырастет, что злая тетка Катя чинила препятствия его появлению на свет?

— Не расскажу! — твердо обещала Наташа. — Если ты не будешь говорить гадости о его отце.

Катя ахнула и воздела руки над головой, как героиня греческой трагедии:

— Вот оно что! Значит, ты, дурища, до сих пор не можешь забыть этого подонка? Петька пока все равно не в состоянии понять моих гневных монологов. А когда вырастет — ни слова ему о папаше. Он ничего не должен о нем знать. Ты к тому времени выйдешь замуж за добропорядочного мужчину, который и Пете станет хорошим отцом.

Наташа только вздохнула. Она плохо верила в свое скорое замужество и в добропорядочных мужчин, мечтающих жениться на одинокой женщине с ребенком.

У Кати начались серьезные материальные затруднения. Такого с ней никогда не случалось. Она всегда разумно и осторожно тратила стипендию и то, что присылали из дому, не позволяла себе излишества. Но ее гардероб не обновлялся с Велижа и годился только для уездной школьницы. Галя-беленькая «достала» где-то две пары джинсов, себе и Кате. Бедная мама, думала Катя, эти деньги она копила целый год и рассчитывала одеть доченьку с ног до головы. Но она никогда не признается матери, сколько стоят штаны. В джинсах Катя выглядела бесподобно.

Изменение «образа» тоже потребовало больших средств. По настоянию Гали-черненькой Катя купила дорогую французскую косметику для «невидимого» макияжа.

— Хорошенькая женщина без французской косметики — все равно что черно-белый телевизор супротив цветного. Чуешь разницу? — говорила Галя.

Галя-беленькая пристроила ее к своей знакомой парикмахерше в самом престижном салоне на улице Горького. Ее клиентками были знаменитые киноактрисы, жены и дочери министров и дипломатов. Так по крайней мере говорила беленькая. На Катю это обстоятельство не произвело большого впечатления. Постригли ее неплохо, но содрали целых двадцать пять рублей, две трети стипендии. Проклиная себя, Катя поехала в общежитие к Наташке. Увидев ее, девицы хором изрекли:

— Мирей Матье!

— Ты стала выглядеть на пять лет старше, — не совсем одобрительно заметила Наташа.

— Это то, что мне нужно, — многозначительно посмотрела на нее Катя.

Наедине она как-то раз сказала подруге:

— Это все твой замечательный Колесников, он меня скоро разорит. Ради него я терплю такие убытки.

В один прекрасный день, заглянув в кошелек, Катя ахнула: какая-то мелочь, а до стипендии жить и жить. Просить еще что-то у матери ей и в голову не пришло. Даже перевод от отца она, как всегда, гордо отослала обратно, впервые почувствовав легкий укол жалости к нему. Нынче летом бабушка умоляла ее пожалеть отца: он одинок, болен и очень страдает от ее холодности.

Катя раздумывала о своем непутевом родителе, уже сожалея, что снова обидела его, когда в комнату вошел Филя. Как ни странно, их постоянные ссоры не помешали позднее очень подружиться. Они вместе сидели в библиотеке, обедали, возвращались в общежитие. Однокурсники уже приметили эту дружбу и прозвали их Филимоном и Бавкидой.

Филя вечно сидел без денег, но, в отличие от Кати, он к этому состоянию привык. Стипендии и присланного из дому ему хватало от силы на два-три дня. Он был из очень состоятельной семьи, но возле него постоянно кормилась толпа нахлебников. Только что мать прислала ему на новые туфли огромную сумму.

— И сколько у тебя осталось? — строго спросила Катя.

— Да почти ничего, — виновато признался Филя.

— Вот что, Филимон, — задумалась Катя. — Я решила: попробуем кормиться сообща, это гораздо дешевле.

Сказано — сделано. Они сложили свои скудные средства и отправились в кулинарию. Купили хлеб и фасованную печенку. Довольно увесистый кусок стоил всего ничего.

— Посмотри, мы сытно пообедаем и поужинаем этой печенкой и даже в столовую не пойдем, — прикидывала Катя.

— Мы обожремся! — радостно согласился Филя, очень довольный тем, что над ним взяли шефство. — А картошку добудем бесплатно. Вчера одному парню привезли из дому целый мешок.

— Никакого попрошайничества! — отрезала Катя. — Ненавижу этих ходоков по чужим комнатам, которые ухитряются жить за чужой счет неделями, не тратя ни копейки. Мы с тобой никогда не будем просить.

Они прикупили еще пакет картошки. Обед получился замечательный. Намного сытнее, чем в столовой. Что-то семейное было в их застольях, небольшой кусочек домашнего тепла. Катя просто купалась в нем, ненадолго отрешившись от своих забот. Как хорошо просто с Филькой. Все потому, что между ними нет и тени никаких иных отношений, кроме дружеских. Она всегда мечтала о брате, лучше, конечно, старшем, но и младший сошел бы. Вот почему ее потянуло к Фильке. А разве к Колесникову ее потянуло не потому, что она росла без отца?

— Ну вот, смотри, Филимон, — проповедовала она, придя в сытое и благодушное послеобеденное настроение. — Обед стоит смешных денег, на ужин, как видишь, может уйти даже меньше. Завтрак — как получится. Девицы едва ли позволят тебе входить в комнату рано утром. Итого — стипендии нам хватит с лихвой.

Филька в ответ что-то промурлыкал, прихлебывая чай. Оба они надолго замолчали и задумались каждый о своем. Катю уже несколько дней преследовала одна тема. Если когда-нибудь в будущем она станет романисткой, то непременно возьмется за нее серьезно. Катя представила себе счастливую семью далекого будущего: В большом просторном доме они живут втроем — она, Стае и Колесников. Да, у нее два мужа. Оба ей нужны, каждый по-своему. Она любит обоих, в этом нет сомнений. Сейчас это кажется диким, но в будущем станет в порядке вещей.

Стае и Сергей Петрович — тонкие, интеллигентные люди. Они не только поймут друг друга, но и подружатся. Катя уже видела их мирно беседующими по вечерам о высоких материях или играющими в шахматы. Она родит двоих детей. Сначала Колесникову, он старше, потом Стасику.

В доме будет несколько комнат для гостей, чтобы почаще гостили Наташка с супругом и детьми, Филя, мать с отчимом. Папашу Катя решила тоже простить. Пускай и он иногда приезжает.

— О чем размечталась, Кать? — Филька давно уже с интересом наблюдал за ней. — Даже улыбаешься.

— Я бы тебе рассказала, Филечка, но ты еще маленький, не поймешь.

— Нахалка! Мне столько же лет, сколько и тебе, — обиделся он.


Наталье Катя конечно же рассказала о своей идеальной семье. Вернее, о мечте.

— Катька, перестань, у меня из-за тебя пропадет молоко! — молила она, изнемогая от смеха, пока подруга вдохновенно описывала ей жизнь с двумя мужьями. — Прости за нескромный вопрос, — потупилась Наташа. — Но как ты будешь принимать мужей в своей спальне: в порядке очереди или по графику?

Катя укоризненно покачала головой:

— Дорофеева, ты неисправима, тебя всегда волнуют какие-то обывательские подробности. Это наша частная жизнь, которая никого не касается, но тебе, любопытная ты Варвара, расскажу. У каждого своя половина, и я никого не обижу, поверь. Сама буду навещать их по мере сил и возможностей…

Наташа даже застонала от безудержного смеха. Но как же так, засомневалась она, бедные мужья станут ждать твоих милостей неделями, месяцами, а потом их потянет к другим женщинам, более старомодным.

— На что ты намекаешь, ехидна? — с угрозой спросила Катя.

— И все-таки в этой идее есть что-то нездоровое, извращенческое, — размышляла Наташа. — Хотя в твоей ситуации это было бы возможно…

— Наоборот, это очень разумная и здоровая идея, — уверяла Катя. — Посмотри, сколько вокруг мучается людей, мечутся между двумя женщинами или между двумя мужчинами, лгут, унижаются, калечат судьбы детей.

— Это неразрешимо. Ревность, злоба, смертоубийство — вот к чему приведут множество и многомужество.

Ничего подобного, люди станут совсем другими — спокойными, терпеливыми, доброжелательными, не то что мы, неврастеники. Психотерапия достигнет небывалого развития, психотерапевтов разведем легионы, на каждого жителя придется свой личный доктор. Всякие дурные эмоции будут пресекаться в зародыше и в конце концов выведутся совсем.

Наташа зачарованно слушала. Как бы это было замечательно! Но что-то ей не верилось в скорое пришествие такого будущего. Они с Катей точно не доживут и дети их едва ли.


Наступила весна, а отношения с Колесниковым не продвинулись ни на полшага. Скорее наоборот. Он все так же избегал ее, был подчеркнуто сдержан и отводил глаза. В глазах этих Катя мельком прочитывала тревогу и растерянность. Если осенью это радовало ее и внушало надежду, то сейчас она поняла — надеяться ей следует только на себя. Если камень вовремя не сдвинуть с места, он обрастет мхом и уйдет в землю. Только она сама может подтолкнуть его, чтобы он покатился с горы. Хватит ли у нее сил?

Она не сердилась на Колесникова и не осуждала его. У него прочное положение, размеренная и спокойная жизнь. И вот родные, друзья, весь факультет узнают о его романе с двадцатилетней студенткой. По крайней мере полгода все будут плотоядно обсуждать эту тему. Катя сама трепетала перед так называемым общественным мнением и потому сочувствовала Сергею Петровичу. Да, ему будет нелегко. Но это можно пережить и перетерпеть.

Долгие недели она обдумывала, что же ей делать. Мысль о том, что Колесников постепенно совсем отдалится и уйдет из ее жизни, была невыносима. Значит, она должна что-то предпринять. Пусть эта отчаянная попытка увенчается крахом, зато она ни о чем не будет жалеть.

Сначала ее гордость протестовала. Не может она бегать за мужчиной и предлагать себя. Но благоразумие подсказало: Колесников — не совсем обычный мужчина, он прежде всего человек. Даже если он мягко и необидно отвергнет ее, гордость ничуть не пострадает.

Наконец она решилась. Заранее не обдумывала, что скажет и как. Упреки и признания давно скопились в ее голове и готовы были слететь с языка. Катя чувствовала, в ту минуту, когда они будут стоять лицом к лицу, она найдет что сказать. Пусть это только будет искренне и сбивчиво. Не нужно репетировать у зеркала, как она обычно делала перед важными выступлениями.

Несколько дней она, как частный детектив, посвятила изучению его распорядка дня. Начала с расписания занятий, потом поджидала у подъезда. Ее лихорадило, как от высокой температуры. Но Катя утешала себя тем, что если бы она была обыкновенной охотницей за женихами, то никогда не заставила бы себя пойти на такое унижение. Только искреннее чувство к Колесникову толкало ее на столь безрассудный поступок.

Она назначила день, хотя всякое могло случиться: он засидится в библиотеке или будет возвращаться с кем-нибудь из знакомых. Но все как будто благоприятствовало Кате. Сергей Петрович в полном одиночестве медленно зашагал к метро своим любимым маршрутом — мимо Манежа, побродил в Александровском саду и растворился в толпе у Исторического музея. Она следовала за ним на безопасном расстоянии, но так и не решилась подойти.

Через три дня, набравшись мужества, Катя повторила попытку. Уже смеркалось, когда Колесников вышел с факультета в сопровождении приятеля и они, весело переговариваясь, поспешили совсем в другую сторону, по улице Герцена. Катя была в ярости. Обрушив на голову злодея, укравшего у нее Колесникова, все проклятия, которые знала, она, больная и разбитая, вернулась в общежитие ни с чем. Выпила валерьянки, чуть-чуть успокоилась.

«Куда это он направился?» — думала она с раздражением. Явно не домой, а развлекаться. Ревность к неведомой сопернице огнем опалила ее. Еще несколько дней таких мучений — и она загремит в Кащенку. Нельзя больше откладывать. Завтра же, завтра, приказала она себе.

На другой день около часа она ждала, прогуливаясь по тротуару, нервно теребя бахрому шарфика. Наташе она решила рассказать, когда все разрешится — счастливо или несчастливо для нее. Ей казалось сейчас, что она жутко страдает, и эта новая роль страдалицы в глубине души нравилась ей.

Вот и он. Она поспешила за ним к Манежу, чувствуя, что задыхается от волнения, настоящее смятение овладело ею. Решается ее судьба.

— Добрый вечер. Мне нужно поговорить с вами, Сергей Петрович. — Катя шла рядом с ним и пыталась говорить твердо и уверенно.

Накрапывал дождик. Колесников втянул голову в воротник куртки и потому погладывал на нее чуть сбоку, по-птичьи, как будто испуганно и смущенно.

— Мы же вчера виделись, Катя. У вас есть зонтик? Пойдемте куда-нибудь под крышу.

Но Катя не могла сидеть или стоять на месте. Ей нужно было двигаться, говорить, чтобы унять тревогу.

— Вчера мы виделись на семинаре. Это совсем другое… У меня к вам личный разговор.

Они шли рядом, стараясь не смотреть друг на друга. Катя чувствовала, как пылают ее щеки, зато руки холодные, как ледышки.

— В последнее время вы совсем другой, как будто сердитесь на меня за что-то. Мне это тяжело. Скажите прямо, что я сделала. Чем вызвано ваше недовольство?

— Вы ошибаетесь, Катя, я так же хорошо отношусь к вам, как и прежде, — поспешил опровергнуть ее слова Колесников. — А если вы временами чутко улавливаете, что я не в духе, то поверьте, вы тут ни при чем, у меня свои проблемы.

«Это вы — моя проблема, Сергей Петрович», — подумала Катя в сердцах. В эту минуту она чувствовала себя жертвой, а Колесникова — виновником всех своих бед.

— Я долго думала и решила, что должна вам сказать об этом, — продолжала Катя строгим официальным тоном, как будто собираясь сделать важное заявление. — Я давно люблю вас. Уже около полутора лет.

Выговорила и похолодела от собственной смелости. Ненадолго воцарилось молчание. Катя перевела дух и собиралась еще досказать самое важное.

— Мне очень жаль, Катюша, что я стал виновником вашей сердечной смуты, но это пройдет, — тихо убеждал Колесников. — Это быстро проходит в ваши годы. Я, помню, тоже обожал нашу англичанку, будучи первокурсником…

И я три года была влюблена в учителя математики. А день его женитьбы стал черным днем в моей жизни, — улыбнулась Катя. — Но вы же меня знаете, Сергей Петрович, я живу не чувствами и эмоциями, а исключительно головой. Так что я недолго обольщалась. Это не обычная теплая привязанность к доброму и умному наставнику. Это серьезно, очень серьезно. Прощайте, мой автобус.

И Катя бросилась к подошедшему сто одиннадцатому. В полуобморочном состоянии опустилась на сиденье и ни разу не оглянулась. Только бы до дому добраться, не упасть по дороге. «Психопатка, истеричка!» — ругала она себя. И ничего не сказала толком. Пролепетала нечто невразумительное и сбежала.


Филька давно поджидал ее в холле и, увидев, испугался:

— Кать, что с тобой? Может, «скорую» вызвать?

— Нет, Феденька, дай мне только стакан крепкого горячего чая, — попросила она. — Полцарства за стакан чаю! И лечь, поскорее в горизонтальное положение. Голова кружится. Прости, дорогой, что сегодня не приготовила ужин. Дела, очень важные дела.

Филька, ошеломленный тем, что она впервые назвала его настоящим именем, даже больше, чем ее необыкновенным видом, побежал готовить чай. Минут через десять он уже поил ее с ложечки.

— Ты не беспокойся, я поужинал, мать снова прислала деньги на туфли.

— Уже в третий раз, — улыбнулась Катя: — Давай их сюда. А то налетит стая стервятников, и уже к утру твоих денежек не будет.

Они договорились завтра же отправиться на поиски ботинок. Как раз третья пара — лекции по философии. Отметятся — и бегом в ГУМ.

Соседки Кати по комнате укладывались спать и бесцеремонно выставили Филю.

— Вы ведете с Катериной общее хозяйство, но поселить тебя здесь мы не можем, Филя, нет свободной койки! — хохотали девицы.

Наконец погас свет, и Катя вздохнула с облегчением. Долго глядела она в темноту широко открытыми глазами. Теперь к тревоге и тоске примешивалось любопытство: что предпримет Колесников? Ведь не может он делать вид, что ничего не произошло. Не скоро она забылась тяжелым, неспокойным сном.

А бедный Колесников в эту ночь совсем не сомкнул глаз.

Глава 9

Катя, лежа на подоконнике, смотрела на школьный дворик и безмятежно напевала нехитрую мелодию собственного сочинения. Сегодня она хорошо поработала — на парте веером разбросаны исписанные листы — и теперь дожидалась семи часов. Вот на крыльцо вышла Зоенька и, усевшись на скамейку, озабоченно уставилась на дорогу и калитку. Колесникова ждет, злорадно наблюдала за ней Катя. Жди, жди, подруга, и тебя поджидают большие потрясения. Зойка всегда была влюблена в шефа, но нынче у нее словно тормоза сдали: смотрит на него глазами раненой лани, ходит по пятам. Девчонки в группе возмущались, а Катя только посмеивалась.

Колесников все-таки повез студентов на практику, очень удивив этим администрацию. Вначале он решительно отказался, сославшись на дела, и ему уже нашли замену — какого-то аспирантика. На этот раз он поселил свою группу не в пригородном поселке, а ближе к центру. Но улица была почти такая же уютная, деревянная, как в прошлом году.

Катя держалась с ним подчеркнуто официально, как они и договорились перед отъездом. В мае и июне они часто бродили в пригородных парках — Воронцовском и Битцевском, там, где он жил и где они едва ли могли наткнуться на знакомых с факультета. Колесников почти отечески увещевал ее: они должны подождать год или два, пока Катя окончательно не повзрослеет и не проверит свои чувства. Она готова была ждать хоть десять лет.

Они по-прежнему оставались на «вы», и, кроме дружеских объятий и поцелуев на прощанье, между ними ничего не было. Но Катя, как никогда, была уверена, что судьба ее решилась. Она почувствовала свою женскую власть над ним. Это было сладостное, головокружительное чувство. Как ни старался он поглубже спрятать свою тайну, Катя ее быстро разгадала. Этой тайной была любовь к ней, с каждым днем овладевавшая им все сильнее. Катя не стремилась немедленно выскочить замуж. Она была терпелива и благоразумна. Но знала, что в любую минуту может легко растопить его сдержанность. А все бастионы, которые он возвел — из доводов рассудка, из боязливой осторожности перед ее молодостью, — падут как карточный домик, стоит ей только дунуть на них.

Пора, посмотрела Катя на часы. Всего второй раз они позволили себе свидание на пустынном берегу реки, чтобы часок побродить вместе и поговорить о своем. Осторожно прокравшись на цыпочках по коридору и увидев напоследок спину Зои, излучавшую ожидание, Катя выскользнула через заднее крыльцо и помчалась по тихим и пустынным улицам.

Прибежав первой, она, запыхавшись, огляделась по сторонам. На крутом берегу стояли понурые ивы и какое-то старинное облупившееся строение, остатки разрушенного монастыря. Ни души вокруг. Она уже стала проявлять нетерпение, когда увидела поднимавшегося по склону Колесникова. Он озабоченно поглядывал на монастырские службы и не замечал Катю.

И тут она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Взвизгнула, как гимназистка, полетела ему навстречу и кинулась на шею. Колесников от неожиданности покачнулся:

— Катюша, вы чуть не сбили меня с ног. — Он был тронут, но и чуть-чуть смущен ее порывом. — Впрочем, и в прямом, и в переносном смысле. Я, старый дурак, не в силах от вас отказаться, хотя, может быть, искалечу вам жизнь, стану обузой.

Он мягко отстранился и погладил ее по голове. Но в Кате все еще бушевала радость, она соскучилась по общению с ним, хотелось многое ему рассказать. Она снова настойчиво обвила руками его шею и крепко прижалась к нему. И он сдался. Она почувствовала на спине его горячие ладони. Он бережно обнял ее и несколько раз осторожно поцеловал в щеку, в ухо, в шею. Катя ликовала, сердце готово было выпрыгнуть у нее из груди. Так и не разжав рук, они медленно поднялись в гору.

— А в этом доме, представьте себе, Катя, живут люди, — вдруг сказал Колесников, кивая на развалины.

— Не может быть! — Катя была слегка задета, что в такую минуту он думает о чем-то постороннем.

Они обошли дом с другой стороны и убедились, что он обитаем: возле низенькой двери стояла детская коляска, из раскрытого окна доносились голоса и запахи кухни.

— Здесь нет ни воды, ни отопления, одни сырые стены. И таких домов в городе сотни! — говорил Колесников. — И никто из вас не заинтересовался этой проблемой, страданиями несчастных обитателей трущоб.

— Что толку! Все равно никто из нас не может им помочь, потому что такой материал нигде не напечатают. У нас все — о'кей! Нет и не может быть несчастных, бездомных.

Катя поспешила увести его подальше от злополучных домов. Колесников слишком общественный человек, он постоянно готов к работе и зорким глазом подмечает всякие неурядицы, неустроенность. А должен принадлежать только ей, по крайней мере в эти минуты.

— Вы считаете себя старым. Но почему же все женщины „вокруг — от девиц до зрелых матрон — без ума от вас? — В ее словах невольно прозвучал ревнивый упрек.

— Без ума — это не совсем точно сказано, — грустно улыбнулся Колесников. — Я сочувствую женщинам, жалею их, очень уж тяжело им живется. Большая часть наших тягот — на их плечах. Потому они ко мне и тянутся. Порой женщинам больше нужны дружба, понимание, забота, чем самая пылкая страсть.

Есть такая пословица: сладким будешь — расклюют, горьким будешь — расплюют. Вот вы сладкий, Сергей Петрович, и вас люди просто растаскивают по кускам, — не унималась ревнивая Катя, вспомнив, скольких женщин только на факультете он дарит своей дружбой. А ведь у него еще и другая жизнь — на телевидении, в газете. — А я хочу позаботиться о вас. Хочу, чтобы вечером вы возвращались в уютный дом, где вас ждут вкусный ужин, отдых, покой.

— Это заманчиво! — рассмеялся Колесников. — Чего-чего, а покоя у меня давно не было. Уж не делаете ли вы мне предложение, Катя?

— Нет! — замотала головой Катя. — Это вы мне сделаете предложение, а я буду думать, взвалить ли на свои слабые плечи такую обузу. Пожалуй, взвалю, чтобы вы и меня пожалели.


Катя возвращалась в школу уже в сумерках. Она так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как перед ней, словно из-под земли, выросла Зоя.

— Ой, Зойка, как ты меня напугала! Нельзя же так сваливаться на голову.

— Я тут брожу весь вечер, ниоткуда не свалилась, — обиделась Зоя. — А вот ты бредешь как сомнамбула, улыбаешься на ходу. Ты не знаешь, где Сергей Петрович?

— Это ты у меня спрашиваешь? — простодушно распахнула глаза Катя.

Ее выручила дежурная. Дежурных шеф предупредил, что уезжает на весь день куда-то в совхоз и вернется к полуночи. Бедную Зою едва уговорили поужинать без Колесникова. Не умирать же с голоду, с ехидным сочувствием увещевали ее девицы. Катя сразу же поднялась к себе и просидела до поздней ночи у окна. Подъехала машина, Колесников вернулся с друзьями. Весело защебетала Зоя. Внизу загремели чашки. Наступил час любимого всеми полуночного чаепития с разговорами.

Как ни уговаривал ее Филя, Катя наотрез отказалась присоединиться к ним. Сослалась на усталость, предстоящий трудный день. Но утром за завтраком Колесников объявил, что попросил автобус, чтобы все желающие могли поехать с ним в совхоз, где, как первая ласточка, появилась новая форма хозяйствования — аренда. Наше крестьянство так долго было лишено самостоятельности, что даже эта скромная поблажка кажется революцией. Это только начало, скоро и у нас будут свои фермеры.

Колесников говорил с увлечением, все слушали, не спуская с него глаз. Только Катя смотрела в тарелку. Она одна не выразила ни малейшего желания любоваться революционными преобразованиями в деревне.

— Вы с нами не едете? — удивился Колесников. Кате почудилось легкое разочарование в его голосе.

— Нет, я сама фермерша с ранних лет, сыта этими проблемами по горло. А в деревне не может быть никаких революций, — мрачно заключила Катя.

В глазах Колесникова заплясали веселые искры — это почему же она не верит в добрые перемены? Все покосились на Катю испуганно — вечно она противоречит шефу. И только Зоя предположила:

— Наверное, у Кати в монастыре завелась какая-то привязанность: она проводит там дни и часть ночи. Вчера вернулась после девяти…

— Да, молодой монашек, Зоенька. Я хочу его соблазнить и вернуть в мир, не могу допустить, чтобы его молодость пропала в постах и молитвах, — подтвердила Катя без тени улыбки.

Ей вдруг мучительно захотелось домой. Она так устала за этот год. Кате уже грезилось, как она дней через десять вернется в свои хоромы с кружевными наличниками, тут же влезет в старый мамин халат и побредет с корзиной в овраг за крапивой для поросят и клевером для кроликов. Весь вечер просидит на берегу, разговаривая с соседской козой Машкой. Потом поедет с Наташей и Петькой в Лаптеве Все, что она ненавидела раньше, теперь было дорого до слез.

Катя вновь заспорила с Колесниковым. Почему это он полагает, что деревня полностью «околхозилась» и в ней якобы начисто отсутствует частный сектор — кусочек свободы? А миллионы крестьянских подворий с коровами, овцами, свиньями? По некоторым робким статистическим сведениям, именно они дают половину молока и мяса и две трети картофеля и овощей. Эти подворья нас кормят, а не только дохлые колхозы и совхозы.

Колесников посмеивался и согласно кивал.

Наше живучее крестьянство ухитрялось приспосабливаться к самым невыносимым условиям: раскулачивали и разоряли лучшие хозяйства, годами не платили за трудодни. Ничего, выживали. Спасло личное подворье. Что там деревня, даже мы, горожане, держим по три свиньи, кур, кроликов, по два огорода, говорила Катя, словно задетая за живое. Она заметила: Зоя поглядывает на нее снисходительно, с чуть высокомерной усмешкой над простодушной провинциалкой.

— Да, я сама мини-фермерша, и меня не интересуют эти детские игры в аренду. — Катя чувствовала, что разошлась и уже не может остановиться, но Колесников слушал внимательно. — Какое это мучение, знали бы вы, десять соток земли, большое хозяйство. Осенью до одури копали картошку, я по три дня в школу не ходила. Весной сидишь за книгами перед экзаменом, а мама слезно просит: «Катенька, надо вскопать, доченька, хотя бы две грядочки». А я в ответ: «Мама, как я ненавижу твои огороды!» У нас как раз за городом проходили учения. Ну почему бы, молила я, какому-нибудь шальному снаряду не залететь на наш огород! Встаем утром, а наших соток нет как нет — одна большая воронка. Только дом чтобы на задели. Нашу хатку в Лаптево я очень люблю…

Колесников захохотал, все дружно подхватили. Они смеялись и смотрели друг другу в глаза. Катя почувствовала, как между ними пробежала невидимая искра. Она не могла видеть свой взгляд, но Колесников глядел на нее с нежностью и обожанием. Это продолжалось всего несколько мгновений. Катя уже собиралась продолжить, но невольно осеклась.

Ее поразило лицо Зои, внезапно побледневшее и вытянувшееся. Зоя словно только что пережила сильнейшее потрясение. Она пристально уставилась на Катю, и в ее взгляде Катя прочла целую гамму чувств — недоумение, боль, ярость и даже ненависть. Что могло произойти? Ой, ну конечно же Зойка догадалась. Ведь взгляд у нее не беспристрастный. Ох уж это дьявольское чутье влюбленной женщины. Она чует соперницу за версту, кожей чует. Недаром Зоя так упорно следила за ней последнее время.

Через несколько дней Катя снова с нетерпением дожидалась семи часов. Сегодня Сережа обещал показать ей незнакомую часть Вятки со старинными купеческими особняками и дворянскими гнездами, не потерявшими своего исторического значения. Она уже мысленно говорила ему «Сережа» и «ты». Но только мысленно. Катю очень волновал ее платонический роман с Колесниковым, такой несовременный, такой идеально-рыцарский. Волновала ее и атмосфера тайны, окутывавшая их отношения, необходимость быть осторожной, чтобы не выдать себя словом или взглядом.

Но похоже, эта тайна перестала быть таковой для одной из обитательниц их общежития. Катя озабоченно оглядела двор. Только что Зойка сидела в беседке, делая вид, что погружена в свою тетрадку. На самом деле — зорко наблюдает за ее окном. И это так называемая благородная девица из хорошей семьи, возмущалась Катя. Так и хочется отчитать ее: Зоенька, разве можно настолько терять голову из-за мужчины, даже из-за такого, как Колесников, забывать о женском достоинстве, следить за ним и предполагаемой соперницей.

Тут ей припомнилось ее объяснение с Сергеем, невыносимые муки и унижение. «Нет, нет, это совсем не то, — поспешила она заверить саму себя. — Если бы у него была другая, я взяла бы себя в кулак, вот так, отошла бы в сторону и постаралась забыть. Я бы никогда так не распустилась, как Зойка».

Катя выглянула в окно, убедилась, что ее соглядатай на месте, и осторожно прокралась в коридор. Заглянула только на кухню прихватить ломоть черного хлеба с солью. Сидя на косогоре, они с Сережей будут жевать хлеб и любоваться простором, куполами на том берегу. Прижимая ломоть к груди, она вышла на крыльцо — и столкнулась лоб в лоб с Зоенькой.

С минуту они молча смотрели друг на дружку. Катя — чуть насмешливо, склонив голову к плечу. Зоя растерянно оглядела ее с головы до ног, словно спрашивая себя: почему именно она, чем она могла его покорить? Все равно скоро все узнают, думала Катя, это невозможно долго скрывать.

Она подчеркнуто осторожно обошла Зою, перепрыгнула ступени и от избытка чувств проделала у крыльца какое-то сложное па. На Зою даже не оглянулась, понеслась навстречу своему счастью. Прощай, Зоенька, ты такая красавица, стройная блондинка, глаза с поволокой, у тебя все сложится хорошо в личной жизни, конечно, если ты не будешь такой набитой дурой, как сейчас, демонстрирующей свои «чуйства» всему миру, устраивающей истерики из-за неразделенной любви.

Уже за калиткой Катя забыла про Зою. Ей казалось, что она безумно, безумно влюблена и никогда еще не переживала таких упоительных дней. Это не мешало ей, однако, помнить, что через несколько дней практика заканчивается и она поедет домой, увидит маму, Наташку, свой родной городок. Никогда еще с таким нетерпением не дожидалась она этих коротких каникул.

Они поженились не через год, как планировал Колесников, а через полгода, на Рождество. Так как к Рождеству Катя еще не успела привыкнуть, она сказала себе — на Новый год, и стала заблаговременно готовиться к скромной свадьбе. Другой она быть и не могла. Перемену в их отношениях невозможно было скрыть, и уже осенью Катя стала, холодея, замечать любопытные и косые взгляды.

В начале декабря она примеряла перед Наташей свой новый голубовато-жемчужный костюм, в котором собиралась «венчаться». Костюм был в меру скромен и элегантен, соответствовал сезону и ситуации. Катя терпеть не могла многолюдных свадеб и пышных газовых туалетов с оборками. Конечно, втайне мечтала об отдельном скромном зале в «Праге», небольшом избранном обществе… Но все это ерунда. Она умела соизмерять свои мечты с возможностями.

Демонстрируя свадебный туалет, Катя вспомнила о шубе. Она уже не раз надевала шубу «американца», когда ходила с Колесниковым в театр, в гости. А на свадьбе без шубы просто не обойтись. Но даже сейчас, в эти счастливые дни, воспоминания о микробиологе всколыхнули в ней самые недобрые эмоции.

— Сережа уже два раза был в Америке, и я надеюсь, очень надеюсь в ближайшие годы поехать, — почему-то с угрозой начала она. И Наташа забеспокоилась. — Даже если придется сделать большой крюк и потратиться, я все равно заеду к твоему «американцу».

— Ты его не найдешь. — В голосе Наташи слышалась робкая надежда. — Не надо, Катя, оставь его…

— Элементарно! — заверила Катя. — Найти его — очень просто. Русская колония в каждом городе не так уж велика. И знаешь что я с ним сделаю? Сейчас расскажу. Ты думаешь, плюну в глаза, дам пощечину? Глупости! Ради этого не стоило бы тащиться в такую даль. Нет, конечно, если бы я могла задушить его, сладострастно вонзить ему в горло мои когти… — Катя продемонстрировала свои розовые ноготки. — Но я же с ним, бугаем, не справлюсь. Моя месть более изощренная и мучительная. Я ему скажу, что ты утопилась, бросилась с моста. Даже место уточню, там, где вы любили с ним гулять, вздыхая при луне.

Бедная Наташа даже лишилась дара речи, изумленно взирая на подругу. Катя вдохновенно рисовала эту воображаемую встречу, глаза ее горели, щеки раскраснелись.

— Ты, значит, бросилась с моста, а Петьку, скажу, отдали в приют, куда-нибудь в Сибирь. Как живется детям в наших детских домах, я знаю доподлинно. Тут даже краски сгущать не придется. Пусть попробует жить со всем этим, гадина. Все жестокие люди сентиментальны. Ты сама говорила, какой он чувствительный, благородный. Он будет бежать за мной, обливаясь крокодильими слезами, и умолять дать адрес детского дома, но я не пророню больше ни слова и исчезну навсегда.

Наташа, бессильно уронив руки на колени, закрыла глаза.

— Какое счастье, что твоя поездка за горами, — тихо сказала она.

— Когда бы она ни случилась, я это сделаю, — не унималась Катя. — Я как-то Колесникову рассказала, он тоже в ужас пришел, раскудахтался: «Катенька, это бесчеловечно». А я ему говорю: «А он человечно поступил с ней, Сереженька?» Дай-ка мне его шубу, Наташ. Я эту шубу ненавижу. Какая безвкусица. Просто больше нечего надеть.

— Он не поверит, что я утопилась, — размышляла Наташа. — Этот фильм, веригинский, уже идет в Америке. Еще два с эпизодами выходят. Он меня увидит…

— Ты думаешь, твой скорняк-кожедуб в кино ходит? — засомневалась Катя. — Он деньги делает, открыл свое дело, манто шьет для дам и охмуряет молоденьких девочек.

Вернулась с прогулки Соня с Петькой, заглянула Галя-черненькая. Двенадцатиметровая комнатушка загудела как улей. Девчонкам не терпелось узнать побольше подробностей о предстоящем замужестве Катерины, ее женихе, по словам Натальи, знаменитом и замечательном, о его жилплощади…

— О квартире, девочки, и рассказывать нечего, вы будете разочарованы, — рассказывала за чаем Катя. — Хрущоба в Новых Черемушках. Вигвам. Пыль и книги — больше ничего там нет. После свадьбы надо, засучив рукава, сначала сделать эту конуру похожей на человеческое жилье, потом долгие годы приспосабливать для жизни, подкупать мебель. Вот так живут знаменитости.

Соня и Галя-черненькая были слегка разочарованы. Но хоть сам-то он из себя ничего? Катя говорила:

— Не знаю, девочки, что это за дьявольское у него обаяние, но от женщин нет отбою. Я постоянно сохраняю бдительность, всегда начеку, чтобы отбиваться от этих нахалок.

— Это большое беспокойство — такой супруг, — согласились девчонки. — Ну хоть какое-то имущество у него есть, чтобы компенсировать такие недостатки?

— Дача, девочки. Как-нибудь летом повезу вас. Обхохочетесь, — обещала Катя. — Все думала: из чего она сделана? Из какого строительного материала: картона, фанеры? Не угадала. Мазанка. Изобретение дачников. Они плетут на своих пяти сотках шалаши из ивняка и обмазывают их глиной. Любимое место Колесникова. Он там творит. Ну, все вам описала? Больше никакого имущества.

— Ну вот и будешь жить с милым в шалаше, — ехидно заключила Галя-черненькая.

Она-то не сомневалась, что благоразумная Катька выходит замуж из чистого расчета. Нисколько не осуждала ее, даже чуть-чуть завидовала. Наталья, правда, говорила, что этот Колесников — идеал мужчины, чудо благородства и все такое прочее. Но Галя-черненькая в существование таких мужиков не верила.

Катя смело и открыто посмотрела ей в глаза.

— Я обожаю своего Колесникова и готова жить с ним даже в картонном шалаше! — радостно призналась она.

— Не сомневаюсь. — Галя-черненькая отвела глаза.


Колесников был так счастлив и влюблен, что у него даже походка изменилась. Он ходил слегка покачиваясь, словно легкий хмель ударил ему в голову. Все преобразилось вокруг — люди, знакомые улицы. Катя боялась, что он будет страдать от косых взглядов и осуждения близких. Но он этого просто не замечал. А когда друзья с веселой завистью корили его молоденькой женой, он только глупо улыбался в ответ.

Счастливый человек поразительно меняется, особенно для людей, видящих его изо дня в.день.

— Младенец, сущий младенец! — любовались им старые тетушки. — Он весь сияет, как медный пятак. «Юношей влюбленных узнают по их глазам».

Колесников и не подозревал, что можно так влюбиться в сорок лет. Сейчас ему казалось, что жизнь только начинается. А то спокойное, размеренное существование, которое он вел до сих пор, было только подготовкой к настоящей полнокровной жизни.

У них не было медового месяца. Они так просто и органично вошли в семейную жизнь, будто прожили вместе уже целых пять лет. Катя с головой ушла в хозяйство — мыла, скребла, чистила. Они вместе облагородили свое жилище, побелили потолки, поклеили стены новыми обоями. Колесников каждый день умилялся, какая умная, рассудительная у него жена. Не жена, а просто супруга какая-то.

Прежде всего Катя дала себе и мужу слово откормить, одеть и обуть его. Теперь Колесников спешил вечерами домой. Еще в прихожей он чувствовал уют настоящего человеческого жилья, присутствие дорогого ему человека. Вдобавок из кухни неслись забытые им ароматы борща, мяса с черносливом, изысканных салатов. Впервые о нем кто-то заботился. До сих пор он сам опекал близких и считал, что в этом и заключается смысл жизни.

Их ужины превращались в настоящий ритуал общения, в котором пища играла второстепенную роль. Они долго сидели в тесной кухоньке, за красиво накрытым столом, долго разговаривали. Катя шутя старалась запихнуть в мужа лишний кусок сладкого пирога, кормила его «из своих рук». Он рассказывал ей о примечательных событиях прошедшего дня, о друзьях и сослуживцах. Катя жадно впитывала рассказы о людях, с которыми, она знала, ей предстоит вскоре работать. Мельчайшие подробности жизни этого интересного мира занимали ее. Жаль, что Сережа не знал сплетен, закулисных интриг и интимных подробностей. Но у Кати уже появились новые знакомства, чаще всего с женщинами, восполняющие пробелы подобной информации.

Телевизор они смотрели редко. Колесников работал за своим столом. Катя, лежа рядом на диване, читала книгу или журнал. Колесников просто упивался этими минутами. «Вот оно, тихое счастье» — вспоминались ему строки. В такие вечера ему казалось, что они созданы друг для друга и судьба лишь сослужила добрую службу, вовремя столкнув их. Чтобы убедиться, что это не сон, а явь, он протягивал руку и касался ее плеча. Она тут же с готовностью сжимала его пальцы.

Немного смущали его воспоминания об их первой близости. Произошла она по-старомодному, не до свадьбы, а после нее. Он волновался, как мальчишка, был бережным и нежным. Но Катюша вдруг расплакалась, да так горько, что у него упало сердце. Эти слезы больно ранили его, нахлынули сомнения, навязчивые мысли о непоправимой ошибке. Но Катя быстро взяла себя в руки и, смеясь сквозь слезы, объяснила ему причину этого глупого срыва.

Она по натуре амазонка, воительница. В детстве мечтала на всю жизнь остаться целомудренной, совершать подвиги — или в монастыре, или на другом поприще. Уйти с головой в семью, стать рабой мужчины — это не для нее. Дела, большого дела — вот чего жаждала ее душа. К телесной чистоте и непорочности она втайне относилась с благоговением, вот почему ей так тяжело лишиться их.

— И вообще, если бы не ты, я бы вышла замуж, как англичанки выходят, лет в тридцать, — говорила Катя. — Но ты не можешь ждать так долго.

Что-то детское, наивное было в ее словах, и они глубоко тронули Колесникова. Они вместе посмеялись и заснули обнявшись. Недоразумение, казалось, было напрочь забыто, а воспоминания о нем он старательно гнал прочь. Ему никогда не нравились страстные, пылкие женщины, их откровенно зовущие взгляды, их плотская ненасытность. На его глазах не раз с треском рушились благополучные семьи, страдали дети, когда женщины с. головой бросались в пучину новой страсти. Колесников наблюдал эти катастрофы, страдал и ужасался.

Когда это происходило по вине мужчин, он про себя осуждал своих друзей. И все же ситуация казалась ему более естественной. Женщин он боготворил. Они высшие создания природы, призванные быть опорой семьи, облагораживать мужчин, воспитывать детей. Идеальная женщина, по его мнению, скромна, разумна, предана семье, сердечна, домовита… Катя бы посмеялась над таким идеалом, но Колесников хранил его в тайне.

Да, его супруга была чуть-чуть холодна, рассудочна. Сергея это нисколько не пугало. Он даже не считал эти качества недостатком. Наоборот, целомудренная сдержанность Кати все больше волновала его. Да, порой ему казалось, что она терпеливо сносит его ласки, никогда не отталкивая его, не ссылаясь на усталость. Откуда же в ней взяться чувственности, она же совсем еще девчонка. Нужно время, чтобы в ней проснулась женщина. Вот родится ребенок, тогда…

О ребенке Колесников мечтал долгие годы. Похоже, мечта его могла вскоре сбыться. Катюша обещала, твердо обещала ему. Она никогда не нарушает своего слова. Как только устроится на работу, наладит там отношения, заявит о себе — тут же подарит ему младенца.


Петька рос типичным актерским ребенком, «кочевником».

Сперва он кочевал по общежитским комнатам. Когда Наташа сидела на занятиях или на репетициях, всегда находилась добрая душа из числа студентов или студенток, которая забирала его на это время.

Слава Орловский бегал в молочную кухню и выгуливал Петьку в скверике, расположенном неподалеку от общежития.

Иногда его забирали Колесниковы. Трудность при этом состояла в том, чтобы выпросить Петьку обратно: Катя не шутя умоляла подругу позволить ей вырастить ее сына. Он так часто жил у Колесниковых, что Наташа всерьез побаивалась, что наступит момент, когда она в очередной раз заявится за сыном и он не выбежит к ней навстречу и не бросится на шею.

Такой опасный момент наступил, когда Наташа на четвертом курсе начала сниматься у Веригина в «Ледяных лилиях». Съемки проходили в Калужской области. Наташа металась между ними и подготовкой дипломного спектакля «Три сестры», в котором у нее была одна из главных ролей — Маши. В двух других спектаклях Наташа была мало занята и на их репетициях почти не появлялась.

Уже стали наезжать «купцы» из других городов. Так называли режиссеров, присматривавших для своих театров молодежь.

Наташу «брали» Курск и Орел, но Москалев обещал показать ее режиссеру того театра, в котором работал сам, Целиковскому, и был уверен, что тот ее возьмет.

Так и получилось.

Теперь они работали в одном театре с Москалевым и Галей-беленькой, которую Целиковский взял по твердому настоянию Москалева. Дело в том, что Москалев после дипломных спектаклей женился на беленькой. Никто этого не ожидал. Даже самые проницательные умы на курсе проморгали завязку этого романа и его развитие. Галя всегда была такой тихой, такой блеклой, никому и в голову прийти не могло, что она все эти годы с упорством фанатиков-народовольцев ведет подкоп под Москалева.

После того как они поженились, всем стало понятно, что посиделкам на москалевскои кухне, откровениям, спонтанным праздникам, когда все выметалось из москалевского холодильника, пению под гитару пришел конец.

Несколько раз кое-кто из ребят, начавших работать в театрах неподалеку от Москвы, приезжал к Москалевым в гости, но все были приняты Галиной таким образом, что повторять свои визиты не решались.

В театре Галя сразу ощутила со всех сторон холод.

Во-первых, всем было известно, что ее взяли только ради Москалева.

Во-вторых, лирических героинь вроде Гали в театре было четыре.

В-третьих, она была совсем молода, а уже претендовала на главные роли.

Может, именно из-за той антипатии, которую сразу вызвала к себе Галя, весь театр, от осветителей до ведущих артистов, среди которых были звезды экрана, дружно полюбил Наташу и ее вечно путавшегося под ногами Петьку.

Впрочем, Галина не терялась. Она повела себя так, будто и не замечает прохладного к себе отношения. Она ни к кому не пыталась подольститься. Обычно начинающие артистки стараются завязать дружбу с ветеранами театра, с какими-нибудь старухами, свадебными генералами или артистами миманса.

Но Галя не стала добиваться дружбы стариков. Она не встревала в чужие разговоры, когда обсуждался спектакль на последнем прогоне, высказывала свое мнение только в том случае, если Целиковский требовал его от нее, не пила чай с молодыми преуспевающими драматургами и в гримерной на трех актрис заняла самое неудобное место, у окна, от которого дуло. Никогда не тетешкалась с Петькой, который очень быстро сделался всеобщим любимцем и пропадал то в костюмерном цехе, то у осветителей, то находил себе местечко и укладывался спать между декорациями, зато Наташа и Петька были единственными, кого она приглашала к себе в дом, делая это, впрочем, ради Москалева.

Но постепенно такое независимое и в то же время скромное положение принесло свои плоды.

А уж подлинный успех Гале принес случай — такой же, как у Ермоловой.

Одна из исполнительниц роли Валентины в спектакле по пьесе Рощина, Юлия Севостьянова, улетела на съемки, а другая неожиданно заболела.

Узнав об этом, Галя позвонила Целиковскому и попросила его, чтобы он посмотрел ее в любом отрывке. Она знала всю роль и, конечно, все мизансцены.

Целиковский посмотрел. Неожиданно для него самого Галя ему сильно понравилась. Он уже недоумевал, почему отнесся к ней с таким предубеждением, когда увидел ее в дипломных спектаклях. Галя не подражала ни в чем ни Юлии, ни другой актрисе. Это была настоящая Валентина — чистая, робкая, безумно влюбленная девочка.

На следующий вечер Галя сыграла Валентину, и эта роль принесла ей не только успех, но и дружбу некоторых актеров и актрис театра, которые знали, что с людьми, имеющими успех, оставаться в натянутых отношениях — себе дороже.

Наташа в этом же спектакле играла старшую сестру Валентины, неудачницу Женьку. Ее ввели в спектакль с двух-трех репетиций еще на гастролях в Ростове-на-Дону. И сразу в одной из ростовских газет местный театровед назвал Дорофееву украшением спектакля и предсказал ей большое будущее. «Когда Женька кричит:

«Уходи отсюда. Валентина, уходи!» — мороз идет по коже у зрителя, — писал он, — ощущение такое, что смертельно раненная душа срывает с себя бинты…»

После этого Наташа получила в театре прозвище «смертельно раненная душа», несмотря на неизменную улыбчивость, приветливость и доброту, с которой она относилась ко всем.

И только один человек на свете знал, насколько справедливо это ласково-насмешливое прозвище, — Катя Колесникова.

Глава 10

Однажды вечером Наташа, отыграв эпизодическую роль уличной певички в пьесе английского драматурга (спектакль еще не закончился), сидела у себя в гримерной в обществе Петьки и осторожно снимала с лица грим. Неожиданно в дверь громко постучали, и не успела она промолвить: «Войдите», как на пороге выросла богатырская фигура молодого блондина, который направлялся к ней с протянутой рукой:

— Саша Кудряшов, держу фишку на «птичке», будем знакомы, Наталья Дорофеева…

Наташа, увидев эту мощную фигуру в зеркале, повернулась в своем вертящемся кресле и осторожно пожала протянутую руку.

— Саша Кудряшов, держу фишку на «птичке», будем знакомы. — В следующее мгновение Петькина ручка исчезла в его лапе… — Кстати, а ты кто такой? Что-то я не видел твоей фотографии в фойе…

— Это мой сын, — пояснила Наташа.

— Сын? У тебя уже сын? А папа у вас есть? — беззастенчиво сыпал вопросами блондин.

— Папы нет, — спокойно ответила Наташа.

Посетители, поклонники для молодых актрис не были редкостью, и они не слишком робели перед ними.

— Понятно, — сказал богатырь. — Папа погиб, выполняя ответственное задание над Арктикой. Был летчиком.

— Нет, — засмеялась Наташа.

— То есть папа погиб, выполняя ответственное задание разведчика, — тут же поправил себя Саша Кудряшов.

— Мой папа — американец, — объяснил Петька. «Американцем» Виктора называла ироничная Катя, и Петька запомнил.

— Еще лучше! — возмутился Кудряшов. — Акула империализма. Мало им, что оттяпали у нас Аляску, они еще и строгают нашим девушкам детей. Но это ничего. Нас должно быть много. Как, говоришь, тебя зовут?

— Я еще ничего не говорил, — набычился Петька.

— Так скажи. Как твое имя? Надеюсь, не Джек?

— Петр, — буркнул Петька.

— Петр — это хорошо, — одобрил Кудряшов. — У меня был один знакомый царь, тоже Петр, головы рубил направо и налево, если что не по нем… Твоей маме я принес букетик. — И Саша не глядя положил на Наташин столик пять белых гвоздик, продетых в какой-то перстенек. — А поскольку про тебя ничего не знал, то подарю тебе, что бог послал. — С этими словами Кудряшов стянул со своей огромной ручищи часы и вложил их Петьке в кулачок.

— Вы что, с ума сошли?! — привстала Наташа. — Что это за часы? Что это за кольцо?

— Обычная стекляшка, — отмахнулся Саша, — безделушка, поднял как-то на улице. Для красоты букета. Наталья, у тебя ваза найдется?

— А часы? — беспомощно спросила Наташа.

— Детские, почти игрушечные, неужели сама не видишь?

Часы действительно имели вид игрушки, и Наташа решила, что так оно и есть.

— А что значит «держать фишку»? — поинтересовался Петька.

Это значит — я самый главный на «птичке», конкурентов у меня нема… — развел он руками. — Не люблю конкурентов. Если увижу такого, сразу пускаю его на корм рыбкам. Я, — продолжал он, — сам добываю корм из водоемов нашей родины, сам сушу его потом и сам же продаю на «птичке». Пока сам, — значительно поднял он палец, — но скоро возьму наемника, чтобы он парился на «птичке», пока я пью пиво.

— А что такое «птичка»? — продолжал допрос Петька.

— Темный ты парень, — отреагировал Кудряшов. — Птичий рынок. Обязательно свожу тебя туда. Если захочешь, куплю тебе обезьяну, если захочешь — крокодила. Маме есть где держать крокодила?

— Негде, — отвечала Наташа, — у меня нет пока своих хором.

— Будут, — уверенно заявил Саша, — чтоб у такой красотки с ямочками на щеках не было дворца… А коса у тебя натуральная?

— А вы подергайте, — с гордостью сказал Петька, — маму всегда об этом спрашивают…

— Потом когда-нибудь, Петро, и подергаю… Ну, с тобой-то заметано насчет «птички»? Поедешь со мной на моих темно-вишневых «Жигулях»? Я тебе и порулить дам.

— Заметано, — согласился Петька.

А то я спешу, Наталья, — обратился теперь Саша к его матери, — у меня там в третьем ряду чувиха сидит и сморкается в носовой платок от избытка чувств… Странная такая чувиха! Сама, если надо, любому глотку зубами порвет, а в театре и в кино рыдает как белуга, если там кто-то страдает… До встречи! — И он, исчезая, столкнулся в дверях с Галей-беленькой, которая тоже, отыграв эпизод, пришла снять грим и переодеться. — Пардон, мадам, — бросил ей Саша на ходу. И наконец исчез.

— Что это за ряха? — заинтересованно спросила Галя.

— Это не Ряха, а дядя Саша. Он держит фишку на «птичке», — пояснил Петька. — И он подарил мне часы. — Петька сунул под нос Гале руку, уже увенчанную часами.

Галя подскочила:

— Боже мой! Какой подарок! Ну почему меня здесь не было, может, и мне бы кое-что перепало! А то все цветы да цветы…

— Это игрушечные, — объяснила ничего не подозревающая Наташа.

Галя с сожалением посмотрела на нее:

— Какие игрушечные! Это «Сейко», японская фирма. Таких в Москве раз-два и обчелся, — простонала она.

Наташа похолодела.

— Галя. — Она протянула Гале колечко, и «стекляшка» заиграла всеми цветами радуги. — А вот он мне подарил… Это простое? — с надеждой спросила она.

У Галины отвисла челюсть.

— Боже мой! — воскликнула она. — Ну почему ты посылаешь дурочкам таких хороших поклонников! Какое «простое»?! Ты посмотри, как играет камень! Это бриллиант чистой воды в один карат, как пить дать!

Наташа рывком включила динамик: послышались шлепки аплодисментов. Наташа выхватила из Галиных рук кольцо, сорвала с руки Петьки часы и бросилась в коридор.

— А мне никогда такого не дарят, — продолжала делиться с Петькой Галя, — думают, на зарплату народного артиста да на мои копейки прожить можно! А этот народный всю свою народную зарплату прокатывает на такси. — Камешек был брошен в огород Наташи и Петьки, которых Москалев правда частенько подвозил на такси. — Нет, ну где справедливость, скажи, Петр…

— Не знаю, — буркнул Петька.

— Где? Где? — Галя сделала вид, будто ищет справедливость под креслами. — Нет ее, — разогнувшись, констатировала она.

Наташа вернулась, держа перед собой подарки с таким видом, точно они начинены взрывчаткой.

— Я не нашла его, — сказала она.

— И слава богу, — отозвалась в сердцах Галина. — В кои-то веки настоящую вещь принесли, а ты хочешь ее вернуть. Подарил — значит, может. Значит, столько наворовал, что ему ничего не стоит. Дай бог, чтобы он больше не пришел, чтобы ты ему не сунула назад эту роскошь.

— Он придет, — вмешался Петька. — Дядя Саша обещал меня на «птичку» свозить.

— Слушай, если ты и этого упустишь, — выслушав Наташин рассказ о Саше Кудряшове, сказала Катя, — будешь просто клинической идиоткой.

— А кого она упустила? — попытался вступиться за Наташу Колесников.

— Как кого?! — взвилась Катя. — А Москалева? Разве эта белобрысая лягушка должна была охомутать его? Он всю дорогу симпатизировал Наташке! Он вырвал ее из гинекологического кресла, когда она хотела избавиться от Петьки…

— Катюша, — попытался урезонить супругу Колесников. — Петя услышит…

— Черта с два услышит, он уже дрыхнет, сыночек мой, — с другой интонацией ответила Катя и снова стала загибать пальцы. — А Веригин? Почему она упустила Веригина? Помяните мое слово, он вот-вот пойдет в гору, профессионалы его уважают… Веригин был неженат. Он млел перед Наташкой. А она, вместо того чтобы тащить его под одеяло, о звездах с ним тарахтела да о музыке… Мало она об этом же щебетала со своим «американцем», который в конечном итоге нащебетал Петра… Ну, за это спасибо ему. — Катя набожно перекрестилась. — Но с Веригиным-то, с Веригиным! Какие звезды! Он сам звезда! Эх! Меня там не было!

— Да, ты бы быстро его по темечку и в темное место, — добродушно заметил Колесников.

— В темное место под бочок к своей подруге, — не приняла его шутки Катя. — Я их уложила бы, будь спокоен, Сережа, да не валетом, как они спали где-то на сеновале, а как. положено… А потом — в сельсовет, и благословила бы их, как матушка родная, портретом Ленина… И уж тут он, как честный человек, не отвертелся бы…

Насчет Веригина Катя в чем-то была права.

…Наташа снималась у него в странной малотиражной ленте «Ледяные лилии». Она играла девушку не от мира сего, романтичную библиотекаршу, которую бог знает как судьба занесла в глухую деревню.

Отношения Наташи с Веригиным все время балансировали на какой-то неуловимо тонкой грани, которую оба боялись перейти.

У Веригина был свой расчет: он не хотел вывести Наташу из состояния ее героини, она должна была очень точно и психологически верно сыграть свою роль — на ней держался весь фильм.

Наташа, в свою очередь, тоже боялась перейти эту грань. Она слишком уважала и почитала Веригина, чтобы первой пойти в атаку, как выразилась бы Катя. Даже когда группа отмечала удачные съемочные дни в «Лиазе» с эмблемой «Мосфильма» коньяком и легкой закуской, она не пила на брудершафт с Веригиным.

— Вот потому-то он и бухнулся в конечном итоге в койку с толстой костюмершей, — вдохновенно продолжала Катя, — вместо того чтобы пройти по ковру ЗАГСа под марш Мендельсона с Наташкой.

— Ну что ты за приземленное существо, Катюша, — пожал плечами Колесников, — не все же так просто…

— Все, наоборот, просто, как кусок банного мыла! — прервала его Катя. — Ты бы тоже до ста лет маялся в холостяках, если бы я тебя не обработала. И скажи, что в результате? В результате все довольны: ты, я, Петька и даже Наташка — она в тебе души не чает. Нет, Наталья, если ты упустишь этого супермена с бриллиантом — я на тебя как на бабу рукой махну. И всем объявлю, что ты такая же идиотка, как твоя однокурсница Галя-черненькая…

С черненькой действительно произошла печальная история. Ее взял в свой театр один из лучших провинциальных режиссеров — Тарасов, и она сразу стала играть главные роли. Позже они поженились. Казалось, черненькая наконец преодолела природу, победила свою плоть и принялась за дело, но не тут-то было. Галя смертельно влюбилась в своего партнера, стала его любовницей, после чего Тарасов выгнал из театра и ее, свою жену, и героя-любовника, обнародовав это решение в приказе, где значилось вопиюще лживое слово «профнепригодность». После этого Галя-черненькая со своим героем пробовали пристроиться в разные театры, но в одном месте брали ее, но не брали его, в другом было наоборот, и, наконец, по слухам, они осели где-то в захолустье.

— Так вот смотри у меня, — подытожила Катя, — не вздумай возвращать бриллиант. Пусть делает дорогие подарки. Мужчина только ту женщину будет уважать, которая сумеет из него много вытянуть. Когда он истратит на тебя и вовсе астрономическую сумму, помяни мое слово, женится на тебе как миленький…


— Я тебе просто как разумной женщине советую: выходи за меня замуж, — вдруг произнес Саша.

Они мчались с бешеной скоростью по Мичуринскому проспекту.

— Но мы же не любим друг друга, — ответила Наташа. — С чего бы это тебе на мне жениться?

' — А я объясню, — азартно продолжал Саша. — Я себе такое слово дал: если встречу бабу, какую еще не встречал на своем веку, а я, — он резко крутанул баранку, — перевидал их ой-ой-ой, то сейчас же и женюсь. И что такое любовь эта ваша? Дунул — и нет ее, любви. Одуванчик.

— Ледяные лилии любви, — пробормотала Наташа, — морозные узоры. Дунул — и нет.

Саша так резко затормозил, что они чуть не стукнулись лбами в ветровое стекло.

— На. — Порывшись в кармане, он протянул ей сторублевую купюру.

— Зачем? — растерялась Наташа.

— Возьми деньги и не произноси при мне больше таких слов. У меня на эту романтику аллергия и насморк, сразу и одновременно.

— Здесь стоять не положено. — К окошку «Жигулей» наклонился милиционер.

— На, — сказал Саша, протягивая ему другую купюру, с которой блюститель порядка и отошел к следующей машине.

— Забери свою сотнягу, — рассмеялась Наташа.

— Обратно я ничего не беру, — заверил ее Саша, — мы сейчас вон у той бабуси ведро клубники возьмем. — С этими словами он выскочил на обочину. — Давай, бабуля, ягоду. А это тебе отдельно за ведерко… — Он всунул бабушке в руку еще одну бумажку и, довольный, с ведром влез в машину. — Возьми к себе, Петро, — сказал он Петьке, сидевшему на заднем сиденье. — Гулять так гулять.

— Ну ты даешь, — покрутила головой Наташа.

У тебя со мной хлопот не будет, — продолжал развивать свою мысль Саша. — Деньгами я тебя засыплю. Петро будет учиться в Кембридже. Если не можешь жить без своего театра — ради бога. Твоя забота будет одна: ежели я надерусь как свинья, довести меня до машины и усадить, а дальше я на автопилоте доведу. Ну, еще мамаша у меня с характером… Ее и папаша не выдержал, сбежал к другой, без характера, зато во-от с такой грудью… А ты выдержишь, ты баба покладистая… Ну что, по рукам? В ЗАГС — завтра, свадьба в июле, а в августе — медовый месяц на море в лучшем отеле, какой ты и в кино не увидишь, у нас в кино их не показывают, чтобы у зрителя не приключился родимчик…


На Москалевых знакомство с Сашей произвело двойственное впечатление.

Наташа представила Кудряшова как своего жениха.

Саша явился при полном параде: в костюме-тройке бежевого цвета, который был ему очень к лицу, в красивых кожаных туфлях, и запах Сашиного дезодоранта, по свидетельству Гали, сохранялся в лифте еще и на следующее утро.

Неотъемлемой частью Сашиного реквизита были многочисленные бутылки и бутылочки с еще нигде и никем не виданными наклейками, огромный торт, коробка конфет, флакон французских духов для Галины и такое обилие роз, что для них пришлось освободить все имевшиеся в доме вазы.

Саша вел себя не то чтобы бесцеремонно и развязно, но настолько раскованно, что стало ясно: комплексовать по поводу своей невесты-актрисы, вхожей в дом Москалевых, он не намерен.

Видя его щедрость, Галя решила проявить ответную, и изумленная Наташа, которую последнее время встречали батоном колбасы и колбасного же сыра, увидела, что Москалевы вовсе не бедствуют, как на то частенько намекала Галина.

На стол явились икра, шпроты, с молниеносной быстротой зажаренные куры, маринованные грибы, печень трески и много всего такого, о наличии чего не могла подозревать Наташа и чего в доме не водилось при холостяцком житье-бытье Москалева.

Саша сразу заявил о себе.

Он прошелся вдоль книжных полок, плотно заставленных книгами, и счел нужным сообщить:

— Я этих книг не читал, но что в них написано — знаю.

— Что же? — с любопытством посмотрел на него Москалев.

— Русские герои хлопочут о рублях, французские — о франках, английские — о фунтах стерлингов, японские — об иенах.

— И больше в книгах, по вашему мнению, ничего нет? — продолжал любопытствовать Москалев.

— Это квинтэссенция любого сюжета, — не смутился иронией, прозвучавшей в голосе Москалева, Саша, — основной его пафос. Остальное на периферии. Все как в жизни.

— Неужели человеческие отношения, любовь, страсть…

— Да-да, это все остается на обочине жизни. Вы не сердитесь, что я так говорю? Видите ли, я выстрадал себе право быть правдивым и всегда говорить то, что думаю. — При слове «выстрадал» Саша немного поморщился, и Наташа подумала, что все же ее жених намного глубже и тоньше, чем хочет казаться.

— Разрешите вас немного поправить, — сухо возразил Москалев, — вы не выстрадали, а, скорее всего, считаете, что купили себе такое право.

— Это одно и то же, — не согласился Саша, — важно одно: и у правды есть своя цена. И у всего на свете…

— Так может, вы думаете, что своя цена есть у Натальи? — не удержавшись, поддела его Галя. — Сколько же вы за нее заплатили, если не секрет? И в какой валюте?

— Вот в этой. — Саша с мрачным видом стукнул себя в грудь.

— У вас в этом месте кошелек? — продолжала ехидничать Галина.

У меня в этом месте сердце… Я знаю, о чем вы думаете, — обратился Саша к Москалеву, — что я вопиюще неинтеллигентен для Наташи, не так ли? Все дело в том, что я мог бы принадлежать к этой прослойке, у меня мать учительница, но я ушел из нее, простите, как из лепрозория…

— Вы считаете нас прокаженными? — спросила Галина.

— А вы действительно считаете себя интеллигентной? — усмехнулся Саша. — Вот, вижу, вы смущены моим вопросом… Мне кажется, сейчас ни один так называемый интеллигент не может себя считать таковым — уж слишком со многим ему приходится соглашаться… Тогда как торговец вроде меня сразу вынес себя за скобки всей этой гущи: политики, диссидентства, искусства, которое редко бывает искусством, потому что среди людей искусства есть торговцы покрепче наших… Да, нам тоже приходится обманывать, ловчить…

— Неужели? — тонко усмехнулась Галя. Наташа с удивлением заметила, что обычно невозмутимая Галя волнуется.

— Да, — с простодушным видом подтвердил Саша. — Вот недавно мои напарники, все дружки закадычные, послали меня в Сибирь, на один водоем… Они утверждали, что рыбьего корма там — завались. Я с палаткой, со всем снаряжением, с напарником своим туда и рванул. И представляете — ничего… Совершенно пустой водоем… Вот такой невинный обман, влетевший мне, однако, в кругленькую сумму, а главное, чуть не лишивший меня фишки на «птичке», то есть первенства… Но я быстро разобрался, в чем тут хитрость, почему пустые сети… Так что и мы дурим друг друга…

— Так чем же вы лучше нас? — не понял Москалев. — Ведь пафос вашей речи, кажется, к этому и сводился: к тому, что вы — лучше нас…

— Тем, что нас не будут варить повара, — усмехнулся Саша. — Мы вылезли, выкарабкались из котла… А вас они, с вашими неопределенными чувствами и понятиями, еще ой-ой-ой как будут варить, сразу и одновременно, вываривать из вас все соки, пока вы не сделаетесь пресными и никому не нужными.

— Страшная «перспектива, — с неопределенной интонацией заявил Москалев. Наташе казалось, что в нем борются два чувства: невольное уважение к Саше и желание спустить его с лестницы.

— Во всяком случае, лично вам, — Саша поднял бокал, — я этого не желаю. Говорю от души. Я умею различить порядочного человека.

Галя, немного задетая, спросила:

— А мне вы чего пожелаете?

— И вам пожелаю, как супруге Петра Владимировича, вовремя вылезти из котла.

— Только как супруге? — спросила опять Галя.

Наташа всерьез забеспокоилась:

— Неужели ты правда думаешь, что такое время когда-нибудь настанет?

— Оно уже настало, но вы не заметили, — с сожалением произнес Саша.

…Наташа осталась ночевать у Москалевых. Как только Саша, церемонно распрощавшись с ними, уехал, она спросила:

— Вы считаете, конечно, что для меня такой брак — мезальянс?

Москалев нежно обнял ее за плечи:

— Даже не знаю, что тебе сказать, Наташенька… В чем-то он привлекателен, а в чем-то страшен…

Галя тоже придвинула к ней свое кресло и, словно утешая, взяла Наташу за руку:

— И я не знаю, что сказать. Изящное хамство, самоуверенность, эгоизм — все это налицо. И все же, если хочешь знать мое мнение…

— И я его очень хочу знать, — вставил Москалев.

Теперешние мужики все страшны. Тебя, Петя, я не могу иметь в виду, в твоем поколении еще не было этого разгула двойственности, малодушия, обмана, желания что-то выгадать для себя. Слабые мужики оказываются еще хуже сильных, — продолжала Галя, — тех, которые могут просто переехать твою жизнь в один момент. И не знаешь, которые из них представляют меньшую опасность для женщин… Но тут хотя бы налицо квартира, деньги… Наталья еле сводит концы с концами, озвучивает мультяшки, чтобы добыть лишнюю копейку… Иди, Наташа, замуж! Я благословляю тебя!

— А я не знаю, что сказать, — растерянно произнес Москалев, — впервые не знаю, что посоветовать своей любимой ученице…

Глава 11

Все, что произошло потом, как будто совершилось без участия Наташи: воля ее была парализована.

Свекровь, вопреки Сашиным предупреждениям, встретила их с Петькой хорошо и заявила: она рада, что в их интеллигентном полку прибудет. Мария Игнатьевна рассказала, что Саша блестяще учился в школе и она рассчитывала, что из него выйдет добросовестный инженер или врач. И он в самом деле окончил строительный институт, но дальше Сашин «папенька» — в этом слове прозвучала неприкрытая ненависть — сбил сыночка с толку сначала рыбой, которую они вместе ловили, вялили и продавали на рынке, а потом этим кормом.

— Вы не поверите, Саша так много читал в детстве, был записан во всех ближайших библиотеках, а с тех пор, как папенька влез в его жизнь, ни одной книжки не раскрыл.

Наташа изумленно посмотрела на Сашу: ведь он говорил, что в жизни не раскрыл ни одной книги, кроме учебников. Саша широко улыбнулся и виновато развел руками: было, мол.

— И потом, его образ жизни… Эти вечные походы на водоемы, когда не знаешь, жив он или нет… Пьянки с дружками… Женщины, которых он не стесняется таскать в дом…

Тут Наташа сообразила, что, пожалуй, Саша в чем-то прав, называя мать «хорошей язвой», — женщина, которая хочет женить своего сына, не стала бы так откровенничать с будущей невесткой…

— И уж не знаю, как он будет с вашим чудесным мальчиком. — Она ласково погладила Петьку по голове. — Что может услышать от него ребенок, кроме сплошного мата?

— Петро! — обратился Саша к Петьке. — Ты меня уважаешь?

— Уважаю, — с восторгом сказал Петька.

— А как ты меня уважаешь?

Петька развел руки в стороны, изображая необъятное уважение.

— Вот так, Саша, — сказал Петя.

— А почему ты позволяешь ребенку звать тебя Сашей? — озабоченно вмешалась Мария Игнатьевна. — Петечка, ведь он взрослый. Он для тебя дядя Саша.

— У него «дядя» во рту не помещается, — заступился Саша. — Какой я дядя? Я без пяти минут папа…

— Ну, папа не папа… Редко какой мужчина сможет стать совершенно чужому ребенку папой, — отрезала будущая Наташина свекровь, сразу определив Петьке место в Сашиной жизни.

— Ты не боись! — сказал потом Саша своей невесте. — Мы тут недолго жить будем. Маманя привыкла к простору, ей одной и в наших трех комнатах тесно… Скоро у нас будет своя хибара, не хуже этой.


Колесниковым Саша понравился. Сергей Петрович заявил, что видит в нем искреннего человека и, что самое важное, сильного, — сам он себя не считал сильным человеком. Катя считала, что самое главное — его неподдельная доброта к Петьке. За версту видно, что они с Петром поладили. Да и вообще, что Наташе надо? Саша умен, это сразу чувствуется, у него есть воля, он способен обеспечить семью и, главное, не посягает на Наташину независимость, не ставит перед ней дилемму: или я — или театр, как это сделал бы другой мужчина. Свекровь надо поставить на место, продолжала Катя, и по ее тону чувствовалось: уж она-то проделала бы это в два счета.

Наташа все еще предавалась размышлениям и не могла ни на что решиться, а Саша уже принес кольца и потрясающее белое платье — пышное, воздушное, затканное мелкими цветами по подолу, — такую красоту никто в театре не видел.

Свадьба должна была бушевать в ресторане «Прага». На нее была приглашена вся труппа, включая Целиковского. Наташа одевалась в театре. Только что закончилась репетиция. Все собрались в гримерной Москалева и снаряжала Наташу. Саша привез венок из живых гвоздик. Фаты у невесты не было, то есть она категорически отказалась покрыть голову фатой. Гримерша Таня сделала Наташе прическу. Венок смотрелся как корона.

Наташа сидела в свадебном уборе перед зеркалом. Уже было чувство, будто она готовится к спектаклю. Что у нее сейчас выход в «Бесприданнице». Что это все понарошку. Вот-вот ее загримируют, вручат букет роз, и она выйдет на сцену вечеринки по случаю свадьбы Ларисы Огудаловой с Карандышевым, а в последнюю минуту, как написал драматург, сбежит.

Но взволнованное лицо Кати, одергивавшей на ней складки платья, свидетельствовало о том, что все происходящее правда. И сейчас пора ехать в ЗАГС.

Под окном гримерной уже гудели машины, нанятые Сашей для свадебного кортежа…


Наташа сидела в мезонине, на балконе своего люксового номера восьмиэтажного отеля, лучшего отеля в этом курортном городке, и не понимала, почему она не чувствует себя счастливой.

Впереди, сколько хватало глаз, простиралось переливающееся на солнце, как драгоценная ткань, море. За спиной — распахнутая настежь балконная дверь вела в апартаменты с дорогой, никогда не виданной ею мебелью, двухспальной широкой кроватью, диванчиками для отдыха, передвижными пуфами, ворсистым ковром, уютными креслами, телевизором, холодильником, забитым деликатесами, платяным шкафом, в котором висели наряды, купленные для нее Сашей. Внизу, на песочке на пляже, среди загорающей публики, можно было видеть, как Саша надевает на ее сына ласты и вот они вдвоем, словно настоящие отец и сын, держась за руки и пятясь, идут в воду.

Катя умоляла оставить Петьку на август с ней — они с Колесниковым собрались в Карпаты, но Саша заявил, что не допустит дискриминации в отношении Петра, и Петька, совершенно счастливый, отбыл с ними на море.

Наташа перебирала в памяти события последних месяцев, пытаясь обнаружить в их отношениях с мужем какой-то изъян и понять, отчего она не чувствует того умопомрачительного счастья, которое ощущала бы на ее месте любая женщина, но ничего такого горького, печального не приходило ей на ум.

Свадьба удалась на славу. Саша умел всех раскрутить, придать даже случайному сборищу характер искрящегося праздника.

Накрытые столы, неторопливые, важные и в то же время услужливые официанты, оркестр, продувавший на сцене свои инструменты, блеск люстр и обилие снеди сперва настроили всех на чопорный лад, но Саше удалось с первых минут снять эту торжественность. Он сам произносил тосты, один смешнее другого, то и дело вскакивал и, как официант, накладывал кушанья наиболее застенчивым артистам, сам «завел» оркестр и даже некоторое время дирижировал им, а потом, соскочив со сцены, потащил Наташу танцевать русскую польку. Танцы перемежались анекдотами, которые замечательно рассказывал Москалев: официанты, забыв о своих обязанностях, сгрудились вокруг него, пели песни. Выяснилось, что у Саши весьма незаурядные вокальные данные, потом Саша сменил пианиста за фоно — Наташа была поражена, свекровь не успела еще рассказать, что сын ее окончил музыкальную школу, — пели романсы, хором и соло. Словом, когда артисты усаживали новоиспеченных супругов в машину и благословляли на первую брачную ночь, Саша уже всем был родным.

…Саша оказался бережным и чутким, чего Наташа совершенно не ждала от него, привыкнув к бурным объятиям и поцелуям в самых неожиданных местах. И вдруг в их плотно прикрытую, но незапертую дверь раздались какие-то глухие удары, точно кто-то третий рвался разделить с ними блаженство.

— В самый ответственный момент, — задыхаясь от страсти, пошутил Саша.

— Что это? — испуганно спросила Наталья.

— Это твоя дорогая свекровь затеяла мыть полы и ударяет шваброй о нашу дверь!

— Боже мой, но ведь дверь не заперта!

— Не бойся, грань она не перейдет. Пошарит шваброй под дверью и успокоится. Это обыкновенная женская ревность, не злись на нее…

Наташа не злилась. Наоборот, как ни старалась свекровь испортить с невесткой отношения и указать Наташе «место», ей это не удалось. Стоило сделать замечание, что Наташа много ест, как Наташа тут же покладисто благодарила и соглашалась, что ей правда надо беречь фигуру. Стоило свекрови заметить, что, напротив, Наташа мало ест и уж не беременна ли она, раз нет аппетита, и если беременна, то рановато для того, чтоб виновником беременности считать ее сына, Наташа кротко отвечала, что нет, она не беременна, просто уже сыта.

— Ты хочешь сказать, что я невкусно приготовила, — пыталась вцепиться свекровь.

Наташа возражала, что никого не знает, кто бы так замечательно готовил, как она, Мария Игнатьевна.

— У тебя мудрый нрав, — одобрял ее Саша.

Дело было не во нраве. Наташа просто жалела, иногда до слез, эту одинокую женщину, которая подскакивала к телефону всякий раз, когда он звонил, надеясь, что о ней вспомнила единственная подруга. Но у подруги была большая семья, внуки, и она звонила редко. Наташа видела, что свекрови неудобно перед ней, невесткой, что ею никто не интересуется. Ведь она уже нарассказывала, какой была чудесной учительницей и как ученики ее боготворили, но следов этого боготворения, по-видимому, не осталось.

Петька, унаследовавший благодушие Наташи, повел себя, по словам Саши, с Марией Игнатьевной как настоящий дипломат. Но тут Саша был не прав. Дело было не в дипломатических способностях Петра. Просто он привык к тому, что его все любят, и не мог допустить мысли, что бабушка Мария Игнатьевна не будет обожать его, как многочисленная публика, окружавшая его в театре. Поэтому Петька в упор не слышал слов, произнесенных ею ядовитым шепотом соседкам на скамейке: вот, навязал сынок на шею чужого ребенка. Петька ходил с ней в парк кормить синичек и белок — Мария Игнатьевна считала своим долгом заботиться о божьей твари, — посещал магазин, помогал нести покупки, и мало-помалу Мария Игнатьевна приобщила его к своему излюбленному занятию — посещению дневных сеансов кинотеатров, в которых шли старые, времен ее молодости картины. Это свое увлечение она скрывала от всех, даже от сына, и Петька ни разу не выдал ее. На вопрос: «Где вы были?» — он неизменно отвечал: «Гуляли».

Таким образом, очень скоро соседки перестали слышать фразу насчет «чужого ребенка». Проходя мимо них, Мария Игнатьевна с гордостью сообщала, что они с внучком идут в парк.

И Наташа могла спокойно уехать вместе с театром на гастроли сперва в Улан-Удэ, потом в Караганду. Петька оставался с бабушкой.


И вот теперь август, море, солнце, наполнившее небо до краев. Саша, на которого грех жаловаться, выполняет каждое ее желание. Они обедают в дорогих ресторанах. Покупают на рынке самые лучшие фрукты.

Но на сердце у Наташи будто какой-то тормоз, который не позволяет ей расслабиться и отдаться беззаботно своему счастью.

Вечером Наташа и Саша спустились в концертный зал — слушать Сергея Захарова.

Наташа обожала этого певца так, будто сама была не искушенной в своем ремесле актрисой, а девчонкой, всерьез полагающей, что все эти жесты, эта раскованность, этот взгляд, то тоскующий, то полный огня и страсти, — все идет исключительно от сердца, а не от мастерства.

Она с детства любила этот низкий, бархатный голос, поющий исключительно о любви, об одной только любви, счастливой и неразделенной, о загадочной страсти, вдруг охватывающей человеческое существо с неодолимой силой, о высоких и вечных чувствах, — словом, о том, чего нет на свете.

— Великий Боже, — вздыхал Саша, помогая жене застегнуть сзади длинное черное шелковое платье, — что мне предстоит! И все ради тебя! Попробуй только сказать теперь, что я тебе не симпатизирую. И почему только я не запасся в Москве берушами!

— Умножай в уме, — посоветовала ему Наташа, — главное, не вертись по сторонам, а то у нас билеты во второй ряд, неудобно.

— «Неудобно»! А ему удобно распевать о всякой чепухе с томным видом?.. Нет, лучше зарабатывать деньги рыбьим кормом, честное слово!

— Ну, не мучай себя, не ходи! — уговаривала его Наташа.

— Конечно! Если я не пойду, к тебе там мигом кто-нибудь присоседится! Я же вижу, какими глазами на тебя смотрят мужики!

Это было правдой. Куда бы они ни шли, как бы она ни была в этот день одета, мужчины оборачивались ей вслед, случалось, даже столбенели на месте. Ничего подобного еще с ней не было, даже в ту пору, когда Наташа была юна и вся светилась от счастья.

Но сейчас от нее исходило куда более всеохватывающее обаяние, чем то, которое дает счастье, — обаяние успеха и благополучия, обаяние женской неуязвимости и защищенности, и оно действовало безотказно. Ну конечно, загар тоже был ей очень к лицу. Но главное — из ее движений исчезла прежняя робость, даже какая-то виноватость, — она теперь ступала по земле как завоевательница. И никто не подозревал, что это для нее только очередная роль, роль красивой, умной, богатой, сокрушающей все преграды на своем пути женщины.

В ресторанах ее поминутно приглашали танцевать, присылали на их с Сашей столик цветы и шампанское.

Фотограф на пляже каждый день снимал ее — для собственного удовольствия.

Она слышала за спиной восхищенный мужской шепот и завистливый женский.

На рынке торговцы протягивали ей то персик, то кисть отборного винограда:

— Возьми, красавица! Или останавливали Петра:

— Передай своей маме вот эту розу!


…После каждой песни на сцену поднимались девушки, чтобы вручить певцу цветы.

Сергей Захаров привычным движением брал букет, целовал поклонницу, кланялся и снова начинал петь.

Наташа заметила, что когда он поет песни о любви, то смотрит на нее. Он пел, обращаясь к ней одной:

Твои глаза печальны, так печальны,

Но как они прекрасны, боже мой!

Наташа тоже как завороженная смотрела на певца. Это была песня их времен с Виктором.

Она неслась из раскрытых окон той, первой их осени. Лицо Виктора наплывало на нее из темноты; даже во сне она не видела его так явственно. Во всем этом было что-то чудесное и страшное. Наташа вздохнула.

— Тебя сегодня ожидает сцена супружеской ревности, — наклонился к ее уху Саша. Он перестал зевать и весь напружинился.

Наташа усмехнулась и слегка сжала его руку.

Когда песня кончилась, Наташа поднялась на сцену со своими гвоздиками. Саша едва усидел на месте. Сергей Захаров, опустившись на одно колено, принял ее гвоздики, а взамен, взяв с рояля охапку цветов, осыпал ими Наташу.

В зале бешено аплодировали мужчины…

Один цветок запутался в волосах Наташи.

Саша вынул его из ее прически и демонстративно сжевал.

После того как закончился концерт и слушатели еще продолжали дружно хлопать в ладоши, Саша взял жену за руку и потащил ее из зала. Наташа оглянулась. Певец посылал ей воздушные поцелуи.

— Да-а, — сказал Саша в номере, — за тобой, оказывается, глаз да глаз нужен… Ну надо же! Как легко тебя, оказывается, увести от мужа. Я-то действительно положил мир к твоим ногам, в натуре, а стоит прийти какому-нибудь артисту и запеть, что он положит мир к твоим ногам, — ты тут же и помчишься этот «мир» принимать. Ну, ты, мать, любишь слова! Неужели не понимаешь, что все это пустые слова, пропетые, правда, приятным голосом, но слова, внутри которых нет ничего, одна блевотина!

— Это я уже хорошо понимаю, — печально согласилась Наташа.

— Пока ты хлопала ресницами и краснела, я подсчитал, сколько раз Сергей Захаров… пропел твое любимое слово, это, ну…

— «Любовь», — догадалась Наташа.

— Оно самое, — скривился Саша, — так вот: восемьдесят шесть раз. И ответь мне, пожалуйста, что для бабы приятней: восемьдесят шесть раз услышать это слово или на самом деле почувствовать, что оно значит?..


— А ты становишься знаменитой, матушка, — с удивлением говорила Катя подруге. — Вчера с Колесниковым были в гостях. Дамы-интеллектуалки говорили о твоем Beригине. Обычно я молчу как рыба, только наблюдаю, слушаю и мотаю на ус. А тут вдруг раскрыла рот и поведала, что знаменитого Веригина знаю, имела удовольствие однажды пить с ним чай и с тобой, конечно, тоже. Дамы сразу воззрились на меня. Эти старые перечницы умеют говорить глазами, без слов понятно: как это ты, миленькая, ухитрилась втереться в такое общество? Я не обижаюсь на них, мой нахальный вид тоже красноречивей слов говорит: в ваши годы, дорогие старушки, я тоже буду такая умная, а вот вам уже не грозит ни помолодеть, ни похорошеть… Тут Колесников, посмеиваясь, подтвердил, что ты — моя близкая подруга, что с актерской средой я благодаря тебе хорошо знакома. Дамы стали меня жадно выспрашивать о твоей, так сказать, личной жизни. И я им наплела с три короба.

— Что ты им наплела? — испуганно спросила Наташа, зная безудержную фантазию подруги.

О, я им сочинила такую умопомрачительную историю твоей жизни, Натали. Какой она должна быть, твоя жизнь. Первый муж у тебя был молодой, очень талантливый ученый, доктор наук, пускай будет микробиолог, хотя я это слово ненавижу. Сейчас он работает в Америке, но ты не последовала за ним, потому что можешь творить только на родине. Однако причиной вашего развода стал даже не его отъезд, а твой бурный роман с одним режиссером, твоим вторым мужем. А сейчас у тебя, слышь, Наташка, сейчас у тебя муж молодой преуспевающий бизнесмен. Бывший крупный чиновник Министерства рыбного хозяйства. Торгует «мерседесами», «понтиаками» и прочей экзотикой. Не могла же я сказать, что он торгует на базаре кормом для рыб, твой бизнесмен. И тебя я намеками представила как этакую акулу, которая мужчин проглатывает одного за другим и даже костей не выплевывает. Я рядом с тобой просто скромница. Я поняла, дорогая подружка, правду о тебе говорить нельзя. Она настолько чудовищна, что неправдоподобна. Не сердись, но буду врать о тебе с вдохновением. А лет через десять, когда ты прогремишь, я состряпаю такой роман о твоей судьбе, пальчики оближешь. Надеюсь неплохо на тебе заработать, талантище ты мое.

Подруги, отсмеявшись, почему-то загрустили. Да, жизнь оказалась до нелепого непохожей на их мечты. Им остается только похихикать над этим несоответствием действительности и представлений о ней.

— А Колесников, твой любимый кум, просто упивался моими фантазиями. Его любимое развлечение — сталкивать меня со своими старинными подружками и слушать наши беседы. Извращенец какой-то. Я что-нибудь ляпну сдуру — он забавляется, как ребенок.

— Как тебе повезло, Катюша. Сереженька — единственное пока воплощение мечты, которое можно потрогать руками. Береги его! — без тени зависти хвалила Колесникова Наташа.


— Галя-черненькая по-прежнему не верила в идеального мужчину, даже когда ей рассказывали о Сергее Колесникове. Либо этот легендарный Колесников недоразумение, которое никто не может разгадать, либо Катька попросту сочиняет, что она любит делать и считает творчеством. Но Катя ничуть не преувеличивала. Ее супруг действительно был необыкновенным человеком. Прошел год-другой их семейной жизни, а он не переставал удивлять ее, а порой трогать своими непривычными для обыкновенных людей поступками, отношением к людям и к жизни.

Как-то вскоре после свадьбы он даже сумел смутить Катю. Раньше это никому не удавалось. Она вернулась с факультета, чувствуя себя совершенно разбитой и больной. Муж встретил ее в прихожей и тут же со свойственной ему чуткостью все понял. Обычное женское недомогание. Катя всегда нелегко переносила первый день, особенно если, как назло, на него падали важные дела, занятия, встречи.

Катя бессильно опустилась на стул в прихожей. Колесников снял с нее сапоги, помассировал ноги и принес мягкие тапочки. Бережно уложив жену на диван, поспешил на кухню готовить ей ужин. Ужинала Катя в постели. Так за ней не ухаживали даже мама или бабушка. Сережа сидел рядом и как-то по-новому смотрел на нее. В этом взгляде было больше сострадания, нежности. Он жалел ее, как ребенка.

— Бедные, бедные женщины! Даже природа не поскупилась на испытания для вас. Я бы каждой давал медаль за эти мучения, — щедро пообещал Колесников.

Катя не выдержала и прыснула:

— Зачем нам медаль, лучше бы дали один свободный день в месяц, как во всех цивилизованных странах.

— Свободный день само собой, но вы заслуживаете особого вознаграждения! — с шутливой торжественностью провозгласил он. — Может быть, вызвать врача, Катюша?

Бедный Колесников, он привык ухаживать за больной и то и дело вызывать «неотложку», так объяснила Катя его необычную заботливость.

— Не надо, Сережа, не говори больше об этом, я даже покраснела, щеки горят, — взмолилась Катя.

Она еще долго стеснялась мужа. Но его непривычная для нее забота возымела действие: Кате вдруг до слез стало жалко себя и всех женщин. Раньше она считала жалость унизительной ерундой. Даже ближним мы разучились сострадать, вокруг только вражда, зависть и недоверие. Катя пила чай и высказывала все это Колесникову. Он понимал. Какое счастье, когда есть кому поплакаться. Потом он положил голову ей на колени, и она ласково гладила его лоб и волосы.

Какой-то своей частью ее муж был самым обыкновенным русским мужиком. Он любил часами лежать на диване, одним глазом глядя в телевизор, другим в газету, слушать, как Катя гремит на кухне посудой. Эти минуты — самые счастливые в его жизни, признавался он. Иной раз Катя напрасно взывала:

— Колесников, вынеси мусорное ведро наконец.

— Странно, Катюша, я только что выносил.

— Три дня назад.

К счастью, это была малая часть Сережи Колесникова. Стоило Кате простудиться или слегка занемочь, как супруг превращался в заботливую няньку и сиделку. Она принимала это как должное и ценила мало. По легкомыслию молодости и еще потому, что не с кем было сравнить Колесникова.

Она долго не могла привыкнуть к его галантности: он помогал незнакомой женщине с тяжелыми сумками подняться по ступенькам в автобус, придерживал дверь в метро, пока его спутники не минуют ее благополучно, и делал еще много странных поступков, от которых наши мужчины давно отвыкли. Однажды они опоздали в театр — помогали какой-то старушке добраться до дому.

— Это какое-то донкихотство, разве можно помочь всем страждущим! — рассердилась тогда Катя.

— Это не донкихотство. Таким должно быть наше повседневное общение друг с другом. Грустно, что мы потеряли элементарную культуру общения на улице, в транспорте. Жизнь могла бы стать намного легче, — грустно размышлял Колесников.

Обычно Катя, летая по улицам, никого и ничего не замечала вокруг. Слишком была сосредоточена на себе и своих делах. Слишком важной казалась ей эта жизнь. Вокруг копошились мамаши с детьми, старики и просто прохожие, в общем, толпа. И вдруг она словно прозрела — вокруг появились люди.

Вот бредет по тротуару старушка, легкая седая былинка. Лет восемьдесят пять, определила Катя. «Неужели и я когда-нибудь буду такой?» — не верилось ей. На пути старушки непреодолимое препятствие — небольшой склон с тремя ступеньками, утонувшими во льду. Бабуля беспомощно оглядывается — народ озабоченно спешит по своим делам. Катя почти на руках отнесла невесомое тельце вниз и, поддерживая под локоток, доставила к подъезду. Всего два квартала, а шли они полчаса. Долго лежал неприятный холодок у нее на сердце: какая страшная вещь одинокая бессильная старость.

Или как обычно спешит она на вечерний эфир. Грудь вперед, ветер посвистывает в ушах. Сразу видно — идет деловая, уверенная в себе женщина. А на дворе дерутся мальчишки. Это не обычная драка-возня. Лица у драчунов багровые, злобные. Уже дошло до синяков, ссадин и членовредительства. Они и сами хотели бы остановиться, но уже поздно: вокруг улюлюкают дружки. И даже два великовозрастных балбеса остановились и с удовольствием наблюдают этот петушиный бой. Колесников ни за что не прошел бы мимо. Катя, позабыв о своем свежевыглаженном, элегантном костюме, берет драчунов за шкирки, чуть приподнимает в воздух и встряхивает. Сразу видно, что в гневе она страшна. Две пожилые женщины одобряют ее вмешательство. Катя грозится вызвать милицию и в доказательство свистит. Делает она это классно, в ушах резь от ее свиста. Женщины в ужасе, мальчишки разбегаются.

Катя, очень довольная собой, продолжает путь. Это Колесников научил ее: да, мы должны замечать друг друга, помогать ближнему и в малом, и в большом.

Глава 12

— Колесников, рисуй мне новую медаль! — кричала из прихожей Катя, вернувшись домой только к девяти вечера.

— Это за что же тебе медаль? Оставила мужа без ужина. — Сергей показался из кухни с ломтем хлеба в руке.

Катя торжественно вручила ему аккуратный сверток:

— Даже не медаль, а орден. Я стояла в очереди четыре с половиной часа. Отхватила для тебя новую куртку — японскую, пуховую, последний писк.

Катя никогда не стояла в очередях, даже за югославскими сапогами, даже за платьем-сафари, о котором мечтала. И получаса не могла вытерпеть в очереди. Вот почему она была так горда: ради мужа, раздетого и разутого, совершила настоящий подвиг. Колесников выразил ей соболезнование, медаль обещал. По поводу ордена сказал:

— Орден ты получишь сама знаешь за что, за особую женскую доблесть.

Катя промолчала, в который раз пропустив мимо ушей намек. В последнее время Сергей часто мягко, тактично, но напоминал ей об обещании. Она уже второй год работала на телевидении, положение ее было прочно. Самое время обзавестись наследником. Но Кате не хотелось об этом думать. Жизнь с каждым днем становилась все увлекательнее. Сколько работы впереди, сколько интересных людей. И вот на два-три года нужно выключиться из этого бурно несущегося потока, запереться в четырех стенах, обречь себя на пеленки, каши, прогулки с коляской по аллее парка. Кате даже дурно становилось от этих умилительных картин ее предстоящего материнства. Как получить сразу готового младенца, такого, как Петька, лет пяти? Колесников не знал способов, она тоже. Поэтому вопрос о пополнении семейства все отодвигался и отодвигался до лучших времен, когда детей наконец научатся выращивать в пробирках и воспитывать хотя бы первые годы их жизни в каком-нибудь спецсанатории.

— Ты не мог больше ходить в этой ужасной старой куртке, — поспешно перевела Катя разговор. — Ты почтенный не только по годам, но и по положению человек, гражданин, супруг…

Она с азартом занялась гардеробом мужа. Новый костюм, свитера, рубашки неузнаваемо изменили Колесникова. Он стал моложе, интересней и вальяжней.

— Вальяжней, потому что разъелся, — с недоумением вглядывался он в зеркало, словно не узнавая себя.

Утром Катя силой заставляла его есть кашу или блинчики со сметаной:

— Мне надоели твои кости, Сереженька. Посмотри, я вся в синяках. Доколе это будет продолжаться?

Этот аргумент действовал безотказно. Колесников давился, но ел.

«Пускай теперь кто-нибудь посмеет сказать, что я плохая жена», — с угрозой думала Катя. Эти «кто-нибудь» — подружки Колесникова, его тетушка, Наташка, Зоя — все, кто с недоверием отнесся к их браку. Таких недоверчивых было немало. Друзья его просто откровенно завидовали. Особенно те, кто прожил с женой лет по двадцать и готов был бежать от нее хоть на Северный полюс. А женщины рвали и метали. Кто-то из них сказал в шутку:

— Такие мужчины, как Серж Колесников, должны принадлежать всем, а не одной случайной счастливице, которой удалось его окрутить. Это величайшая редкость, национальное достояние…

Примерив куртку, Колесников уселся рисовать новую медаль для Кати. У него была неплохая коллекция старинных и советских орденов и медалей. Но интерес к ним не ограничивался поисками и пополнением коллекции. Сергей любил придумывать и мастерски рисовал медали и ордена собственного сочинения и щедро награждал окружающих. Людей нужно чаще хвалить и поощрять — таково было его убеждение.

Это увлечение мужа очень нравилось Кате. Она прыгала от радости, когда он наградил ее первой медалью — за отлично приготовленный борщ. Борщи были слабостью Колесникова. Они любили вместе сочинять какой-нибудь памятный знак к юбилею или шутливые знаки зодиака. У Петьки уже была дюжина медалей за хорошее поведение, пускание мыльных пузырей, похвальный аппетит и другие малые и большие заслуги.

Когда придумывали знак зодиака для Натальи, Катя предложила не мудрствовать и взять овцу. Она всегда дразнила подругу овцой. Но Колесников называл Наташу лучезарной и волоокой.

— Волоокие — коровы, не так ли? — заметила Катя, почувствовав легкий укол ревности. И она нарисовала свой вариант знака с коровой. Прекрасное животное. Катя обожала маленьких телят.

Но когда Сергей протянул ее собственный знак, она невольно ахнула. Змея. Хищный, изящный поворот маленькой головки, тонкое жало. Так вот кем она видится ему. Катя была уязвлена в самое сердце.

— Но ты ведь Змея? — удивился ее реакции Колесников.

— Не Змея, а Дракон! — чуть не вскричала она. — Большая разница.

Тогда они чуть повздорили, но быстро помирились.

«Я просто впадаю в детство с этим младенцем, рисуя с ним медали и знаки», — сердилась на себя Катя. Но занятие было слишком увлекательным, и она не могла удержаться. — Не спорю, это героизм — четыре часа постоять в очереди, — рассуждал Колесников, заканчивая новую медаль. — Но я весь свой шикарный гардероб отдал бы за один нежный поцелуй.

Ничего нет проще. Катя мигом вскочила дивана, отбросила журнал и повисла на шее у мужа. Ее объятия были так крепки, что бедный Колесников невольно охнул. А когда она, как вампирша, впилась губами в его губы и больно укусила, он притворно застонал и рухнул в кресло.

— Я знаю, что ты пылкая женщина, Катерина, но зачем же заниматься членовредительством… Помилосердствуй!

— Тебе не угодишь, привереда! — хохотала Катя, не давая жертве отдышаться.

Они еще немного побранились, чередуй колкие реплики с поцелуями и ласками. Этот счастливый вечер почему-то остался в памяти Кати и через много лет вдруг ни с того ни с сего виделся ей как наяву. У них был такой благополучный брак. Но полного счастья не бывает, сердито говорила себе и другим Катя. Даже в самых удачливых браках бывают свои червоточинки, маленькие трещинки. Надо благоразумно их не замечать или терпеливо сглаживать. Отношения с близкими — это всегда тяжелый труд.

Нет, ей было очень легко, радостно существовать под одной крышей с Колесниковым. И все-таки порой ей чего-то недоставало. Чего? Она не могла понять.

Наташа уже была на шестом месяце беременности, когда в один прекрасный день Саша заявился домой сильно навеселе, что не было редкостью в последнее время, и сказал:

— Мать! У меня для тебя три очень важные новости… Только ты ляг, родная, чтобы не случилось выкидыша, и глубоко дыши…

— Что, плохие? — испуганно молвила Наташа.

— Это как посмотреть, — и в самом деле укладывая ее на диван, ответил Саша. — Я терпеть ненавижу запах эфира в своем доме…

Насчет эфира было сказано не случайно. Недавно Наташа узнала, что это был старинный прием свекрови, благодаря которому она постоянно держала сначала мужа, а потом сына в страхе. Если что оказывалось не по ней, свекровь впадала в продолжительный обморок с последующим вызовом «скорой помощи», и запах эфира действительно еще долго не выветривался из гостиной.

— Итак? — спросила Наташа.

— Итак, новость номер один: я продал одному приятелю фишку на рынке. То есть она могла бы задаром отойти к нему, поскольку я более торговать там не буду, но я сумел его убедить выложить мне денежки…

— От этой новости я не упаду в обморок, — заверила его Наташа.

— Слава богу! Тогда насчет второй новости я спокоен, тебя это вообще не касается… Мой папаша при смерти.

— Боже мой! — воскликнула Наташа, чуть не соскочив с кровати.

Но Саша ее удержал.

— Что означает этот вскрик горести? Ты шлифуешь свое актерское ремесло? — удивился Саша. — Отец — довольно гнусный старик, я тебе сто раз рассказывал… У него рак печени в последней стадии, я разговаривал с врачом. Жить ему осталось немного.

— Боже мой, — повторила Наташа, — и ты спокойно, даже весело говоришь об этом… Таким тоном…

— Потому что из этой новости логически вытекает третья, блестящая новость: мы с тобой разводился, дорогая.

Наташа, побледнев, выжидательно смотрела на мужа. Она не могла понять, шутит он или говорит серьезно.

— Мы с тобой фиктивно разводимся, — объяснил Саша, — я прописываюсь на территории папаши, а ты остаешься прописанной здесь. На всякий случай. Ты меня спросишь, каким образом я пропишусь? Элементарно. Моему папаше дадут разрешение. Он, хитрец, ни единого дня не воевал, а сделал себя таким ветераном, что ой-ой-ой. Возможно, у него имеется и медаль за взятие Берлина, хотя он всю войну просидел в Челябе на оборонке.

— Саша, неужели с отцом все так плохо? — Наташа не могла опомниться от потрясения. Ей стало безумно жаль одинокого старика, которого никто на свете, даже родной сын, не жалеет.

— Ты не о том спрашиваешь, — нахмурился Саша. — Ты спроси, когда нам идти в суд, подавать на развод… И я отвечу тебе со всей строгостью и принципиальностью: завтра… Не беспокойся, прописавшись у папки, я обратно на тебе женюсь. Ведь нам жилье — собственное — необходимо, иначе маманя целиком и полностью заест твой молодой век…

С последним нельзя было не согласиться. Свекровь свободно дышать Наташе не давала. Не успевала Наташа сварить борщ, как свекровь, попробовав его, выливала кастрюлю в мусоропровод.

— Вы хоть бы собачкам на улице отдали, — не утерпела однажды Наташа и в ответ услышала:

— Я не хочу, чтобы животные погибли от твоего борща.

Не успевала Наташа убраться в квартире, как свекровь лезла под кровать и пальцем снимала с плинтуса пыль.

— Мне туда не подлезть, , — оправдывалась Наташа, — живот уже мешает.

— Лень тебе мешает, а не живот.

К известию о Наташиной беременности она отнеслась негативно.

— Ты Петеньке и без того совсем времени не уделяешь, а уж теперь и вовсе… все на меня повесишь… — вздыхала Мария Игнатьевна.

— Вы ему больше можете дать, чем я, — желая умилостивить ее, отозвалась Наташа, — я все на репетициях да на спектаклях…

— Это уж точно! — ядовитым тоном ответствовала свекровь.

Но Наташа терпела и все прощала ей за то, что свекровь в Петьке души не чаяла.


Развод состоялся через три месяца. Наташа еле дотащилась на пятый этаж серого обшарпанного здания и плюхнулась на свободный стул. Вдоль всей стены сидели бывшие влюбленные, когда-то бормотавшие друг другу слова любви, торжественно входившие под звуки марша Мендельсона в зал бракосочетания, страстно целовавшие друг друга ночами…

Они сидели попарно, но отвернувшись друг от друга, похожие на двуглавого орла, нахохлившиеся и угрюмые.

— Вы совсем недавно женаты, — укоризненно сказала Саше молодая и красивая судья.

— Да, я помню, — небрежно отозвался Саша.

— И у вас скоро родится ребенок, — продолжала она.

— Это точно, — согласился Саша.

— Так, может быть, вы помиритесь?

— Мы и не ссорились, — как бы даже удивившись, ответил Саша.

— Так в чем же дело?

— Мы физически не подходим друг другу, — слегка подмигнув красавице судье, объяснил Саша.

Судья слегка покраснела, а Наташа и вовсе сделалась пунцовой от стыда.

Дело в том, что Саша говорил правду. Еще когда они были на юге, она почувствовала, что Саша ждал от нее большей страсти и раскованности и что он был слегка разочарован в ней как в женщине. Она знала, вся беда в том, что в ней нет подлинного чувства к Саше, того, которое заставляло ее почти терять сознание в объятиях Виктора. Нет и, скорее всего, не будет. Она испытывала к Саше благодарность, привязанность, теплоту, что угодно, но не любовь и очень надеялась, что ребенок сблизит их…

Они уже знали, должна родиться девочка. В их доме жила парализованная старуха, Елизаровна, к которой со всей Москвы беременные на восьмом месяце женщины приезжали узнать пол будущего ребенка. Это можно было устроить и в клинике, но Елизаровна обходилась дешевле.

…Елизаровна, скользнув по Наташиному животу мимолетным взглядом, перевела глаза на купюру в руке Саши, и они зажглись хищным огоньком.

— Девка, — гаркнула она, протягивая когтистые пальцы к Саше.

— Точно? — засомневался тот.

Елизаровна презрительно прищурилась:

— А когда я ошибалась?.. Вот то-то и оно Девка.


— А вы что молчите? — обратилась судья к Наташе. — Может, вам нежелателен развод?

— Она просто мечтает о разводе, — вставил Саша.

— Да… я мечтаю, — растерянно произнесла Наташа.

Она чувствовала себя как оплеванная… Саш;! вез ее домой на машине, весело насвистывая за рулем, а она всю дорогу молчала или отвечала на его шутки через силу. Ей казалось, что она, она, а не Саша, совершила какой-то страшный и нелепый обман, и она чувствовала себя виноватой, но не знала перед кем…


Иветта родилась в апреле, когда еще стояли холода, но в воздухе пахло весной.

Из роддома Саша привез их в бывшую отцовскую квартиру. Старик умер за два дня до родов Натальи, и поэтому Саша, занятый похоронами, не напрягал себя стоянием под окнами роддома, как порядочные отцы, а ограничивался огромными букетами цветов, которые каждый день привозил Наташе его новый напарник Гена, с ним Саша теперь собирался ездить в Турцию за товаром. У напарника было три точки в магазинах, куда они могли сдавать привезенное. Решено было привозить исключительно сантехнику, которая пользовалась большим спросом.

Теперь Саша пропадал в «командировках», как он это называл, а Наташа одна возилась с ребенком. Горячее участие ее муж принял только в выборе имени для девочки. Он представил Наташе список имен, в котором значились: Анжелика, Тамила, Габриэла, Изабелла, Моника и Иветта. После недолгого совещания с Катей решено было остановиться на Иветте. Катя припомнила, что с ней на одном курсе училась болгарка по имени Ива, которая каждый год все успешнее выходила замуж, пока не вышла окончательно уже на последнем курсе за сына министра культуры Монголии.

— Это имя принесет ей счастье, — решила Катя.


Петя оставался у свекрови. Мария Игнатьевна, забыв о своей прежней гордости, буквально валялась у Наташи в ногах, вымаливая Петьку, уверяя, что в однокомнатной квартире Наташе и Саше, да еще с родившимся ребенком, и без того тесно, а рядом с ее домом отличная французская школа, в которой будет учиться Петенька… Но не французская школа подвигла Наташу на временную разлуку с сыном: она помнила, что свекровь панически боится одиночества, и ей было жалко старуху. К своей настоящей внучке Мария Игнатьевна не проявила никакого интереса.

Теперь Наташа сполна вкусила все прелести материнства. С Петей она никогда не чувствовала себя матерью, скорее старшей сестрой. Уж слишком много было у него нянек. А сейчас она была совершенно одна. Катя забегала, приносила фрукты, кое-что из одежды для маленькой, но и она по-прежнему была одержима Петькой. Свекровь Наташи со скрипом, но все же отпускала его к Колесниковым на выходные.

Помощи ждать было неоткуда. Братья актеры, даже Москалевы, и те ограничились только подарками для новорожденной и цветами.

А между тем Вета, в отличие от Петьки, оказалась неспокойным ребенком. Наташа поминутно вскакивала к ней ночью, а днем, шатаясь от усталости, тащилась с коляской гулять; коляску с ребенком приходилось поднимать на пятый этаж — дом был без лифта.

Ей казалось, молока у нее становится меньше и меньше, поэтому она решила докармливать девочку детским питанием.

…Позже ей сказали, что в той партии «Бебимикса» оказалось повышенное количество протеина — санэпидемстанция распорядилась изъять ее из всех магазинов и предупредить покупателей по радио. Но Наташа предупреждения не слышала…

Началось все с поноса. Два дня Наташа билась с болезнью девочки сама, надеясь, что все прекратится. Но у Веты стала подниматься температура, и она вызвала «скорую помощь»… Врач определил двустороннее воспаление легких, и Наташу с ребенком увезли в больницу.

По дороге молодой врач, видя перекошенное страданием Наташино лицо, тихонько сказал:

— Вы не сокрушайтесь очень… Вам повезло, сегодня в инфекционном отделении дежурит Николай Николаевич, он не даст девочке умереть…

При слове «умереть» Наташа залилась слезами. Ей и в голову не приходило, что все так серьезно.

Малышку положили под капельницу. Сестра никак не могла попасть ей в вену. Наташа кусала пальцы, чтобы не потерять сознание. Она бы сейчас дала всю себя разрезать на части, лишь бы девочка выздоровела. Пришел Николай Николаевич, усталый, измотанный, с кругами под глазами, прослушал ребенка и, обернувшись к Наташе, сказал:

— Идите домой. Ребенок будет в реанимации…

Всю холодную сентябрьскую ночь Наташа простояла под окном реанимации. Время от времени она падала на колени на землю и молила Бога спасти ее дочь. Под утро на крыльце реанимации показался Николай Николаевич с зажженной папиросой. Наташа, увидев его, застыла на месте, молитвенно сложив руки, не в силах произнести ни единого слова.

— Знакомое зрелище, — с ласковой усмешкой произнес врач, — вот так все мамы… Им говоришь: идите домой — не идут, стоят под окнами. Идите домой, приходите к вечеру: все с вашей дочкой будет в порядке.


Саша появился в больнице спустя две недели после этой страшной ночи, которую Наташа провела под окнами реанимации. Их с дочкой уже перевели в инфекционное отделение, в крохотный бокс, который Наташа занимала с другой женщиной и ее пятимесячным сыном. Обе матери спали, скорчившись на диванчиках, а дети — в кроватках с сеткой, и каждая вскакивала, заслышав малейшее кряхтение собственного ребенка, а когда заходился в плаче чужой — даже не просыпалась. Так они выматывались за день: кормление, процедуры, стирка пеленок под еле капающим краном в туалете…

О том, что произошло, Саша узнал от Кати, которой Наташа позвонила в первую очередь. Колесников достал очень редкий швейцарский препарат, о котором сказал Наташе Николай Николаевич. С легкими было уже все нормально, но стул слишком частый, нужен этот препарат. И Колесников расшибся в лепешку, но лекарство было найдено.

После всего того, что перенесла Наташа в больнице, где самым близким и родным человеком стал для нее Николай Николаевич, спасший ее дочь, Саша показался ей почти инопланетянином, забежавшим поговорить о своих инопланетных делах.

Наташа попыталась рассказать ему, что произошло, но муж заявил, что не любит, когда повествуют о грустном.

— Все позади, не правда ли? — сказал он. — Ну так и не надо об этом. Ты лучше присоветуй, как отблагодарить дока.

— Николая Николаевича?

— Ну да, дока. Как думаешь, голубой унитаз-«ракушка» сойдет?

Щеки Наташи вспыхнули от негодования.

— Николай Николаевич спас жизнь твоей дочери, а ты об унитазе… Господи, как ты все-таки груб!

— Что — груб? Что — груб? — горячо завозмущался Саша. — Ты бы видела этот унитаз! Сидеть на нем такой же кайф, как в кресле президента!..

— Не нужен ему твой унитаз!

— А что — он не ходит в клозет?.. — удивился Саша. — Ну хорошо, могу деньгами…

Наташа зажала уши руками:

— Он не такой человек! Дай бог, чтобы он у нас букет цветов принял! Мне тут со всех сторон говорят о нем, что он на дух не приемлет никакой такой благодарности!

— Так его самого лечить надо, — озабоченно сказал Саша.

— Он настоящий человек!

— Что-то ты о нем слишком горячо говоришь! — прищурился Саша.

Наташа смутилась, осеклась.


Первое время она выделяла Николая Николаевича из череды людей в белых халатах, к которым приносила дочку дважды в день на уколы, на капельницу, на рентген и просто проскальзывавших по больничному коридору, по тому особенному чувству покоя и уверенности, которое снисходило в ее измученную душу, когда он появлялся в палате и ловкими, осторожными движениями помогал ей раздеть ребенка, чтобы прослушать его.

Затем она поняла, что и все прочие мамаши, лежавшие в застекленных боксах со своими захворавшими младенцами, испытывают те же чувства, и выяснила, что они, эти мамы, знают график его дежурств и в те ночи, когда он работает, засыпают на своих диванчиках так же спокойно, как она. Потом заметила, что Вета, как и другие младенцы, никогда не хнычет и не плачет, когда он склоняется над ней с фонендоскопом.

Но лица его Наташа не различала, смутно помнила только высокую, чуть сутулую фигуру и большие, чуткие руки.

Однажды вечером приехала Катя и, взглянув на осунувшееся лицо подруги, властно выставила ее за дверь отделения и усадила на скамейку в больничном сквере. «Проветрись малость, — заявила Катя, — а я с Ивушки глаз не спущу».

Николай Николаевич углядел Наташу в окно реанимации. Она лежала на скамейке, свернувшись калачиком, и крепко спала, а на нее мирно накрапывал сентябрьский дождик.

Он вышел, растолкал ее, привел в реанимационное отделение и, уложив на кушетку, сказал, что сейчас принесет ее дочку и положит в свободную кроватку. Пусть она, Наташа, отоспится.

Наташа проспала до утра следующего дня. Днем снова приехала Катя и, застав подругу посвежевшей и отдохнувшей, спросила:

— Кто этот красавец врач, который ухаживает за тобой?

— Он ухаживает вовсе не за мной, а за моей Ветой, — ответила Наташа..

— Ну это само собой… — иронично произнесла Катя. — Так кто же этот красавец?

— Он правда красавец? — пеленая Вету, равнодушно спросила Наташа.

— А у тебя глаза есть? — в свою очередь поинтересовалась Катя.

И вновь Наташа убедилась в правоте Катиных слов. Одного взгляда на Николая Николаевича было достаточно, чтобы заметить его красоту.

Его худощавое, аскетичное лицо дышало внутренней силой и благородством, хотя никогда не освещалось улыбкой. Санитарки, которые были в курсе личной жизни врачей отделения, рассказали ей его историю.

Николай Николаевич был сыном главного рентгенолога Москвы. Отец мог устроить ему блестящую карьеру, но сына не интересовало ничего, кроме лечебной работы. Он женился на женщине, что называется, своего круга, дочери преуспевающего и известного в Москве стоматолога-протезиста, миловидной и доброй, но взбалмошной и несчастной. Дело в том, что раз в полгода она вдруг пускалась в загулы: неизвестно где, неизвестно с кем исчезала из дому, вела жизнь бомжихи, и Николаю Николаевичу приходилось искать жену по всему городу и находить ее то в больнице, а то и на вокзале. Бедная женщина не могла вспомнить позже, что послужило толчком к ее очередному исчезновению, не помнила, в какой компании находилась, что успевала вынести из квартиры для продажи (муж прятал от нее деньги). Самое ужасное заключалось в том, что у них был шестилетний сын, и Николай Николаевич жил в постоянном страхе, что однажды жена и ребенок исчезнут навсегда… Он знал, речь идет не о распущенности — в обычное время она была кроткой и тихой женщиной, а о какой-то непостижимой болезни, но психиатры, с которыми он советовался по поводу Раисы, так звали его жену, пожимали плечами.

Возвратив жену из очередного «путешествия», он несколько дней давал ей отлежаться, а потом терпеливо разговаривал с ней, пытаясь убедить, что, если на нее такое найдет в следующий раз, пусть бежит к соседям и знакомым — они ее удержат. Раиса плакала, целовала ему руки, умоляла не отдавать в психушку и не бросать на произвол судьбы — без него и ребенка она погибнет… И все катилось своим чередом. Само собой, работать она не могла, и Николаю Николаевичу приходилось брать дежурства и в детской реанимации, и на «скорой помощи».

Все это было настолько безысходно…


Между тем Веточка выздоравливала.

Как-то вечером Николай Николаевич, необычайно оживленный, вошел к Наташе в бокс, вынул из кроватки Вету и сказал:

— Наталья Егоровна, у меня пока тихо в отделении, и я заварил нам с вами чаю.

Сопалатница Наташи, слегка ухмыльнувшись, сказала:

— Доктор, да вы оставьте Вету. Я пригляжу.

— А я вас угощу за это апельсином. — Николай Николаевич и в самом деле извлек из кармана апельсин.

В ординаторской уже был приготовлен чай с сухарями.

— Наталья Егоровна, вы не слишком удивлены моим приглашением? — В голосе Николая Николаевича звучали приязнь и какая-то робость.

— Нет, — соврала Наташа.

— Дело в том, что несколько дней назад по телевизору показали «Ледяные лилии»… Я и прежде хотел сказать об этом, но вам не до того было…

— Я знаю, мне подруга говорила…

— Я рад, что Веригину дали наконец-то зеленый свет…, Что-то в нашем мире изменилось к лучшему. Блестящий, очень тонкий фильм и великолепная игра. Вы должны гордиться собой.

Наташа рассмеялась:

— Какая там гордость! Моей заслуги тут нет, это все Веригин. Он и режиссер прекрасный, и человек отличный…

В следующее дежурство они снова пили чай. Николай Николаевич сказал:

— Знаете, с вами необыкновенно приятно беседовать. Хотите знать почему? О ком бы мы с вами ни говорили, вы любого характеризуете как прекрасного человека. Обычно люди редко так отзываются о других. Они, отзываясь иронично о своем ближнем, стараются дать понять, что сами-то гораздо выше и лучше того, о ком говорят.

Наташа слегка смутилась.

— Мне просто везло, — объяснила она, — бывают везучие люди, которым все помогают.

— Наверное, вы сами всем помогаете?

— Нет-нет, — почти испуганно возразила Наташа, — нет, как раз наоборот. Я решительно никому ничего не сделала доброго. А мне — все. Я же вам рассказывала, как все наше училище воспитывало моего ребенка… А потом — весь театр… А сейчас — свекровь…

— И что — свекровь тоже прекрасный человек?

— Неужели, если б было иначе, она бы так гробилась ради чужого внука?

Николай Николаевич с видимым удовольствием на лице откинулся в кресле:

— Честное слово, приятно с вами говорить!

— Мне тоже, — призналась Наташа.

Они ни разу не заговорили ни о ее муже, ни о его жене.


Уходя из больницы, Наташа подарила ему складень, который получила в наследство еще в девушках от прабабки, верующей старухи.

— Может быть, мне так везло в жизни, потому что эта вещица помогала… Теперь я хочу, чтобы она охраняла вас. Не отказывайте мне, возьмите.

Николай Николаевич был тронут, она это видела.

Он принял из ее рук амулет и вдруг поднес его к губам и поцеловал. Потом снова вложил в ее руку.

— Нет, — серьезно сказал он. — Пусть и дальше Бог распространяет на вас свою благодать. А если вы хотите подарить мне что-либо, позвольте иногда, изредка, навещать вас в театре…

— Я тоже буду поить вас чаем, — пообещала Наташа.

Глава 13

Слухи о том, что возвращается наконец из морских стран знаменитый Константин Евдокимов, ходили давно. Катя знала, что он учился вместе с ее Сергеем и другими впоследствии прославившимися журналистами. Многие с их курса сделали карьеру, но каждый по-своему. Евдокимов не написал ничего нашумевшего, пером едва ли и владел, но часто мелькал на экране телевизора как спецкор в Лондоне, Вашингтоне и Осло.

У него была импозантная, запоминающаяся внешность, едва ли не главная причина его популярности. Кате не терпелось увидеть его вживе. Была у нее слабость, что поделаешь, она просто млела перед знаменитостями. Ей казалось, что от них исходят какие-то особые лучи — лучи славы, в которых греются и окружающие. Знакомство с ними лестно. Недаром вокруг них всегда толпится народ. Сережа посмеивался над этой ее невинной слабостью и обещал вскоре представить ее Костяну, как он его называл.

Катя заметила, что знакомые как-то небрежно, снисходительно отзываются о Евдокимове. Его портрет, довольно яркий, нарисовала ей Зоя Анашкина, та самая вятская Зоенька. Катя работала на телевидении уже три года. А недавно в одной из редакций появилась Зоя, которой надоело строчить очерки и ездить в дальние командировки от газеты. При первой встрече они даже обрадовались. Иногда заходили друг к дружке выпить чашечку кофе и посплетничать о факультетских знакомых. Все-таки однокорытники.

Но дружить с Зоей Катя не собиралась. При всем ровном и доброжелательном отношении Зоя не простила ей Колесникова. Женщины такого не прощают. Но изредка почему бы не поболтать. Катя как-то невзначай, стараясь не выдать своего интереса, спросила о Евдокимове. Зоина мать — журналистка, женщина с большими связями и очень любознательная. Ну конечно же Зоя много чего слышала о Косте Евдокимове. Уютно свернувшись с ногами в мягком кресле и прихлебывая кофе, она не без удовольствия поведала Кате все, что знала об этом любимце женщин.

— Двадцать пять лет назад приехал с Урала в Москву шустрый паренек. Внешность у него была очень примечательная. У любой женщины при взгляде на него екало в груди; хотелось сказать: ах! Представь себе: рост — метр восемьдесят семь, косая сажень в плечах, грудь как у Поддубного. При этом волнистый чуб и чистые ангельские глаза, в которых крупными буквами написано: вот я весь перед вами как на ладони.

Но ангельская внешность, как известно, часто обманчива. Бабы мечтали: вот бы укрыться за этими широкими плечами от всех жизненных невзгод, отдохнуть, расслабиться. Но за плечами Костика черта с два укроешься. Он сам мечтал спрятаться от трудов и проблем под какую-нибудь женскую юбку. А мы, женщины, любим жалеть. И покровительницы у Кости находились.

Он рано заметил, что действует на женщин как удав на кроликов, и использовал это влияние всегда себе на пользу. Однокурсницы его подкармливали, опекали, любили, но он держался с ними подчеркнуто сдержанно. Мать вспоминает, что уже тогда в изобилии появились такие мальчики. Женитьба для них была важным шагом, единственной возможностью решить проблемы с работой, жилплощадью карьерой. Когда женщина выходит замуж по расчету, на нее смотрят снисходительно. В конце концов, женщина всегда ищет в браке покровительства. Но почему-то мужчина, делающий то же самое, отвратителен…

Тут Зоя бегло, как будто чуть смущенно, взглянула на собеседницу. Она коснулась скользкой темы и поспешила уйти от нее. Но Катя не подала виду, что задета, хотя ее всегда задевали намеки на ее выгодное замужество.

— А ты почему вдруг так заинтересовалась им? — подозрительно выспрашивала Зоя.

— Я с ним пока не знакома. Но в пятницу мы с Колесниковым приглашены к нему на вечер, — небрежно объяснила Катя.

— Так вот, мы подошли к самому интересному. Всем достигнутым Евдокимов обязан женщинам. Счастливец: он никогда не подсиживал, не предавал и не интриговал. И своих подруг не обманывал. Он их гипнотизировал. Влюбленная женщина горы свернет. Они пробивали Евдокимову дорогу, устраивали его на работу, готовили за него передачи. Кто-то из них устроил его на телевидение. Заведующей редакцией и его начальницей была Алла. Ты ее знаешь…

Да, Катя видела эту легендарную женщину и знала историю их с Евдокимовым трогательного романа. Ему было тогда двадцать пять, ей — за тридцать. У нее был хороший муж, ребенок, завидное положение.

Алла — умница, талантливая журналистка. И в тридцать, и в пятьдесят она была всегда элегантна, ухожена. И никогда не позволяла себе ни жалоб на жизнь, ни истерических срывов, ни мелкого бабства.

Алла была железной женщиной, Катиным идеалом. Она хотела бы походить на нее во всем. Так же безупречно выглядеть. Сколько нужно времени, сил, денег, чтобы содержать себя в таком порядке! Одна прическа чего стоит. Соорудить такое чудо на голове, волосок к волоску, может только мастер. Бывать в парикмахерской каждый день невозможно. «Как же она спит, в специальном колпаке, что ли?» — гадала Катя. Она восхищалась не только внешностью Аллы, ее деловыми качествами, но и безупречной выдержкой. Да, но как же такая женщина могла безрассудно влюбиться в мальчишку, не побояться огласки, сплетен? Загадка.

— Да, забросила чепец за мельницу, как говорят французы. — Зое такой поступок Аллы вовсе не казался загадочным и нелогичным. — Наваждение может настигнуть любую женщину, даже самую рассудительную. О них говорили долго, но потом привыкли. Это был не кратковременный бурный роман, а прочная привязанность, полудружеская-полуделовая. Потом она «выдала его замуж» за дочку одного крупного телевизионного чиновника. Устроила его личную жизнь, о работе не говорю — очень заботливо пеклась о его карьере, зарубежных командировках…

— А как же муж? — недоумевала Катя. — ревности, развода не было?

— Муж — тихий, мудрый, интеллигентный человек. Она и раньше не слыла пуританкой, были у нее романы и до Костика. Муж любил ее, как видно, и стремился сохранить семью. Семьи сейчас, больше чем когда-либо, держатся на гибкости и терпимости, — наставительно заключила Зоя, все еще незамужняя девица.

Катя невольно улыбнулась этой сентенции. Сколько семей на ее глазах было спасено благодаря мудрости мужей или жен. Это правда. Но тонкости семейных взаимоотношений ее пока мало интересовали. Гром еще не грянул. Что касается Евдокимова, она сделала собственные выводы. Да, его не любят, презирают как жалкого альфонса. Но Катя рассудила так: во-первых, он сумел пробиться не только с помощью женщин. Адское обаяние — вот его главный козырь. Талант немалый и ничуть не хуже других талантов.

Во-вторых, он как будто бы не совершил ни одной подлости. Помощь от своих подруг принимал, но ведь им доставляло огромное удовольствие помогать ему. И по-видимому, он умел делать женщин счастливыми. А это так много значит в нашей убогой жизни — крупица счастья, любви и даже просто внимания к тебе. И вообще, не все ли равно, как добиваются успеха в жизни? У каждого свои пути. Все средства хороши, втайне думала Катя. Жизнь — это борьба. Себя она не имела в виду. Для нее некоторые средства борьбы за место под солнцем исключаются, например подсиживание, интриги. Но к ближним, которые отчаянно пробивают себе дорогу зубами и локтями, она относилась снисходительно.

Уже несколько дней Катя затаив дыхание ждала знакомства с Евдокимовым. Со знаменитостью такого ранга она еще никогда не была близко знакома.


Зоя оказалась права, когда говорила, что внешность Константина Евдокимова обманчива. Этот мужественный Илья Муромец, или скорее Добрыня Никитич с ясными глазами, на самом деле был не так простодушен и чист душой, как казалось. Нет, Евдокимова нельзя было назвать чудовищем. Любой нормальный человек — это арифметическая сумма пороков, недостатков и достоинств. Но была одна червоточина в характере Евдокимова, которой он и сам стыдился.

С детства он мучительно завидовал всем, кому, по его мнению, много от природы дано или слишком везет. Эта зависть изъела его, как ржа железо. Колесникову он завидовал даже меньше, чем другим, до недавнего времени. Он прекрасно понимал, что у Сергея, в отличие от него, нет такой громкой славы, зато есть нечто большее — прочная и добрая репутация талантливого журналиста и порядочного человека. Но таких друзей у Евдокимова было много. Колесников не входил в первую десятку людей, которым он завидовал особенно мучительно. Почему? Зависть к нему уравновешивалась сочувствием: у Колесникова была больная, некрасивая жена, за которой тот самоотверженно ухаживал много лет.

Но теперь все изменилось. Таких перемен Евдокимов даже не ожидал по возвращении. У Сергея вышла еще одна книга очерков и рассказов. Уже появились благоприятные рецензии и добрые устные отзывы авторитетов, которые всегда свысока взирали на такого выскочку, как Евдокимов. Но даже не поэтому Колесников переместился в первую десятку. Этот тихоня, всегда, казалось, сторонившийся женщин, женился вдруг на молодой красотке.

Евдокимов узнал эту новость от кого-то из друзей еще до возвращения на родину. Он тогда только присвистнул: счастливчик, женился на своей студентке. Но теперь он увидел Катю и испытал настоящее потрясение. Почему ему всегда было невыносимо наблюдать счастливые семьи? С женой они неплохо существовали вместе, она не лезла в его дела и частную жизнь. Но семьи как таковой у него никогда не было.

У Сергея на физиономии было написано, как он счастлив и влюблен. Катя была как раз во вкусе Евдокимова: высокая шатенка, холодноватая и чуть надменная. Он просто балдел от таких женщин. Не то что обаяние его поистрепалось и успех у дам стал меньше. Но в его личной жизни явно наступило какое-то затишье. Это беспокоило Евдокимова.

«У тебя начинается климакс, Костян, — шутили друзья. — Раньше ты ни одной юбки не пропускал». Сорок пять лет — неужели это начало старости? И в самом деле, он чувствовал что-то вроде усталости. Уже полгода, даже восемь месяцев не было ни одного увлечения. Уезжая, он с радостью покончил с одним многомесячным утомительным романом. С тех пор — ничего.

Когда ему нравилась женщина, он чувствовал что-то вроде вдохновения, душевного подъема. Он уже не мог жить без этого наркотика. А старость угрожающе приближалась. Вот почему Евдокимов так обрадовался, почувствовав при виде Кати знакомое сладостное волнение. Нет, жизнь еще не кончилась! Особенно ему нравилось самое начало, зарождение отношений — романтическая часть любого романа. И в любви бывают будни. А развязки и прощания порой очень тяжелы, ему ли не знать.

За женами друзей он никогда не ухаживал. У Евдокимова был собственный моральный кодекс, которым он очень гордился. Впервые он этот кодекс нарушил. У него не было намерения ухаживать за Катей. Впрочем, и с другими женщинами он никогда не вынашивал подобных намерений — все делалось по вдохновению. Несколько раз он встречал Катю в гостях у общих друзей. Они с удовольствием болтали о пустяках. Он танцевал с ней не чаще, чем с другими дамами.

И вдруг почувствовал неудержимую тягу к ней. Давно с ним не случалось ничего подобного. Он искал с ней встреч. Это было просто — они работали вместе, хотя и в разных редакциях. Только спуститься на этаж ниже, и можно столкнуться с ней где-нибудь в коридоре, в буфете. Никого не удивляло, что он слишком часто появляется на их этаже и пьет чай с девчонками. Костя любил дамское общество, любил быть в центре внимания и пьянеть от нескольких пар устремленных на него женских глаз.

Потом он стал подстерегать Катю после работы. Небрежно предлагал подвезти или проводить, потому что ему якобы по пути. Она-то понимала, как неслучайны эти случайные встречи. Это уже перестало быть легким волокитством и превращалось в серьезное ухаживание. Кате было ясно, что предстоит принять какое-то решение. Лучше всего строго отчитать Евдокимова и прекратить всякие встречи. Нет, этого она не сделает, жалко навсегда лишиться такого поклонника.

Придется балансировать, удерживая отношения на зыбкой стадии нежной дружбы. Встречаться где-нибудь в тихих кафе, гулять в парках на окраинах Москвы, подальше от глаз людских. Катя была уверена, что сумеет не переступить грань между нежной дружбой и чем-то большим, несмотря на поистине дьявольское обаяние Евдокимова. Если же она почувствует приближение опасности, то просто сбежит. Извинится перед Костей, пожалуется Сергею на его настойчивые ухаживания. Пока же она решила ничего мужу не говорить.


Когда Наташа с Ветой вернулись из больницы, Саша виновато сказал:

— Слушай, Наташа, я чувствую себя большой свиньей, что постоянно бросаю тебя одну с Ивкой…

— Не бросай, и ты легко превратишься в человека, — отозвалась Наташа.

— Но ты пойми, не могу! Я же думаю о будущем… У меня большие планы. Накопим с Генкой деньгу и купим свой собственный магазин… И будем жить припеваючи.

— А до этого блаженного времени ты так и собираешься хрюкать?

Саша наморщил лоб.

— Надо забрать Петра, — наконец сказал он. — Тебе будет легче. Он большой пацан, может посидеть с Ивкой… Может выгуливать ее… И к тому же я боюсь, мамаша сделает из него ландыш, а не мужика. Станет читать ему классику, отдаст в музыкальную школу, то есть проделает с Петром все то же, что и со мной… Но я-то оказался стоек, а вот как он перенесет эту расслабуху…

На следующий день они, прихватив Вету, поехали к бабушке.

Саша оказался прав на все сто процентов. Помимо французской школы Петя уже учился в музыкальной и посещал кружок рисования при Доме культуры.

— Да вот же твоя настоящая внучка, — возмущался Саша, — что ты вцепилась в Петра! Он должен быть с матерью и с отцом!

— Какой ты отец! — в ответ закричала его мать, хватаясь за сердце. — Ты мешок с деньгами, помешанный на скопидомстве, а не отец!

— Ну вот, — пожал плечами Саша, — встала на изготовку. Поза номер один — рука, прижатая к сердцу. Поза номер два — оседание на пол в долгосрочном обмороке.

— Обморока не будет, — отрапортовала мать, — а ты, — обратилась она к Наташе, — должна желать счастья своему чаду. Спроси его сама, он хочет жить среди пеленок в однокомнатной квартире…

— Я хочу с мамой здесь, — сообщил Петька.

Свекровь не колебалась. Она была тверда в своем намерении удержать Петьку любой ценой.

— Перебирайтесь ко мне, — сказала она Наташе, — от твоего шалопая мужа все равно толку нет…

— Мать, ты хочешь разрушить мою семью, — строго выговорил Саша. — Ежели ты считаешь что нам вчетвером тесно в однокомнатной квартире, давай провернем родственный обмен Ты — в однокомнатную, мы — сюда.

— Хорошо, я уйду в вашу однокомнатную, но только вместе с Петенькой, — отозвалась Мария Игнатьевна.

— Здравствуйте! — развел руками Саша. — А музыкальная школа, а кружок рисования?

— Я не соглашусь, чтобы Мария Игнатьевна уступила нам свою квартиру, — подала голос Наташа, — у нас пятый этаж, а у нее больное сердце.

— И опять — здравствуйте! — пожал плечами Саша. Так ты что, согласна отдать своего ребенка?

Мария Игнатьевна, ощутив поддержку, приободрилась.

— Натальюшка, спасибо тебе! Я искренне говорю — живите здесь с Иветтой. А Петю уже нельзя вырывать отсюда. У него здесь своя комната, друзья, пианино, школа… У него абсолютный слух, — торопливо говорила она, — рисование преподает отличный педагог, другого такого в Москве не найти. Я тебя, как родную дочь, умоляю, не забирай у меня Петечку. Я одна с ума сойду в четырех стенах…

— Было бы с чего сходить, — пробормотал Саша.

— Оставьте Петеньку… Он уже играет пьесы для обеих рук… Петенька, сыграй маме «Ригодон»…

— Только не это, — проскрежетал Саша. — Ладно, поступай, Наталья, как знаешь.

— Ты, мамочка, приходи к нам жить, — взмолился Петя, — а я тебе буду с Ивкой помогать…

Но Наташа помнила свекровин характер и борщи, вылитые в мусоропровод.

— Мы будет приезжать на выходные, — решила она.

Свекровь со слезами бросилась обнимать Наташу.


Наташе очень не хотелось, чтобы Ива, как Петя, росла в атмосфере театра, также не мыслила она вешать дочку на шею свекрови, которая последнее время не расставалась с валокордином. И судьба послала ей Анну Алексеевну.

Судьба это сделала не вдруг, а постепенно; Анна Алексеевна незаметно и органично вошла в Наташину семью.

Сперва, прогуливаясь с коляской на улице, Наташа заприметила женщину с гладко прибранными седыми волосами, которая, когда бы они ни вышли, в дождь и снег, утром и вечером, сидела с книгой на скамейке возле соседнего дома.

Как-то Наташа, мучимая любопытством, что же заставляет эту интеллигентного вида женщину сидеть под козырьком подъезда целый день, подсела к ней с коляской, и они разговорились.

С тех пор они стали прогуливаться вместе. Наташа не сразу узнала ее историю, простую и в то же время исполненную драматизма.

Анна Алексеевна ушла от мужа уже в пенсионном возрасте. Всю жизнь он пил и страшно буянил, но она терпела до тех пор, пока их дочь не вышла замуж и не забрала мать к себе.

Анна Алексеевна ни слова худого не произнесла о муже дочери, но Наташа поняла, что зять не в восторге от того, что теща заняла одну из комнат в его трехкомнатной квартире, поэтому Анна Алексеевна старается как можно меньше попадаться ему на глаза. Зять был художником, уже с именем, и работал дома, никак не мог добиться мастерской. Рано утром, пока дочь с мужем спали, Анна Алексеевна прибиралась в квартире и готовила обед, а потом уходила на весь день на улицу или шла в кино.

Наташа стала зазывать ее к себе, хотя поведение этой женщины очень смущало: попив чай, Анна Алексеевна вырывала из рук Наташи веник или замоченное белье — получалось так, что она пытается расплатиться с Наташей за гостеприимство.

Саша все время был в разъездах — мотался по Москве в поисках новых «точек» для продажи сантехники. Дела его шли успешно, и он был настроен исключительно благодушно. Дома он бывал крайне редко, но однажды Наташа все-таки рассказала ему про Анну Алексеевну и про то, как ей, Наташе, неловко оттого, что эта женщина берет на себя все больше и больше дел по хозяйству.

Саша решил проблему просто.

В тот же день он переговорил с Анной Алексеевной и перенес ее вещи к ним с Наташей. Решено было, что она будет нянчить Иву, поскольку Наташе уже было пора выходить на работу, и жить у них, за исключением тех редких дней, когда в доме воцаряется Саша. Немного поспорили из-за денег, которые Анна Алексеевна никак не желала брать, уверяя, что это не они ей, а она им обязана, но Саша решил и этот вопрос, открыв сберкнижку на имя Анны Алексеевны.


Наташа вернулась в родной коллектив и вдруг ощутила себя по-настоящему счастливой.

Долгое время она настолько была поглощена дочкой, что и не вспоминала о театре. Приезжала Галя-беленькая, рассказывала новости, иногда появлялась и Юля Севостьянова, которая привезла со съемок из Греции роскошный журнал, на обложке которого красовалась юная Наташа в пуховом платке с ладонью, полной снега. Это был кадр из веригинских «Ледяных лилий», которые с триумфом шли в кинотеатрах многих стран. Приезжали и другие артисты, даже пошедший вдруг в гору некрасивый, но страшно одаренный Лева Комаров, но для Наташи в то время все они были пришельцами с иных планет.

Но как только она вошла днем в театр и увидела прямо в фойе, где висели портреты артистов, в том числе и ее собственный, накрытый стол в ее честь, родные лица, она разрыдалась.

Москалев произнес прочувствованную речь. Он сказал, что артисты люди сложные, со своими характерами и амбициями, и порой с трудом уживаются друг с другом. Но Наташа представляет собой редкое исключение.

— Что греха таить, — заключил Москалев, — у каждого из нас есть недоброжелатели: у всех, кроме Наташи. Я не знаю среди нас человека, который бы не любил и не уважал эту артистку.

Все ему дружно зааплодировали.


И понеслись театральные будни — праздники для Наташи, истосковавшейся по работе, по всем этим людям, по родному дому — театру.

Жизнь ее в этот период можно было назвать совершенно безмятежной, если бы не одно обстоятельство: их странные отношения с Николаем Николаевичем.

Пока она сидела дома, он изредка звонил, справлялся, не нужно ли чего-нибудь и как поживает его пациентка Вета.

Но теперь он стал приходить в театр. Появления его были не всегда кстати: случалось, Наташу вызывали в фойе с читки или репетиции. Тогда, вручив ей пластинку или книгу, — он знал уже, что Наташа любит музыку и стихи, — исчезал.

Но случалось, Николай Николаевич провожал ее до дома после вечернего спектакля.

Они ездили на трамвае. Путь на метро до дома длился минут двадцать, а на трамвае около часа.

Последнее время, выходя из гримерной, Наташа ловила себя на том, что ищет его глазами среди расходящейся после спектакля толпы, и, если его не было, чувствовала разочарование.

Как-то, провожая Наташу, Николай Николаевич предложил:

— Послушайте, Наталья Егоровна, не кажется ли вам, что наши отчества — это лишнее бремя для языка?

С той поры он стал звать ее Наташей, а она его Николаем.

Она не спрашивала, какую, собственно, он преследует цель, провожая ее. Цели быть не могло. Оба они были связаны чувством долга по отношению к своим близким. Оба понимали: они не те люди, чтобы затеять интрижку или завести роман. И оба знали, что завязавшиеся отношения не могут не развиться во что-то более серьезное. Но были уже не в силах отказаться от этих отношений.

— Наташа, — как-то сказал он, — я хочу вас протестировать.

Трамвай грохотал посреди зимней ночной Москвы, которая смутно виднелась сквозь заросшие ледяными цветами окна.

— Каким образом?

— Как Маркс свою Женни. Ведь, в сущности, мы знаем друг о друге главное, за исключением каких-то деталей. Позволите?

— Приступайте, — сказала Наташа. Она была взволнована его словами. Действительно, хотя они редко говорили о себе, она чувствовала, что самое главное друг о друге им обоим известно.

— Итак, ваше жизненное кредо?

— Никому не мешать.

— Вы скромны, — усмехнулся Николай Николаевич.

— Зато правдива.

— Я знаю. Ваш девиз?

— Dum spiro, spero. Пока дышу, надеюсь.

— Какое качество вы более всего цените в человеке?

— Простосердечие.

— Какое чувство вам ненавистно?

— Зависть. Это корень всех мировых зол.

— Ваш любимый цветок?

— Шишка, — засмеялась Наташа. Он удивленно посмотрел на нее:

— Представьте, и я бы ответил то же самое. Я из шишек умею делать забавные вещицы. Непременно подарю вам… Животное?

— Коза. Меня в детстве поили козьем молоком.

— А я-то гадал, откуда этот чудный румянец… Ваш любимый писатель?

— Не стану пытаться оригинальничать… Пушкин.

— И не пытайтесь, вы и без того достаточно оригинальны, — вздохнул Николай Николаевич. — Композитор?

— Чайковский и Моцарт.

— Стало быть, если бы у вас родился второй мальчик, вы бы назвали его Вольфганг Амадей?

— Сына я назвала в честь Москалева. Без Москалева он мог бы не появиться на свет, — объяснила Наташа.

— Как это? — заинтересованно спросил Николай Николаевич.

— Об этом когда-нибудь потом, хорошо?

— Хорошо, — с готовностью согласился он, — потом… Любимый художник?

— Боюсь, в этом я плохо разбираюсь. Но очень люблю одну картину Матисса. «Вид из окна на Танжер».

Знаю. Кажется, что те, кто смотрит на этот Танжер из окна, очень счастливы в своей комнате… Что вы больше всего любите в природе?

— Облака, — сказала Наташа.

— А вы верите в чувство с первого взгляда? Наташа с легкой улыбкой посмотрела на него:

— Такого вопроса в анкете не было, это я хорошо помню.

Глава 14

Выйдя на улицу, Катя слегка поежилась в своем легком модном пальтишке. С полудня уже примораживало, и вдруг с неба повалил тяжелыми пушистыми хлопьями снег. Она не оглядывалась вокруг, но знала, что Константин уже где-то поблизости.

— Катя, я к твоим услугам, подвезу куда скажешь, — раздался за ее спиной голос Евдокимова, когда она расплачивалась в киоске за стопку газет и журналов.

Она почувствовала его присутствие и его взгляд до того, как он заговорил. А как легко и небрежно прозвучало приглашение. Никакой неловкости, хотя ясно, что он давно ее поджидал. Катя невольно ему улыбнулась. В новой, с иголочки, дубленке, волнистые волосы припорошены снегом. В глазах не только вежливость, но и едва приметные растерянность, ожидание.

— Я бы с удовольствием прошлась, да боюсь, мы превратимся в два сугроба, — размышляла Катя.

Они сели в его синюю «тойоту» и через стекло любовались снегопадом. Правда, Евдокимов откровенно любовался больше ею, а Катя с затаенным интересом изучала знаменитого обольстителя. Этот тип почти не встречался ей в жизни. А изучать человеческие типы и коллекционировать их давно стало ее любимым занятием.

«Неужели это обожание, нежная мольба в его глазах — все ложь?» — думала Катя. Она достаточно хорошо знала профессиональных актеров. Сыграть можно что угодно — любовь, страсть, ненависть. Знала актеров, талантливых от природы, которые лицедействовали так искренне, что сами забывали, живут они наяву или только разыгрывают роль. Таким самородком, наверное, и был Евдокимов, не сумевший угадать свое истинное призвание.

Он предложил посидеть где-нибудь в кафе, и Катя шутливо махнула на все рукой: была не была, муж в командировке, она свободная женщина на целых три дня и может идти куда пожелает. Они сидели в уютном полумраке кафе, одного из тех, что вдруг, как грибы, в изобилии появились в старых подвалах, обшарпанных столовых. Теперь сырые стены подвала сияли свежими панелями, под ногами пружинил дорогой палас. Мраморная стойка бара, зеркала и хрусталь уносили в какую-то не нашу, заморскую жизнь, виденную в кино.

Катя, смеясь, рассказывала Евдокимову, какое ошеломляющее впечатление производят на нее первые ростки рынка и гнилого капитализма. А старики, пожилые люди вообще в шоке. Костя снисходительно улыбался над их провинциальной наивностью. Нравилась Кате и дымка легкой греховности, окутывавшая их пока невинные отношения. Она вспомнила Вятку, начало их с Сережей романа. Тогда было нечто подобное: тайные свидания по вечерам, необходимость скрывать отношения.

Но сейчас она чувствовала себя чуть ли не блудницей, неверной женой. Это щекотало нервы. В ее спокойной, без проблем жизни давно не было ничего острого, пикантного, захватывающего. Глаза ее спутника загадочно блестели в почти темном уголке кафе, освещаемом одной свечой на их столике.

— Если б вы знали, Катя, как мне мучительно совестно перед Сергеем. Я чувствую себя последним подлецом, но ничего не могу с собой поделать, — вдруг тихо и жалобно заговорил Евдокимов.

Катя, затаив дыхание, слушала. Она все пыталась понять, чем он очаровывает женщин, и сама невольно подпадала под его очарование.

— Представляю, сколько небылиц вам про меня понарассказывали, — горько усмехнулся он. — Я не оправдываюсь, грешен, матушка.

Но поверьте, и десятой доли истины нет в этих рассказах. Ну какой я баловень судьбы? Я один-единешенек, как пень в лесу. Меня ожидает страшная старость. Ни друзей, ни семьи. Моя жена — прекрасный человек, но живем мы как соседи в коммуналке. Сын — чужой. Ему двадцать лет, из них два года мы жили под одной крышей. Его вырастили дед с бабкой. Ближние меня не любят — или завидуют, или презирают…

Он говорил, а Катя верила, верила каждому слову. Это она, скептическая, насмешливая Катя, все на свете подвергающая сомнению. В его голосе звучала искренняя боль, он не мог лгать. Да, для многих соблазнителей это обычный прием — жалобы на одиночество, недалекую, черствую жену, равнодушных детей. Сколько женщин купилось на это. Катя презирала этот банальный прием, уж лучше наглый напор или хвастливая бравада.

И тут Евдокимов неожиданно поразил ее. Он вдруг заговорил об Алле. Катя даже чуть-чуть покраснела. Откровенность откровенностью, но это уже слишком.

— Она была единственным близким человеком в моей жизни, — признался он, — который меня понимал, прощал, бескорыстно мне помогал…

Столько теплоты, нежности было в его голосе, что Катя невольно растрогалась. И окончательно поверила в его искренность. Отныне, что бы о нем ни говорили, она останется при своем мнении. Ей захотелось протянуть руку и погладить Евдокимова по щеке, пожалеть его Она едва сдержалась, чтобы не сделать этого. Кто знает, как он истолкует подобный жест.

Они поднялись по лестнице из бывшего подвала и ахнули. Вокруг стало бело. Пышные белые сугробы укрывали бульвар, грязные тротуары, даже на каждой веточке ухитрились взгромоздиться охапки снега. Совсем другой город предстал перед глазами и совсем другой мир.

Посмеявшись над Катей — она была в туфлях, хоть и осенних, — он легко подхватил ее на руки и понес к машине. А у подъезда, когда распахнул перед ней дверцу, ему этого показалось мало, он снял свою дубленку и набросил ей на плечи. Катя отбивалась, не позволила снова взять себя на руки. Медведь, настоящий медведь, шутила она. А вдруг соседи увидят? Свою репутацию она блюла.

Не позвала его на чашку чаю, хоть он и напрашивался. Поздно. На прощанье он поцеловал ей обе руки, бережно и нежно пожал в своих медвежьих лапах ее ладошки. Подождал в подъезде, пока она открыла дверь своей квартиры и вошла.

Катя долго ворочалась в постели и не могла уснуть. Думала о полупризнании Евдокимова и его неожиданной откровенности. Похоже, в ее безмятежное бытие ворвалось неожиданное приключение. К чему оно может привести, ей не хотелось загадывать. На душе было тревожно и смутно. Вот приедет Сережа, и она, смеясь, похвастается ему, как весело проводила время без мужа. Да, выход есть — простой и ясный. Она почувствовала облегчение.

Через два дня вернулся Колесников, но она так ничего и не рассказала ему.

— Как ты могла, как ты могла! — в отчаянии повторяла Наташа, сжав ладонями виски. — Я способна совершить такой поступок, любая из моих подруг и знакомых. Но только не ты. У тебя, одной-единственной, не было никаких бабьих слабостей…

— Если бы это было слабостью! — оправдывалась Катя. — Это наваждение, порча какая-то. Я не в силах была с собой справиться…

Наташа недоверчиво качала головой: Катя потеряла контроль над собой — светопреставление.

Прошло более полугода с тех пор, как начались тайные встречи Кати с Евдокимовым. Невинного и легкого романа не получилось. Вначале она во всех подробностях описывала Наталье их так называемые случайные встречи. Они с Евдокимовым болтали, смеялись и шутили. Тогда, зимой, совесть Кати была чиста. Она даже как-то раз небрежно призналась Колесникову, что возвращалась с работы вместе с Костей и приняла его предложение посидеть в кафе «Мороженое».

— «Мороженое»? Хм… — сказал на это Сережа.

Но их отношения недолго оставались безобидными. Евдокимов все чаще говорил о своей любви. Сначала это были намеки и взгляды, потом настойчивое признание. Катя вспоминала их знакомство и первые встречи. Как ей льстило внимание этого незаурядного человека. Только из тщеславия она благосклонно принимала его ухаживания. Другого поклонника вмиг бы отвадила. Катя умела пресекать ухаживания решительно и твердо.

Наташа требовала прекратить встречи с этим ловеласом. Она не была знакома с Евдокимовым, но люто невзлюбила его. Катя обещала и действительно несколько недель упорно избегала его. В этом было что-то унизительное — прятаться, убегать, завидя в конце коридора его атлетическую фигуру, облаченную в модный лондонский пиджак. Костя так резко выделялся среди сослуживцем внешним видом, что приметен был издалека. Поэтому Катя успевала вовремя исчезнуть. Но Евдокимов проявил завидную настойчивость. Заметив, что она изменила свой обычный маршрут и ездит на троллейбусе, он подстерегал ее в переулке, а не у входа, как раньше.

И тут с Катей случилось непонятное. То, что она называла затмением, наваждением. Она смотрела в его глаза, такие чистые, бесхитростные, и не могла вымолвить «нет»! Да, в нем, несомненно, были чары, которые опутывали женщину. И она, оказывается, такая же дочь Евы, как все. Это открытие было не слишком приятным. Катя считала себя неуязвимой.

Она еще долго пыталась бороться, однако сдавала одну позицию за другой. Их встречи снова возобновились. Потом стали повторяться все чаще и чаще.

Катя возвращалась домой поздно. В этом не было ничего странного. Наталья переживала непростой период в жизни. Дети то и дело болели, свекровь привередничала, муженек отсутствовал порой по нескольку дней. Колесников знал, что она бывает у Наташи почти ежедневно, и расспрашивал ее, что нового у кумы. Катя или отвечала односложно: все как и прежде, или подробно описывала очередную болезнь Иветты или Петьки. Или жалела о том, что ей никогда не заполучить на перевоспитание Марию Игнатьевну. Раньше они с Колесниковым вдоволь пошутили бы на эту тему, подробно обсудили бы ход военных действий между предполагаемой свекровью и невесткой. Теперь же Сергей только невесело улыбнулся в ответ.

Наташины дети стали чуть ли не единственной темой их разговоров. Они больше молчали друг с другом. Наверняка до Сергея уже доползли какие-то смутные слухи, или он сам догадался, тоскливо думала Катя. Как тяжело ей стало проводить с ним даже несколько часов в день. Завтракать за одним столом, глядеть ему в глаза. И он, бедный, понимал это и старался как можно чаще уезжать в командировки или проводить вечера у друзей.

И с подругой Кате стало очень трудно общаться. Хотя она и забегала часто, чтобы остаться с малышкой, а Наташу отправить на недолгую прогулку, Катя старалась в ее присутствии заняться стиркой или хлопотала на кухне, играла с Петькой. Только бы избежать откровенных разговоров, прямых взглядов. Наташка очень проницательна и хорошо ее знает. Вдобавок Кате было совестно: Наталье так тяжело живется, а у нее какие-то светские, легкомысленные проблемы — роман.

В начале этого романа, зимой, Катя еще рас сказывала о Косте, и Наталья осуждающе буравила ее своими потемневшими от усталости и бессонницы, обведенными черными кругами глазами. И Катя чувствовала себя стрекозой, беззаботно порхающей с цветка на цветок, тогда как трудолюбивые муравьи несут свой жизненный крест. Когда же в марте их отношения с Евдокимовым стали развиваться галопом, Катя надолго замолчала.

Но беззаботную стрекозу она совсем не напоминала. Осунулась, помрачнела, все чаще впадала в молчаливую тоску. Ее замучили сомнения, раскаяние, угрызения совести. Никогда еще она не испытывала таких страданий.

— Саша, — сказала мужу Наташа, ухватив его за рукав в прихожей. Обычно он уходил из дому, когда все еще спали. — Помоги мне.

— Тебе или кому-то? — догадливо прищурился Саша.

— Мне. У Москалева раскололась раковина в ванной. Они уже полгода живут с подставленным под нее ведром.

— Боже, — возвел очи горе Саша. — Москалев, народный артист, звезда экрана! И что, он не может купить раковину? Пусть выступит по телевизору и скажет об этом всему бывшему Советскому Союзу — зрители пришлют ему миллион раковин.

— Саша, не шути. Это надо сделать срочно. И конечно, бесплатно, — предупредила Наташа.

Саша покрутил головой.

— Бесплатно — это так непривычно, — изрек он, — ну пусть хоть твоя тощая Галька даст мне потискать ее в ванной.

Через день Галя сказала ей в театре:

— Слушай, до чего хорош твой мужик! В одну секунду сменил мне раковину, денег не взял — еле за стол его усадила. Интересный мужик, веселый. Ты не обижайся, он сказал, что завтра придет все сменить нам в сан, извини, узле.

— Господь с тобой, я рада, что Сашка так к вам отнесся, — ответила Наташа.

— Не к нам, а ко мне. Москалев сидел на худсовете. Ты не ревнуешь?

— Скажешь тоже, — искренне отмахнулась Наташа.

Вечером, когда заявился Саша и ушла к своим Анна Алексеевна, Наташа сказала мужу:

— Спасибо тебе, что так отнесся к моей просьбе… Ведь Москалев — мой благодетель, я этого в жизни не забуду. А Галка — моя подруга.

— Знаешь, она не такая тощая, как мне казалось прежде, — небрежно отозвался Саша, — тоненькая, но гладенькая такая кобылка… Я ей поставлю шикарный унитаз и шикарную раковину на кухню. И еще набор подарю, если не возражаешь. Коврики для туалета и ванной, очень модные. И тебе бы подарил, но для этой квартиры жалко. Вот купим другую… — мечтательно закончил Саша.

Весь вечер Саша тетешкался с Ветой, но Наташе казалось, что мыслями он далеко.

— Слушай, — спросил он, когда Наташа уже была в постели, — а как она с этим старцем?

— Кто? — не поняла Наташа.

— Галя твоя, — смущенно сказал Саша.

— С каким еще старцем?

— Да с Москалевым твоим.

Наташа поднялась на локте и щелкнула мужа по лбу:

— Не смей говорить так о нем. Наши актеры рассказывают, что когда Петр Владимиревич отдыхает в Мисхоре, то доплывает чуть ли не до самой Турции.

— Не знаю, до чего он доплывает, но по сравнению с Галей он Мафусаил. Иначе бы у нее не горели глаза, как у всякой голодной до мужчин бабы.

Наташа рассмеялась:

— Не забывай, Галина — актриса. Она включила в розетку глаза, чтобы сделать тебе, глупому, приятное. Чтоб ты думал, будто это от тебя у нее горят глаза. Она хотела расплатиться за унитаз.

— Ты думаешь? — обиженно произнес Саша.


Лева Комаров преследовал главного режиссера, как женщина, которая во что бы то ни стало хочет женить на себе мужчину. Он мечтал сам выступить в качестве режиссера. Главный не сомневался в способностях Левы: он видел его «Трактирщицу» Гольдони, поставленную в народном театре при Доме культуры. Это была блестящая работа, и актеры из самодеятельности работали у Левы как профессионалы.

— Чего ты хочешь? — наконец сдался главный.

— «Собаку на сене», — ответствовал Лева.

— Ну да, ну да, — кивнул главный, — и сам к тому же метишь на Теодоро?

— А кто, кроме меня, гениально сыграет Теодоро? — в свою очередь удивился Лева, не обремененный излишней скромностью.

— Дерзай, — махнул рукой главный.

…На распределении ролей Наташа сидела, тихо страдая. Она уже догадывалась, что Диану дадут Гале, а между тем это была ее, Наташина, роль, о которой она мечтала еще в училище. Так все и вышло. Галя получила роль графини, а Наташа — ее служанки, Марселы.

Уже в застольном периоде выяснилось, что Галина не годится на эту роль. Развели первый акт по мизансценам, и началась настоящая работа.

— Коллеги, — сказал Лева, — мы похерим мысли о социальном неравенстве. Галя, это борьба полов, сражение двух мощных интеллектов. Игра должна быть насыщена юмором. Ты играешь бабу, которая играет графиню. На самом деле эта девчонка — авантюристка, такой же страстный игрок и шутник, как Теодоро.

Но роль у Галины не пошла.

— Засунь в задницу свой титул и свое врожденное благородство, — орал Лева, — играй, насмехайся над мужчиной, покажи мне настоящую женщину во всем ее ослепительном блеске! Галька, у тебя руки-ноги деревянные, задница и та деревянная! Соблазняй меня, черт возьми, чтобы я захотел поиметь тебя прямо на паркете, как простую девку!

Но у Гали ничего такого не получалось. Она упорно страдала, как графиня, и добросовестно проливала слезы, оплакивая свое графское достоинство.

— Стоп! — измучившись с нею, сказал Лева и вдруг нацелил острый взгляд на Наташу Марселу. С минуту он молчал и вдруг властно бросил: — Наташка! Текст знаешь?

— Знаю, — опасливо оглянувшись на Галю, пролепетала Наташа.

— Прыгай ко мне.

Наташа неподвижно сидела в первом ряду.

— Кому говорю, дуй ко мне на сцену! Начнем отсюда: «Меня одна моя подруга…»

— «…боясь не справиться сама, просила черновик письма любовного составить, — взлетая по ступенькам на сцену, продолжила Наташа и, останавливаясь перед Левой-Теодоро, состроила нарочито брезгливую гримасу. — Плоха услуга, — продолжала она, — я ровно ничего в делах любви не понимаю… А вы напишете, — ехидно, с вызовом бросила она Теодоро, — я знаю, гораздо лучше моего…»

Она неслась на крыльях этого стремительного диалога, чувствуя партнера с таким духовным наслаждением, которого еще ни разу не испытывала на сцене, и в то же время слышала, как в зале, где сидела часть труппы, занятая в спектакле, воцарилась восхищенная тишина. Глаза у нее горели, щеки разрумянились, ей казалось, складки юбки, в которой она репетировала, раздувает ветер, вихрь, несущий ее в объятия Теодоро.

— Стоп, — тихо сказал Лева. И обернулся к Гале: — Вот что нужно было делать. Надо же, — громко изумился он, — ты в жизни, Галька, такая зараза, извините, Петр Владимирович, — поклонился он в полутемный зал Москалеву, — а на сцене паинька. Так. Поскольку я тут сейчас главный, мне и карты в руки. Наташка будет играть Диану.

Наташа беспомощно оглянулась на Галю и поежилась. Она ожидала взрыва. Но Галя вдруг молвила:

— Правильно. Я тебе об этом, Лева, еще на читке хотела сказать. Это не моя роль. Возьми мою тетрадку, Наташа, тут кое-что уже размечено, тебе пригодится…

— Я знаю текст наизусть, — смущенно сказала Наташа.

Глава 15

— Я сам поговорю с Сергеем, все ему расскажу. Это не женское дело. Потом ты соберешь вещи и приедешь сюда… — шептал Костя.

— Пока молчи. Он все равно скоро уезжает в Вятку на целый месяц. За это время я приготовлюсь, соберусь с духом.

Они уже давно обсуждали в деталях свою совместную будущую жизнь. Катя уволится с телевидения, пока утихнет буря и улягутся страсти, посидит дома. Потом он устроит ее куда-нибудь уже как мадам Евдокимову.

— Все забывается, дорогая, все забывается, — утешал он Катю, как ребенка, гладил по голове. — Мы начинаем новую жизнь, старая мне чертовски надоела.

Катя слушала, с тоской глядя в потолок. Чужие вещи, чужая квартира, Костя говорит, что снял специально для них. До чего она дожила. Обычно мужчины снимают такую квартиру втроем, вчетвером, чтобы водить сюда по очереди подружек. Раньше она испытывала брезгливость, слушая истории о гнездышках любви и о дамах, которые в такие гнездышки ходят.

Но та Катя, уверенная, непогрешимая и стойкая к соблазнам, осталась в прошлом. Теперь была другая, которая махнула на все рукой, лгала, плыла по течению. Прежняя Катя только бессильно наблюдала за своим двойником. Никогда она не думала, что любовь приносит столько унижений и несчастий, калечит и уродует людей. Она любила, в этом не было сомнений. Но ни минуты не была счастливой. Каждодневное хождение по мукам — больше ничего.

Когда Костя предложил как можно скорее развестись с Колесниковым и переехать в эту квартиру, она почти согласилась. По крайней мере конец вранью, возврат к простоте и ясности. Жизнь с Сергеем превратилась в каторгу. Он просто убивал ее своим благородством Молчал, отводил глаза. Ни слова упрека, обиды, недоумения. Как бы ей хотелось, чтобы он залепил ей хорошую затрещину, высказал все, что о ней думает. Тогда камень бы свалился с души. Она чувствовала себя последней дрянью, а Сергей был подчеркнуто мягок, предупредителен, не задавал ни единого вопроса.

Бросаться в ноги и каяться было поздно Еще недавно Сергей мог бы остановить ее, увезти куда-нибудь в Вятку, пока не схлынет евдокимовское наваждение. Теперь оно захватило ее всю целиком, без остатка, как тяжелая, неизлечимая болезнь. Костя ее приворожил и привязал к себе даже не узами, а тяжелыми морскими канатами. Эта мучительная страсть быстро затмила чистую, почти дружескую привязанность к Сережке.

Катя вдруг вспомнила Лену, соседку по площадке, молодую женщину лет тридцати. Два года назад в их счастливой благополучной семье произошло большое несчастье. Соседка, мать двоих маленьких детей, вдруг влюбилась в сослуживца. Да так, что чуть с ума не сошла, пыталась покончить с собой. Но ее муж, мягкий, интеллигентный человек, немного похожий на Сережу, повел себя очень разумно. Да, кстати, и свекровь ее оказалась мудрой старушкой. На семейном совете было решено отпустить бедную мученицу на неопределенное время, дать ей возможность все самостоятельно обдумать. И Лена уехала со своим возлюбленным сначала в отпуск, потом поселилась у него. Но через три месяца вернулась домой. Вернулась совсем другой, какой-то потухшей, но спокойной.

Ведь безудержная страсть сгорает очень быстро, почему-то с надеждой подумала Катя. Как хорошо было бы проснуться однажды утром и почувствовать, что этот груз свалился с души, что она снова свободна, счастлива. Как хорошо они жили с Колесниковым: летом планировали отправиться в Вологду, потом в Пицунду, к морю. Все-все рухнуло. Она искоса посмотрела на Костика. В полумраке его профиль казался таким спокойным, самоуверенным, что в ней вдруг всколыхнулось недоброе чувство.

— А когда ты собираешься наконец поставить в известность свою жену? — В ее голосе прозвучало скрытое раздражение.

— Как только ты переедешь сюда и уволишься с работы, — поспешно заверил он. — Моя супруга тут же бросится к тебе. Попытается открыть тебе глаза. Скажет, что ты губишь свою жизнь с таким беспринципным чудовищем, как я, что через десять лет мне будет почти шестьдесят — на самом деле всего пятьдесят пять, — а тебе сорок. Много чего наговорит, она женщина умная и красноречивая. Я хочу избавить тебя, детка, от лишнего беспокойства. Он нежно поцеловал ее в плечо, шею и вдруг властно обнял и притянул к себе. Но Катя решительно оттолкнула его — довольно, довольно! Все чаще в ней вспыхивало, как солома, безумное раздражение против него. Случалось, они жестоко ссорились. Ничего подобного не было с Сережей, да и быть не могло.

— Это уж мои заботы. С твоей женой рано или поздно все равно придется встретиться. Даже интересно, какие доводы она для меня припасла. Я вообще любопытная. Буду с ней кротка и молчалива. Потому что она — жертва, а я злодейка. Бедная женщина прожила с мужем двадцать лет, вдруг является молоденькая вертихвостка…

— Я понимаю, как тебе сейчас тяжело, птичка моя, — опасливо обнял ее Костя. — Но мне-то разве легче? Все утрясется, все узлы развяжутся — и ты успокоишься. «Мы отдохнем, дорогая, мы увидим небо в алмазах».

Евдокимов на каждом шагу цитировал классиков и всегда немилосердно перевирал их. Катя усмехнулась: в первый раз, пожалуй, он сказал «мы». Обычно, заглядывая в будущее, он говорил: «Я начну новую жизнь, я переступаю черту: мне так ненавистно мое прошлое». И Кате всегда хотелось поправить: мы начинаем эту самую новую жизнь. И всегда он переводил разговор на себя.

Она вдруг вскочила и принялась лихорадочно одеваться.

— Куда ты? Ведь уже первый час ночи, и Сергей в командировке, — жалобно спросил Костя.

Она посмотрела на него. Он сидел в постели — большой, простодушный, обиженный. Капризный ребенок, привыкший к хорошему уходу и вниманию близких. В другое время она бы посмеялась над ним. Но теперь Катя надолго разучилась даже улыбаться. Ей стало совестно и жалко Евдокимова, он всегда уступал ей в ссорах и перепалках, по-собачьи заглядывал в глаза, стараясь угадать ее желание и настроение. А она ведет себя как базарная истеричка.

— Несчастье ты мое! — Катя решила приласкать Костю и сжала в ладонях его лицо. — Когда я с тобой, у меня в голове туман. А я хочу побыть одна и подумать.

— Как подумать? О чем, птаха моя? Ведь все уже решено. По крайней мере мне казалось, — испугался он.

Все может случиться, лукаво подумала Катя. Она пыталась представить свою жизнь с Евдокимовым — и ничего не представлялось. Зато он взахлеб мечтал о будущем.

— Все двадцать лет мечтал о дочери. Она мне даже снилась. Такая крохотная, похожая на меня, в голубом платьице с оборками. Я буду утром заплетать ей косички, — с умилением рисовал себе картину будущего Костя.

И этот туда же, вздыхала Катя. Еще не поженились, а он уже грезит о ребенке. И каждый день жалуется ей на сына. Парень равнодушен к отцу, разговаривает с ним сквозь зубы, грубит.

— И у друзей то же самое. Какое время, какие нравы, — вздыхал Евдокимов, — дети ненавидят родителей, сестры — братьев.

И все же удивительно, размышляла Катя, почему человек, которому ничего не стоило «обаять» ближнего, не сумел наладить отношений с собственным сыном? И теперь вот размечтался о маленькой дочке, похожей на него и, главное, любящей.

Бедный Колесников. Он столько лет мечтал о ребенке, а вместо этого и жену потеряет, и останется один-одинешенек. А Евдокимов совершенно незаслуженно может получить желаемое. Какая несправедливость! Кате до боли становилось жалко Сергея в такие минуты. Завтра же она пойдет к Наталье и расскажет все-все. Больше нет сил носить это в себе и молчать. Она не откровенничала с подругой уже больше месяца и не сказала ей, что решила уйти от Сережи.


— Может быть, мне теперь и ключи тебе давать время от времени, чтобы ты здесь встречалась со своим любовником? И не надейся! Лучше бы я ничего не знала. Как мне теперь смотреть в глаза Сереже? — в сердцах выговаривала Кате Наталья.

Как она противилась этому браку, словно предчувствовала: рано или поздно Сереже будет нанесен жестокий удар. Да, Наталья не скрывала, что в первую очередь думает о Колесникове. Катя почувствовала что-то вроде ревности и обиды.

— Ты жалеешь Колесникова, а меня кто пожалеет, утешит? Посмотри, что от меня осталось — одна тень, — тихо жаловалась Катя, еле сдерживая слезы. — Я рассказала тебе в надежде на сочувствие, а ты… Думаешь, я равнодушна к Сергею? Да меня совесть замучила, я день и ночь ищу выход из этого тупика.

Выход был, думала Наташа, сжав губы. Она так надеялась, что Катя выполнит обещание: покается перед Сергеем и решительно порвет с этим донжуаном. Но Катя вдруг заявила, что поздно каяться, потому что она уже не в силах отказаться от Кости.

— Ты же умная женщина, неужели не видишь, что этот Костик — простой пигмей рядом с Колесниковым. Сережа — великий человек, с благородной душой, тонкими чувствами. Быть женой Колесникова — великая честь для любой женщины. Только обывательница могла сделать такую мену. К тому же твой избранник завидует Сереже, и ухаживать за тобой он начал только ради того, чтобы насолить Колесникову… — Наталья понимала, что говорит ужасные вещи, ее все больше заносит, а остановиться не могла.

Но Катя не была задета — только устало махнула рукой на эти обвинения.

— Знаю, кто тебе это поведал. Все друзья Сережины считают, что Костя ничтожество, бездарь, бабник, да еще и завистник в придачу. Да, он маленький, обыкновенный человечек, а я обывательница. Согласна. Может быть, вначале он действительно из зависти приволокнулся за мной, но вскоре все изменилось. Я же тебе говорила, что мы решили пожениться, я ухожу от Сережи. Но ты как будто не слышишь. А Костя, поверь, не так безнадежен, как тебе его описали. Это эгоистичный, избалованный ребенок, но не монстр, не обольститель.

Наташа потому и не слышала подругу, что ни на минуту не поверила в этот нелепый брак. Оправившись от потрясения после признания Кати, она не потеряла надежду, что все может уладиться: это несчастный Казанова сбежит или Катерина сама одумается — но что-то должно произойти!

— И все же я не понимаю, матушка, что с тобой произошло? — немного успокоившись, спросила она Катю. — Ведь ты всегда была такой холодной, если не сказать фригидной, не обижайся. Разумной. Всегда презирала физиологичных женщин…

— Вот природа мне и отомстила. Я считала себя выше всего этого — страстей, влечений.

И оказалось, что до двадцати семи лет я не была женщиной…

— А кем же ты была, интересно? — не удержалась Наташа от ядовитой реплики, но Катя словно не обратила на нее внимания:

— Я стала женщиной только с Костей. Как говорят — «он до меня дотронулся». Даже с тобой я никогда не говорила об этом. Есть в нашей жизни такие тайные уголки, в которые никто не должен заглядывать, даже близкие.

Кате трудно было говорить об этом даже Наталье. Интимные отношения с мужем были для нее одной из домашних обязанностей и привычных дел, таких, как мытье посуды после ужина, чистка зубов, чтение на сон грядущий главы-другой из книги. И не самой приятной обязанностью, но она терпеливо исполняла ее как плату за его любовь и заботу. Зато потом наступали минуты истинной близости: они лежали, прижавшись друг к другу, и долго разговаривали, порой далеко за полночь. И все-таки ее интимная жизнь была уродливой. Ведь любовь должна доставлять радость и счастье.

Наташа во все глаза смотрела на нее: таких откровений она не ждала от сдержанной, целомудренной Кати. Но слово «должна» ее насторожило. Катерина не выносила чувства обделенности: если другие испытывают радости любви и подобные эмоции положены от природы, то несправедливо лишать ее этих радостей.

— Никто тебе ничего не должен. Тысяч! женщин живут так же, как жила ты, и не считают себя несчастными. Гораздо хуже, если муж пьет, не обеспечивает семью, занудствует или изменяет. Недавно, гуляя с Ивкой в парке, я познакомилась с молодыми мамашами Мы бродили с колясками по аллеям, сидели на скамеечках, разговаривали. В том числе и на эти темы. Первое время я даже смущалась, потом привыкла. У одной из моих новых подружек, Ирочки, двое маленьких детей, замечательный муж. Она всегда с гордостью о нем рассказывала. Он хорошо зарабатывает, любит ее и детей. Но для полного счастья, оказывается, ей не хватает знаешь чего? Спят они с мужем раз в месяц, но при этом она не испытывает ничего, кроме отвращения. Мечтает, чтобы этого не было совсем…

— Но ведь это ужасно! — даже всплеснула руками Катя. — Наверняка у ее мужа есть подружка на стороне, и их счастливая семейная жизнь в один прекрасный день потерпит сокрушительный крах.

Не думаю, так живут очень-очень многие пары. Ирочка просто холодная женщина и не чувствует себя обделенной. А ужасна, ты права, наша обыденность, которая превратила женщину в ломовую лошадь. Представь себе: она целый день на работе, вечерами — магазины, очереди, ужин, дети. К ночи она мечтает, как бы до кровати доползти. Какие тут радости любви! У мужчин не лучше — неврастения, стрессы.

— Но я вовсе не фригидна, как твоя Ирочка, — не без обиды возразила Катя. — Со Стасом у меня бывали минуты, когда я боялась за себя. И знаешь, о чем я сейчас жалею? Нужно было тогда безрассудно отдаться этому порыву, вспыхнуть и прогореть дотла. Стасик должен был стать моим первым мужчиной. Зато потом в тихом, безмятежном супружестве я бы не чувствовала себя обойденной. Но куда там! В те времена я была так строга по части нравственности, да и боялась забеременеть. Мы же такие невежды во всех этих вопросах.

Вот именно. Мы, взрослые женщины, поразительные невежды, — согласилась Наташа. — И я ничего не могу понять в твоих проблемах. Прогорела бы ты со Стасом или нет, не уверена. Если ты чувствовала какую-то неудовлетворенность, нужно было обратиться к психологу или сексопатологу. Для нас это пока непривычно, но скоро, уверена, станет таким же обычным делом, как поход к зубному врачу. А ты вместо этого, голубушка, бросилась в объятия первого встречного жеребца и наслаждаешься безумной страстью. Но если ты сделаешь такую непростительную глупость — уйдешь от Сережи, то через год будешь умирать от тоски по нему. Ты, умная Женщина, не сможешь жить с мужчиной, у которого в голове три извилины, даже если он удовлетворяет тебя по ночам.

— Какие три извилины, Наташка? Ведь ты совсем не знаешь его! — горячо вступилась за Евдокимова Катя. — Он неглуп, начитан. Шагу ступить не может, чтобы тут же не процитировать какого-нибудь классика. Любит серьезную музыку. В душе добрый и нежный. Обожает детей и животных. Но главный его талант — удивительное обаяние и хорошо подвешенный язык. А ты Костю представляешь каким-то сибирским валенком…

Наталья невозмутимо и сурово выслушала перечисление несомненных достоинств Евдокимова.

— Да, возможно, я несправедлива к этому несчастному, — неохотно признала она. — Возможно, у него бездна всяческих добродетелей. Но прошу тебя, умоляю, не уходи пока от Сережи. Подожди, может быть, ты прозреешь, опомнишься. Колесников простит твое заблуждение. Хочешь, я сама с ним поговорю? Главное, чтобы он обо всем знал. Поезжай со своим селадоном куда-нибудь на юг, в Пицунду, а осенью возвращайся новым, образумившимся человеком.

Катя усмехнулась, вспомнив свою соседку Лену. Она рассказывала Наталье историю этого семейного соглашения. Но у нее так не получится. Да, возможно, очень скоро она будет тосковать по Колесникову и жаловаться Наталье на нового муженька. Но такова ее судьба. Это судьба — волокита Костик.

— Прости, Наталья, не могу ждать! — взмолилась она. — Устала от вранья, сама себе противна. Колесников великодушный, простит. Но ведь я не в силах отказаться от Костика. Не станем же мы жить втроем.

Они вспоминали давние прожекты Кати о новом типе семейных взаимоотношений, когда она собиралась поселить с собой под одной крышей Стаса и Колесникова. Теперь такая семья не казалась ей разумной и возможной. Наталья вдруг вдохнула, как перед прыжком в воду, и сказала твердо и решительно, глядя Кате прямо в глаза:

— Прости, Катерина, но меня сейчас совершенно не интересует ваше с Евдокимовым будущее и настоящее. Мне безумно жаль Сережу. И если ты все-таки предашь его, не приходи больше ко мне, не хочу тебя видеть!

Наталья повернулась к ней спиной и тупо уставилась в фиолетовое ночное окно. По стеклам хлестали крупные, звонкие капли дождя. Ее так лихорадило от волнения, что она крепко сжала кулаки, чтобы унять дрожь. Катя, опешив, молча смотрела на нее. Оказывается, говорить можно не только с помощью слов и жестов. Наташина спина сейчас выражала такую непреклонность и презрение к ней, что слезы брызнули у Кати из глаз.

— Он тебе дороже, чем я, твоя подруга чуть ли не с колыбели. Я давно замечала, — бессвязно бормотала она сквозь слезы. — Пришла поделиться с подругой. Надеялась на утешение, поддержку. А вместо этого меня гонят прочь. Я, видите ли, злодейка, обижаю бедного Колесникова, этого святого человека. У меня ни принципов, ни совести…

Наталья так и не обернулась к ней и не сказала ни словечка. Катя долго искала в темной прихожей зонтик, натыкаясь на стулья и громко всхлипывая. Но никто к ней не вышел, никто ее не остановил.

— Прощай! — громко крикнула она и закрыла за собой дверь.

Но удивительно, стоило ей выйти из подъезда, как слезы высохли и на душе будто стало легче. Она словно переложила на плечи Натальи львиную долю своих забот. Наташа, бедняжка, будет страдать ее бедами так же, как своими собственными. Никогда бы Катя не поверила, что они могут поссориться или разойтись навсегда. Ну, расстанутся ненадолго, до осени, пока все не утрясется. Осенью она придет с повинной, бросится Дорофеевой на шею, сумеет найти нужные слова.

От ревности и обиды не осталось и следа. Идея, которая давно подстерегала ее, неожиданно ярко вспыхнула в голове. Катя даже остановилась, потому что на ходу обдумывать такую важную мысль было трудно. «Это было бы замечательно!» — шептала она. Редкие прохожие с удивлением смотрели на нее. Катя спохватилась и уверенно зашагала дальше. Совсем крыша поехала, стала разговаривать сама с собой на улице. Немудрено при такой-то жизни.

Под стук колес в вагоне метро Катя лихорадочно думала. Они всегда нравились друг другу, две родственных души, половинки целого, идеальная пара. Колесников получит замечательную жену и сразу двоих детишек. О таком чуде он и мечтать не мог. Нынешний муженек Наташкин — недоразумение, а не муж. Его все равно что нет. Формально они разведены. Все это произойдет, конечно, не вдруг, постепенно, но обязательно произойдет, сама судьба толкает их друг к другу. Ей даже не придется тратить много усилий и выдумки, чтобы немного помочь судьбе.

Катя вернулась домой странно возбужденная и довольная собой. Эту перемену настроения сразу же отметил Колесников, привыкший видеть ее в последнее время подавленной и несчастной. Хотя был уже двенадцатый час ночи, они уселись на кухне пить чай, и Катя долго рассказывала ему о детях и Наталье.

— Она уже вернулась в театр, начались репетиции, и теперь на бедную Наташку свалилась двойная ноша. Хорошо, что эта змея подколодная, свекровь то бишь, любит детей и не отказывается с ними сидеть, а то хороша бы Наталья была. Сожитель ее по-прежнему по нескольку дней не показывается дома и даже не ночует. Ты бы позвонил ей завтра и заехал навестить, она сегодня долго расспрашивала о тебе. И Петька соскучился…

— Обязательно позвоню и заеду, — обещал Сергей Петрович, удивленно посмотрев на Катю.

— Ей сейчас, как никогда, нужны поддержка и помощь. А ты у нас великий утешитель женщин. Кто, как не ты, выслушает, поймет и пожалеет?


Колесников собирался в очередную творческую командировку. Он любил путешествовать в поисках интересных сюжетов и тем. Раньше Катя роптала, когда он слишком часто уезжал осенью или зимой. Летом все менялось. В мае она начинала загодя выспрашивать:

— Сергей Петрович, ты когда свалишь? Мне нужно помыть окна, покрасить балкон, тысячу дел переделать. А ты путаешься под ногами, поминутно просишь есть, помощи от тебя никакой, только морока.

— Скоро, Катюша, — кротко отвечал Колесников, — только допишу очерк, сдам в редакцию и отбуду.

Он чувствовал себя виноватым, что хозяин он никудышный, недомовитый и все тяготы хозяйственных забот несет на себе жена. Но делает это как будто с удовольствием. Проводив Сергея на вокзал, как самая примерная супруга, Катя возвращалась в пустую квартиру, мыла, драила, наслаждалась одиночеством. Брала к себе на несколько дней Петьку, не обращая внимания на квохтанье Марии Игнатьевны.

Теперь все изменилось. Пряча виноватые глаза, она робко спросила, когда он уезжает. Видеть эту тихую, словно запуганную Катю было невыносимым испытанием для Колесникова, и он спешил поскорее уехать. Если бы не защита дипломов в июне, он бы с удовольствием исчез на все лето.

— Знаешь, Сережа, я хотела тебя предупредить. Когда ты вернешься в начале июня, меня, возможно, не будет дома, — робко начала она и запнулась.

Сердце у Колесникова екнуло, рука так и не донесла к губам чашку с горячим чаем. Он заметил, как испугалась Катя, значит, он изменился в лице, побледнел. Только сейчас понял Сергей, как он ждал этого разговора и панически боялся его. Он готов на любые унижения, готов получать анонимные письма, в которых доброжелатели именуют его рогоносцем, только бы она не уходила… Катя сразу поняла, о чем он подумал.

— Хочу на недельку съездить к маме, — поспешила продолжить она.

Колесников с облегчением вздохнул. OHА каждый год в начале лета навещала своих и обычно брала командировку, обещая сделать какой-нибудь интересный материал. Катя не могла долго сидеть без дела и не умела отдыхать. Через день-другой вызывала к себе oпeратора с камерой, и работа закипала.

Чтобы окончательно прийти в себя, Сер гей расспросил ее, что она нынче надумала сделать.

— Наверное, возьму интервью у нашего главы администрации. Он хоть из бывших, исполкомовец, но очень интересный, изворотливый мужичок. Ухитряется не предавать старых, коммунистических идеалов и одновременно приспосабливается к новым веяниям. В общем, хозяйственник, — все больше увлекаясь, рассказывала Катя.

Колесников с интересом слушал. Он хотел бы и сам заехать к теще, за пять лет успел полюбить эти места и новую родню. Но Катя его почему-то не приглашала. А сам он из деликатности не навязывался. Может быть, Катюше хочется побыть одной.

Сергей засобирался в редакцию, радуясь, что хотя бы крупицы их прежней семейной жизни еще теплятся в этом доме. Иногда они снова оживленно говорят о работе. Завтра обещают дать на выходные Петьку, и они все вместе отправятся в зоопарк или просто погуляют. Может быть, все и наладится скоро.

Катя, оставшись одна, задумалась. Ни в какую командировку она не едет. Эта новая ложь далась ей нелегко. Рохля Евдокимов так и не решился до сих пор поговорить с Сережей. Все тянул, оправдывался. Только было собрался неделю назад, но ему показалось, что Колесников ужасно выглядит, болен, подавлен.

— Я понял, что просто добью его этим разговором. Пускай поправится, придет в себя. Ох, Катя, как мне не по себе, какая я скотина…

Катя видела, что он не преувеличивает, действительно страдает, и не стала попрекать его за медлительность. Она сама как огня боялась решительных объяснений. На самом деле они едут с Костей отдохнуть неделю у его друга в Сочи. Она знала, что Сергей никогда не станет выслеживать ее, справляться на работе, звонить матери. Так что поездка обещала остаться тайной. А уж потом Евдокимов наберется духу и поговорит с Сережей.

Глава 16

На другой день по возвращении из командировки Сергей Петрович уехал на дачу. Это было похоже на бегство — из пустой квартиры, душной Москвы, от замучивших его тяжелых мыслей. Он отлично поработал в Костроме, забылся, и все это время его согревала непонятно откуда взявшаяся надежда — что все уладится, пройдет, как тяжелый дурман, Катюшино увлечение и заживут они лучше прежнего.

В таком добром расположении духа он вошел в свой подъезд, открыл почтовый ящик и вынул стопку писем и рекламных проспектов. Один конверт сразу бросился ему в глаза. Два предыдущих, полученных в апреле и мае, были похожи на него как близнецы: голубовато-серая бумага, адрес, отпечатанный на машинке.

Первым его побуждением было порвать и выбросить письмо. Но он вспомнил необычный горький и доброжелательный тон предыдущих анонимок. Поневоле думалось, что автор тоже пострадал в этой истории и просто хочет поделиться с собратом по несчастью. Сергей Петрович, вздохнув, спрятал письмо в карман и направился к лифту. С этой минуты надежда исчезла без следа, уступив место самым дурным предчувствиям.

Он выпил кофе, разложил вещи и блокноты, все еще оттягивая время. Ему так не хотелось вскрывать конверт. Наконец он сердито надорвал его и развернул тонкий душистый листок бумаги. Сразу видно — письмо писала женщина. Все тот же доброжелатель или доброжелательница, все так же уважала и любила его, Колесникова, и поэтому не могла допустить, чтобы его бессовестно обманывали. «Ваша жена уехала в Сочи с печально знаменитым К. Е.», — кратко сообщалось в письме. Далее следовала неразборчивая подпись и дата.

В лаконизме и сдержанности этого послания прочитывалось скрытое страдание. Колесников невольно посочувствовал автору. Жена? С женой Евдокимова он был дружен. Почему она просто не позвонила ему? Нет, конечно, никогда бы она не позвонила. Впрочем, автором могла быть и Алла, и одна из многочисленных поклонниц Костика.

Сергей Петрович сразу понял, что доброжелатель сообщил ему правду. Зачем Катя придумала эту историю про маму и, главное, интервью с местным чиновником, которого так ярко живописала? Сказала бы просто, что едет в командировку, возмущенно подумал он. Всякое вранье, в большом и малом, было ему отвратительно. Раньше Катя никогда не лгала. Но тут же он нашел оправдание ее слабости.

Виноват, конечно, Костян. То он старательно избегал всякого общения с Колесниковым. Но недели две назад вдруг сам нашел его и предложил проводить до метро. По дороге силился что-то сказать, бледнел, краснел, мычал что-то невразумительное и вдруг, сославшись на дела, поспешно сбежал. Уже тогда Сергей Петрович заподозрил, что Евдокимов собирался сделать ему решительное заявление, но не хватило пороху. Вот почему Катенька вынуждена была, бедняжка, выкручиваться.

Перекладывать на слабые женские плечи такие непосильные разговоры Сергей Петрович считал непростительным.

Он долго сидел, уставившись в одну точку и зачем-то прижав ладонь к груди, словно боялся, как бы не выскочило сердце. Но вдруг поднялся и быстро вышел из дому. Когда на Колесникова сваливались несчастья — это бывало очень редко, — он спасался быстрой ходьбой и непрерывным движением. «Двигаться, двигаться!» — приказал он себе, направляясь из Черемушек к Воронцовскому парку, оттуда зашагал к беляевским садам и к Ясеневу. При ходьбе как будто выветривались мысли из головы, наступала замечательная пустота и легкость. Время от времени он вскакивал в проходящий автобус или троллейбус. То же движение, мелькание за окном людей и картин.

Он вернулся домой поздно ночью, еле живой от усталости. И тут же на пороге его встретила черная-пречерная тоска. Он бы с радостью сбежал без оглядки, да бежать было некуда. Одна приятельница рассказывала Колесникову о «синдроме брошенной жены» — очень сложном состоянии из множества компонентов: обиды, ревности, жажды мести и прочего. У него не было никакого синдрома. Как счастливо они прожили с Катей эти пять лет. И теперь он понял, что не сможет существовать один в этой квартире.

С первой электричкой он уже был на даче. Той самой, над которой так потешалась когда-то Катя. С тех пор дача, благодаря ее усилиям, преобразилась. Галя-беленькая через одного из своих поклонников достала им садовый домик, маленький, но уютный.

— Ну почему у тебя нет таких полезных поклонников? — донимала Катя Наталью. — Твои дохлые интеллигенты дарят только цветы и чистое обожание. А Галина обеспечивает себя, друзей и близких всем, начиная со жратвы и кончая автомобилями.

Катя недолюбливала дачу и редко сюда ездила. Красот природы никаких, лес и река далековато. Правда, они сажали сотки две картошки и овощей, поддавшись всеобщему огородническому психозу. Колесников с удовольствием копался в огороде, Катя читала, стараясь пореже показываться из своего убежища. Особенно ее раздражала близость соседей.

— Рано утром выползает на крыльцо сосед справа, в одних подштанниках, — рассказывала она. — Почесывается, крякает, потягивается. Мы слышим, как его кости хрустят. У соседей слева младенец пищит, лает собака. Сумасшедший дом.

Первым делом она посадила живые изгороди из слив, вишен, кустов сирени и жасмина, чтобы хоть как-то скрыться от соседских глаз. Скоро изгородь разрослась, и густая ее зелень прочно заслонила домик от дороги и соседей. И здесь повсюду была Катя, ее книги, ее халатик, небрежно брошенный на спинку стула. Сергей Петрович схватил ружье и бросился вон, на дорогу, в лес, куда угодно.

Его остановил сосед, скучавший на даче уже дня три. Сергей Петрович вежливо, но немногословно с ним пообщался. Сосед впоследствии вспоминал, что не заметил в нем ничего особенного. Разве что тот выглядел измученным и усталым.

В лесу тоска как будто отступила, и Колесников бродил, как леший, по лесным дорогам и полянам. Даже вздремнул в тени на забытой возле охотничьей сторожки копне сена. Лес утешил и успокоил его. Ему даже показалось, что началось медленное выздоровление. Что особенного произошло? Друзья предают, женщины бросают и уходят к другим. Это случалось миллионы раз и до него. И люди продолжали жить, чтобы снова впадать в иллюзии и обманываться. Эта нехитрая философия тоже утешила его.

Колесников вернулся уже затемно, но их дачный поселок по случаю воскресного дня гудел, как потревоженный улей: ярко светились окна, гремела музыка, лаяли собаки, в густом кустарнике у дороги щелкал соловей, ему подпевали лягушки в маленьком болотце. Сергей Петрович даже улыбнулся, послушав этот необычный оркестр, который Катя окрестила бы какофонией. Он принял две таблетки снотворного и ненадолго забылся тяжелым сном. Ему снилась покойница жена. Грустно и молча смотрела на него.

Колесников открыл глаза и, глядя в окно на забрезжившее утро, сказал себе твердо: «Ни о чем не жалею и не считаю себя обманутым. Я знал, на что шел, пять лет назад. Эти годы я был очень счастлив. Она влюбилась. Это могло случиться и со мной. Я очень виноват перед покойницей Машей: у меня было сильное увлечение, о котором она знала…» Колесников словно подводил итоги.

Тоска, пользуясь тем, что он проснулся, снова, как пиявка, присосалась к сердцу. Он пометался по их маленькому домику, ища себе занятие. Как жаль, что в огороде пока нет работы. Сергей Петрович посадил недавно немного картошки, две грядки с луком и морковью. В огородничестве наступило кратковременное затишье. Тогда он уселся чистить ружье. Катя шутила:

— Из этого ружья никогда не стреляют. Его чистят, гладят. Если б можно было, Колесников спал бы с ним.

Ружье было старинное, французской работы, доставшееся Сергею от отца, а тому — от деда. Даже в трудные военные времена, когда все более или менее ценное несли на базар, чтобы не умереть с голоду, бабушка с мамой сохранили ружье.

Пройдет время, думал Колесников, и все забудется, наступят «окаменелое бесчувствие», ровные будни, работа. Но как пережить это время, вот в чем вопрос. Завтра нужно идти на факультет, заниматься с дипломниками. Он почувствовал, что не в силах сейчас окунуться в работу. Но самое страшное — через два-три дня вернется она, войдет как ни в чем не бывало и станет рассказывать о главе администрации и его нововведениях. Представив себе это, Колесников даже застонал и сжал зубы, как от боли. Нет, этого он не в силах перенести. Его Катюша такая прямая, непреклонная и правдивая. Она сама страдает. Он вспомнил ее виноватый, убегающий взгляд.

Год назад покончил с собой один из его друзей. Хороший журналист, он вдруг сломался, стал пить, сделался обузой и наказанием для близких. Сергей Петрович горевал о нем, но все же в глубине души упрекал за этот малодушный для мужчины поступок. Ну что ж, сытый голодного не разумеет. Тогда он был счастлив и не поверил бы, какие беды падут на его голову.

Да, это малодушие и большой грех. Он всегда считал себя слабым человеком. Сдается без боя, выбрасывает белый флаг. Он даже не принимал никакого решения, ничего не обдумывал, ни с кем мысленно не простился. Все произошло быстро, за полминуты. Он слегка пододвинул стул, чтобы приклад уперся в стену. Сначала положил висок на дуло, почувствовал приятное прикосновение прохладной стали. Нет, так неудобно. Он не раз слышал о самоубийцах, уходивших из жизни таким способом. Быстро сбросил тапку и большим пальцем ноги нажал спусковой крючок.


Неизвестно, сколько дней пролежал бы Сергей Петрович в своем садовом домике, не случись это под утро в воскресенье. Съехались на выходные все соседи. А близкие никогда не обделяли Сережу Колесникова вниманием. Примерно в полдень соседка, сердобольная пожилая женщина, сказала своим:

— Отнесу-ка я Сереже борща. Он один, без жены, будет есть всухомятку.

Бедная женщина, осторожно неся в вытянутых руках полную миску, взошла на крылечко, постучала в дверь. Никто не ответил. Она толкнула дверь. Дверь была не заперта. Рано утром Колесников вышел на свой маленький огород, по-хозяйски обошел надел, проверил саженцы, которые посадил с Катей прошлой осенью, постоял на крыльце…


…День премьеры стал днем ее и Левиного триумфа. Спектакль прошел, что называется, на одном дыхании, в «бешеном», как и мечталось Леве, ритме. Занавес поднимался девятнадцать раз, зрители еще долго не расходились. Сцена была завалена цветами, как в старые добрые времена на «Фуэнте Овехуны» в исполнении Ермоловой. Наташа и Лева, держась за руки, кланялись на авансцене.

— У меня сейчас голова отвалится, — шепнула Наташа.

— Она тебе больше не нужна, — счастливым шепотом ответил Лева, — теперь все будет идти как по маслу…

Выпили по бокалу шампанского в гримерной, отмечая успех, затем покатили на такси к Москалевым. Наташа ничего не видела и не слышала. Она давно не ощущала в душе такого мощного прилива счастья. Во-первых, не прошло еще то ощущение полета и вдохновения, которое не покидало ее во время всего спектакля. Во-вторых, когда в последний раз упал занавес и артисты начали качать Леву, а актрисы обнимать и целовать Наташу, к ней протиснулся сквозь толпу поздравляющих Николай Николаевич.

У него дрожали губы. Он ничего не мог сказать, только наклонился и поцеловал ей руку. Когда он выпрямился, она увидела в его лице выражение, какого не видела еще никогда. Казалось, его переполняет то же ощущение счастья, что и ее.

— Да-да, — сказал он, — я безмерно рад за тебя… Наташа, от тебя на сцене искры летели…

Он впервые обратился к ней на «ты». Наташа усилием воли сдержала слезы. Но Диана, ее графиня, пришла ей на помощь.

— Букет, который вы прячете за спиной, — это мне? — ослепительно улыбнувшись, сказала она.

— Да-да, чуть не забыл, конечно, тебе…

В эту минуту она услышала дружный смех и, оглянувшись, увидела Сашу, который, пыхтя, вкатывал на сцену реквизиторскую тележку, полную апельсинов…

Когда она оглянулась, Николая уже не было. Наташа поискала глазами Катю, но подруга не пришла.

Они с Галкой резали на кухне салаты, и Наташа тихо изумлялась: она всегда считала Галину суховатой и немного завистливой, но сейчас подруга выглядела такой же оживленной и счастливой, как она сама.

Они то и дело призывали из гостиной Сашу: то ножи надо было наточить, то открыть консервы. Саша, успевая все, поминутно чмокал обеих женщин в щеки, в затылок, в шею, куда придется. Он тоже был очень счастлив и оживлен, и это удивляло Наташу. Он вообще-то всегда равнодушно относился к ее успеху на сцене.

— Галя, милая, спасибо тебе, — не удержалась Наташа и вдруг припала к Галине, обняла ее.

— За что? — В голосе Гали почему-то прозвучало смущение.

— За то, что ты пожертвовала этой ролью для меня.

— Ох, Наташка, ну что ты мне приписываешь? Я ничем ни для кого не способна жертвовать. Просто комедийная роль — не моя, это козе понятно…

— Все равно спасибо!

— За что ты ее благодаришь? — На кухне снова возник Саша.

— За доброту, которую Галка от всех нас скрывает, — объяснила Наташа.

— Тогда и я хочу поблагодарить…

Наташа увидела, как муж, вдруг сделавшись серьезным, приблизился к Гале и, взяв ее лицо в ладони, поцеловал в губы. В уме Наташи промелькнуло, что Саша благодарит Галю на много секунд дольше, чем позволяют приличия, и что Галя, кажется, с восторгом, вся подавшись к нему, принимает эту благодарность.

Но тут послышался пьяный голос Левы:

— Наташка, тут тебя настойчиво требуют к телефону.

Голос Кати звучал глухо, как будто она говорила из какой-то страшной дали:

— Приезжай. Я не могу быть одна. Сергей Петрович покончил с собой…


Прошло несколько дней после похорон Колесникова, а Катя по-прежнему лежала на диване, безучастная ко всему, и, казалось, не реагировала на Наташино пребывание в доме. Но только казалось. Когда Наташа уходила на репетицию или на спектакль, Катя поднималась, провожала ее до дверей и умоляющим, почти детским голосом говорила:

— Приходи поскорее, мне страшно одной.

Анна Алексеевна по утрам звонила Наташе и успокаивала ее: Ивушка ест хорошо, они много гуляют. Саша привозит продукты, Саша крутится как белка в колесе, арендовал помещение под магазин… Пусть Наташа не волнуется, она, Анна Алексеевна, со всем справляется.

Катя отпускала Наташу только в театр, но, когда та пробовала отпроситься в магазин — в доме хоть шаром покати, Катя жалобно говорила:

— Мне страшно одной. Не уходи.

Наташа за ее спиной раздавала вещи Сергея Петровича соседям. Потихоньку плакала. Отдавая пуховый свитер Колесникова, который она помнила еще со своих студенческих времен, она не выдержала и в голос разрыдалась у соседей. Ее напоили валерьянкой. Когда вернулась, увидела, как Катя, сидя на полу, яростно рвет на мелкие кусочки фотографии.

— Что ты делаешь! — крикнула Наташа, вырывая у нее из рук альбом. — Ты с ума сошла!

— Не могу видеть, как он смотрит на меня, — прошептала Катя. — У него такая фотография на памятнике… Когда мы с тобой уходим с кладбища, кажется, он смотрит вслед и укоряет нас за то, что мы оставили его одного, в земле…

Поздно вечером позвонил Петя и сказал, что бабушке плохо, она просит маму немедленно приехать.

— Я с тобой, — сказала Катя.

Мария Игнатьевна лежала на кровати с мокрым полотенцем на груди.

— Задыхаюсь я, Наташка, — еле выговорила она, — вызови «скорую»… Я бы сама вызвала, но Петеньку не на кого было оставить.

Наташа позвонила Николаю на работу.

— Правильно, не надо «скорую». Подожди несколько минут, я постараюсь дозвониться до моего друга-кардиолога. Он возьмет твою свекровь к себе в клинику.

Теперь Наташа все свободное время просиживала в больнице возле свекрови. Первые дни было совсем плохо. Казалось, старуха умирает. Она не выпускала Наташиной руки.

— Какое счастье, что ты осталась прописанной у меня, — однажды прохрипела свекровь, — тебе будет куда уйти от моего шалопая…

— Я не собираюсь от него уходить, — обескураженно возразила Наташа.

— Еще соберешься, — убежденно прошептала свекровь, едва ворочая языком, — помяни мое слово… Этот доктор, который уложил меня сюда, он тебе больше подходит…

— Он женат, — ответила Наташа, — и я замужем.

— Ты разведена…

— Это только формально!

— Что-то слишком надолго затянулась эта формальность, — голосом совершенно здорового человека вдруг сказала свекровь.

Саша приезжал к матери каждый день, но она говорила, что легче ей становится от присутствия Наташи.

— Иди, иди на свою «птичку», — гнала она сына.

— Мать, «птичка» в далеком прошлом.

У меня свой магазин, — оскорблялся Саша.

— Иди к своим унитазам, — тут же с ехидством, не приличествующим больному, отзывалась мать. — Наталье меня и в самом деле жалко, а тебе хоть бы что, я же вижу…

— Ну нет, — не соглашался Саша. — Я просто не умею выражать своих чувств, как Наташка…

Наташа выхаживала свекровь, как родную мать. Но когда свекровь начинала благодарить ее, она чувствовала себя обманщицей. Дело в том, что, как ни страшно ей было признаться себе в этом, болезнь свекрови обернулась во благо ее подруге Кате, которая, уйдя в заботу о Пете, оттаяла душой — это было слышно по ее голосу. Наташа часто звонила ей то из больницы, то из театра. И она знала, что, чем дольше проболеет свекровь, тем больше надежд на окончательное выздоровление Кати. Душа Наташи металась между состраданием к старухе, которой, слава богу, становилось легче, и острой жалостью к подруге…

Глава 17

Каждый год в театре появлялась новая юная актриса, выпускница одного из театральных училищ Москвы.

Галя Москалева воспринимала появление такой актрисы как выпад главного режиссера в свой адрес — очень болезненно.

— Что делается! — делилась она с Наташей. — Ленка — шестьдесят девятого года рождения, бездарная Светка — семидесятого, блатная Нелька — семьдесят первого. Но у всех ноги растут от ушей, и у всех амбиций хоть отбавляй Того и гляди, нас с тобой вытеснят, стервы…

— Они тебе не соперницы, — успокаивала ее Наташа. — Лена — острохарактерная, Светлана вовсе не бездарная, но она инженю, Нелька травестюшка. И к тому же могу тебе молвить то же, что зеркальце мачехи в сказке о мертвой царевне: «Ты, Галина, всех милее, всех румяней и белее».

— Румяна у меня накладные, — раздраженно отвечала Галя.

Но Наташа, и Галина это знала, говорила от души. В самом деле, Галя с годами расцвела. В театр она пришла угловатой девушкой-подростком. А сейчас это была красивая женщина с прямым взглядом больших глаз, с пышной копной белокурых волос, с тонкой, высокой, почти величественной фигурой. Она играла лирических героинь Островского, нежных девушек Шекспира, умных и глубоких красавиц Ибсена. Наташе нравились ее работы, хотя и не все.

У самой же Наташи после триумфальной «Собаки на сене» новых больших ролей не было. Ей хотелось играть, и она много была занята в спектаклях, но по мелочам. И она очень невзлюбила фразу Станиславского: «Нет маленьких ролей, а есть маленькие актеры». На «маленьких» не вырастешь, и Наташа все время чего-то ждала.

Она знала, что в театре назревало недовольство главным режиссером. Молодые актеры хотели играть в современных пьесах, мечтали по-своему интерпретировать классику. Недовольные группировались вокруг Левы Комарова. Как-то раз он сам заговорил с Наташей.

— Мы хотим свалить старикана, — начал Лева, — он уже износился. Его съела моль. Он не чувствует ритма современной жизни, который необходимо привнести в театр. Нужны другие идеи, иные масштабы. Другой главный.

— Уж не себя ли ты имеешь в виду? — испытующе глядя на него, спросила Наташа.

— А ты видишь другую кандидатуру? Покажи мне ее, и я брошусь к ней в объятия. Где она? — Лева заозирался. — Нет ее! Я. Конечно, я. И мне нужна ты. Такая актриса, как ты. Мы с тобой горы свернем… Если б твой Москалев не поддерживал старикана, он бы давно копал дождевых червей для рыбалки. Помоги мне свалить Москалева!

— Ты сошел с ума! — засмеялась Наташа. — Петр Владимирович мой учитель.

— Да? А мне так кажется, он в основном учитель своей жены. Она заграбастала все главные роли — и это при его активном содействии. А что он сделал для тебя? Звезду из тебя сделал я, а не он. Я, я твой учитель! И я буду ставить Коляду, Петрушевскую, Садур, Ерофеева, а ты будешь играть. Ведь мы все мечтаем об этом!..

— Я очень люблю тебя, Левушка, — сказала Наташа, — и очень хочу, чтобы ты работал самостоятельно и воплотил в жизнь все свои мечты. Но против Москалева я не пойду никогда.

— Дура! — взвизгнул темпераментный Лева. — Да ты должна пойти за мной хотя бы только для того, чтобы свести счеты со своей подругой Галкой! — вырвалось у него.

— Что ты имеешь в виду? — раскрыла глаза Наташа.

Лева пристально посмотрел на нее и глубоко вздохнул:

— Я думал, ты, дурочка, чуток умнее. Святая ты, Наташка. Блаженная. Тебе бы не в нашем обществе людоедов работать, а в музее. В качестве экспоната. Тебя показывали бы народу за большие деньги…

Загадочная фраза Левы Комарова насчет Гали, с которой Наташа почему-то должна свести какие-то счеты, долго не выходила у нее из головы.

Она не могла поверить в то, что Галя способна интриговать против нее в театре. Да, Галя человек, тугой на сердце, как бывают люди, тугие на ухо, но они подруги, они знакомы со студенческих времен и не могут причинить друг другу зла. Что имел в виду Лева? Что Галя клевещет на нее? Нет, тысячу раз нет, Галя никогда не станет делать этого. Что Галя отбивает у нее роли? Чепуха! Они разноплановые актрисы, друг другу не соперницы. К тому же Наташа прекрасно помнила, с каким достоинством повела себя Галина, когда Комаров отобрал у нее роль Дианы и отдал ей, Наташе. И конечно, Галя никогда не пыталась ослабить их душевную связь с Москалевым, повредить Наташе в мнении их учителя. Тогда что? Что имел в виду Лева?

А между тем разгадка ожидала ее, стояла на пороге следующего дня…

В тот день Анна Алексеевна объявила ей, что вынуждена сложить с себя обязанности няньки.

— Я не говорила тебе, Наташа, но мой зять год назад получил мастерскую. А дочка моя теперь на сносях… Они оба просили меня вернуться домой. Бог даст, буду нянчить внука или внучку. А Веточку, если что, приводите к нам, чем могу, постараюсь помочь…

Наташа стала ломать голову, что теперь делать. Надо было дождаться Саши, переговорить с ним. Но тут позвонила свекровь.

— Немедленно приезжай к нам.

— А что случилось? — вскинулась Наташа.

— Приезжай, я сказала, — проговорила свекровь и повесила трубку.

Наташа бросилась набирать знакомый номер, но все время было занято. Паника овладела ею — неужели что-то случилось с Петей? Или опять стало плохо самой Марии Игнатьевне.

Анна Алексеевна, слышавшая ее разговор, спросила:

— Кто звонил? Что случилось?

— Не знаю, — растерянно ответила Наташа, — свекровь просит сейчас же приехать.

— Ну и поезжай с богом.

Наташа примчалась на такси, открыла дверь своим ключом, прошла в комнату. Никого не было. Заглянула в другую комнату — никого. Распахнула дверь спальни — и все поплыло у нее перед глазами…

Наташа тут же захлопнула дверь.

Самое странное, что ее охватил непереносимый стыд оттого, что она их — Галю и Сашу — увидела в постели. Не гнев, не ужас, не боль, а стыд и отвращение к себе самой.

Ей хотелось бежать, бежать, зажав глаза руками, выжечь из глаз эту картину: ее муж и подруга в объятиях… Машинально Наташа бросила взгляд на часы: сын ее, судя по всему, был в школе. Стало быть, свекровь вызвала ее специально, чтобы Наташа собственными глазами увидела это зрелище.

При мысли о том, что они оба сейчас выйдут из комнаты, Наташу затошнило, но она понимала, что объяснения не избежать. Пусть будет то, что будет.

…Галя вышла первая.

Наташа с невольной робостью подняла на нее глаза: лицо подруги было непроницаемо.

Она была в стареньком Наташином халате, наброшенном на голое тело, и в Сашиных старых тапочках.

Галя села за круглый стол, стоявший посреди гостиной, и движением руки, которое Наташа помнила еще с тех времен, когда Галя на учебной сцене играла Аглаю Епанчину, указала на стул Наташе.

Наташа тоже села. Ее била дрожь.

Непринужденным жестом Галя достала из сумочки, лежавшей на столё, пачку «Кэмела», выщипнула сигарету, пошарила на столе спички и крикнула:

— Саня, спички у тебя?

Высунулся Саша, на которого женщины даже не оглянулись, бросил на стол коробок. Галя закурила и, задумчиво прогоняя от лица дым, проронила:

— Ну что, поговорим?..

Наташа пододвинула к Гале пепельницу.

— Спасибо, — кивнула та и повторила: — Поговорим?

Наташа молча, пристально смотрела на Галю, рассматривала ее, как будто видела впервые.

— В театре все знают о вас, — наконец вяло произнесла она.

— Все — это кто? — насторожилась Галя.

— Лева мне намекал, но я не поняла…

— А, ну Лева знает, то есть догадывается Саня часто заезжал за мной после спектакля. Лева видел, как я сажусь к нему в машину. Он, конечно, изрядный скот, но на такую пакость, чтобы» рассказать обо мне мужу, не способен.

— Нет, он не способен, — машинально под твердила Наташа.

— А почему у тебя такой потрясенный вид, будто ты увидела гибель Помпеи? — холодно произнесла Галя. — Ты Саню не любишь. Он для тебя не то что тот, первый, Петькин папашка. Успокойся, Наташ, а то мне трудно будет говорить с тобой.

Снова высунул голову Саша:

— Девочки, валерьяночки никому не надо?

Ему не ответили.

Саша показался весь. Он был в костюме-тройке. При галстуке.

— Девочки, ну, вы тут сами, без меня, все выясните, у вас нервы крепкие, а я, девочки, пошел, мне на работу надо… Натуль, ну, ты не больно расстраивайся… У меня — Галя, у тебя — этот доктор, разве не так?..

— Уйди, ты мне противен, — сказала Наташа.

Саша вдруг как будто скинул с себя маску. Он резко обернул к ней свое скуластое лицо. Глаза его сузились.

— А вот это чистая правда. Я тебе противен. Всегда был противен. И я это чувствовал. Я тебе и в постели был противен. А Гале не противен. Наоборот. Ей я приятен. И за это я полюбил Галю.

Когда за ним захлопнулась дверь, Наташа заговорила первая:

— А ведь знаешь, это все меняет.

— Что именно? — подняла брови Галя.

Наташа слабо усмехнулась:

— Мы прожили много лет, но ни разу Саша не сказал «люблю». Наверное, я не заслужила у него этого слова. Он уверял меня, что просто не способен произнести его. А про тебя он сказал: «полюбил».

— И что же?

— Если ты его любишь, можешь выйти за него замуж. Ведь мы-то формально разведены. Но с этой минуты — и фактически.

Галя неторопливо закуривала вторую сигарету.

— А с какой это стати я должна за него замуж выходить? Кто он такой, чтобы я за него вышла? Кто такой Москалев — это все знают, а кто такой Кудряшов, знает узкий круг перекупщиков, милиционеров и рэкетиров.

— Так ты не любишь его?

Галя устало вздохнула:

— Как трудно говорить с тобой, Дорофеева… Ты все время упоминаешь вещи, которых нет на свете… Ты прямо как наши комсомольские вожаки, которые, бывало, взгромоздятся на трибуну и давай рассыпать свой бисер перед нами, свиньями… Конечно не люблю.

— Тогда зачем?

— Ах, зачем… Ты про физическое упоение когда-нибудь слыхала?.. Так вот, вообрази мое положение: лежу я ночью рядышком со своим Петром Владимировичем, кусаю губы от ярости и думаю: не придавить ли мне его, сердечного, подушкой… А с Санькой твоим я ни о чем не думаю, купаюсь в волнах полного удовольствия и счастья. Он мне воздухом дышать дает.

— Так ты совсем не любишь Москалева? — продолжала допытываться Наташа.

— Как это не люблю?! — рассердилась Галя. — Да он мне самый родной на земле! От кого бы я еще столько получила? Я имею в виду не только материальное. — Галя презрительно махнула рукой. — Кто бы так обо мне заботился! Кто б меня наставлял как актрису! Кто бы мне вслух пьесы читал, а он так читает, что я тут же начинаю соображать, что мне следует делать на сцене! — И вдруг Галя рассмеялась каким-то необычным для нее, детским, заливистым смехом. — Хочешь, расскажу, как я вышла за него замуж? Ведь ты обо мне ничего не знаешь… Перешли мы все на четвертый курс, и во мне стали бродить мысли: что делать? Неужели ехать в какой-нибудь Ачинск или Златоуст… или меня купит томский режиссер… Или, чего доброго, домой возвращаться… А там отчим, который мне, когда матери нет дома, проходу не дает… А тут Москалев — народный, весь из себя, холостой, обаятельный и с положением в обществе… Ну я и решилась. Помнишь, мы у него отмечали два годика твоему Петьке? Были ты, Петька, я, Сонька и Орловский… А я к концу вечеринки вдруг исчезла, вы еще подумали, что мне стало дурно от выпитого и я убралась в общагу… Так вот все это время, пока вы праздновали, до полуночи я просидела в спальне в дубовом шкафу…

Обе подруги прыснули от смеха. Наташа вдруг почувствовала себя совсем юной. Ей показалось, будто они сидят в общежитской комнате, как в старые времена, и ничто их не разделяет, никакие грядущие скорби и испытания.

— Так вот, сижу я в шкафу, а внутри пыльная одежда, боюсь чихнуть и вас заклинаю: катитесь поскорее вон отсюда. Слышу — наконец выкатились. Приоткрыла дверцу. Слышу — Петр Владимирович распевает в душе, у него такая привычка… «Что ты жадно глядишь на дорогу» пел. Я вылезаю со своей сумочкой, переодеваюсь в пеньюар, который для этого дела позаимствовала у Галки-черненькой, залезаю с ногами на диван и жду.

— Господи, какая же ты смелая! — Нервный смех щекотал Наташе горло, она как будто кашляла, а не смеялась.

Нет, меня бил такой озноб от страха.. Выходит Петр Владимирович, как римский гражданин, завернутый в простыню… Увидел меня, оторопел. Я ему как дура говорю: «Здравствуйте». Он: «Что ты тут делаешь?» Тут я вспомнила роль, которую твердила назубок. «Я вас люблю», — говорю и заплакала… Заплакала я от страха. Он испугался, побежал за валерьянкой, прибежал, и тут я вцепилась в него мертвой хваткой… Что ему, бедному, оставалось делать, как не уложить меня в койку? Но он ведь не знал, что я девушка… А как понял — на колени встал, принялся просить прощения, будто он и виноват. А я ему опять: люблю да люблю. Вот тут он и сделал мне предложение. Сделал не от души, это я поняла, а из порядочности, но потом мы стали встречаться, и оба друг к другу привязались… Мы были очень одинокие люди. Ему сразу понравилось, что я аккуратистка и хозяйственная… И что тихо хожу по комнатам. С разговорами не лезу, мнения своего не высказываю…

— А мы-то все гадали, когда это между вами началось…

— Ну ладно. — С лица Гали будто стерло улыбку. — Мне пора. Петр Владимирович сегодня играет в «Детях солнца», и он любит, когда я сижу в зале и смотрю на него. А ты что — случайно тут появилась или Мария Игнатьевна стукнула?.. Впрочем, не отвечай, не надо, лучше решай, что делать. Я бы на твоем месте перебралась с Веткой в эту квартиру… Старуха еле теплится, хоть и такая язва…

В дверях Галя обернулась:

— Скажу тебе напоследок, не знаю, поверишь ли… После Петра Владимировича ты для меня самый близкий человек. А насчет мужа твоего… Мухи — отдельно, а варенье — отдельно… Я уверена, мы с тобой всегда будем подругами… Пока!..


Полупустая пачка «Кэмела» осталась на столе. Наташа потянулась к ней, взяла сигарету… Когда-то она начинала курить, после Виктора, но бросила, потому что это могло повредить ребенку. Наташа закурила. И сразу нахлынули воспоминания… Она вспомнила себя одинокой и такой непоправимо несчастной, что смерть тогда казалась ей избавлением. Вспомнила Виктора, их прогулки по городу, поездки в электричке на дачу, последнюю встречу… Вспомнила Сашу, Черное море… Она вспоминала о нем как о приключении, отплывшем в глубокое прошлое.

Щелкнул дверной замок, и в гостиную вошла Мария Игнатьевна.

— Я видела, как Галя ушла, — объяснила она угрюмо.

— Для чего вы это сделали? — Наташа покачала головой. — Не понимаю. Можно было просто рассказать мне обо всем…

— Ну да, ты сейчас мучаешься, что поставила свою Галечку в неловкое положение! — вскинулась свекровь. — Да расскажи я тебе об этом, ты бы не поверила. Я и сама своим глазам не поверила, когда мы с Петенькой пришли из музыкальной школы на час раньше, чем обычно… Ты чего тут раскурилась?! Ребенок скоро придет из школы и будет тут дышать твоим дымом.

— Простите, я как-то не заметила, что курю. — Наташа погасила сигарету.

Вот что, Наташка, — сурово молвила свекровь, — как хочешь поступай с моим сыном, по мне, хоть вообще порви с ним к чертовой матери, но главное — забирай мою внучку, и поселяйтесь здесь! Петеньке нужна мать, а мне какая-никакая помощь. Я через десять шагов отдышаться уже не могу. Пройду немного — и стою, пройду — и стою. Да и не дело, что родные брат и сестра растут порознь… Ты тут прописана, наконец. Умоляю тебя, перебирайся к нам…

— Пожалуй, у меня и нет другого выхода, — проронила Наташа.

Глава 18

Прошел год. После гастролей Москалевы засобирались в Мисхор. Они звали с собой Наташу, но ей не хотелось никуда ехать. Решено было, что с ними на юг отправятся Петя и Вета, чтобы Наташа могла наконец побыть одна и как следует отдохнуть.

На вокзале Галя отвела ее в сторону и сказала:

— Придется тебе сообщить, а то через месяц сама все увидишь… Скоро у твоей дочки появится братик или сестричка.

Наташа метнула испуганный взгляд в сторону Москалева, который, стоя поблизости, расплачивался за мороженое для детей.

— Он не слышит. Он, конечно, думает, это его ребенок, хотя от Петра Владимировича я ни разу не залетала. И решила прихватить, что можно, от твоего бывшего…

— Саша знает?

— Ни-ни! — помахала пальцем перед ее носом Галя. — Саше это знать ни к чему…

У нас уже все шло к финалу. Кажется, он заинтересовался своей продавщицей, совсем юной девкой, вот и пусть дальше интересуется… Говорю тебе об этом, потому что ты все равно бы догадалась, и знаю, ты меня не выдашь.

— Ну дай тебе бог. — Наташа обняла ее и поцеловала в щеку. — Москалев будет прекрасным отцом.

— Все будут считать его дедушкой, — хохотнула Галя, — ну, да мне все равно… Теперь скажи мне откровенно, как у тебя с твоим доктором? Вы хоть за ручки уже держитесь?

Наташа, прикрыв глаза, покачала головой:

— Нет, ничего не будет. У него, слава богу, наладилось с женой. Ее где-то полечили, и она уже два года как никуда не сбегает.

Галя вздохнула:

— Жаль. А то бы я выдала тебя за доктора Он как раз твоего плана, неземное такое существо. И любит тебя.

— И я люблю его, — спокойно ответила Наташа.

— И как вы называете свои отношения? Дружбой? — насмешливо и в то же время соболезнующе глядя на нее, спросила Галя.

— Никак. Я думаю, надо перестать встречаться, вот и все.

— Ну ладно, нам пора. Москалев уже показывает на часы и еле удерживает детей. Ступай попрощайся с ними…

На другой день Наташа с Николаем поехали за город.

Они шли по лесу. День клонился к закату. Все деревья как будто насквозь были пронизаны ослепительными солнечными лучами, а между тем длинные их тени на траве становились все глубже и печальнее.

— Я знаю, о чем ты порываешься меня спросить, — сказала Наташа.

— И что ты мне ответишь?

— Ты знаешь, что я отвечу. Нет. Между нами не может быть близких отношений.

Николай искоса посмотрел на нее и отвернулся.

— Да, я догадываюсь почему, — через некоторое время произнес он, — но скажи мне это сама…

— Потому что я не могу не уважать того, кого люблю. А я люблю тебя, ты знаешь. Но мне легче расстаться с тобой, чем перестать уважать… Я не слишком косноязычна?

— Пожалуй, да, но я тебя понимаю, — ответил он.

— Поверь, я ненавижу вранье. Мне и сейчас неприятно сознавать, что ты сказал жене, будто едешь навестить родителей, а сам гуляешь со мной по лесу… Оставить жену с ребенком ты не можешь, и я бы никогда не согласилась на это. Быть вместе мы не имеем права.

— Это была бы сказка, — нагибаясь за пятипалым кленовым листом, сказал Николай.

— В ранней юности мы все мечтаем жить в сказке, — продолжала Наташа. — Но ждем, что нам ее преподнесут другие… А сами вечно обманываем себя, приспосабливаемся к обстоятельствам, ловчим где можем, — словом, не хотим жить в полный рост. И я так долго жила, но теперь не хочу.

— Неужели мы не будем встречаться?

— Возможно, изредка, случайно. Сказать тебе «Прощай навсегда» было бы слишком больно.

Они долго молчали. Трава под закатными лучами солнца делалась оранжевой и как будто приподнималась над землей, стараясь догнать уходящий свет.

— Почему все-таки ты стала актрисой?

Наташа пожала плечами:

— Это случайность. Какая девица в юности не жаждет сцены? Я случайно поступила в училище… Случайно стала учиться, читать пьесы. И тут мне захотелось жить в разные времена, чувствовать различные души… Настоящая актриса, как Жанна д'Арк, слышит голоса… Чтобы вжиться в образ, надо услышать, как твой персонаж говорит… Так вот, в последнее время эти голоса будят меня среди ночи… А ты почему стал врачом?

— А я не случайно. У нас в роду все врачи. Все очень просто, буднично. Я по дыханию заболевшего ребенка могу поставить диагноз. Честное слово.

— Это я знаю, — произнесла Наташа.

— У меня сейчас отпуск. Извини за признание, но я отвез жену с сыном на дачу к родителям. Так что мне никому не приходится врать. Я ведь тебя не домой к себе приглашаю. Давай будем видеться этот месяц. Ездить за город или гулять по Москве. Или ходить в кино, как молодые…

— Нет, — проронила Наташа, — не хочу себе лгать. Я не смогу встречаться с тобой каждый день и не повиснуть у тебя на шее от избытка чувств. Давай не будем делать из нашей разлуки трагедию. У каждого в жизни свой собственный крест, и его надо нести, как душу в себе, поодиночке…

— Мне кажется, это будет ужасно, — поежился Николай. — Знать, что ты сейчас одна и я один…

— Посмотри, — перебила его Наташа. — Солнце зашло. Края облаков на горизонте гаснут прямо на глазах. Время уходит… Но разве дерево, облако, вода ощущают это как трагедию? Это просто течет река времени, разматывается клубок сказки, которую жизнь нам рассказывает на ночь…


— Господи! Я знаю, что это большой грех, прости меня, но не хочу жить. Каждый прожитый день — мука. Люди вокруг раздражают…

По пути домой Катя заехала на службу в Обыденскую церковь. Она любила эти вечерние непраздничные службы за немноголюдье. Как в будни, так и в праздники здесь пел замечательный хор. Только в церкви она находила утешение и силы существовать дальше.

Внешне она мало изменилась, только стала еще более сдержанной и непроницаемой для любопытных взглядов. Но отец Николай наставлял ее терпеть, нести свой крест, служить людям и отгонять мысли о смерти. Наталья ее жалела, но порой не понимала.

— Пять лет назад ты жаловалась на скуку и однообразие жизни. — Помимо ее воли в голосе прорывались осуждение и укор. — Сейчас тебе не хочется жить. Почему? Я не узнаю тебя, Катя. В тебе был такой избыток воли и энергии, что порой ты подпитывала меня. Сейчас у тебя все есть, о чем мечтают тысячи женщин, — молодость, здоровье, крыша над головой, хорошая работа. Поклонников — тучи. Ты хоть завтра можешь выйти замуж, родить ребенка. Ты не знаешь, что такое бедность и одиночество. Любая женщина скажет, что ты с жиру бесишься.

— И будет права! — соглашалась Катя. — Все, о чем мечтала, у меня есть. Но никогда мне не было так худо. Замучили воспоминания и угрызения совести. Думала, постепенно все будет забываться и забудется. Наоборот.

Наташа считала: ее беды оттого, что она нарушила свое женское предназначение. Карьера, работа — это очень важно, особенно для такой деятельной натуры, как Катя. Но без семьи, детей женщина никогда не будет чувствовать себя счастливой. Как она умоляла Катю побыстрее завести ребенка. Катя обещала ей и Сереже — через годик, еще через год-другой.

— Если бы сейчас тебе было о ком заботиться, ты бы не хандрила, — повторяла Наташа. — Выходи замуж.

— За кого? Вокруг ни одного мужчины, с которым я могла бы жить под одной крышей. Каждого претендента я сравниваю с Колесниковым и…

— А ты не сравнивай! — сердилась Наташа. — Конечно, рядом с Сережей любой проиграет. Один раз тебе повезло, но обычно мужья совсем не такие, подружка. Это ноша. Приспосабливайся, терпи, на что-то не обращай внимания — у каждой женщины своя тактика семейной жизни.

«Вот потому я и одна, что мне не нужен обычный, — думала Катя. — В последнее время только и слышу — терпи, терпи. Как будто смысл жизни только в терпении и несении всяческих нош». Вот какой виделась ей нормальная женщина, не нарушающая предназначения: в двадцать лет — восторженные, ясные глаза, зеркало души, в которых сияет только один вопрос — кого полюбить, кому отдаться? После сорока — дети, работа, муж, уж какого судьба пошлет, и… терпение, терпение. Наташа смеялась над этим портретом, но была чуть задета: это камешек и в ее огород.

На работе Кате приходилось тяжко, дома — еще хуже. Она старалась вернуться как можно позднее. Часами лежала в темноте, тупо глядя в потолок. Думы все те же — о прошлом. Прошлое казалось раем, настоящее — отвратительным, будущее тонуло в густом мраке. Всю жизнь ее тянуло к ярким, блестящим, знаменитым людям. Судьба над ней посмеялась. С таким человеком она прожила пять лет и даже не заметила, что он выдающийся, замечательный, высший образец человеческой породы. Проглядела, проморгала, прошляпила… Теперь все знаменитости, перед которыми она еще недавно преклонялась, казались ей жалкими пигмеями в сравнении с Колесниковым.

Да, у нее бойкое перо, но не более. Хорошим журналистом ее сделал муж. Что греха таить: первое время он вечерами писал за нее материалы или полностью переделывал ее легкие, но неглубокие «шедевры». В газете ей не понравилось: настоящая каторга. Тогда Сережа пристроил ее на телевидение, тщательно готовил с ней каждую передачу, даже вопросы диктовал для интервью. Нет, она не обольщалась: без мужа была бы она сейчас поденщицей в газете.

«Почему он это сделал?» — в который раз спрашивала себя Катя. Щеки ее были мокры от слез. Стоило вспомнить Колесникова и их счастливое, как теперь казалось, прошлое — набегали непрошеные слезы, и она их не удерживала. Да, она совершила ужасную ошибку, лгала, жила двойной жизнью. Иначе как минутной слабостью это не объяснить. Он не был слабаком, нет! Его все считали стойким, сильным человеком. И очень великодушным к чужим грехам.

Он мог вовремя остановить ее, вразумить, а потом — простить. Она бы сладко рыдала у него на груди. Какие у них бывали незабываемые минуты примирения после ссор! После каждого такого примирения словно переворачивалась новая страница в их жизни и начиналась еще одна счастливая глава. Катя представила, как он страдал в те дни, не в силах вынести ее предательства.

И вдруг поняла его, поняла ту черную безысходность, заставившую его спустить курок. И никого не случилось рядом из друзей, близких, кто бы помог пережить эти черные мгновения. Она зарыдала в голос, зная, что никто ее не услышит. Квартира была пуста, черна, только в окошко на нее с любопытством глядела добродушная, круглолицая луна.


«Кто это может звонить так поздно?» — встревожилась Наташа, спеша к телефону.

— Наташа, прости, но мне нужно было услышать твой голос, мне очень плохо, — тихо говорил в трубку Николай Николаевич.

У Наташи учащенно забилось сердце. Все эти дни ее мучило какое-то тяжелое предчувствие. Они давно не встречались и не звонили друг другу. Значит, случилось что-то страшное, раз Коля решился нарушить ее запрет.

— Рая в реанимации. Врачи говорят, она не доживет до утра, — сдавленно произнес Николай Николаевич.

— Что случилось, Коля? Она снова уходила? Говори же, не молчи!

Но Николай Николаевич словно переводил дыхание, потом с трудом собрался с силами и продолжил:

— Два дня назад она пропала, старики не устерегли. Мы метались по всему городу, звонили во все больницы…

Наташа чувствовала, что должна как-то его утешить, ободрить, но у нее не было ни сил, ни нужных слов. Он сейчас терзался сознанием своей вины. Сколько раз ему говорили, что бедную женщину необходимо отправить в специальную больницу или санаторий, где она будет в безопасности и под постоянным присмотром. А он поручил ее двум старикам, которые сами нуждались в заботе. Но Николай не мог отправить жену в психушку, тем более что последнее время она пребывала в ясном уме и памяти, с удовольствием занималась хозяйством и дачей, гуляла с сыном, читала. Новое затмение накатило неожиданно.

— Ты звони, звони мне всю ночь, — просила Наташа. — Я все равно не сплю, я с тобой. Ты где находишься, в приемном покое?

— Да, меня к ней не пускают.

Только к вечеру второго дня Раису нашли на подмосковной пристани, прохожие вызвали «скорую». Она лежала на ступенях лестницы, не подавая никаких признаков жизни. Врачи обнаружили у нее сильное повреждение черепа и множество ушибов. Вероятно, она оступилась и упала с лестницы.

— Ее всегда тянуло к воде. Она могла часами сидеть на берегу, ее это успокаивало, — с грустью вспоминал Николай Николаевич. — Но на беду, в этом месте очень высокий берег и крутая лестница…

Наташа так и не прилегла ни разу за всю ночь. Сидела на кухне, ждала его звонков. Он звонил каждый час. Она тоже чувствовала себя виноватой перед этой женщиной за то, что вторглась в их жизнь, отняла у нее Колю. Ей представлялась страшная картина: вот два дня назад Рая случайно узнала о ее существовании, обезумела от горя и обиды, снова «ушла» в ночь, в неизвестность.

Наташа понимала, что это просто плод ее воображения, что Рая не знала о ней и не могла узнать. Николай Николаевич не раз заверял, что никогда и словом о ней не обмолвился жене.

Он позвонил последний раз перед рассветом.

— Рая только что тихо отошла, — сообщил он.

— Она не мучилась? — сдавленным голосом спросила Наташа, сдерживая рыдания.

— Она так и не пришла в себя. Я поеду домой, Наташа, предстоят хлопоты с похоронами. Пока звонить не буду. Жалею, что обеспокоил тебя. Ты будешь плакать, терзаться, я знаю. А я как будто окаменел, ничего не чувствую.

Николай действительно больше не позвонил. Наташа лихорадочно набрала Катин номер, пальцы не слушались и соскальзывали с диска. Сейчас ей просто необходимо было с кем-то поговорить.

— Умерла? Царствие ей небесное! Как я ей завидую, бедняжке, — тусклым голосом сказала Катя. — Сейчас я плохой утешитель. Боюсь нагнать на тебя черную тоску, но все равно приеду.

Весь следующий день они были одни в квартире и ни о чем не говорили. Катя лежала с книгой на диване, а Наташа с остервенением мыла, скребла, стирала. Стоило ей присесть на минутку, как ее охватывало беспокойство. Она тут же вскакивала и искала какую-нибудь работу по дому. Без Катиного молчаливого присутствия она сошла бы с ума.

Прошло полгода. Катя только что вернулась из Смоленска, и они весь вечер просидели на кухне вдвоем, не могли наговориться. Они редко расставались так надолго, и им было что рассказать друг другу. Катя, склонив голову набок, вглядывалась в подругу, словно видела впервые.

— Я уже нарисовала мысленно твое будущее в самых лучезарных красках, — улыбнулась она.

— Каким же ты его представляешь? — спросила Наташа, вспомнив прежние безудержные фантазии Кати.

— Любящая жена, заботливая мать и добрая мачеха. Ты уже видела его сына?

— Да, хороший мальчик, весь в Колю, тихий, ласковый, грустный, — сказала Наташа с нежностью.

— Родишь еще одного или двоих. Вы уже решили когда? — осторожно расспрашивала Катя.

— Не раньше, чем через год, — твердо отвечала Наташа. — Все должно забыться.

Почему так долго? Ну и зря. Так вот: пятеро детей, потом две дюжины внуков. Ты превратишься в роскошную, пышнотелую блондинку, будешь играть Пульхерию Ивановну. Раньше бы я посмеялась над таким счастьем, а теперь рада за тебя. Мое будущее темно и беспросветно. Тем более я от всего сердца мечтаю о хорошей доле для тебя. Ты заслужила. Ты предназначена для счастливой семьи, детей. Это тебе на роду было написано. Но, боже мой, через сколько мытарств тебе до этого пришлось пройти, сколько горя пережить! И все-таки судьба справедлива.


Быстро пролетели годы без Колесникова. Они вспоминались теперь Кате как один бесконечный день. Все события, перемены переживала безучастно, как будто все это происходило не с ней.

С телевидения она сбежала сразу после похорон, потому что народ демонстративно отворачивался от нее в коридорах. И не только Сережины друзья, но и просто добрые знакомые. Другие разглядывали ее с жадным интересом, как экранную диву.

С отцом Катя давно помирилась и даже бывала у него в гостях с Колесниковым. После смерти мужа полгода она прожила у отца в Смоленске. Отец втайне надеялся, что она останется у него, хотя и с испугом наблюдал Катино растительное существование. Она днями лежала на диване, читала, иногда выходила побродить по городу. О журналистике даже думать было противно. Она так и решила: сдаст квартиру, переберется к отцу, а потом, может быть, попросится к сестрам в один только что открывшийся монастырь или будет работать в приюте для больных детей.

Она сообщила о своем решении только Наталье. Наташа слушала с сочувствием рассказы о монастыре, где Катя не раз бывала, помогала монашкам по хозяйству, даже в поле работала.

— Среди них есть совсем молоденькие девчонки, представляешь? Такие красивые, умные. Раньше бы я возмущалась и недоумевала: зачем они губят свою жизнь, как попали сюда? Но теперь понимаю. Некоторых людей, особенно женщин, тяжелые несчастья отвращают от жизни и переносят в другое измерение. Для этих девочек и для меня монастырь и станет этим другим измерением.

И все же Наталья не могла представить себе Катю монашкой.

Тяжелый шок, временная атрофия воли и чувств обязательно пройдут. Катин сильный характер и жизнелюбивая натура победят, хотя, конечно, она станет другой и жить будет иначе. Но пока Наташины надежды не оправдывались. Вот уже Катя вернулась с твердым намерением собрать вещи, завершить свои дела в Москве и проститься.

— Что, Катерина уходит в монастырь? Да в жизни не поверю, — захохотала Галя-беленькая, театрально откинув свою пышноволосую голову. — Скорее я надену рясу и клобук.

Посмеивался над таким поворотом судьбы и Николай.

Никто из знакомых не верил в это превращение. Только Наташа начинала смиряться и понемногу помогала Кате готовиться к отъезду.

Но вот однажды вечером, когда Катя увлеченно паковала чемоданы и коробки, раздался требовательный звонок в дверь. Катя вздрогнула — давно никто не заходил к ней, молчал телефон. Кто это может быть? Она решительно отвергла несколько робких попыток Евдокимова встретиться. Попытки» были не слишком настойчивыми. Она не видела его уже год и боялась увидеть.

— Кто там? — осторожно спросила она.

Слышимость в их пятиэтажках-хрущобах была великолепная, и тут же за дверью раздался веселый голос:

— Открывай, Катюша, это я — Таня.

— Ой, Татьяна Васильевна! — Катя даже обрадовалась человеку из старого мира, который она собиралась покинуть. Татьяне Васильевне давно перевалило за пятьдесят, но никто не называл ее иначе как Таней. Таню знали во всех редакциях и студиях, и она знала всех. Полная, но очень подвижная, с круглым, румяным лицом доброй нянюшки, она жила в непрестанных хлопотах за близких, кого-то устраивала, за кого-то просила, помогала очередному протеже. Колесников Таню очень любил и говорил, что ей надо было родиться где-нибудь в сельском приходе матушкой-попадьей, опекающей свою паству, потому что Танина миссия на земле была, несомненно, в том, чтобы жить для других. Катя раньше относилась к ней со снисходительной иронией.

Она открыла дверь и тут же утонула, как в перине, в мягких объятиях Тани, на ее пышной груди.

— Звоню-звоню тебе чуть ли не ежедневно, — бормотала Таня сквозь слезы.

Они поплакали вдвоем. Катя рассказала о своем отъезде, о том, что собирается пока пожить в монастыре с сестрами, а потом видно будет. Таня даже заклокотала, как чайник на плите, услышав такое:

— Да я бы сама, дорогуша, удалилась за монастырские стены, подальше от мира, в тишину и негу. Ничего нет проще. А ты поживи-ка с людьми, попробуй им помочь, пожалей их — это послушание потруднее монастырского.

Оказывается, Таня приготовила для нее такое непростое послушание — работу в отделе писем на радио. Сама Таня уже тридцать лет возглавляла отдел социальных проблем, в котором чувствовала себя как рыба в просторном, удобном водоеме. В определенный час и день недели пол-России спешили включить радиоприемники, чтобы не пропустить ее передачу. Таня утешала обиженных и страждущих, разоблачала притеснителей. Ее грудной мягкий голос проникал прямо в душу.

— Ты прочтешь два-три десятка писем в день о том, как живут люди, как страдают и мучаются, и твои собственные беды покажутся тебе мизерными, — обещала Таня. — Я тут задумала новую передачу «Помоги себе сам». Сама посуди — кто нам поможет, как не мы сами, друзья, соседи. Ни государству, ни властям, ни начальникам мы не нужны. Хочешь работать вместе со мной? Ты баба вострая, языкастая, я помню твои передачи.

Катя была удивлена. Почему именно ее выбрала Таня? Они никогда не были особенно дружны и близки. Катя принадлежала еще недавно к совсем другой социальной группе журналистов — молодых, современных, высокомерных и хватких, гоняющихся за сенсациями, видными политиками и деятелями искусств. Что ей до «униженных и оскорбленных», нищих пенсионеров, безработных и прочих страдальцев?

Они проговорили с Таней почти до полуночи. На прощанье снова тепло обнялись и расцеловались. Катя обещала подумать. В ней вдруг проснулось прежнее увлечение работой, азарт, который она испытывала, принимаясь за новую тему.


Конечно, народ писал со всех уголков страны не ей, а «на радио», в отчаянии надеясь найти справедливость и защиту. Но Кате казалось, что письма адресованы лично ей. Старушку из Калужской области выгнали из дому собственная дочь с зятем. Пенсионеры из Мурманска жили в неотапливаемом бараке с дырявой крышей. Матери-одиночке из далекой северной деревни нечем было кормить троих детей, потому что в совхозе уже полгода не выдавали зарплату. Обманутый муж требовал наказания для неверной жены, вплоть до расстрела. Безработный грозился сжечь себя на Красной площади. Писали люди, которым не с кем было словом перемолвиться. Подростки жаловались на одиночество и непонимание.

К вечеру у Кати раскалывалась голова. Таня была права — она полностью забывала о себе и своих горестях. На некоторые письма отвечала, стараясь, как могла, утешить, ободрить. Через полгода она подготовила несколько авторских передач по письмам радиослушателей, и они имели успех. Ей предложили сделать передачу постоянной. Для новичка, проработавшего на радио всего год, это было невиданным успехом. Катя даже заподозрила неладное.

Конечно, многое зависело и от нее самой, ее выдумки, энергии, работоспособности. Но все же кто-то подталкивал его в спину. Она это чувствовала, понимала. Невозможно сделать такую головокружительную карьеру без влиятельной протекции. Татьяна все отрицала. Она приняла участие в Кате только по зову сердца, а не по чьей-то просьбе.

Через некоторое время опасения Кати подтвердились. Распределяли заграничные командировки. Задолго до этой акции начались истерики, выяснение отношений в редакциях. Спорили, кто сколько лет проработал на радио, у кого больше заслуг. Катя в этом турнире не участвовала и за границу не стремилась.

Каково же было ее изумление, когда она узнала, что включена в список.

— А чему ты удивляешься? Ну, я замолвила за тебя словечко, — призналась Таня. — Ты работала как вол, создала собственную передачу.

«Многие у нас работают еще больше. Это никогда не было решающим обстоятельством для продвижения по службе и награды вроде поездки за границу», — размышляла Катя.

Вскоре она стала замечать косые взгляды и слышать шипение за спиной. До этого у нее не было врагов и недоброжелателей на службе, что она очень ценила. Ее приятельница-машинистка сообщила по большому секрету, что по этому поводу говорят в редакции. Просила за нее не только Таня, но и Алла, подруга главной редакторши.

Пол закачался под ногами у Кати. Ну конечно, как она раньше не догадалась: они взяли над ней шефство. И Таня, сердобольная Татьяна Васильевна, тоже орудие в их руках. Никогда бы она по своему почину не появилась у нее в квартире. «Как, матушка, ты пала, — сказала себе Катя, — ниже уже и падать некуда».

Она решительно отказалась от поездки, чем вернула утраченные было симпатии сослуживцев. Но Татьяне Васильевне не сказала ни слова упрека. Катя успела крепко привязаться к ней, и Таня платила ей взаимностью. Они прекрасно сработались, и Катя уже не могла дня прожить без общения с Таней, без ее таких убедительных утешений и советов.

Как не хотелось Кате идти на эту презентацию! По Москве прокатилась прямо-таки эпидемия презентаций. Открывались десятки новых газет и журналов. Каждое новое издание почитало священным долгом ознаменовать начало своего существования пышной презентацией с присутствием знаменитых актеров, политиков и красавиц в умопомрачительных туалетах. По-купечески широко, с икрой, севрюгой и шампанским, накрывались столы. К сожалению, большинство новорожденных изданий через год-другой тихо угасали и лишь немногие ухитрялись держаться на плаву и набирать тиражи. Таковы законы рынка и конкуренции.

— Не принимаю никаких отговорок, мы идем! — приказала ей Татьяна Васильевна. — На тебя смотреть тошно, ты прокисла, завяла в тридцать лет. Встряхнись, почисть перышки, там будет самое изысканное общество. И я надену новое платье. Посмотришь. Главное, поедим как следует и выпьем.

Таня подмигнула ей и быстро понесла по коридору свое пышное тело. Катя не успела рта раскрыть. У нее столько дел намечено на этот день, придется все отложить. Если бы она рассказала Тане о самом важном из них, та бы возмутилась: Катя с Петькой решили купить котенка. Петька звонил ей по нескольку раз на дню:

— Тетя Катя, а какого будем покупать?

— Какой на нас «посмотрит»: мы будем ходить по рядам и сразу узнаем своего котяру, который нам предназначен. Внутренний голос подскажет.

Петька недоверчиво молчал, во внутренний голос он как-то не верил.

— А какая порода тебе больше нравится? — допытывался он.

— Все равно. Его внешность не так уж важна, главное — характер. Ну, я, пожалуй, хотела бы белого, или рыжего сибирского, или сиамского.

Катя не могла больше возвращаться в пустую квартиру. Теперь котенок будет спрыгивать с кресла и бежать ей навстречу, какой-нибудь Васька, или Рыжик, или Кеша.

Покупку кота отложили на день, и Катя занялась собой, — сделала массаж лица, вымыла и уложила волосы. Ей почему-то вспомнилась Алла, тратившая на свою внешность по нескольку часов в день. Катя после смерти Колесникова одевалась кое-как, не покупала обновок, хотя в последнее время зарабатывала большие деньги.

Две недели назад Галя-беленькая заставила ее купить дорогой костюм, французское белье, кое-что из бижутерии. Катя уступила, словно предчувствуя, что ей вскоре грозит выход в большой свет. Теперь она облачилась в обновы и вдруг поняла, что делает это не без удовольствия. Костюм был простой и изысканный. Эта простота стоила немалых денег. Еще два-три года назад она бы не поверила, что купит костюм за тысячу долларов!

Катя подошла к зеркалу, посмотрела в свои грустные, потухшие глаза. Она выглядела старше своих лет. Придется наложить чуть-чуть румян, подкрасить губы помадой поярче. Вначале Катя пожалела, что по совету Галины купила эти броские побрякушки. Она предпочла бы свое серебро с бирюзой, янтарем или опалами. Еще раз взглянула в зеркало — и неожиданно себе понравилась.

Таня поджидала ее в вестибюле. На ней было темно-вишневое бархатное платье-хитон. В первую минуту Катя даже растерялась. Повсюду слышалась иностранная речь, дамы блистали вычурными, на ее взгляд, необычными туалетами. Как она отстала от жизни, от моды. Они с Таней выглядели здесь как тихие, бедные родственницы. Тем не менее Катя первым делом похвалила хитон:

— Он так тебе идет, словно сшит специально для тебя, Татьяна Васильевна. У той дамы с парчовым бантом — наоборот: не платье для нее, а она для платья.

— Правда? — Таня украдкой разглядывала себя в зеркальных стенах вестибюля. — А пожалуй, ты права. Однако поспешим к столам, а то все сметут до крошки.

Журналистская братия отличалась от светской публики более скромным видом, однако компенсировала этот недостаток алчной стремительностью, с которой акулы пера бросились к столам, ломившимся от деликатесов и изысканных напитков. Новая буржуазия и культурная элита поглядывали снисходительно на то, как четвертая власть уничтожает еду и питье. Тем не менее журналистов всегда приглашали, их боялись и ненавидели, старались задобрить и, подкупить.

Таня положила на огромное блюдо два бутерброда, прихватила бокалы и повела Катю подальше от толпы, в уютный уголок с мягким диваном. Оттуда они, как из партера, наблюдали это театрализованное действо. Катя чувствовала себя здесь чужой и ненужной, Татьяна Васильевна — как рыба в воде. Поминутно кто-то подходил, чтобы расцеловаться с Таней и обменяться впечатлениями.

Катю оглушила презентация. Ее потянуло домой, в тихое убежище, где завтра поселится новый жилец — предполагаемый Васька.

Только Катя хотела сообщить об этом событии Тане, как та вдруг поперхнулась и смущенно потупила глаза. Тревожное чувство овладело Катей. У окна, недалеко от их уютного угла, только что расположилась знакомая ей пара. Они поставили на подоконник такое же блюдо с бутербродами, как у них, и, о чем-то оживленно разговаривая, оглядывали зал.

Еще мгновение — и их глаза встретились. Евдокимов заметно постарел и сдал. Друзья посмеивались над его прочной привязанностью к старой пассии. Действительно, он сопровождал ее повсюду. Никакого живого волнения не испытала Катя, увидев через несколько лет человека, в которого была как будто влюблена. Наоборот — нахлынула прежняя тоска по Сереже и счастливой, безмятежной жизни с ним. Старая рана открылась.

Таня, чтобы сгладить неловкость, поспешила к окну расцеловаться с Аллой и Евдокимовым. А Катя бросилась куда глаза глядят. Через многолюдный зал с накрытыми столами в другой, поменьше, где журналисты осаждали главного редактора новорожденной газеты. В пустом фойе было прохладно и тихо. Она с облегчением опустилась на диван, раздумывая, как бы поскорее проститься с Таней и сбежать отсюда. Словно предчувствовала — так не хотелось идти на эту тусовку.

— Are you all right?[1]

Эта фраза, сказанная по-английски, несомненно, была обращена к ней. Катя подняла голову. Перед ней предстало чудесное видение в образе элегантного, слегка благоухающего французской туалетной водой мужчины. Сразу видно — не соотечественник. Катю всегда умиляло это «с вами все в порядке?».

— Нет, не все, — машинально ответила она, но тут же спохватилась: — Но я уже пришла в себя. Спасибо.

Видение исчезло, а Кате словно бы стало чуть-чуть легче. Вот как действуют на нашего замордованного человека обыкновенная вежливость, ласковое слово, сказанное просто по привычке. Но тут видение возникло вновь, неся на блюдце стакан с водой. Обычно в такой ситуации Катя вежливо благодарила и удалялась. Но тут без колебания взяла стакан, пригубила и позволила видению сесть рядом. Человек с таким лицом и манерами не мог быть заурядным волокитой и охотником за приключениями.

Катя с удовольствием оглядела незнакомца. Светлый костюм любимого ее цвета — кофе с молоком сидел на нем так, словно он в нем и родился. Серо-голубые глаза глядели дружелюбно и открыто. Викинг, настоящий заморский викинг, подумала Катя. Неужели бизнесмен? Хотя у них там бизнесмены, в отличие от наших доморощенных купцов, вполне цивилизованные люди. Она почувствовала легкое разочарование. Нет, у него такие умные глаза, безупречные манеры. Вряд ли он бизнесмен.

Таинственный незнакомец оказался собратом по перу из лондонской газеты. Немногие Катины знакомые — корреспонденты зарубежных газет и журналов — носили потертые джинсы, мешковатые свитера и стягивали длинные волосы в смешной пучок на затылке. Тем приятней было исключение.

Таня, в волнении обегавшая все коридоры и закоулки, с удивлением обнаружила совершенно спокойную Катю, беседовавшую в холле с умопомрачительным мужчиной. Они были так увлечены друг другом, что даже не заметили Таню. «Вот те на! — подумала та. — Я тут беспокоюсь о бедной девочке, а она встретила старого знакомого и болтает с ним как ни в чем не бывало».

Сама Катя была уверена, что минут через пятнадцать простится со своим собеседником и больше никогда не увидит его.

Эпилог

Наташа шла по Москве.

Изредка с ней здоровались люди. Иногда рассеянно, как со старой знакомой, лицо которой помнят, но, при каких обстоятельствах возникло это знакомство, забыли. Иногда — со значительной или радостной улыбкой, точно встреча с ней была доброй приметой. И Наташа всякий раз отвечала: «Здравствуйте».

Возможно, это была слава. Она никогда не мечтала о славе. Лева Комаров, ее любимый партнер, утверждал, что у нее напрочь отсутствует честолюбие. Как он ругал ее за то, что она недавно отказалась сниматься в телесериале! И как она ни объясняла, что не в силах произносить фальшивые слова, он твердил, что она просто совсем не заботится о собственной славе. Нет, не заботится. Да и зачем?

Все главные события происходят в сердце человека. Это и есть крохотная сцена, где разыгрывается наша жизнь, а вне ее — полутемный зал, едва различимые тени…

В Москве у нее было одно любимое место — башня, построенная в честь Иоанна Крестителя на берегу Москвы-реки.

Отсюда виднелась часть города — задымленная рабочая окраина. Шлюзы, в которых стояли баржи. Луна, отдаленный лес на горизонте.

Сюда, еще в той жизни, когда жива была Раиса и о счастье нельзя было и мечтать, они иногда приходили с Николаем. «Когда-нибудь, — говорил он, — на старости лет мы с тобой купим дом на высоком берегу реки». Им это казалось беспредметной, пустой грезой — построить дом на высоком берегу, таком высоком, что весь мир, в котором люди враждуют, завидуют друг другу, любят так, что эта любовь почти близнец ненависти, стареют, умирают, остался бы далеко внизу, как вот эта зеленая луговина, как баржа, плывущая по реке, как дым, стелющийся из труб и рассеивающийся в голубом просторе, который мысль объять не может, но душа заключает в себе навеки. И сегодня в своей душе Наташа несла тихое, спокойное счастье.


— Он такой, каким должен быть мужчина! — с восторгом говорила Катя. — О таком мечтает каждая женщина.

— Но ты ведь знакома с ним всего несколько дней, — с сомнением отвечала Наташа.

— Я тебя не узнаю, Наташка. Помнишь, как десять лет назад ты с сияющими глазами поведала мне о своем микробиологе? Я тогда холодно и расчетливо вразумляла тебя. Мы как будто поменялись ролями.

— Да верю, верю, что он такой, каким ты его описываешь, — улыбнулась Наташа. — Я прежде всего безумно рада, что ты ожила. Я такой тебя давно не видела. Но, Катя, к чему эта экзотика? Как его зовут, все не запомню. Ро-оджер? О господи!

Катя рассмеялась. С таким испугом и недоумением Наталья произносила это имя, как будто оно принадлежало инопланетянину или папуасу из Новой Гвинеи. Кто терроризировал ее последние годы, требуя немедленно подумать о ребенке? Катя думала, приглядывалась к кандидатам на роль будущего отца. Ни одного подходящего. И вот является, как волшебный принц, молодой, красивый, умный, здоровый, но Наташка и на этот раз недовольна. Ее не устраивают национальная принадлежность претендента и его имя. Шовинистка несчастная.

— Если б ты знала, Наталья, как я хочу ребенка. Ни о чем я так страстно не мечтала до сих пор!

Наташа даже перекрестилась:

— Неужто дождались мы светлого дня, у Катерины наконец прорезалось материнское чувство! Но, Кать, что за дети появятся от твоего Роджера? Какие-нибудь Чарлз, Роберт или Том? Я так мечтала, что ты не просто родишь ребенка, а выйдешь замуж за хорошего парня. А вдруг ты укатишь с ним в туманный Альбион и мы будем видеться раз в пять лет?

Они отправились на кухню выпить по чашке кофе и обсудить имена будущих Катиных детей. Ни в какой туманный Альбион Катя не собиралась и вообще предпочитала не заглядывать в далекое будущее, а жить настоящим. Роджер работает в Москве уже два года и пока не собирается уезжать. А дети ее непременно будут носить имя Иван или Дарья, в честь бабушки и дедушки.

— Иван Родионович, Дарья Родионовна, — медленно говорила Катя и вслушивалась в звучание этих имен. — Ну, как тебе? По-моему, неплохо.

Они так смеялись, что с карниза испуганно вспорхнули голуби. Катя ни о чем не могла говорить — ни о прошлом, ни о будущем, все время возвращалась мыслями к своему замечательному англичанину.

— Он совершеннейший ребенок, чистая душа, добродушный, патриархальный, со светлым взглядом на мир. Такие люди способны исцелять. Я уже было поставила на себе крест, приготовилась терпеливо существовать день за днем… Но оказывается, жизнь только начинается. Мое прошлое кажется мне только генеральной репетицией, не очень удачной. Сколько непоправимых ошибок! Как я была слепа, самоуверенна и наивна! Этот человек меня расколдовал. Я будто оттаиваю с каждым днем. Впереди много-много лет, радости и неудачи. Но я снова полна сил и готова жить дальше…

Примечания

1

С вами все в порядке?


home | my bookshelf | | Птицы небесные |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу