Book: Тени Киновари



Линн АББИ

ТЕНИ КИНОВАРИ

Лонни Лой, моему бухгалтеру.

Хороший бухгалтер как хороший маг — есть слишком много мест, где вы бы не выжили, не имея его рядом с собой.

Глава 1

Урик.

С высоты парящего в небе кес'трекела огороженный высокими стенами город казался грязно-желтым наростом, выраставшим из зеленой долины. Башни, стены и крыши мерцали красным, золотым и желтым, как если бы сам город-государство пылал в искажающем все свете умирающего полудня. Но языки пламени были только отражением кровавого диска темного солнца, тонувшего в западной пустыне: ежедневное чудо, которое не замечал почти никто из больших и малых, летающих, ползущих или идущих созданий, живущих в районе Урика.

Дороги, как золотые вены, вели к маленьким деревушкам, выскочившим как из-под земли из плодородной земли долины. Серебряные артерии каналов прошивали наквозь поля, существование которых зависело от воды, текущей в каналах, а сам Урик зависел от этих полей. Там, где не было ирригационных каналов, зеленые поля бысто исчезали и сменялись пыльными, безжизненными плохими землями, которые бесконечно протянулись во всех направлениях, за исключением северо-запада, где за постоянно клубящийся дым от вулкана Дымящаяся Корона не мог проникнуть взгляд ни человека ни кес'трекела.

Взгляд кес'трекела оторвался от тумана и уперся в могучие стены города, расписанные огромными фресками. Над каждой сценой господствовала одна фигура: огромный человек с головой льва. Иногда он был изображен в профиль, иногда в фас, но всегда его рука сжимала меч, топор или кинжал, кожа отливала бронзой, львиная грива волос была черной, а жестокие глаза, сделанные из желтого стекла, ослепляли взгляд, когда в них отражалось черное солнце.

Кес'трекел свернул в сторону, когда со стен Урика сверкнула золотая вспышка. Бесчисленные поколения чешуйчатых птиц привыкли к суровым ландшафтам Пустых Земель Атхаса. Они хорошо знали, что ничего естественного, полезного, безопасного и главное съедобного не может быть там, где мелькнул короткий, но яркий всплеск света. У кес'трекелов были инстинкты и крылья, так что этот отправился на поиски какого-нибудь другого, менее зловещего места, в котором можно укрыться на ночь. У мужчин и женщин, тащившимся по пыльным, светло-коричневой дорогам равнины Урика, тоже были инстинкты, но не было крыльев, и они могли только вздрогнуть, когда ослепляющая вспышка света ударила их в глаза, потом тяжело сглотнуть и продолжать идти.

В отличии от кес'трекела эти мужчины и женщины знали, чье лицо повторяется на стенах Урика: Лорд Хаману, Лев Урика, Король Гор и Равнин, Великий Король, Король-Волшебник.

Их король.

И их король смотрел на них.

Ни один урикит не сомневался, что у Лорда Хаману есть достаточно силы, чтобы видеть через стены, через любую темноту и в глубине любого, даже детского сердца. Слово Лорда Хаману было в Урике как Законом, так и Правосудием. В Пустых Землях, где обычно тебя отделяла от смерти небольшая вереница заведомо несчастливых дней, Лорд Хаману даровал Урику мир и стабильность: его мир, его стабильность — пока подчинялись его законам, пока ему платили налоги, а его темпларам взятки, а его самого прославляли как живого бессмертного бога.

Сделка Лорда Хаману с Уриком выдержала тысячелетнее испытание. Несмотря на все унижения люди, идущие по дорогам, испытывали законную гордость: их король не пал с падением Дракона. Город процветал, так как их король был мудр и дальновиден, хотя жаден и жесток. Подавляющей массе их даже в голову не приходило уйти в другие города-государства Пустых Земель, где анархия соседствовала с возможностью поживиться. Где бы они не жили — в поместье аристократа, в рыночной деревне или внутри могучих стен — большинство урикитов добровольно торопилось домой каждый вечер к своему ужину и к своей семье.

Они обязаны были торопиться. Власть Лорда Хаману простиралась настолько далеко, насколько его сверкающие львиные глаза могли видеть, и еще дальше. В самом начале своего правления как короля-волшебника, он установил комендантский час для законопослушных подданых, который начинался с появления десятой звезды на небе. И, в отличии от некоторых других королевских причуд, комендантский час оставался неизменным все эти годы. Законопослушный народ предпочитал задержаться в таком месте, где сам король или его слуги могут найти их после захода солнца.

Но только не в рыночных деревнях.

Еще одной королевской прихотью, выдержавшей испытанием временем, был запрет на свободный, без объявления себя, вход в его город, а с тех, кто оставался на ночь в одной из городских гостиниц, брался немаленький налог. Из-за этого — а заодно из-за требования постоянного подвоза еды, которую не могла уничтожить никакая прихоть — десять рыночных деревень окружали кольцом стены Урика. По традиции, которая родилась одновременно с началом правления Хаману на равнине Урика, каждая из десяти деревень по очереди поставляла на рынки города продукты из ближайших ферм и хозяйств аристократов. Они же дали имена дням недели Урика. Каждый вечер накануне своего дня деревня наполнялась шумом и гамом фермеров и рабов, которым надо было поговорить, продать, купить и, самое главное, зарегистрировать свои товары у темпларов перед тем, как на следующее утро провести их через массивные ворота Урика.

Девять из этих деревень были приятные широко раскинувшиеся поселения со стенами и трактирами, которые почти не отличались от загонов для животных. Темплары-регистраторы из гражданского бюро стали частью их коммуны, насколько вообще темплары могут стать частью любого общества, учитывая их преданность королю и медальоны, висевшие у них на шее, символы Хаману и одновременно каналы, по которым ужасная сила настоящего короля-волшебника могла передаваться к его избранным слугам.

Многие регистраторы родились и выросли в этих деревнях, как и их родители, родители родителей и так далее, на протяжении многих поколений. В мыслях они и называли себя Модеканами, Тодекитами или Келянами. Они были скорее жителями деревень, чем города, и у них не было ни малейшего желания подняться повыше в сложной иерархии темпларов Урика. Чтобы защитить свое безбедное существование, эти сельские желторубашечники замечательно умели вести переговоры. Они могли решить любые проблемы, стоявшие перед деревней не привлекая к себе внимания своих начальников по гражданскому бюро и тем более своего Великого и Могучего Короля, Лорда Хаману.

Еще долго после наступления комендантского часа накануне рыночного дня по всей деревне звучала музыка, а многочисленные гостиницы оглашались взрывами грубого смеха.

За исключением рыночной деревни Кодеш.

Первый день недели Урика и первая среди деревень, деревня Кодеш была так же стара, как и сам город. В самом начале, еще до того, как Хаману предъявил права на этот уголок Пустых Земель, она была даже больше чем Урик — во всяком случае так заявляли старейшины деревни. Жители Кодеша, Кодешиты, боялись Хаману намного больше, чем жители остальных деревень, потому что сами вели себя по отношению к нему намного более дерзко, чем остальные подданные короля-льва. Когда бы не случались какие-либо волнения вне высоких стен Урика, в первую очередь темплары появлялись именно в Кодеше. И не миролюбивые темплары из гражданского бюро, но закаленные ветераны из военного бюро, вооруженные темной магией и желавшие использовать ее.

Так что Кодешиты и темплары не дружили между собой.

Хилых стен и старых башен не хватило бы для усмирения непокорной деревни. Так что темплары Урика и Кодеша вместе возвели внушительные башни и настоящие крепости, которые давали им преимущество во всех тех нередких случаях, когда в Кодеше начинались волнения. Хотя в высоту стены Кодеша были только треть от стен Урика, но и этого было более чем достаточно, чтобы отделить упрямых, твердоголовых Кодешитов от таких же фермеров, собиравшихся за стенами деревни каждую неделю накануне дня Кодеша и шумевших там всю ночь.

На стенах Кодеша тоже были фрески: обязательные портреты Льва из Урика, хотя и без вспыхивающих на закате глаз, зато с неизменным топором в руках, который символизировал то, чем была деревня и почему наглость ее жителей терпелась на протяжении многих поколений. Кодеш был официальной скотобойней Урика, местом, куда приводили животных всех сортов, где их убивали на огроженных, открытых солнцу плошадках и превращали в мясо и и другие разнообразные товары.

Ничего ценного не уплывало мимо искусников из кланов мясников Кодеша. Каждое животное, попавшее им в руки, аккуратно убивалось, освежевывалось и разделывалось; кожа и кости, например, отделялись от мяса и передавались кланам дубильшиков и других ремесленников, чьи коптящие мастерские были разбросаны по всему Кодешу. Небольшие кости и требуха служили отличной добавкой для самой различной еды, варившейся в гигантских котлах. Длинные кости шли к резчикам, которые вынимали костный мозг специальными сверлами, а потом продавали их для отделки домов или фермерам, которые пахали ими свои поля.

Медовары собирали кровь, которая лилась в ямы на каждой живодерне. Кровь высушивалась на солнце и тайно продавалась магам и жрецам всех сортов. Кроме того кровь, высушенная до коричневого порошка, отрыто продавалась фермерам, которые разводили ее и поливали ею самые ценные свои овощи. И мастера изделий из камня не оставались в стороне: они собирали похожие на драгоценности желудочные камни, не правильные органы, блестящие зеленые глаза иниксов, полированные камешки из желудков эрдлу — и продавали их тем, кто за них больше предложит, или сами делали из них забавные безделушки. Мастера, делавшие клей, покупали все остальное: копыта, клювы, когти и варили их них клей. Впрочем они иногда использовали и остатки тех несчастных, умерших от голода или убитых темпларами, чьи тела не успели оказаться на кладбище.

А если какой-то кровавый кусочек и избегал внимания многочисленных ремесленников, он никогда не оставался незамеченным остроглазыми кес'трекелами, которые всегда были над головой. С жутким криком счастливая птица складывала крылья и пикировала с неба. За ней обычно бросалась целая стая ее друзей. Там, где развертывалась оргия кес'трекелов, не было места для нервных людей. Птицы пожирали все, что находили, иногда дерясь между собой, и даже люди с крепкими нервами не всегда могли сдержать в себе содержимое своих желудков при виде этого зрелища.

Мастер-псионик, смотревший на мир глазами кес'трекела все скучные утренние часы поспешно выскочил из сознания птицы, когда та бросилась вниз, став частью колонны голодных падальщиков. Он вернулся в свое тело, мысли побежали знакомыми дорожками через его сознание, он ощутил что у него есть руки и ноги, а не крылья и когти. Постоянная всепроникающая вонь Кодеша опять ударила его в нос. Он тяжело вздохнул, уже сознательно, принимая ядовитый воздух в свои легкие, а потом вздохнул опять. Да, ядовитый воздух Кодеша — это его наказание.

— Брат Какзим?

Настоятельный беспокойный шепот в его ушах закончил его возвращение. Он открыл глаза и оказался на открытой площадке самой большой скотобойни Кодеша. Его кес'трекел оказался одним из стаи птиц, сражавшихся за серебристую требуху. Прежде, чем Какзим успел отвести взгляд, самый большой из кес'трекелов ударил своим острым клювом в грудь той самой птицы, из чьего сознания он с некоторым опозданием убежал. Эхо ее смерти сжало его собственное сердце; хорошо что он был умен, очень умен, и успел вовремя отделиться от твари.

Оказалось, что он держится руками за полированную кость, которая была оградой у небольшого балкончика, на котором он и стоял, ожидая, когда боль затихнет. Все в этом проклятом Кодеше было приспособлено для взрослого представителя человеческой расы, которые были самой многочисленной разумной расой в Пустых Землях, и, к тому же, среднего роста, по сравнению с остальными. Так что ни у эльфов ни у дварфов не было с этим никаких проблем, полугиганты, которых называли великанышами, были слишком неуклюжи и тупы, чтобы возражать, зато им, халфлингам, постоянно приходилось тянуться, карабкаться или стоять на ципочках.

— Брат? Брат Какзим, что-то случилось? Какая-то неприятность, Брат Какзим?

Какзим опять тяжело вздохнул, пытаясь сообразить, сколько времени его компаньон стоит перед ним. Секунду? Минуту? А может час? С того мгновения, как он проник в ныне мертвого кес'трекела? Уважение было одно из самых полезных качеств в ученике, но Керк зашел слишком далеко.

— Я не знаю, — сказал он наконец, не глядя на более молодого халфлинга. — Скажи мне, почему ты стоишь здесь, как паленый джозхал, и я скажу тебе, есть ли у тебя неприятности.

Более старший халфлинг опустил свои руки. Рукава его черного плаща упали на его запястья и скрыли руки, покрытые шрамами от ожогов, от ударов ножом и другими не менее приятными предметами. И капюшон его плаща откинулся назад, пока его сознание странствовало вместе с кес'трекелом. Он поправил свой капюшон и даже натянул материю еще потуже, чтобы лицо оказалось в тени. Тонкие перья опять коснулись его щек, каждое прикосновение он ощущал так, как будто крохотный, но острый и едкий коготь вонзился в него.

Кровавое солнце поднималось и опускалось двести пятьдесят четыре раза, с того мгновения, как он сам намазал на свое лицо едкую, разъедающую кожу пасту, и заменил один набор шрамов на другой. Это было две трети года назад, от высокого солнца до наполовину опустившегося сегодняшнего, считая по старому счету времени; или десять пятнадцатых по нынешнему счету Урика, где год делился на пятнадцать равных частей; или ровно двадцать пять недель назад, по счету Кодешитов.

Для халфлинга, родившегося в зеленых лесах за Поющими Горами, ни недели, ни пятнадцатые части года не имели никакого значения. Халфлинги измеряли время днями, и у него было достаточно дней, чтобы раны от кислоты превратились в змеившиеся по лицу шрамы и опухоли, которые все еще болели, когда что-нибудь касалось их. Но шрамы от кислоты все равно более почетны, чем те, которые были на их месте, а постоянная боль была подходящим напоминанием о его неудаче.

Когда он был не страше Керка, почти двадцать лет тому назад, молодой Какзим вышел из леса полный огня и надежд, с ясно поставленной целью. Шрамы той жизни — клятва, которую он принес Братству Черного Дерева, и она до сих пор живет в его сердце. Иловое Море снова должно стать синим, а сожженная земля — зеленой. То, что сделано, должно быть уничтожено, а потерянное — возвращено. Никакая жертва не чрезмерна. Черное Дерево напилось его крови, и старшие братья дали ему миссию, цель всей его жизни: любым способом покончить с разрушающей жизнь тиранией Дракона и его приспешников.

Братство Черного Дерева хорошо готовило своих адептов. Какзим сидел у ног старейшин, пока не запомнил все, что они знали, а потом они показали ему обширное помещение под Черным Деревом, где на живых корнях было вырезано знание, которого не знал никто из ныне живущих халфлингов. И он жил под землей, впитывая в себя старинную запрещенную науку. Теперь он знал тайны, которые были скрыты по меньшей мере тысячу лет назад, и старейшины, признав его достижения, послали его в Урик, где Тирания Дракона замаскировалась под правление Короля-Льва.

У Какзима были планы — его таланты не ограничивались памятью, он умел предвидеть и творить — поэтому он наблюдал и ждал, и когда время пришло он сам сдался, сделался рабом одного из высших темпларов Урика. Они дали клятвы друг другу, он и Элабон Экриссар, в тот день, когда инквизитор-полуэльф взял в руки нож, чтобы вырезать клеймо семьи на плоти Какзима, а потом посыпал раны пеплом. Они оба дали лживые клятвы, но ложь Какзима была глубже лжи темплара. Он лгал с того момента, как выбрал Экриссара подходящим орудием для осуществения своей жизненной миссии.

Никакой халфлинг не может вытерпеть жизнь раба, это за пределами их природы. Они болеют и умирают, и Экриссар конечно понимал это… должен был бы понять, но Какзим так заморочил ему голову просьбами, обещаниями и искушениями, что инквизитор не выдержал и согласился на их сомнительный и опасный договор. Какзим все рассчитал совершенно точно: Экриссар был очень честолюбив. Он был богат, имел и силу и власть, как любой высший темплар, но он хотел еще больше, намного больше, чем Король-Лев соглашался даровать своим фаворитам. Со временем, с осторожной подсказки Какзима, Экриссар захотел трон самого Лорда Хаману и весь Урик впридачу. Ему удалось убедить Экриссара, что тот никак не пострадает, даже если план не удастся — а Какзим знал с самого начала, что свергнуть Короля-Льва невозможно.



Вспоминая долгие годы их сотрудничества, Каказим осознал, что они оба были сбиты с толку своими амбициями. И тогда, без предупреждения от Черного Дерева или какого-то другого знака, Какзим узнал, что другой участник их заговора, Король-Волшебник Калак из Тира, был свергнут и убит. И меньше чем через десять лет после этого Дракон Борс и древний волшебник Раджаат, которого Братство Черного Дерева называло Обманщиком, исчезли, может быть погибли.

В первый раз за тысячу лет появилась возможность того, что брат Черного Дерева может преуспеть в своей жизненной миссии.

Какзим послал слово за Поющие Горы — первое за пятнадцать лет. Это было не просьба об указаниях, но сообщение: пришло время для выход на поверхность древней науки халфлингов о ядах, науки, которую он выучил за время жизни между корнями Черного Дерева. На самом деле, как он понял позже, время пришло… и прошло.

Какзим сообщил старейшинам, что он и тот мужчина, который думает, что является его хозяином, делают Лаг — древний и очень опасный элексир, который может восстанавить силы даже после полного истощения организма, но порабощает и сводит с ума тех, кто принимает его слишком часто. Основным исходным элементом являлся совершенно безобидный порошек зарнека, который они нашли в пещерах под таможней, в которой хранились все товары, попадавшие в Урик. Запас, учитывая их нужды и цели, казался неисчерпаемым.

Соблазнительный яд быстро распространялся среди отчаявшихся или угнетенных людей, сея смерть. Он и Экриссар планировали расширить свою торговлю на город-государство Нибенай. Когда оба города будут глубоко заражены Лагом, их короли-волшебники естественно будут винить во всем друг друга и начнется война. Была надежда, что в ходе нее они уничтожат друг друга, и благодаря ему, Брату Какзиму, Братство Черного Дерева увидит начало своих побед.

Какзим поклялся в этом своей жизнью. Он вскрыл свои старые раны на груди, над сердцем, и подписал послание своей собственной кровью. У него не было даже тени сомнения в удаче. Экриссар был совершенный идиот: жестокий, жадный, веривший до безумия в свою собственную важность и избранность, не замечавший своих недостатков, легко увлекавшийся, и к тому же жестоко уязвленный богатством и снисходительностью Лорда Хаману, того самого врага, которого они оба надеялись уничтожить. Планы, разработанные Какзимом, были элегантны и легко осуществимы, пока какой-то темплар чуть ли не самого низшего ранга, совершенно отвратительный тип, не встал у него на пути.

Паддл, Пуддл… а может Пикль? Какзим так и не запомнил его ужасное человеческое имя. Он видел его только однажды ночью, в помещении городской таможни, и тогда мысль о катастрофе даже не пришла ему в голову. Просто еще один одетый в желтое болван, тупоголовый чурбан, который бросился в битву, в которой не мог победить. Глядя на него даже нельзя было себе представить, что этот темплар Пикль вообще может встать у него на дороге, не говоря уже о том, чтобы вызвать катастрофу. И тем не менее именно этот тупоголовый болван в компании с разношерстными сообщниками разрушил все его планы, причем ему сопутстввовала такая удача, которая не бывает случайной.

Когда Какзим увидел, что катастрофа приближается, он сбежал, бросив Экриссара на произвол судьбы. Халфлинги не рабы, и Брат Черного Дерева не будет страдать ради Элабона Экриссара. Какзим похитил казну Экриссара и затаился, пока высший темплар шел к своей смерти через соляную пустыню.

Навсегда преданный старшим братьям Черного Дерева, Какзим послал еще одно слово через Поющие Горы. Он сообщал о своей неудаче и обещал пожертвовать своей ничего не стоящей жизнью. Какзим использовал правильные слова, но все его обещания были ложью. Он знал, что наделал ошибок, его победили, но он не сдался. Нет, он никогда не сдастся. Он получил тяжелый урок, но он готов попытаться опять. Его жизнь и миссия намного более важны, чем жизнь или миссия любого другого брата.

Брат Какзим ни в коем случае не собирался жертвовать своей жизнью. Да, он сказал старейшинам то, что они хотели услышать, и страстно надеялся, что они поверили в его обещание самоубийства и больше никогда не будут тревожить его. Он уже успел разработать новый заговор, здесь, в рыночной деревне Кодеш, когда прямо из леса к нему явился его новый помощник, и ума в нем было не больше, чем у листа, уносимого ветром.

Вначале он хотел отослать Керка обратно. Кровавые листья на кровавом Черном Дереве! Потом он захотел убить молодого наглеца на месте. Но без ресурсов Дома Экриссар за своей спиной, Какзим решил, что лишняя пара рук, глаз и ног не помешает — до тех пор, пока он не забудет, что ко всем этим полезным вещам прилагается и соображающая голова.

— Брат Какзим? Брат Какзим — вы нездоровы? С вами все в порядке? Это у вас один из ваших приступов? Не отвести ли вас в постель?

Приступы! Приступы скуки. Приступы разочарования! Он окружен идиотами, а служит ему вообще полный болван!

— Перестань выставлять себя на посмешище. И перестань тратить мое время. Ты же знаешь, сегодня очень важная ночь. Скажи мне то, что по-твоему я должен знать, потом уходи и перестань трещать о припадках. Ты — один из моих припадков.

— Да, Брат Какзим. Конечно. Я просто хотел сказать вам, что люди начали собираться. Они готовы — и вооружены так, как вы сказали — но, Брат, они требуют денег.

— Так заплати им, Брат Керк! — Голос Какзима поднялся до резкого и недовольного крика и он отвернулся от своего компаньона. Капюшен опять соскольнул с лица, открыв его тело для новой пытки. — Мы уже близки. Очень близки. А ты терзаешь меня своей глупостью! — Он опять повернулся к более молодому халфлингу, схватил его за плащ и как следует тряхнул. — Если мы проиграем и на этот раз, это будет твоя вина!

* * *

Керк отшатнулся назад, с трудом сохранив равновесие — счастье, что он вообще еще жив.

Старейшины Братства Черного Дерева предупреждали его, что Брат Какзим не будет легким хозяином, но он был благодарен судьбе за такую возможность. Они сказали, что Брат Какзим — гений в области алхимии. На Атхасе сейчас не было халфлинга, который знал бы столько как он об старых способах преобразования веществ и алхимических манипуляциях. Брат Какзим расшифровал древнее знание, которое Братство спрятало в Черном Дереве. Он знал все, что знали предки, и начал использовать их знания. Однако старейшины хотели знать, как именно Брат Какзим использует их. Они хотели, чтобы Керк был их ушами и глазами в Урике.

Ученик должен быть благодарен за такую возможность, за такое доверие, и Керк конечно был. Брат Какзим оказался мастером не только в алхимии; в этом плохо-пахнувшем городе Керк узнал такие вещи, которые он никогда не выучил бы Лесу Черного Дерева. Но Керк очень хотел, чтобы страшие братья узнали и о том, что Брат Какзим полностью сошел с ума. Над его изуродованными щеками глубоко сидели сумашедшие глаза с белыми ободками, которые глядели на тебя как будто из другого уровня бытия, их взгляд сбивал с толку любого человека, и даже у халфлинга путались мысли, когда он пытался глядеть в них.

Керк старался никогда не глядеть прямо в лицо Брату Какзиму, и особенно когда на того накатывал очередной приступ безумия, и это был тот самый случай. Он поспешно опустил голову и постарался наполнить свое сознание мыслями о доме: пышная зелень деревьев, с который день и ночь капают сверкающие капли воды, никогда не прекращающийся хор птиц и насекомых, сладкий вкус ягод черники, только что сорванных с лозы. Керк постоял какое-то время ожидая, пока опасность пройдет. Наконец он решил, что его жизни — пока! — ничего не угрожает, когда Брат Какзим поправил рукава своего плаща, а капюшон вернулся на место. Тем не менее он предусмотрительно оставался вне досягаемости своего хозяина.

— Там ждут не только люди, Брат Какзим. Дварфы, владельцы места, хотят чтобы им заплатили за эту ночь, и за комнаты, в которых мы живем. А плотники говорят, что мы должны им за те подмостки, которые они уже сделали. Мы должны также живодерам и этой эльфийке, Розе. Она говорит, что нашла подкожную опухоль иникса с гноем внутри, но не хочет продавать ее-Заплати им, — повторил Брат Какзим, но уже не так пугающе эмоционально, как несколько мгновений назад. — У тебя есть монеты. Я отдал тебе все наши деньги.

— Да, — согласился Керк, думая о том мешке, который лежал у него под кроватью. В Лесу Темного Дерева не было денег. Сама идея о том, что эти обломанные керамические диски можно обменять на еду, товары и службу людей — на самом деле эти куски, диски или намного более редкие металлические кружочки надо было обменивать — ему далась с большим трудом и до сих пор он до конца ее не понимал. По ночам он выкладывал содержимое мешка наружу, разбивал на кучи одинаковых и пересчитывал, и каждую ночь их становилось все меньше и меньше. — Я тщательно пересчитал все наши монеты, Брат Какзим, и если я отдам всем столько, сколько они требуют, нам самим останется буквально несколько штук.

— Ага, так вот значит какая у тебя неприятность, Брат Керк?

Керк неохотно кивнул гловой.

— Заплати им, — в третий раз сказал Брат Какзим, на этот раз совершенно спокойно. — И посмотри на меня, Брат Керк…

Керк так и сделал, заранее зная, что лучше этого не делать, но голос Брата Какзима звучал слишком настойчиво. Неподчиниться было невозможно.

— Ты же не сомневаешься во мне, не правда ли?

Нижняя губа Керка задрожала. Он не хотел лгать, но заставить себя сказать правду тоже не мог.

— И это из-за денег, Брат Керк? Разве я давал тебе денег меньше, чем нам нужно? Деньги — это не то, о чем надо беспокоиться, Брат. Заплати этим насекомым. Заплати им щедро. Запомни, деньги растут как виноградные лозы в тенистых местах. Всегда можно собрать урожай. Никогда больше не волнуйся из-за денег, Брат Керк.

Но он не был таким дураком, по меньшей мере в этом. Старейшины Братства никогда не послали бы полностью неподготовленного халфлинга. Правда точное понятие о деньгах по-прежнему ускользало от него: как и почему можно уровнять день жизни с куском от керамического диска, а комнаты, которые он и Какзим занимали над скотобойней, стоили целую керамическую монету каждую неделю, а гнойная опухоль Розы равнялась серебряной.

Но Керк знал откуда вообще появляются деньги и откуда взялись деньги Брата Какзима. Когда появлялась необходимость наполнить опустевший мешок, они вместе прокрадывались в Урик, потом шли через лабиринт одинаковых зданий и перекрестков квартала темпларов. В одном из крошечных переулков, из которого не было выхода, Брат Какзим отодвигал в сторону камень и открывалась дыра в земле, но монет в ней стало гораздо меньше, по сравнению с тем разом, когда Керк впервые увидел ее.

Без сомнения Брат Какзим мог собрать урожай керамических дисков с других деревьев. При этом Брат Какзим не рисковал своими пальцами, залезая в карман. Брат Какзим просто проникал в сознание богатого человека при помощи своей могучей псионической силы — именно это Брат Какзим делал сейчас с самим Керком — и человек просто бросал кошелек на землю и уходил, не понимая, что он делает.

И Керк должен был бы выбросить свои сомнения под давлением Невидимого желания Брата Какзима. Возможно, что Урикиты действительно были не сложнее наевшегося мекилота. Возможно, что можно было касаться их сознания раз за разом, и они никогда не сообразят, что их мысли не полностью их. Но старейшины Черного Дерева научили Керка защищаться от невидимых атак, причем напавший на него псионик не будет даже подозревать о том, что его атака отбита. Они также научили его никогда не недооценивать врага.

Керк придал своему сознанию нужнуя форму. Теперь он прост, как мекилот и сбит с толку. Его мысли куда-то исчезли, сознание совершенно пусто. Брат Какзим принял иллюзию за реальность и влил в него любовь и привязанность к себе, пока Керк глядел, учился и подавлял тошноту.

— Теперь ты видишь, младший брат, что тебе не о чем беспокоиться.

Брат Какзим подошел так близко, что их одежды соприкоснулись. Он по-дружески обнял своего ученика, и хотя Керк едва не запаниковал, он заставил себя оставаться спокойным и податливым. Его учитель сумашедший. Это делает его еще более опасным.

Керк не вздрогнул и не отшатнулся, когда Брат Какзим ущипнул его за щеку так сильно, что едва не проколол кожу, и тем не менее едва все не испортил, освобожденно выдохнув, когда Какизм убрал руку. Брат Какзим ущипнул Керка еще раз, на этот раз не в щеку, но в левую часть шеи, прямо над пульсирующей артерией.

— Вопросы могут убивать, — спокойным тоном предупредил Брат Какзим, а его пальцы начали сжиматься, перекрывая артерию.

У Керка оставалось не больше одного удара сердца, чтобы придумать вопрос, который бы его не убил. — Я… я не понимаю, почему пещерный народ должен умереть сегодня ночью, — прошептал он с искренним ужасом, который заставил Брата Какзима разжать пальцы.

— Когда вода умрет, вместе с ней умрет и Урик. Урик должен умереть. Все живое в Пустых Землях должно умереть, прежде чем восторжествует Черное Дерево. Это наша цель, младший брат, это наше заветное желание.

Керк тяжело вздохнул, но внутренно начал успокаиваться. Когда Брат Какзим начинал говорить о Черном Дереве, все его мысли сосредотачивались на более важных вещах, чем какой-то халфлинг-ученик. Тем не менее он оставался настороже; Брат Какзим не ответил на его вопрос, а это был честный вопрос, на который он действительно хотел получить ответ.

— Но почему мы начинаем с пещерного народа, Брат Какзим? Разве они не умрут вместе с остальным Уриком, как только мы отравим воду? Почему мы должны сами убивать их? Почему бы не дать заразе убить их вместо нас?

Тактическая ошибка: Брат Какзим опять прижал его спиной к ближайшей стене. Керк испугался, что может произойти самое худшее, но его невидимая защита не был прорвана. Так что других атак, физических или псионических, не последовало, зато Брат Какзим зашипел ему в самое ухо на языке халфлингов.

— Вырви свой язык, прежде чем выдавать все наши секреты. Народ в пещерах должен умереть, потому что наш яд невозможно впрыснуть в резервуар мелкими порциями. Ингредиенты должны кипеть на огне много дней, прежде чем получится яд, который в состоянии уничтожить сначала Урик, а потом и все остальные города в Пустых Землях. О нашей отраве надо заботиться также, как птицы заботятся о своих яйцах. — Глаза с белым ободком забегали, и Керк затаил дыхание. Какзим был на грани экстаза, и это всегда означало что Керк должен будет что-то сделать без благодарности или помощи. — Ее надо поместить в алебастровые горшки — десять горшков, каждый восемь футов в высоту и достаточно широкий. Ты должен будешь найти такие горшки и доставить их в пещеру.

Керк мигнул, пытаясь преставить себе алебастровые горшки настолько большие, что в ним можно было утонуть, и совершенно не представляя себе, где он может найти такие штуки или как привести их в пещеру с резервуаром, даже если найдет. На этот раз его замешательство и смущение были неподдельными, но Какзим не правильно принял его изумление за понимание.

— Ага, младший брат, наконец-то ты начал понимать.

— Это тебе не Лаг, который можно было распихать по пакетам и так продавать. Наша отрава — яд вместе с болезнью, и в огромном масштабе. Когда она закипит и дойдет до совершенства, мы нальем ее в горшки, а те сунем в резервуар с водой и Урик начнет умирать. Кто бы не набрал воды из городского колодца или попил из фонтана, заболеет и умрет. Всякий дурак, ухаживающий за умирающим, умрет в свою очередь, эпидемия чумы быстро перекинется на весь город и за неделю, Брат Керк, максимум за две, вся земля Урика наполнится мертвыми и умирающими, людьми и нелюдьми. Ты можешь видеть это, Брат Керк? Ты можешь видеть это?

Брат Какзим опять схватил Керка за одежду и при помощи Невидимого Пути послал в его сознание страшные картины раздутых тел, разбросанных по улицам и домам города, по дорогам и полям, и даже здесь, по живодерням Кодеша. В видении Брата Какзима умирали только Урикиты, но Керк точно знал, что всем живым существам нужна вода, а любое живое существо, выпившее воду после того, как Брат Какзим испортит ее, умрет. Полезные животные, дикие звери, птицы, насекомые, даже деревья, которые пьют воду своими корнями, все умрут.

И даже халфлинги…

Керк видел картину, нарисованную Братом Какзимом, яснее, чем сам Брат Какзим, и его затошнило от нее. Он кивнул, но без особого воодушевления. Несчастные преступники, живущие в темных углах подземного резервуара, на самом деле были самыми счастливыми людьми в Урике. Они умрут первыми, и без особых мучений.

По телу Керка пробежала холодная дрожь. Он посильнее обхватил себя руками, пытаясь согреться, и сказал себе, что это ничего большего, чем ночная прохлада, пришла ночь и пурпурные сумерки сменили яркие краски заката. Но он знал, что это ложь. Он дрожал вовсе не из-за холодного воздуха. Внутренний голос советовал ему как можно дальше бежать от Брата Какзима, Кодеша вместе с Уриком, и от всей этой безумной идеи. Керк не стал слушать свой внутренний голос, заставил его замолчать. Он не может убежать. Братство сделало Брата Какзима его учителем; он не может убежать не нарушив клятву, которой он поклялся Черному Дереву. Выбор между смертью вместе с Братом Какзимом в Пустых Землях и возвращением клятвопреступником в Лес Черного Дерева вообще не был выбором.



— Ты можешь видеть это?

— Я вижу все, — согласился Керк, потом распрямил плечи под своим темным плащом и мрачно пошел за своим хозяином, учителем, компаньоном и Братом вниз с балкона на площадку двора для убийств, где уже собралась молчаливая угрюмая толпа. — Я вижу все.

Этот вечер был похож на сон — оживший ночной кошмар.

На закате Керк уселся за стол, стоявший прямо за дверью скотобойни. Он аккуратно и бездумно доставал из кармана куски керамических монет и клал их в руку каждому очередному головорезу, которые бросились к нему толпой, как только он пересек порог скотобойни. Обычная плата за обычную ночную работу: так сказал Брат Какзим и то, что эти мужчины — а все бандиты были мужчинами, в основном дварфами, так как их глаза лучше видели в темноте — собирались сделать сегодня ночью в пещерах, было обычной достойной ночной работой.

Возможно так они и было. Убийства, которые совершались почти непрерывно на скотобойне и должны были сегодня ночью произойти в пещере с резурвуаром, были не похожи на охоту в лесу, которую так любил мальчик Керк, и не были жертвоприношениями, как тогда, когда Братство приносило жертвенных животных под ветвями Черного Дерева. В Кодеше животных просто резали, и какая в сущности разница, кого резать — животное или человека.

Когда двери закрыли и заложили на засов, а куски керамических монет оказались во руках тех, кто их с остервенением ожидал, Керк сделал все, о чем Брат Какзим просил его. Он скатал свой тюфяк, собираясь незаметно ускользнуть в свою комнату на втором этаже, но был только на середине лестницы, когда Брат Какзим начал произносить речь.

Брат Какзим не был оратором. У него был резкий визгливый голос, а когда он возбуждался, то начинал заикаться и запинаться. Здоровенные бандиты Кодеша обменялись насмешливыми взглядами и на мгновение Керк подумал — с надеждой — что они даже не выйдут из скотобойни. Но Брат Какзим предпочитал говорить не словами. Как и короли-волшебники, он использовал Невидимый Путь, чтобы привлечь внимание своей аудитории и выковать из них смертельное оружие. Конечно Брат Какзим не мог одновременно обратиться к такому количесву народа, как Лорд Хаману: сорок наемников не армия, но для этих сорока эффект был тот же.

Тюфяк выпал из рук Керка, скатился по ступенькам и ударился об стену. Никто этого не заметил.

Керк вернулся спустился по лестнице на площадку для убийств с широко открытыми глазами, в трансе. Внутренний голос отчаянно предупреждал его, что его мысли больше не его, но Брат Какзим смял его защиту и скрутил его волю, и чем дальше тем больше. Его внутренний голос говорил чистую правду, но эта правда не могла выгнать из его самых глубоких слоев сознания образы ненависти и омерзения, картины убийств и потоков крови. Там внизу, в пещерах, жил сброд, отщепенцы, преступники; они заслуживали только смерти. И для них настало время умереть, надо было очистить Урик, принести в жертву их бесполезные жизни.

С последней свободной мыслью Керк взглянул на Брата Какзима и попытался направить эты ненависть и презрение на его самого, но не ему было тягаться в псионической силе со страшим братом Братства Черного Дерева. Его атака была легко отбита, он полностью подчинился чужой воле.

Последнее, что Керк помнил более или менее отчетливо, как он хватает факел и длинный топор с каменным лезвием, который был по меньшей мере не легче его самого. Толпа повалила к квадратной башне, находившейся у задней стороны скотобойни, и он пошел вместе со всеми. Брат Какзим стоял на пороге двери башни. Его лицо сияло серебром, как череп в лунном свете.

Иллюзия! — закричал внутренний голос Керка, когда глаза Брата Какзима полыхнули огнем и один из бандитов упал на землю. Сумашествие мастера-псионика. Назад!

Но Керк не мог повернуть назад. Воя, как дварф, превратившийся в баньши, вместе с толпой бандитов, вопивших еще громче, он спустился в пещеру.

Позже, много позже, когда он содрал с себя запятнанную кровью одежду, Керк принялся утешать себя мыслью, что он вообще не слишком силен, даже для халфлинга, и не слишком искустен в обращении с оружием. Возможно — скорее всего — он никого не убил. Но он не знал ничего, он никак не мог вспомнить, что случилось после того, как он поднял факел и топор.

И он не знал, как так получилось, что вся его одежда в крови.

И он боялся идти спать.

Глава 2

Все жители Урика абсолютно точно знали, когда начинается комендатский час Лорда Хаману, но мало кто знал, когда он заканчивался. Те, которые осмеливались смеяться над законами Короля-Льва, говорили, что комендантский час заканчивается в то же самое мгновение, что и начинается. Темплары говорили, что комендантский час заканчивается с подъемом солнца, и что они арестуют или возьмут штраф с любого, кого схватят на улице прежде, чем солнце поднимется над стенами города, но обычно они оставляли город на самого себя как только небо начинало светлеть. Кто-то должен был приготовить завтрак прежде, чем Великий и Могучий проснется. Кто-то должен был развлекать ночную стражу темпларов перед тем, как они шли выполнять свой долг, и после того, как они с чувством исполненного долга оставляли свои посты. Кто-то должен был подмести улицы, собрать мед с канков, зажечь огонь в печах; и кто-то должен был приготовить завтрак для бардов, уборщиков, сборщиков меда и поваров. И так как эти кто-то никогда не носили желтой одежды ночной темпларской стражи, шли на компромис, старый, как и комендантский час, который царил на ночных улицах Урика.

Законопослушные граждане — добрый и честный народ, которых в Урике было подавляющее большинство, и о которых Король-Лев заботился примерно также, как пастух заботится о своем стаде — были достаточно мудры и старались по ночам быть за дверью, закрытой на как можно более надежный засов, если у них, конечно, была такая дверь. Но другие жители Урика — те, которые были над законом, или жили вообще не зная о законах, или вне рамок закона, и также те, чья жизнь не вмещалась ни в какие рамки — занимались своим делом именно по ночам. Темплары, чьи сторожевые башни были как на внешних стенах города, так и на внутенних стенах, отделявших один квартал от другого, знали об этом народе, и даже знали многих из них в лицо. Но пока их регулярно и обильно подмазывали, они смотрели на это сквозь пальцы и позволяли делать все, что угодно. Так что улицы Урика ночью были опаснее, чем днем, но не менее организованы.

Нигде ритуал ночной жизни не был так организован и упорядочен, как в самом квартале темпларов, особенно в той его части, огороженной двойным кольцом стен, которую высшие темплары называли домом. Даже темплары из военного бюро, носившие цветные нити на рукавах своих желтых туник, знали наизусть кто приходит и уходит от их начальников. Так что они никогда не задерживали ни одного из воров и убийц, которые без сомнения были наняты их превосходительствами, и никогда не задавали им лишних вопросов, так как наказание для чересчур бдительного патрульного темплара могло последовать прямо на месте. И если стражники не рисковали связываться с преступниками в своем собственном районе, тем более они оставляли высших темпларов и их гостей наедине за двойным кольцом стен.

Небо над восточной стеной окрасилось желтым, когда дверь в одном из переулков открылось и падающий из нее свет на мгновение осветил строгую желтую стену с красными полосками резиденции одного из высших темпларов. Заметив вспышку света сержант-дварф на настенной башне тяжело наклонилась вперед, держась за перила, и пока тяжелый болт с характерным «кланк» вставал на место, успела рассмотреть на фоне желтой стены высокий и неестественно тонкий силуэт. Сержант фыркнула, мгновенно узнав силуэт и, следовательно, узнав все, что хотела.

Живые существа должны есть, пить и одеваться, защищаясь от ночного холода и дневной жары. Не дело темплара судить о жизни этой несчастной, но сержант решила про себя, что самое лучшее, что та могла сделать — лечь и умереть. За исключением позолоченных спален дворца Хаману, которые она никогда не видела, в Урике не было более отвратительного места, чем личные комнаты резиденции высшего темплара. И узкий силуэт, который проскальзывал через тень под ней почти каждую ночь именно в ее дежурство, неизменно оказывался в одном из этих позорных зданий.

— Да пребудет с тобой милосердие Великого Короля Хаману, дитя, — прошептала сержант, когда шаги затихли.

И это не было ругательством.

Матра чувствовала неизвестно чей взгляд на своей спине, когда она шла через квартал темпларов. Она не боялась тех, кто глядел на нее. Вообще в этой жизни было мало чего такого, чего она боялась. Прежде, чем они смогут запихнуть ее в какое-нибудь место с крепкими решетками на окнах, им придется как следует потрудиться, так как ее сделали так, что она очень хорошо умела защищать себя, и даже если не хватит ее собственных возможностей, ее покровители — высшие темплары — вытащат ее оттуда. В ней вообще было мало места для чувств. Страх, ненависть, любовь, дружба — все эти слова Матра знала, но не слишком часто ими пользовалась. Так что не страх заставил ее остановиться на секунду, чтобы поправить складки длинной темной шали, которая была туго обернута вокруг ее узких плеч.

И не из-за холода, тоже, хотя охладившийся за ночь предрассветный воздух мог пробирать тело до костей. Холод тоже был чувством, что-то вроде страха, которого у Матры не было, однако холод она понимала лучшем чем страх. Матра могла слушать, как холод движется через ближайшие здания: еле слышное шипение и потрескивание, как будто давно умершие кости, которые поддерживали их, все еще пытались согреться, шевелясь и вздрагивая. Уже скоро, когда с восходом солнца начнется утро, стены потеплеют, потом станут горячими, и кости, скрытые под камнями, будут стараться избавиться от тепла, вытягиваясь в длину со стонами и охами, как переработавшие рабы.

Никто другой, кроме Матры, не мог слышать разговор костей, пасовали даже высшие темплары, с их различными могущественными талантами, не говоря уже о ночном народе, с которым она обыкновенно общалась. Это страшно удивляло Матру, когда она только что приехала в Урик и привыкала к новой жизни. Ее чувствительность была совсем другой, она вообще была другой, непохожей. Матра сама видела свои отличия от других в драгоценных серебяных зеркалах, которые высшие темплары вешали на стены. Они говорили, что зеркала не умеют врать. Конечно, всякий будет выглядеть немного иначе в магическом отражении зеркала. Некоторые из тех, кого она встречала по ночам в этих совершенно одинаковых красно-полосатых резиденциях, были даже более непохожие, чем она. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: высшие темплары, которые председательствовали на тех сборищах, на которых бывала Матра, собирали все экзотическое, новое и непохожее, что только было в городе.

Но отличие Матры было другим, она была непохожа на остальных изнутри, вроде костей, скрытых внутри стен, как если бы она сама была сделана из старых костей. Отец сказал нет, она из плоти, крови и живых костей, она была сделана, а не рождена. Он был очень мудр, ее Отец, и очень стар, а она была еще совсем новой, но он не сумел объяснить ей разницу между сделаным и рожденым. Она была очень благодарна ему, и даже не могла ни вспомнить не представить свою жизнь без ежедневного утреннего приветствия, когда она возвращалась к их сделанной из костей хижине рядом с подземной водой, но что касается ее самой, Матра верила, что разница как в том, что можно увидеть в зеркалах высших темпларов, так и в том что она умеет слышать в стенах.

Ее кожа была белой, это было первое отличие — не бледной, как у куртизанок, которые никогда не выходили из дома днем, но белой, как мел, или соль, или высушенные на солнце кости животных. К тому же ее кожа была холодной наощупь, твердой и покрыта тонкими чешуйками, как если бы она частично была сделана из кожи змеи или ящерицы. На теле не росли волосы, которые могли бы прикрыть ее твердую кожу, само тело было как отполированное, а на плечах и вокруг бирюзовых глаз были разбросаны странной формы остроугольные метки, как если бы прямо в ее тело были впечатаны золотые листья. Эти метки создали ее создатели, но Матра не помнила, когда и как. Именно их создатели дали Матре для защиты самой себя, и она использовала их так же как те, которые были рождены, использовали зубы и ножи. Матра знала, что она могла защититься от любой угрозы, но она не могла объяснить, как она делает это, ни Отцу, ни самой себе.

Сановники и аристократы, которых она встречала на сборищах у высших темпларов, восхищались ее кожей — как они вообще восхищались всем экзотическим. Они постоянно старались ее пощупать, иногда нежно и страстно, иногда нет.

Матру не интересовали причины их восхищения, пока они давали ей то, что нужно, когда кончали. Лучше всего были монеты; их можно было использовать в самых разных целях. Она могла пойти с ними на рынок и обменять их на еду, топливо для костров, одежду или еще на что-нибудь, в чем нуждались Отец и другие жители пещеры с водой. Драгоценные камни были почти так же полезны; их можно было легко поменять на монеты на эльфийском рынке. Иногда, впрочем, ее ночные клиенты давали Матре вещи, которая она сохраняла для себя, вроде этой длинной черной шали, которая так хорошо защищала от утреннего холода.

Один купец-человек дал эту шаль Матре на одном из первых сборищ высших темпларов, куда ее позвали. Он сказал, что ткачи, живущие в лесном городе Галг, соткали ее из паутины поющего паука. Он сказал, что ей надо носить ее, чтобы сохранить ее нежную белую-белую кожу — а сам так хватал ее, что она покрылась черными крапинками. Она не стала спорить и подчинилась. Подчиниться всегда легче, чем спорить — ведь она тогда была совсем новой, а этот мир так стар.

Отец заскрежетал зубами, когда она дала ему шаль. Сожги ее, или продай, сказал он, бросая ее на грязный каменистый берег воды; есть намного лучшие способы жить на поверхности земли, если ты решила жить именно там. Но Отец не сказал ей, что это за «намного лучшие способы», как он не мог объяснить ей и разницу между сделаным и рожденым.

Так что она не подчинилась и хранила шаль, как сокровище. Шаль согревала ее, когда она шла из своей жалкой хижины к резиденции очередного высшего темплара, и она была так мягка, что Матра никогда не видела ни раньше ни потом что-нибудь более мягкое. Он больше не думала о купце; ни он, но его черные крапинки не остались в памяти. Ее кожа всегда становилась белой, и не важно какие темные пятна оставались на ней после событий ночи.

А шаль скрывала ее, и не важно, какого цвета была кожа.

Скрыть — именно поэтому Матра так тщательно обертывала шаль вокруг плеч. Взгляды людей, которые почти не отличались друг от друга, ранили ее намного больше, чем руки, которые лапали ее на сборищах у высших темпларов. Дети, которые отрывались от своих уличных игр только для того, чтобы крикнуть ей «Чучело» или «Приведение» или «Покажи свое лицо!», ранили ее еще сильнее, потому что они были такие же как и она, новые. Но детей кто-то родил; они могли ненавидеть, презирать или насмехаться. Ее сделали; она была другой, непохожей.

Матра придерживала шаль и шла, стараясь не выходить на свет, пока не оказалась на вчерашнем рынке. Рано встающий или ночной народ, вроде нее, сильно зависел от предприимчивых торговцев с вчерашних рынков: повозки с товарами, появлявшиеся каждое утро около стен Урика, оказывались на рынках очень не скоро. Вчерашние рынки служили тем, кто не мог ждать, когда ворота города откроются и поток фермеров и ремесленников хлынет на улицы и докатится до рыночных площадей, где они слезут со своих животных и начнут продавать товары. Продавцы на вчерашних рынках жили в полумраке и на рассвете, покупая остатки товаров дневного рынка, чтобы продать их на следующий день за другую цену.

Вчерашние рынки были не формальны, абсолютно незаконны, и тем не менее темплары Лорда Хаману смотрели на них сквозь пальцы, так как они были абсолютно необходимы для нормального функционирования города. И вместе с остальными вещами, которые выдержали испытание временем, вчерашние рынки стали традицеей Урика. Продавец полуэльф, тоговавший на северозападном углу пересечения Львиной Дороги и Плотницкого Ряда, продавал только вчерашние фрукты, и его отец, и отец его отца продавали только их с тележки, которую он прикатывал именно сюда, и его дети тоже будут их продавать, когда придет их черед. Его сонные покупатели, которые заканчивали или, наоборот, начинали свой рабочий день, полагались на его постоянство, и он в свою очередь, знал их всех, как любой чужак в Урике знает всех других чужаков.

Матра была одна из самых новых в Урике, и не могла в полной мере оценить великую традицию, которая приводила ее любимого продавца фруктов на этот угол каждое утро. Он просто был там в тот первый раз, когда она решила принести фрукты Отцу, и с тех пор так повторялось каждое утро.

— Кабры, элеганта, — сказал он с улыбкой, показывая на крепкие серые сферы. — Почти свежие, из поместья Долфилиуса. Самые первые из нового урожая и самые лучшие. Каждый за осколок, два осколка за несколько.

Продавец фруктов говорил не переставая, не ожидая ответа от Матры, и он называл ее элеганта, а Отец сказал, что это вежливое слово для тех, кто, как и она, выбрал не самую лучшую дорогу в жизни, но ей нравилось, как оно звучит. Матра любила кабры, хотя почти забыла о них. Сейчас, увидев их на тележке продавца, она вспомнила, не видела их много-много восходов солнца. Наверно целый год восходов, судя по этому полуэльфу.

Года и урожаи смущали Матру. Ее жизнь состояла из дней и ночей, как ожерелье из бусинок, за каждой темной обязательно следовала белая, без изменений. Другие говорили о неделях и годах, о том, что растут и становятся старше. Они говорили об урожаях, о выращивании растений и фруктов. Она была достаточно умна, чтобы составить вместе куски говоломки и понимала, что еду не делают в тележках, которые каждое утро появляются на вчерашнем рынке; еда рождается где-то за стенами города. Но рост, развитие, старость — довольно таки трудное понятие для того, кто сам не родился, никогда не был ребенком и не может вспомнить что он был другим, не таким как сейчас.

Глядя на кабры Матра опять почувствовала свое отличие от них — свою сделанность и новизну — как если бы она стояла в пустой пещере и ее жизнь была скудным собранием воспоминаний, спиралью, брошенной к ее ногам.

Сконцентрировшись, Матра обнаружила, что в ее воспоминаниях есть шесть мест с кабрами. Точно, шесть, значит шесть лет, так как кабры рождаются, потом они зреют, потом появляются на тележке продавца фруктов, ровно один раз в году. Тогда прошло ровно шесть лет с того момента, как она обнаружила себя в Урике и начались ее воспоминания, потому что самое первое место с каброй, когда ярко красный, холодный и очень сладкий нектар хлынул в ее горло, было в самом начале спирали. И сегодня она должна сделать в памяти отметку, сегодня она должна запомнить седьмое место с каброй. Ровно семь лет она находится в Урике и живет в хижине, сделанной из костей и стоящей на берегу подземной воды, ровно семь лет…

Перехватив шаль немного по другому, Матра протянула руку навстречу утреннему свету. Затем она вытянула один длинный узкий палец, заканчивавшийся темно-красным, длинным и острым ногтем.

— Только один, элеганта? А что с остальными? Купи, разделишь их со своими сестрами Матра резко качнула головой. У нее нет сестер, нет семьи, не считая Отца, который говорит, что сладкий сок кабры портит его старые зубы. Впрочем, в их костяной хижине живет еще дварф, Мика. Как и у нее, у Мики нет семьи, но семья Мики погибла в огне, и Отец приютил Мику, так как он был рожден. Он был «юный», сказал Отец, но не совсем новый, и без родственников, которые могли бы позаботиться о нем.

Мика появился после последнего места с каброй. Матра не знала, любит ли он сладкие плоды.

Она протянула второй узкий палец.

— Умно, элеганта, очень умно. Дай мне твой мешок.

Она распутала клубок завязок на рукаве своего плаща. Пока Матра выбирал два осколка керамической монеты из своего кошелька, торговец подкинул целых четыре кабры в ее мешок. Матра не хотела других фруктов, но он не заметил этого, хотя она и покачала головой. Она подумала, что может быть стоит протянуть руку и коснуться его головы, чтобы привлечь его внимание; впрочем Отец говорил, что незнакомцы не касаются друг друга, если они не дети, а она — несмотря на свою новизну — не была ребенком. Взрослые люди привлекают внимание друг к другу словами.

Одной рукой придерживая шаль, и вытянув вперед вторую, с двумя керамическими осколками, Матра использовала свой голос и сказала, — Не четыре, только два.

— Э, элеганта? Я не понял тебя. Сними свою маску.

Матра отшатнулась. Она дала керамическим кусочкам упасть на землю, быстро зашнуровала свой мешок в рукаве с четыремя кабрами и испарилась.

— Элеганта…?

Но Матры уже не было, она бежала по направлению к эльфийскому рынку, подбородок опущен вниз, шаль окутывает плечи.

Она никогда не снимала свою маску, за исключением своей костяной, накрытой шкурами животных хижине, ну и в резиденциях высших темларов, конечно, но больше нигде. Хотя эта маска не была такой же частью ее, как, например, блестящие метки на плечах и на лице, но она носила ее в тот момент, когда начались ее воспоминания. Ее создатели дали ей маску, чтобы спрятать свои ошибки. Так сказал Отец, когда тщательно осмотрел части маски, сделанные из кожи и металла… и когда взглянул на ее лицо, которое должно было оставаться скрытым, по мнению ее создателей.

И вовсе не из-за маски ее слова было трудно понять; опять-таки ошибка ее создателей. Она сама упала на пол в тот первый раз, когда увидела свое лицо в серебряном зеркале — единственный раз за всю жизнь она потеряла сознание. Потом она со злости разбила зеркало и прокляла своих безымянных создателей: они забыли сделать ей нос. Две выгнутые щели с красными краями выходили из костяного гребня между глаз. Щели заканчивались около рта, который также был просто ужасной формы. Губы Матры были тонкие и почти не изгибались. А челюсти были слишком узкими для гибкого, подвижного языка, который другие разумные расы использовали, чтобы произносить слова. Язык, который ее создатели дали ей, как и тонкие чешуйки на ее белой коже, они, почти наверняка, взяли от ящерицы.

Не имела значения как сильно она старалась, как много раз она повторяла опять и опять слова, которые так отчетливо слышала в своей голове. Когда они выходили из ее рта, их было почти не узнать. Отец мог понимать ее, но Отец мог слышать слова в ее голове даже если она их и не говорила. Некоторые из высших темпларов и их гостей тоже имели такой дар. Зато из всех остальных только Мика мог понимать то, что она говорила, увы.

Эльфийский рынок был миром в себе внутри города Лорда Хаману. У него были собственные стены, построенные напротив стен города, и свои собственные ворота, открывавшиеся в Урик. Посты темпларов раполагались там, где двери были толстые и высокие, а их петли заржавели, так как ими давно не пользовались. Почему темплары располагались там, что они выискивали, на что смотрели, оставалось загадкой. Иногда они обыскивали тех, кто входил или выходил, некоторым из них не везло, и они исчезали, навсегда, даже если их не убивали на месте, но они никогда не обыскивали ее, даже когда она в панике вбегала в ворота, как сейчас.

Может быть они знали, кто она такая — или где она проводит ночи. Может быть она была слишком другой, непохожей — даже для них. Так что и этим утром они разрешили ей пройти через ворота не произнеся ни единого слова, как они делали это каждым утром.

В отличии от остальных рынков Урика эльфийский рынок не был пустым местом, куда приезжали фермеры, ремесленники и бродячие торговцы, которые распродавали свои товары и исчезали. Эльфийский рынок вообще был не рынком, а отдельным городом, первоначальным Уриком, возникшим еще до Дракона, королей-волшебников и безжизненных Пустых Земель, а теперь окруженным намного большим городом. Могучей силы Лорда Хаману здесь опасались всерьез, зато на его законы по большей части вообще не обращали внимания, так как неписанные законы этого древнего квартала были жестоки и эффективны.

Весь это похожий на лабиринт район был поделен на части смотрящими, и посетители шли через паутину узких улочек даже не подозревая, что за каждым их шагом, покупкой, и даже брошенным в сторону взглядом или смешком наблюдают и, если надо, запоминают невидимые глаза. Впрочем эти глаза глядели и на жителей района, которым приходилось довольно дорого платить за это удовольствие. Взамен те, которые жили за толстыми стенами эльфийского рынка, внутри которых даже одетые в желтое темплары Короля-Льва осмеливались появляться только группами не меньше шести человек, получали гарантию, что их защитят от любого врага, кроме самих защитников, разумеется.

Матра не была ни посетителем, ни жителем. Тем не менее она платила некоторым из смотрящих за возможность пройти через лабиринт его улочек ранним утром, когда рынок был так тих, насколько он вообще мог быть тихим. Заплатив за безопасный проход Матра никогда на уклонялась от разрешенного пути, так как знала, что глаза, глядевшие на нее с крыш старых зданий, из узких темных переулков или из полуоткрытых дверей немедленно сообщат смотрящим о любом ее неверном шаге.

Однажды, когда она была более новой, чем сейчас, любопытство соблазнило Матру сойти с оплаченного пути. Она не хотела никому повредить, но смотряшие не поверили — или не смогли понять — ее молчаливых протестов. Они послали своих молодых бандитов за ней, и те на своем собственном тяжелом опыте убедились, что Матра вполне способна защитить себя. Она не пострадала совсем, в отличие от них, не считая возросшей стоимости жизни и увеличившегося риска привлечь внимание Лорда Хаману к их маленьким делам.

В то давно прошедшее утро, когда она была еще очень новой и не понимала, что важно, а что неважно, Матра ничего не сказала Отцу, когда вернулась в пещеру, ничего не сказала и тогда, когда вечером опять пошла наверх, в ночь. Но когда она возвращалась на следующее утро у входа в помещение, откуда начинался путь в пещеру из эльфийского рынка, лежало пять трупов, все искалеченные до неузнаваемости. Смотрящие решили, что другие — самые обычные рожденные люди, неспособные защитить себя — заплатят за ее неблагоразумие.

Мужчины и женщины с оружием в руках ожидали ее в пещере, требуя справедливости и возмездия. Матра приготовилась защищаться, но Отец сказал ей «Нет!», и сам встал перед разьяренной толпой. Она услышала ужасные слова в этот день, в том числе и о себе собой, но Отец победил и толпа разошлась.

Когда они вернулись в костяную хижину, Отец схватил ее запястья своими сильными руками и сказал, что детям, живущим в пещере, можно сделать одну ошибку, не важно насколько серьезную, и он убедил остальных, что ей тоже можно позволить это, потому что она новая в этом мире, и ее можно считать ребенком. А потом, сжав ее запястья настолько сильно, что ей стало больно, Отец сказал, что она должна позаботиться о всех их соседях, живущих в пещере на берегах подземной воды. Она не должна подвергать опасности всю их общину ради собственного любопытства; она должна всегда идти только по той дороге, которую оплатила, иначе он сам накажет ее, и ничто из того, что ее создатели вложили в нее, не защитит ее от его гнева.

Тогда в первый раз Отец вошел в сознание Матры не как учитель, а в виде предостережения. Его лицо в этот момент было даже более ужасно, чем ее, и ужас, который он называл смерть, горел в его глазах. Перед ним она была бессильна. Тогда она впервые поняла, что такое страх, и с тех пор всегда шла только оплаченным путем.

И теперь, через шесть лет, рано встающие жители эльфийского квартала знали ее имя и иногда свистели, когда видели ее, торопящуюся по своим делам.

— Матра! Матра! — позвал женский голос за ее спиной, голос дварфа, сюда по глубокому тембру, и, учитывая то, что Матра была на своем пути, скорее всего Гомер, торговка, специализирующаяся на амулетах и бусах.

Матра остановилась и обернулась. Гомер сверкнула улыбкой и поманила ее к себе. Под взглядами с крыш, переулков и всех других мест, где мог притаиться невидимый эскорт, Матра подошла к женщине-дварф. Гомер продавала свои товары из похожего на ящик киоска, который находился на оплаченном пути Матры. Так что смотрящие не будут возражать — как и против того, что она оставит пару керамических осколков шестерке, который еще безусловно появится, делая вид, что участвует в торговле Гомер, прежде чем Матра уйдет из их района.

— Ну, что у тебя есть в мешке? Купила немного кабры, а? — Гомер знала, что Матра не самая разговорчивая девушка в Урике; так что она не хотела терять время на паузы между вопросами. — Значит они уже начали появляться на рынке? Похоже мне самой надо сходить наружу и взять себе несколько. Если мы не заключим сделку, ты и я. Тут слишком много фруктов для тебя одной. Если съешь все, можешь заболеть — даже ты. Но у меня есть кое-что, что тебе понравится намного больше, чем кабра — киноварь!

Мясистые, сильные руки Гомер быстро мелькнули над подносами со множеством мелких и крупных вещиц, лежавших на ее прилавке. Она разжала ладонь и на ней оказалась бусина, размером с сустав большого пальца, и такого же цвета, как ногти Матры. Это зрелище наполнило слюной рот Матры. Она любила кабру, но все ее существо желало эту грубо вырезанную бусину из красной киновари.

— Подумай, не хочешь ли ты ее, милочка, — хихикнула Гомер.

Она опять сомкнула пальцы на бусине, потрясла рукой, подула на нее, как если бы она собиралсь бросить кости в игре на большие ставки, а потом начала открывать пальцы, один за другим. К удивлению Матры бусинка исчезла.

— Но ведь ты хочешь ее, не правда ли?

Матра энергично кивнула. Дварф опять хихикнула. Она поводила рукой взад и вперед перед глазами удивленной Матры, а пором внезапно вновь разжала пальцы. На ладони среди мозолей лежало уже три бусины.

— Я хотела получить с тебя серебряную монету, именно столько они стоят, ты знаешь — особенно так как ты не перепродаешь их — но дай мне две из твоих кабр и я отдам их тебе всего за полдиска.

Матра пошла бы и на намного худшую сделку, лишь бы заполучить эти бусины, но предложение Гомер было идеально. Она вытащила две лишние кабры из своего мешка и пять керамических монет из кошелька. Гомер аккуратно ссыпала бусины в ее руку. Это были совершенно замечательные маленькие вещицы, на двух из них были вырезаны листья и цветы, а на третьей странное животное, которое она никогда не видела раньше. Но на самом деле ее возбуждала сама киноварь. Ее рука начала теплеть, когда красные бусины только коснулись ее.

— Наслаждайся, милочка, — сказала Гомер.

Дварф уравновесила один из крепких фруктов на своем бедре, и резко ударила по нему кулаком. Плод раскрылся, красный сок брызнул на ее тунику; на один удар сердца он выглядел как кровь. Матра не любила кровь и вид крови; это было что-то очень старое и глубокое в ней, за спиралями ее памяти. Внутренний голос приказал ей бежать, она подчинилась, хотя прекрасно знала, что эти капли всего навсего сладкий сок кабры.

Шестерка объявился некоторое время спустя. Это был человек-юноша, гибкий и мускулистый, один из тех типичных хорошо-откормленных бандитов, которые работали на смотрящих рынка. Он остановил ее. В руке у него был обсидиановый нож, челюсть высокомерно выставлена вперед, но он предусмотрительно держался подальше от нее, когда сказал:

— На счастье, Матра, — и протянул руку к ней. — Дай мне немного из того, что ты купила.

Она могла бы заплатить ему столько керамических монет, сколько он захотел, или пойти с ним в грязную дыру, которую он называл своим домом, но отдать ему ее бусины из киновари…

Она постаралась отказать ему как можно более вежливо, но, похоже, молодой бандит на понял ее жеста — а может быть для него существовало только его упрямое желание, на других ему было наплевать.

— Дай мне половину, — потребовал он, — или я все расскажу Мэпу.

Еще один здоровенный человек, Мэп, был местным смотрящим, и его недовольства надо было избежать. Матра подумала о пяти жестоко убитых людях, чьи трупы были найдены перед входом в пещеру шесть лет назад, потом посмотрела на три бусины в правой руке. Это число не могло быть так просто поделено на два. Хотя она и шестерка стояли на перекрестке, Матра чувствовала себя так, как будто ее загнали в угол. Переложив тяжелый мешок и бусины в одну руку, второй она залезла в свой кошелек, привязанный к поясу и достала оттуда одну серебряную монету.

Бандит нахмурился. — Я хочу то, что ты купила у Гомер. Она заключила с тобой особую сделку. Мэп безусловно захочет узнать об этом.

Это была уже угроза, и слишком большая, чтобы Матра могла спокойно это вынести. Она почувствовала себя в ловушке, в ее душе появились гнев и ярость, и блестящие метки на ее плечах начали нагреваться под шалью. По рукам распространилось оцепенение, потом оно спустилось по спине и достигло ног; она не могла двигаться. Метки вокруг ее глаз полыхнули огнем, зрение затуманилось, как будто на ее глаза скользнула полупрозрачная перепонка, предосторожность создателей, чтобы она не пострадала, пока будет себя защищать.

— Эй, эй! Успокойся, не надо так кипятиться, Матра! — запротестовал бандит. — Дай мне монету, и мы в расчете.

Метки Матры по прежнему горели огнем; она все видела как в тумане. Она почувствовала, как серебряную монету выхватили из ее пальцев, потом она услышала тяжелый топот, как если бы бандит удирал со всех ног, но понадобилось еще несколько ударов сердца, прежде чем перепонка на глазах исчезла, ноги и руки расслабились, дыханье успокоилось и она могла идти дальше.

Она не сделала ничего плохого, но Отец будет зол — очень зол. Он может не поверить, что это не было ее ошибкой, даже если посмотрит ей прямо в мысли, так как правда уже отложилась в ее памяти. Страх поднялся из самого дальнего уголка ее сознания и захватил все ее мысли, пока она шла дальше через рыночный лабиринт.

Ее целью была площадь, построенная вокруг широкого круглого фонтана, который ничем не отличался от десятков других фонтанов, разбросанных по всему Урику. Женщины всех рас стирали и полоскали в нем одежду, пока неубывающая вереница мужчин и детей наполняла кувшины для воды из его четырех струй. Старый эльф с искалеченной ногой как всегда мрачно смотрел за порядком, сидя на высоком кресле-каталке с тентом, защищавшем его от лучей уже вставшего темного солнца. Он был местный смотрящий, и эта площадь была всем его районом. Матра не подходила ни к нему, ни к приземистому каменному зданию на северозападном краю площади, пока он не узнавал ее и не манил к себе желтым наконечником своего костыля, который лежал у него на коленях.

Обычно он замечал ее за один удар сердца, после того как она появлялась на краю площади, но сегодня он глядел на небо и на рваную цепочку облаков, которая была слишком высока, чтобы угрожать дождем. Но и когда он опустил голову и приказал своим подручным повернуть кресло, он не подал вид, что узнал ее и не пригласил ее пересечь площадь. Матра испугалась, что можеть быть Мэп или его шестерка побывали здесь раньше нее, а потом испугалась еще чего-то, настолько глубокого, что не смогда дать ему названия — не считая того, что оно было темно и холодно, и поглотило все тепло, которое она получила от бусин киновари, которые по-прежнему сжимала в руке.

Девочка-полуэльф подбежала к ней. Матра опять переложила фрукты и бусины в одну руку, ожидая очередного требования, но ребенок остановился прямо перед ней и передала послание:

— Энторен, — сказала она, называя имя колченогого эльфа, — хочет, чтобы ты знала, что ты первой подошла к колодцу с того момента, как ночная стража в первый раз ударила в колокол. Он хранит мир. Он хочет, чтобы ты запомнила это.

Девочка низко поклонилась и убежала. Матра недоуменно поглядела на Энторена, сидевшего на своем кресле как на троне, который направил свою палку на нее, давая знак, что она может пересечь его маленькой район. Потом старый эльф опять вернулся к своему увлекательному занятию — смотреть на небо. Она тоже невольно подняла глаза, наполовину ожидая, что тучи опустятся и потемнеют, настолько ощутимо оказалось холодное и темное чувство, наполнившее ее сознание. Но облака остались далекими белыми полосками на лазоревом небосклоне.

Матра очень хотела спросить смотрящего, что он имеет в виду, почему сегодня утром он послал ребенка сказать ей то, что всегда было правдой: она всегда первой возвращалась домой, в пещеру, после полуночного колокола. Но спрашивать означало говорить, а говорить со смотрящим было намного страшнее, чем услышать его послание, намного страшнее, чем просто скользнуть мимо фонтана к маленькому каменному зданию с дверью, окованной металлом.

Глаза всех собравшихся на площади глядели ей в спину, когда она открывала дверь. Она немного поколебалась, но потом перешагнула порог и вошла в неосвещенную прихожую, но никто не бросился на нее из темноты и ничто не потекло ей под ноги. Не было ни единого звука — и не единого запаха, как это было тогда, годы назад, когда пять трупов лежали здесь как пример неподчинения смотрящим. У рожденного народа есть поговорка: тихо как в могиле.

Матра никогда не видел могилу, но там не могло быть тише, чем в этой прихожей без окон, откуда каменная лестница вела под землю. Она вошла внутрь и захлопнула дверь за собой.

Отец говорил, что у нее глаза человека, имея в виду, что она почти ничего не видит в темноте, но она так хорошо знала путь из прихожей в пещеру, что даже не нуждалась в одном из тех факелов, которые лежали около двери. Она постояла какое-то время наверху, подняла край своей маски и сунула одну из бусинок себе в рот. Ее узкие челюсти, так плохо приспособленные для обычной речи, были достаточно сильны, чтобы одним махом раздробить ее на части. Потом ее длинный язык быстро перебросил осколки в заднюю часть рта, где они начали рассасываться, вместе с ее недовольством и плохим настроением.

Мерцающая занавесь сине-зеленого цвета, отличительный признак охранного заклинания самого Короля-Льва, освещала верх лестницы, где при свете факелов можно было бы видеть вход в проход настолько высокий, что в него мог пройти не сгибаясь взрослый эльф. Темплары с их медальонами могли совершенно безопасно проходить через свет. Любой другой умер бы мгновенно. У жителей подземелья был другой путь, который наверняка был известен как смотрящим с рынка, так и одетым в желтое темпларам Урика. Используя границу заклинания Хаману как ориентир, Матра отошла на шаг в сторону, потом еще раз и еще, и ощутила под рукой вход в проход, который не мог осветить никакой факел, и никакой дварф или эльф не заметили бы. Десять перекошенных ступенек вниз, поворот, проход, опять поворот, еще один проход. Матра отправила в рот еще одну бусину, и совершенно спокойно и уверенно продолжала свой спуск вниз, без всякого света. Слабый запах угля и сгоревшего мяса повис в воздухе, немного необычно, но самые разные проишествия случались в темноте рядом с водой. Люди могли на мгновение стать беспечными и лампа опрокидывалась, бывало и так, что огонь убегал из печи. Мика таким образом лишился своей семьи, но Отец всегда был настороже и страх Мантры не вернулся.

До тех пор, пока она не повернула в последний раз и не очутилась в галерее над водой.

Отсюда она должна была увидеть весь поселок: тридцать хижин и усадьб, тридцать печей, горящих в вечной ночи пещеры. Но сейчас была только россыпь огней, и это были дикие огни, ни один из них не был огнем печки. Запах горелого наполнил весь воздух; Матра ощущала его через маску; чувствовала на коже и под шалью. Все было тихо, слушался только треск горящих огней. Не было ни смеха, ни веселых детских криков, ни обычной суматохи, которая обычно приветствововала ее уши.

— Отец? — прошептала Матра. — Мика?

Она бросилась бежать, но не сделала и десяти шагов, как запнулась и тяжело упала на колени. Кабры полетели в сторону. Она была не единственная среди жителей пещеры, кто не видел в полной темноте. Большинство из жителей поселка имели человеческие глаза. За загромождение дороги полагалось наказание, когда Отец и другие старейшины найдут того, кто это сделал.

Руки Матры коснулись чего-то круглого, и это был не плод кабры. Это были волосы… голова… безжизненное тело. С ее ладоней капала кровь, когда она отдернула их назад.

— Отец! Отец!

Она не могла бежать. На галерее были и другие тела.

Тела были везде, все безжизненные и в крови.

— Отец!

Матра дохромала до конца галереи к первой из усадьб, где пламя пожирало остатки костяной хижины, вроде ее собственной, и человеческая женщина, которую она узнала, лежала на спине, глядя вверх остановившимся взглядом.

— Далия!

Далия никогда не понимала запинающуюся речь Матры, но она не моргнула, услышав звук речи. Далия вообще не двигалась. Далия была безжизненна, как и все остальные, и внезапно Матра поняла, что она никак не может наполнить легкими воздух, хотя дышала очень тяжело. Ее метки опять стали наливаться теплом, защитная перепонка опустилась на уголки глаз.

— Нет! — выдохнула она, приказывая своему телу остановиться, как если бы оно принадлежало кому-нибудь другому.

Она не могла себе позволить лишиться зрения. Она должна видеть. Она должна найти Отца, но она не могла идти, и, сотрясаясь всем телом, поползла по хорошо знакомым дорожкам к еще одной горящей хижине.

В нескольких шагах от разрушенного горящего дома она сумела встать на колени. Создатели дали ей человеческие глаза, чтобы она могла различать, где свет, а где темнота, но они не дали ей человеческую способность плакать, как делают люди и другие мыслящие расы. Раньше это не было неудобством, но теперь — глядя на тело Мики, наполовину сожранное огнем, и его лицо, разрубленное ударом, прошедшим от макушки через правый глаз, нос и щеку, прежде чем закончиться на горле, Матра смогла только издать печальный негромкий шум, глубоко в горле. Звуки ранили сильнее, чем любые щипки, к которым она привыкла в резиденциях высших темпларов.

Но создатели сделали Матру сильной. Она встала на ноги и обошла тело Мики. Отец лежал в нескольких шагах дальше. Его тело не было тронуто огнем: на его голову обрушилась дубина, череп был раздроблен. Матра не могла видеть его лицо — оно было все в крови. Она опять встала на колени, осторожно просунула под него свои узкие руки и легко подняла его в воздух. Потом она перенесла его на берег, положила рядом с водой и смыла кровь его лица.

Звуки горя все еще рождались в основании горла Матры. Что-то невидимое, но острое цапнуло ее за сердце. Печаль, это печаль, сказала она себе, вспомни, как сверкали щеки Мики в ту ночь, когда умерла вся его семья. Печаль, холод и мрак. Смерть, внезапно поняла она, она здесь, более настоящая, чем все остальное, что было вокруг. Согнувшись, скрючившись с телом Отца в руках, Матра уставилась в темноту, ожидая что Смерть появится и возьмет ее.

Смерть была пещере, прямо сейчас. Она могла ощущать ее. Смерть возьмет и ее, как всех; она не в состоянии сопротивляться. Но когда она опустила тело Отца на каменный берег, он открыл оставшийся глаз.

Матра. Его голос звучал у ней голове, его губы не двигались.

— Отец? Отец — что произошло? Мика… Ты… Отец, скажи мне — Что я должна сделать?

Ты должна бежать, Матра. Они вернутся, их много, они возьмут верх даже над тобой-Кто? Почему? Ты никогда не делал ничего плохого, Отец; это не должно было случиться. Ты никогда не делал ничего плохого.

Не надо делать что-нибудь плохое, чтобы начались убийства, объяснил отец, терпеливый к ее новизне в этом мире даже сейчас.

— Убийство, — Матра почувствовала это слово в своих мыслях, потом произнесла его своим странным, плохо подходящим для слов языком. Это не было новым словом, но оно приобрело новый смысл. — Тебя убили, Отец?

Да.

— Тогда и я убью. Я убью тех, кто убил тебя. Я отвечу плохим на плохое, и все опять станет правильным.

Матра почувствовала печаль Отца. Он накажет ее, подумала она, как он наказал ее, когда она оставила себе черную шаль. Она знала, что плохое нельзя сделать правильным — она узнала об этом, глядя в зеркала высших темпларов.

Отец удивил ее. У тебя есть могущественные покровители, Матра. Они помогут тебе. Это не должно произойти опять. Ты должна позаботиться об этом.

И Отец сделал так, что в ее сознание появилось изображение, последнее, что он видел в своей жизни: дубина с каменным наконечником, опускающаяся рука и обезображенное шрамами лицо с дикими, безумными глазами за ней. После этого не было ничего, но и этой картины было достаточно.

На один удар серца ей показалось, что она никогда не видела это лицо, но рассмотрев в своем сознании изображение более пристально, Матра увидела отчетливо различимые черты халфлинга, скорее старого, чем молодого. Из области шрамов выходила одна единственная черная линия. Она дважды поварачивала и опять исчезала среди складок кожи и шрамов. Этого было вполне достаточно, особенно вместе со злыми глазами. Она знала его. — Какзим, — прошептала она, встала и пошла прочь, не бросив назад даже прощального взгляда.

Глава 3

Смерть гуляла по пощере в языках пламени и боевых дубинках. Смерть возьмет Отца и Мику — если она не найдет их первой.

Матра стояла на пересечении коридора, ведущего из прихожей, и наклонной галереи, ведущей вниз по склону к воде. Весь поселок был в пламени: его языки пожирали одни хижины, перелетали, потрескивая, на другие, отбрасывали на каменные стены бесчисленные тени опускавшихся рук и дубинок с каменными наконечниками. Крики, отражавшиеся от каменных стен, заполнили все вокруг и били ей в уши. Матра не могла отделить крики Отца или Мики от криков остальных, они тонули среди потрескивания пламени и возгласов палачей.

Матра бежала изо всех сил, тяжело перепрыгивая тех, на кого Смерть уже предъявила свои права. Она бежала быстрее и дольше, чем бегала раньше. В ее бъющемся сердце поднялась надежда, но тут из темноты над склоном поднялись руки. Они ухватили ее за запястья и за голени, сбили с ног и прижали к земле. Лица, на которых были только глаза и голоса, порхали над ней, хором повторяя два слова: ошибка и неудача.

Она начала бороться и освободилась от них, прыгнула на ноги и помчалась к каменистому берегу, где пламя по-прежнему полыхала и раздавались незнакомые крики. Увертываясь от рук и дубинок, Матра искала путь, который привел бы ее к костяной хижине, где ждали ее Отец и Мика. Было много дорожек, которые она никогда раньше не видела, но все они были перегорожены пятью теми же самыми изувеченными трупами, которые вставали на ноги, когда она подбегала к ним, обвиняя ее, а не Смерть, за то, что их убили.

Она уже сошла с ума от отчаяния, когда халфлинг с дикими глазами побежал к ней. Его щеки были в огне, а его окровавленная дубина была самым страшным из орудий смерти. Матра припала к земле, прячась от него, но он нашел знакомую дорожку, которая вела между обвиняющими ее трупами к костяной хижине, перед дверью которой храбро стоял маленький Мика.

Блестящие метки на лице и плечах Матры налились теплом. Взгляд затуманился, руки и ноги закостенели, но защищать надо было не себя; Отец и Мика были в опасности, Смерть грозила им, а она была слишком далеко. В агонии она заставила свои глаза видеть, а ноги идти. Один шаг, два шага… с каждым шагом она нагоняла Смерть, но слишком медленно.

Дубина опустилась и только тогда она услышала крики Мики и Отца, только тогда, когда Смерть-Халфлинг стала крушить их хижину своей кровавой дубиной. Она сама бросилась на Смерть и та ее оттолкнула, просто оттолкнула. Смерть не хотела ее; Смерть не грозила сделанным созданиям, вроде нее, которые никогда не рождались — а без угрозы тело Матры не вспыхнет, а взгляд не затуманится.

Капли крови Мики полетели с дубины, когда Смерть закрутила ей над своей головой. Липкие сгустки приклеились к лицу Матры. Она упала на колени, обхватила сама себя, вцепилась в свою твердую белую кожу, неспособная дышать, не желая видеть. Наконец-то ее зрение затуманилось, перед глазами все поплыло, но было уже поздно, слишком поздно, кровь Мики была у ней на руках, но она не сдалась, не полностью. Матра бросилась вслепую туда, где она видела Смерть в последний раз, где стоял халфлинг с безумными глазами. Она почувствовала, как схватила руками за концы одежды Смерти, дернула, но Смерть не упала. Смерть легко высвободилась, и она сама упала на землю.

Тогда она поползла вперед, она искала Смерть по звукам ее дубины, которая ударяла раз за разом, снова и снова. Теплый липкий поток, она окунулась в него. Она хотела свернуться в тугий клубок и умереть, но потом заставила свою спину распрямиться, голову подняться. Она открыла глаза и-И увидела свет солнца.

Образы из ночного кошмара, гнев, страх, ненависть, безнадежность и поражение растаяли, быстро исчезли при свете дня. С тех пор, как она убежала из пещеры, каждую ночь, как только она ложилась спать, Матра видела один и тот же страшный сон, заканчивающийся всегда полной безнадежностью. Этот кошмар ей знаком, по меньшей мере, а вот то, что ее окружает сейчас, нет.

С бьющимся сердцем, как если бы кошмар еще не кончился, Матра повернулась на бедрах и уселась, скрестив ноги, в середине полосатого матраса под шелковым балдахином. Ночные занавески все еще спускались с крыши балдахина, но они были легкие и прозрачные, как паутина, и она могла видеть сквозь них.

И быть видимой сквозь них.

Матра с запозданием почувствовала себя совершенно голой, но быстро отреагировала, туго натянув на себя накидку, теперь по меньшей мере никто неприглашенный ее не увидит. Впрочем, на нее некому было смотреть. Она была совершенно одна, насколько она могла судить, в этой ярко освещенной спальне, и не было никого в следующей комнате, которую она видела через открытую дверь.

Ее платье было аккуратно сложено на тумбочке около ножек кровати. Сверху лежали пояс и ее кошелек с монетами; сандали были вычищены, смазаны маслом и поставлены рядом с тумбочкой. А ее маска — нет, ее не было на тумбочке. Руки Матры бросились к лицу. Нет, там маски тоже не было. Он прижала пальцы к лицу скрывая то, что ее создатели дали ей в качестве рта и носа, и мучительно напряглась, пытаясь вспомнить место, в котором она была прошлой ночью.

Не в этой комнате. Вообще не в комнате. Она не была ни в одной комнате с тех пор, как вывалилась из пещеры много дней назад.

Как только она почувствовала солнце на своем лице, Матра направилась в квартал высших темпларов, но она не собиралась возвращаться к своей старой жизни элеганты. Она не вошла ни в один дом. Вместе этого она подошла к Дому Экриссара и уселась на пороге двери, выходящей на тихий переулок. Дом был заперт и заколочен досками. Он оставался таким уже много времени — не год, но все равно давно. До того, как он был заперт и заколочен, Матра часто бывала в нем, входя на закате через эту дверь, а выходя на рассвете.

Матра встретилась с Лордом Экриссаром, когда ее жизнь в Урике была совсем новой. Он заметил, как она любуется бусинками из киновари на рыночной площади. Он купил ей целую пригорошню бусин и пригласил посетить свою резиденцию. И поскольку Лорд Экриссар сам носил маску, и поскольку она почувствовала его благожелательность, она приняла его приглашение, этой же ночью, и еще много ночей после этой, и так длилось до тех пор, пока он не исчез, а его резиденция не оказалась опечатанной.

Ей было очень удобно в Доме Экриссара, где все носили маски. Все, кроме Какзима. Халфлинг был раб, а рабы не носят маски. Их покрытые шрамами щеки, на которых черным выжжен символ Дома, заменяли любую маску.

Матра не понимала рабство. Она почти не общалась с татуированными невольниками, молчаливо сновавшими по коридорам резиденций высших темпларов и старавшихся не попадаться на глаза гостям. И в доме Экриссара их было много, в основном здоровенных мужчин, но Какзим был не такой. Какзим постоянно крутился между гостями хозяина и не раз дарил ей золото и серебро.

Конечно она знала, что высшие темплары и их гости считают ее очаровательной. Она знала, чего они ждут от нее, когда она приводила их в маленькую комнату, которую Лорд Экриссар отвел специально для нее, в глубине своей резиденции, но Какзим никогда не просил ее снять маску или сделать еще много чего, к чему она постепенно привыкла. Он хотел изучать блестяшие метки на ее плечах, и она разрешала ему это делать, пока как-то раз он не попытался изучать их крошечным ножом с острым, как бритва лезвием. Она так быстро защитила себя, что когда ее зрение прояснилось, почти все в комнате было сломано, а Какзим без сознания лежал в самом дальнем углу.

Матра ожидала, что Лорд Экриссар накажет ее, как сделал бы Отец, если бы она учинила что-нибудь подобное в их подземной хижине, но вместо этого высший темплар извинился перед ней и дал ей кошелек с двадцатью золотыми монетами. Она приходила в Дом Экриссара много-много раз после этого; она вообще не бывала в других резиденциях этого квартала, пока однажды не обнаружила, что Дом закрыт и заколочен. И почти каждый раз она видела Какзима, но он хорошо выучил урок и держался от нее подальше.

Вначале, после того как Лорд Экриссар исчез, в резиденциях высших темпларов только и говорили об этом, а она жадно слушала. Как выяснилось, у Лорда Экриссара не было друзей среди высших сановников города и никто его не пожалел; его гости всегда надевали маски, приходя в его дом развлечься, так как они не хотели, чтобы кто-нибудь знал об этом. Но постепенно разговоры и сплетни сошли на нет, и все пошло своим чередом.

Никто не возвращался в Дом Экриссара; никто не мог увидеть как Матра сидит около двери, зажав в руке тот самый кошелек, который он дал ей.

У Матры не осталось друзей, кроме Лорда Экриссара, чье лицо она, впрочем, тоже никогда не видела. Теперь, когда Мика и Отец мертвы, никто не пожалеет и ее. Так что она упрямо продолжала сидеть на пороге резиденции, надеясь, что он узнает, что она ждет его, вернется оттуда, где он сейчас находится, и поможет ей найти Какзима.

Кроме надежды у Матры не было ничего, но прошел день, за ним другой и третий, а никто не подходил к двери дома. Она была голодна, но после столь длительного ожидания боялась уйти из переулка, так как была уверена, что Лорд Экриссар вернется именно тогда, когда она на следующем перекрестке повернется спиной к дому. Темплары ночной стражи, чей пост был на вышке позади переулка, бросали ей куски хлеба, когда утром уходили в казарму. Этими сухими краюхами хлеба и водой из цистерны резиденции, которую не меняли со времени последнего Тирского шторма, Матра жила и ждала.

Ничего не происходило в переулке в течении дня и ночи, только углы теней днем и движение звезд но небу ночью отличало один час от другого. Сами дни и ночи сливались в памяти Матры в бесконечную вереницу, один нанизывался на другой, и не происходило ничего. Она не знала, сколько дней и ночей она провела в ожидании, но была уверена, что ничего больше не делала. Каким-то образом она ушла из переулка, очутилась в этом месте с блестящими стенами и тонкими занавесками, сняла с себя всю одежду — и ничего, абсолютно ничего не помнила об этом, а должна помнить, если она сделала это сама, по своей собственной воле.

Но Матра делала только то, что хотела сама. Какзим и смотрящие на рынке убедились в этом на своей шкуре. Ее нельзя было заставить. Значит она пришла сюда добровольно и сама сняла с себя маску. Но она не помнила ничего, что было бы между переулком и этой спальней, не считая ночного кошмара.

Холодный темный страх, который стал постоянным спутником Матры после событий в пещере, вновь охватил ее. Она свернулась в клубок, макушка коснулась пяток, теперь наконец ее лицо было полностью скрыто. Одеяло не могло согреть ее, она начала растирать руками свою твердую кожу, бесполезно. Ее тело дрожало от внутреннего холода, а слезы из глаз лились не переставая.

— А — ты проснулась, дитя. Вот вода для мытья, а потом ты должна одеться, не правда ли? Августейшая эмерита ждет тебя в тебя в атриуме.

Матра осторожно подняла голову, пальцы закрывали ее ужасное лицо, оставляя щелочки для глаз. Юноша-человек стоял в дверях с охапкой белья в руках. Он был совсем не худ и хорошо ухожен, и только несколько слабых линий на загорелых щеках говорили о его статусе в этом месте. Она мгновенно поняла, что никогда не видела его раньше. Не считая Какзима, она вообще не встречала рабов, которые осмеливались так дерзко разглядывать свободную женщину.

Она хотела бы сказать ему, чтобы он ушел, или спросить, где она находится, кто такая августейшая эмерита, так как она не знала никого с таким именем или титулом. Но это надо было сказать, и к тому же без маски, а она никогда не говорила с незнакомцами. Так что она сердито посмотрела на него и не долго думая показала ему язык, как это делал Мика, когда она говорила ему сделать что-то, что он не хотел делать. Раб взвизгнул и отпрыгнул назад, едва не уронив всю одежду. Потом он гордо повернулся и вышел из комнаты, даже не взглянув на нее еще раз. В течении нескольких ударов сердца Матра слушала сердитый топот его сандалей; похоже августейшая эмерита жила в очень большой резиденции.

Ее маска могла быть где угодно. Она могла быть в соседней комнате, но скорее всего она находится как раз в атриуме, вместе августейшей эмеритой. Впрочем, если уж она могла стоять с открытым лицом перед Смертью, она сможет предстать и перед эмеритой. И чем скорее она это сделает, тем скорее получит назад свою маску и вернется на свой пост перед Домом Экриссара. Сначала Матра вымылась водой из бассейна. Жизнь под землей рядом с водой избаловала ее и отучила от обычной скупости жителей города. Даже здесь, в по-видимому очень важном месте, бассейн был настолько мелок, что в нем едва помещались ее руки, и она использовала всю воду еще до того, как стала абсолютно чистой.

Но и это было лучше, чем ничего, намного лучше, чем гравий, песок и сажа, которые она набрала, сидя в пустом переулке. Ее кожа опять стала белой, резко контрастирующей с ночным платьем, которое вычистили и выстирали в настое из сладких листьев, и только затем сложили. Под платьем она нашла и свою любимую шаль. И с ней, тоже, августейшая эмерита обошлась очень бережно — или ее рабы. Матра обернула голову шалью, взамен маски, так делали эльфы пустыни, когда приходили к Энторену на эльфийский рынок.

Молодой раб так и не вернулся; Матра решила пойти одна к августейшей эмерите, которая ждала ее в атриуме. Это было не сложно. Беглый взгляд на крыши и стены из окна спальни мгновенно убедил ее в том, что она по прежнему находится в квартале высших темпларов, все резиденции которых были квадратами, и в центре каждого квадрата находился другой квадрат, без крыши, который называли атриумом. Бывало, что она ошибалась — только снаружи все резиденции казались идентичными — но она видела не одну, и ее видели не в одной. Похоже, что кроме исчезнувшего раба и августейшей эмериты, которую она искала, Марта была единственным живым существом в доме.

И она продолжала считать, что она одна, когда очутилась в атриуме. Сердце резиденции августейшей эмериты оказалось настоящим чудом. Деревья, виноградные лозы, цветы и трава росли здесь в таком изобилии, что, внезапно и не вовремя, Матра поняла, что означает расти, именно то, что она никак не понимала раньше. И атриум был наполнен звуками, такими чудесными звуками, которых она никогда не слышала раньше. Большинство этих звуков издавали птицы и насекомые в многокрасочных плетеных корзинах, но самые восхитительные звуки доносились от фонтана атриума.

Конечно, в резиденции Лорда Экриссара тоже были и атриум и фонтан, но его фонтан не имел ничего общего с фонтаном августейшей эмериты, вода в котором лилась и взлетала в воздух из неглубоких, наполненных камешками кувшинов, и ее шум заглушал гул Урика, который был практически не слышен. А сами камешки была раскрашены в самые разные цвета — а некоторые из них даже были были грязно-красные, как киноварь! Если она возьмет из самого большого кувшина один единственный камень из киновари, этого точно никто не заметит.

Присев, Матра сунула пальцы в холодную чистую воду, но прежде, чем она успела достать камень, какая-то блестяще-золотая извилистая полоска промчалась через бассейн. Она с силой ухватила ее за конец пальца очень острыми зубами. Матра взмахнула рукой так бысто, что потеряла равновесие и неловко шлепнулась задом на пол, прямо на мозаику со львом. На конце ее пальца сверкнула бусинка, но не киновари, а крови.

Тут она услышала смех, причем сразу с двух сторон: справа, где хихикая и держась за бока стоял раб, и сзади, где женщина-человек — августейшая эмерита — сидела за плетеным столиком и смеялась, не разжимая губ.

— Вер хорошо стережет свои сокровища, дитя, — сказала эмерита. — Возьми свой камешек с киноварью из другого кувшина.

Матра насторожилась — каким образом эта женщина узнала, что она хочет именно киноварь? — но она была достаточно умной, хорошо знала пути высших темпларов и понимала, что если ей чего-то дают, надо брать немедленно, без промедления. А августейшая эмерита была высшим темпларом, без всякого сомнения. Хотя она и закутала свое древнее тело полосами прозрачного шелка, как какая-нибудь куртизанка, на ее морщинистой шее висел тяжелый золотой медальон. Матра схватила самый большой красный камень, который только смогла увидеть, а потом, хотя с него еще капала вода, жадно сунула его в рот.

— Хорошо. А теперь иди сюда, садись и поешь чего-нибудь более питательного.

На плетеном столике стояло блюдо с вещами — розово-оранжевые вещи с невероятным количеством ног и маленькими глазами на узких трубочках, они все еще шевелились, но не было ничего, что бы Матра могла съесть.

— Беттин, сходи в буфет и принеси нам поднос с фруктами и сладостями. У нашей гостьи очень тонкий вкус.

«Не хочу фруктов», подумала Матра, когда раб пошел выполнять приказ. «Хочу маску, хочу уйти, хочу вернуться на свой пост около Дома Экриссара».

— Садись, дитя, — сказала женщина со вздохом.

Несмотря на вздох — или, возможно, из-за него — Матра заставила себя опять сесть на стул.

— Сколько дней и ночей ты уже сидишь и ждешь там, дитя?

Матра вгляделась в слои своих воспоминаний. Больше чем два, она была уверена в этом. Три или четыре?

— Три или четыре, дитя — проверь получше, десять. Ты сидела там десять дней и ночей!

Десять, это больше, чем она могла себе представить, но Матра по-настоящему встревожилась, когда сообразила, что августейшая эмерита могла, как и Отец, вытаскивать слова ее мыслей прямо из сознания. И она специально подумала о маске, как ей плохо без нее, и как страстно она хочет ее.

Женщина улыбнулась знакомой улыбкой старшего темплара. Она была чем-то похожа на Отца, на лице морщины и пряди белух волос на голове, белых, как кожа Матры. Ее глаза, однако, были совершенно другие, чем у Отца. Они были темные и твердые, как глаза Лорда Экриссара, которые она видела через прорези в его маске. У всех высших темпларов были именно такие глаза.

— Да, нас всех закаливали, как самую тонкую сталь, дитя. Скажи мне твое имя — а, Матра, я так и думала. А теперь, Матра.

Но она не успела подумать о собственном имени. Значит августейшая эмерита глубоко проникла в ее сознание и вытащила оттуда имя. В ней опять проснулся страх, и даже больше, чем страх, проснулось чувство, что она совершенно беззащитна, а это заставило метки на ее плечах чуть-чуть нагреться.

Я не собираюсь сделать тебе ничего плохого, Матра. Я не угрожаю тебе.

Матра почувствовала, что защита, которую ее создатели дали ей, подавлена, метки снова стали холодными, такое никогда не происходило раньше, не считая ее ночных кошмаров, когда Смерть просто не обращала на нее никакого внимания. Значит это был не сон. Женщина что-то сделала с ней, теперь Матра была в этом уверена. Она не сможет защитить себя, вот и еще одна причина для страха.

— Не бойся, Матра. Твоя сила вернется, но поскольку мы в моем доме, дитя, я хотела бы узнать побольше о ней. У меня самой было много-много дней, когда беспомощность просто убивала меня, но — как ты видишь — я очень старая женщина, и ты не найдешь много людей, проживших больше меня. Я хочу только узнать, почему ты сидела на пороге Дома Экриссара последние десять дней. Разве ты не знаешь, что Элабон мертв?

Мертв? Мертв как Отец, как Мика и все остальные в пещере? Как она может теперь надеяться найти Какзима, если Лорд Экриссар мертв?

Матра опустила голову. Ей стало холодно, но еще хуже холодной дрожи было чувство одиночества, у ней не стало могущественных покровителей, о которых говорил Отец в последних словах, обращенных к ней. Ей показалось, как что-то надавило на ее глаза изнутри, она почти ничего не видела и странные пронзительные крики родились в ее горле. Она не могла плакать, но она не могла перестать пытаться заплакать, как не могла перестать пытаться вернуть себе защиту, которую дали ей ее создатели.

Внезапно пришло тепло, но не изнутри. Высший темплар встала со своего стула. Она стояла позади Матры, массируя ей шею.

— Какая я глупая, — сказала августейшая эмерита.

Лорд Экриссар использовал те же самые слова, когда извинялся за то, что оставил ее наедине с Какзимом. Давление за глазами стало еще больше, еще более странные звуки рождались в ее больном горле. Совпадение было слишком велико; Матра больше не могла выносить эту муку. Она завалилась на сторону, почти потеряв сознание, и только неожиданно сильная рука высшего темплара удержала ее от падения на пол.

— Ты же просто ребенок. Я слишком долго жила без детей в этом доме; я и забыла, на что это похоже. Расскажи мне все с начала до конца. Используй слова — твои мысли слишком перепутаны, взволнованны, я почти их не понимаю. Я помогу тебе, если смогу, но я не хочу совершить ошибку. Я не дам тебе уйти, во всяком случае сейчас. Почему ты сидела на пороге дома Элабона? Что на этот раз сделал раб-алхимик?

Матра была готова рассказать все — любому — о том, что произошло, но оказалось, что очень трудно привести свои мысли в порядок настолько, чтобы августейшая эмерита могла бы понимать, хотя бы и плохо, ее невысказанные слова такими, какими они рождались и ее сознании. А без своей маски Матра слишком застенчива, чтобы говорить. Так что, когда Беттин вернулся в атриум с подносом, на котором лежали засахаренные ломтики фруктов и другие восхитительные сладости, верховный темплар послала ее за маской.

— А пока ты должна съесть все, что есть на этом подносе, дитя, Еда, как и разговор, стесняла Матру, но при виде пищи проснулся и ее желудок, а августейшая эмерита была не тем, кому можно было не подчиниться. Матра аккуратно ела, беря кусочки пальцами и не обращая внимания на острый нож и трехзубую вилку, которые этот раб, Беттин, положил рядом с подносом. Она много раз видела такие устройства раньше, в резиденциях других верховных темпларов, и знала, что пользоваться ими более вежливо, более элегантно, чем кончиками пальцев. Но она была элеганта, хотя и не элегантная, и она ела так, как привыкла, пальчиками отправляя каждый кусок под складки своей шали. Августейшая эмерита не сказала ни одного слова по поводу манер Матры; августейшая эмерита, казалось, вообще забыла, что та у нее в гостях.

Держа изукрашенный дорожный посох так, как если бы это было оружие, а не костыль, старуха ходила кругами вокруг фонтана и деревьев, о чем-то размышляя. Она не была самой высокой женщиной из тех, которые видела Матра, зато она была одна из самых стройных: плечи находились прямо над бедрами, она шла точными, ровными шагами, ее нос смотрел прямо вперед, абсолютно не отклоняясь в сторону; она не сбилась с шага даже тогда, когда Матра случайно задела вилку, которой так и не воспользовалась, та упала и, громко звякая, заскользила по мозаичному полу.

Наконец августейшая эмерита обратила на нее свое внимание. Она вернулась на свой собственный стул на другой стороне стола в точности в тот момент, когда Матра проглотила последний ломтик последнего слоеного пирожка с мясом. Из ниоткуда появился Беттин, тихо и внезапно, а потом так же исчез, оставив маску Матры на столе рядом со своей хозяйкой. Как и одежда и сандали, маска была тщательно обработана. Ее кожаные части были смазаны маслом, металлические отполированы, а замша цвета киновари, которая касалась кожи, когда маска застегивалась, была так вычищена, что опять стала гибкой, мягкой и ароматной. Августейшая эмерита деликатно отвела взгляд, пока Матра подгоняла пряжки, ставя маску на место.

— А теперь дитя, начинай рассказывать все с начала.

В самом начала была горячая, безжизненная пустыня, создатели позади нее и неизвестность перед ней. Нужно было бежать до тех пор, пока не кончались силы и она не могла бежать дальше. Она падала, лежала на коленях и локтях, отдыхала, потом вставала и бежала дальше-Пещера, Матра. Начни с пещеры, много-много дней после начала. Ты жила рядом с резервуаром. Ты идешь домой. Что случилось? Что ты увидела? Что этот человек — Отец — сказал тебе?

Возможно это было только солнце над головой, но Матре показалось, что морщины на лице августейшей эмериты стали глубже, а глаза еще тверже, чем были раньше. Она сидела на краешке своего стула, такая же прямая, как и тогда, когда ходила кругом, с ладонями, сложенными на головке посоха. Головка была вырезана в виде свернувшейся клубком змеи с желтыми драгоценными камнями вместо глаз. Матра никак не могла решить, что заставляло ее нервничать больше: августейшая эмерита или змея.

Она вернулась назад в не-такое-далекое утро и вновь пошла по своим следам: фрукты кабры, бусинки из киновари, странное послание Энторена. Глаза змеи не мигали и — так ей показалось — не мигали и глаза высшего темплара. Вообще не было никакой реакции с дальней стороны стола, пока Матра не дошла до конца рассказа.

— …Отец сказал, что он был убит вместе с Микой и всеми остальными. Он дал мне изображение того, кто его убил. Он сказал… Он сказал, что у меня есть покровители, которые могут позаботиться, чтобы больше никого не убили. Я знаю этого… мужчину, изображение которого показал мне Отец. Это раб-халфлинг Лорда Экриссара, Какзим. Так что я пошла к Лорду Экриссару — к Дому Экриссара — и ждала его там.

Августейшая эмерита опять встала на ноги и стала медленно ходить, держа посох со змеей в руке, но не опираясь на него. Ее свободная рука поднялась, легла на медальон, который она носилась, а потом опять опустилась.

— У тебя не было права жить там. Резервуар — запретное место; ты сама видела запрещающее заклинание Короля Хаману и тем не менее обманула его. Тот человек, которого ты называешь «Отец», нарушил королевский закон и взял тебя туда. В Урике есть места для тех, кто не может работать или не имеет родственников. И они все останутся в живых, если будут жить по законам и темплары смогут защищать их.

Ее посох многозначительно ударил по мозаике, и Матра почувствовала, что нет никакой необходимости рассказывать ей, что народ, который жил рядом с подземной водой, с большим недоверием относился к королевским законам и с еще большим недоверием к темпларам короля. Отец говорил, что он скорее проживет всю жизнь под землей в полной темноте, чем будет жить рабом на земле, пусть и на свету, и даже недавно сделанная Матра знала, что среди рабов есть множество тех, кого ни работа ни семья не уберегли от долгов. Она спросила себя, однако, а согласился бы с Отцом гибкий, улыбающийся и хорошо упитанный Беттин.

Августейшая эмерита ударила посохом по мозаике второй раз. — Спроси его, — сказала она, напоминая Матре, что здесь ее мысли не явлются секретом.

Она вернула свои мысли обратно, к последнему изображению, переданному Отцом.

— Да, да, — печально и устало сказала старуха. — Колесо фортуны повернулось странным и ужасным образом, дитя. Никто из них не должен был жить рядом с резервуаром, а ты должна была быть среди них, когда разразилась катастрофа. Колесо повернулась так, как оно должно было повернуться, и не должно было остаться никого, кто бы рассказал об этом. Но Какзим… Проклятый Элабон! — Она так громко ударила своей палкой, что растревожила своих птиц и насекомых, которые недовольно закричали в своих клетках. — Он разыскивается.

Не поняв, кто это такой «он» — Какзим или Лорд Экриссар — Матра закрыла глаза и изо всех сил попыталась не думать ни об одном мужчине. Похоже это сработало; августейшая эмерита опять стала ходить.

— Тут есть что-то большее, чем я могу понять: безумный раб Элабона и резервуар Урика. Видно я слишком много времени провела за моими собственными стенами, ты понимаешь меня, Матра?

Матра не понимала, но кивнула, соглашаясь, а женщина не стала рыться в ее мыслях, чтобы узнать, лжет ли она.

— Я не могу пойти в бюро. Я не могу пойти в суд. Я эмерита. Я оставила все эти вещи за собой. Я не могу опять взять их на себя. Я ошиблась, я не поняла цели твоего сидения у этой двери, дитя. Я думала, что ты его, или беспокоишься о нем, вот и все. Даже в моих снах я не могла представить себе ничего подобного. Проклятый Элабон!

Старая женщина подошла к стене, где висело несколько серебряных поясов с бахромой, которых Матра раньше не видела. Она сдернула один, черно-золотой, потом подумала и взяла еще один, чисто-синий, потом повернулась к Матре.

— Иди за мной. Я напишу послание, для тебя. Это все, что я осмеливаюсь сделать. И без этого будет очень много вопросов и очень большой риск. Есть только один, который может смотреть, слушать и действовать.

Послание для нее, и к тому же написанное. Матра задрожала, вставая из-за стола. Писать было запрещано. Как Лорд Экриссар, так и Отец, они оба предупреждали ее, что она никогда не должна пытаться проникнуть в этот секрет; при этом Лорд Экриссар и Отец почти никогда не давали ей тех же самых советов. Но августейшая эмерита собиралась написать послание за нее. Наверняка это именно то, что Отец имел в виду, когда говорил, что могущественные покровители помогут ей.

Матра мгновенно вытащила еще один камешек киновари из фонтана Вера, а потом побежала за быстро идущей женщиной. Они свернули в маленькую комнату, где из мебели были только маленький стол, еще один стул и несколько полок, висевших на стене одна над другой. На каждой полке стояли совершенно одинаковые ящички, запертые на сверкающий зеленым замок. На стене за столом кто-то нарисовал фреску — портрет Лорда Хаману. Король-Лев глядел на Матру глазами из драгоценного камня, пока августейшая эмерита отрезала кусок от чистого листа пергамента, и покрывала его отчетливыми красными линиями чернил.

Появились еще два раба-человека, ни один из них не был Беттин, но оба были похожи на него — гибкие, загорелые, шрамы едва заметны — и присоединились к ним. Матра попыталась угадать, кто из них был черно-золотым поясом, а кто синим, но не было никакой возможности узнать это наверняка, а августейшая эмерита не обращалась к ним по имени.

— Вы проводите Матру во дворец. Покажите это сержанту у ворот, а также инспектору, но не давайте им в руки, и не выпускайте ее из вида ни на мгновение, пока не дойдете до золотых дверей. Оставайтесь с ней. Показывайте мне слова всех, кто заговорит с вами.

Она сложила пергамент, зажгла при помощи кремня и стали лучину, а от нее засветила крошечную черную свечу. Потом она запечатала пергамент блестящим шариком воска. Один из двоих взял свечу из ее руки и погасил ее. Другой взял красный камень, длиной с ее предплечие, на верхушке которого был вырезан череп. Черный воск и череп. Сами символы и их значение не допускали сомнений: августейшая эмерита являлась сейчас — или была в прошлом — некромантом, мертвым сердцем на жаргоне темпларов, но учитывая то, как умело она вытаскивала из нее мысли, скорее всего она была инквизитором, как и Лорд Экриссар, одним из львят Короля-Льва.

Матра даже тихонько вскрикнула, когда августейшая эмерита прижала цилиндр к воску. Она немедленно осознала свою глупость, но ни один из рабов не был того насмешливого, раздражающего типа, к которому принадлежал Беттин. А возможно они, как и она сама, были потрясены замыслом старой женщины.

— Этого должно быть достаточно. — Эмерита вручила запечатанный пергамент рабу, который держал цилиндр. — Это не должно быть открыто, пока вы не достигните золотых дверей. Но если кто-нибудь это сделает, вы обязаны запомнить их лица, маски и имена, если вы услышите их.

Теперь Король Хаману ничего не значил для этих молодых мужчин. Они принадлежали только своей хозяйке, и ее приказы они должны были выполнять до порога смерти и за порогом. Их татуированные щеки должны были защитить их, как метки вокруг глаз защищали Матру. Никто не осмелится и пальцем коснуться раба инквизитора, зная, что тот может сделать с ним, и в кого он может его превратить.

Никто не осмелится и пальцем коснуться Какзима. Даже августейшая эмерита.

* * *

Мрачная и присмиревшая, Матра в сопровождении двух рабов вышла из квартала темпларов и через широко распахнутые ворота вошла во дворец Хаману. Двор был огромен, никак не меньше их пещеры, но открыт сверху, и с неба ослепительно светило полуденное солнце. Повсюду былу групки темпларов, аристократов и богатых купцов, знимавшихся своими делами. Некоторых из них она узнала. Они сделали вид, что не узнали ее. И хотя в воздухе не было ни ветерка и жара просто подавляла, Матра надела на себя шаль.

У внутренних ворот их остановили сержант военного бюро и инспектор гражданского, каждый в желтой тунике с короткими рукавами. На рукавах резко выделялись соответствующие их рангу нашивки. Сержант военного бюро хотел сам передать послание на следующий пост. Он приказал было обеим рабам возвращатся, но отменил свой приказ, когда более высокий раб сказал:

— Я запомню твое лицо.

Потом они прошли через двор поменьше, в котором росли деревья, а фонтаны бесцельно выбрасывали воду вверх. Полосы из золота и меди были на рукавах темпларов, которых они встретили следующими, и еще больше металла было на рукавах третьей пары, которая стояла перед массивнми дверями самого дворца. Массивные, но не золотые двери — Матра и рабы прошли мимо мимо четвертой пары и, наконец, достигли пятой пары темпларов — высших темпларов, с масками и туниками другого цвета — прежде чем оказались у закрытых, но не запертых золотых дверей.

— Вы все сделали правильно, — сказал один из темпларов в маске рабам. — Запомните нас для августейшей эмериты. Мы продолжаем поддерживать с ней мир. — Он взял запечатанный черной печатью пергамент, потом открыл одну из золотых створок. — Жди здесь, — сказал он, и буквально в то же мгновение Матра осталась абсолютно одна.

Она огляделась и обнаружила, что оказалась в скромной комнате, не большей, чем атриум августейшей эмериты, совершенно пустой, за исключением единственной скамьи из черного мрамора; ее тишину нарушало только робкое журчание воды, каскадом падавшей из огромного черного камня перед скамьей. Непонятно было откуда берется вода, камень выглядел совершенно целым. Но и ее присутствие, и бесконечное движение, все говорило о могущественной магии.

В Доме Экриссара Матра научилась нескольким полезным вещам, например, когда не знаешь, что с тобой будет дальше, лучше всего сесть. Она подошла к той части стены, которая была дальше всего от камня, но откуда была ясно видна теперь закрытая золотая дверь. Это было как сидеть у порога Лорда Экриссара, с только той разницей, что теперь она сидела за дверью, а не перед ней.

— Ты долго ждешь?

Дверь не открывалась, молодой мужчина не проходил через нее, так что она едва не выпрыгнула из собственной кожи, когда раздался звук голоса.

— Я испугал тебя?

Она покачала головой. Удивление это одно, страх совсем другое, и она достаточно хорошо знала разницу. Стройный и гибкий, хорошо загорелый, он мог бы быть одним из рабов августейшей эмериты, но его щеки были абсолютно гладкие, как и тело. Со своими щеками без шрамов, длинными черными волосами и скромной белой туникой с полосками, он мог быть мужчиной-элегантом, вроде нее.

— Кого ты ждешь? — спросил он, становясь перед ней и предлагая ей руку.

Не отвечая на вопрос он приняла его помощь, хотя и не нуждалась в ней. Он оказался сильнее, чем Матра ожидала, так что у нее сложилась впечатление, что он поставил ее на ноги, а не помог подняться. И в его фигуре было что-то не правильное, хотя и не неприятное, но неестественное. Он не был похож ни на одного из тех, кого она знала, как и она сама не походила ни на кого.

За время удара сердца Матра решила, что этот элегант был сделан, а не родился. Наверно именно его создатели имели в виду, когда назвали ее ошибкой.

— Я жду Лорда Хаману, — медленно ответила она, собрав все свое мужество.

— О, все ждут Хаману. Тебе скорее всего придется ждать очень долго.

Он повел ее к скамье, на которую она и уселась, но он не сел рядом с ней.

— И что бы ты сказала ему, когда он будет здесь — если он будет здесь.

— Если я скажу тебе, ты расскажешь мне о твоих создателях?

Молодой мужчина вскинул голову и уставился на нее выпуклыми желтыми глазами, но Матра не дала себя обмануть. Она знала, что это честная сделка; он мог ответить на ее вопросы. Он был совершенным творением своих создателей, его не гоняли по пустыне, а сразу отправили к королю Урика.

— Мои создатели, — медленно сказал он через несколько мгновений, подтверждая ее подозрения и надежды. — Это было давно, очень давно, но я расскажу тебе то немногое, что помню о них… после того как ты расскажешь мне то, что хотела рассказать Хаману.

То, что он сказал ей, уже было достаточно: очень давно. Сделанные создания не растут. Она не изменилась за эти семь лет, которые могла вспомнить. Они были не такие, как Отец и августейшая эмерита; они не старели.

Матра начала свою историю с того же момента, как и у августейшей эмериты и это похоже удовлетворило ее сделанного компаньона, хотя он часто прерывал ее, но не потому, что что-то не понял, а вопросами: Сколько времени Гомер продает бусины из киновари? Знает ли она, что за обман охранного заклинания положено ужасное наказание — смерть через расчленение?

Она не знала и решила не спрашивать, что такое расчленение. Он не стал объяснять ей, однако, и это убедило ее, что он не выуживает слова из ее головы, а понимает ее речь, как это делал Мика.

Когда она закончила, он сказал ей, что водяные пещеры — главное сокровище Урика. — Всю силу и могущество Хаману сдует ветром, если кто-нибудь испортит запасы воды Урика. Он хорошо вознаградит тебя за предостережение.

Вознаградит? Разве Матра хотела награды? Отец и Мика ушли. Теперь ей нужно заботиться только о себе, а для этого не надо никакой награды. — Я хочу убить их, — сказала она, сама поражаясь силе ненависти в своем голосе. — Я хочу убить Какзима.

Темные брови слегка изогнулись, давая возможность Матре отчетливо разглядеть темно-желтые глаза, похожие на драгоценные камни. Его лицо было особенно выразительно, намного более выразительно, чем лица тех, которые родились, и в очередной раз она посмотрела на то, что могли бы сделать создатели, если бы они не ошиблись с ней.

— Ты действительно этого хочешь? Милосердие Хаману может принимать много форм. Если ты выберешь месть, Хаману сможет устроить и это.

И элегант усмехнулся такой совершенной, полногубой улыбкой, что у Матры по спине пробежала холодная дрожь, и она подумала, что пожалуй ей лучше взять награду, которую ей предложит Король-Лев, а месть оставить другим. Его улыбка растаяла, и она попросила его выполнить его часть сделки.

— Расскажи мне о твоих создателях — ты обещал.

— Они очень старые; они уже были старые, когда родился Дракон, и стали еще старше, когда его сделали.

Потрясенная Матра вздохнула за своей маской: одна жизнь, рожденная и сделанная!

— Да, — сказал он бысто, почто зло, дернув подбородком. — Они не сделали новую жизнь, они изменили старую, и их ошибки невозможно исправить. — Он коснулся кожи на ее маске. — Но есть маски, которые не видны глазом. Ты сможешь говорить совершенно отчетливо благодаря волшебству. Хаману даст тебе это в подарок. Но я должен уйти. Он сейчас придет, и я не хочу быть рядом с ним.

И он ушел прежде, чем Матра успела спросить его имя или что он имел в виду, когда говорил о невидимых масках. Она не видела, как он вышел, точно так же как она не видела, как он вошел. Только один порыв ветра дунул с того места, где мгновение назад он стоял, и второй от золотых ворот за ее спиной.

Матра опять уселась на скамью и сидела там, пока не услышала сумятицу за дверью: звук тяжелых ударов в пол кожаными сандалиями, резкий звук ударов о камень наконечников копий, резкие и низкие слова людей, отдающих приказы и приглушенные ответы других. Потом через золотую дверь ясно донеслись слова:

— Король-Лев шествует по этому миру. Склоните ваши головы! Склоните! — и хотя в этот момент Матра предпочла бы спрятаться за черным камнем, она мгновенно распростерлась на полу перед дверями.

Дверь открылась и тяжело стуча сандалиями и копьями по каменному полу вошли темплары, выстроенные в две шеренги. Они приветствовали своего абсолютного повелителя криком без слов, потом дружно ударили сжатыми кулаками правой руки в ребра над сердцем. Матра слышала каждый шаг, каждое приветствие, каждый удар кулака по кожаной броне их доспехов, но продолжала прижимать голову к полу, особенно когда почувствовала как холодная тень упала ей на спину.

— Я прочитал послание Зерак, августейшей эмериты высшего ранга. Я слышал признание Матры — женщины, сделанной в Башне Пристайн — и нашел, что она полна страха и правды, это понравилось мне и совершенно удовлетворило меня. Моя благодарность. Встань, Матра и проси все, что пожелаешь.

Самое первое, что заметила Матра, когда с опаской встала на ноги, что Король Хаману был выше самого высокого эльфа и шире в плечах, чем самый сильный мул. Во вторых, хотя он во многом походил на свои бесчисленные портреты, развешанные по всему городу, все-таки его лицо было больше человеческое, чем львиное. А третья вещь, на которую обратила внимание Матра, и которая заставила ее затаить дыхание, была парой черно-желтых глаз, похожих на драгоценные камни, которые смотрели на нее из-под красиво изогнутых бровей.

Мщение? Маска, которую не видят? А может быть вообще ничего, она услышала как голос Отца говорит ей, что это было бы самое мудрое. Улыбка — полногубая, совершенная и жестокая — появилась на лице Короля Хаману. На один удар серца она почувствовала жар и оцепенение, как если бы ее внутренная защита отреагировала на грозящую опасность, потом она опять стала холодна, как вода в пещере. Король вытянул сведенные вместе руки над ее головой. Она услышала звук, как будто разбилось яйцо. Магия, более мягкая чем ее шаль, опустилась ей на голову и распространилась по всему телу. Магия не сделала ничего, что она могла бы увидеть или почувствовать, но когда она попыталась заговорить, несмотря на то, что у нее не было и двух подходящих мыслей, из ее рта вышли приятные и нежные звуки.

— Маска, которую никто не сможет увидеть, — сказал король с легким поклоном. — Чары вечны, так что ты сможешь сделать все, что мне от тебя нужно. Ты принесла мне послание от Зерак, а я даю тебе другое послание, которые ты пронесешь через песок и соль. Там есть мужчина — грубый, уродливый человек — высший темплар, который должен мне за мою помощь. Ты передашь ему мое послание, и вместе вы отомстите Какзиму.

Глава 4

Павек оперся о рукоятку своей мотыги и с тяжелым вздохом оценил свою утреннюю работу. Примерно год назад он снял с себя желтую одежду. В его памяти все, что было больше года назад, вся его старая жизнь расплылась и утонула в тумане. Изолированная от всего мира обшина Квирайта стала его новым домом, и не было никакой необходимости использовать десятидневную рыночную неделю Урика или административные пятнадцатые части года. Судя по тому углу, с которым солнце обрушивалось на его плечи, он решил, что начался сезон высокого солнца над Пустыми Землями, следовательно начался новый год, но не был уверен, так как его это больше не беспокоило. Он был дальше от места своего рождения, чем любой уличный червяк-темплар из гражданского бюро мог себе представить; он родился заново как друид-новичок.

Все эти дни он мерил время по растениям, сколько времени им нужно, чтобы вырасти и сколько времени им нужно, чтобы умереть. Всюду в Квирайте растения, которыми он занимался все утро, высаживая их совершенно неровными рядами, назвали бы сорняками и не разрешили бы им расти. Дети фермеров общины вырывали сорняки из земли и бросали из в силосные ямы, где они гнили вместе с остальными отходами, пока не наступало время посадки новых растений, и они возвращались на поля в виде полезных удобрений.

Так что фермеры обращались с сорняками примерно так, как темплары в Урике обращались с городскими червями-бандитами, но друиды не были ни фермерами, ни темпларами. Друиды выращивали рощи и ухаживали за рощами. Они подкармливали свои растения магией, а не удобрениями — и это требовало много упорства и много пота.

Упорства Телами и пота Павека. Как раз сейчас его потная накидка была настолько мокрой и жирной, что мухи со всех рощ и полей Квирайта толпами слетались к ней. Он хотел только одного — укрыться в прохладном сердце рощи и броситься в холодный пруд, чтобы смыть с себя грязь и унять боль в перенапряженных мышцах.

Скорее бронированные мекилоты полетят на луны Атхаса, прежде чем Телами даст ему отдохнуть хотя бы полдня от работы в ее роще. Роща Телами — Павек никогда не думал о ней, как о своей, хотя, умирая, она завещала ее ему — была самая большая, самая старая и самая ненатуральная роща в Квирайте. Она требовала бесконечного ухода за собой.

Павек подозревал, что роща Телами находится одновременно в двух временах: сейчас и далеко в прошлом. И не только потому, что внутри она была намного больше, чем снаружи. Вкус воздуха, который он ощущал рядом с самыми старыми деревьями, был совсем другим, чем в других местах, и как иначе можно было объяснить то, что в небе над рощей сквозь ветки деревьев всегда можно было увидеть стаи облаков, и мелкий приятный дождь регулярно шел именно здесь, а не в любом другом месте?

Это было неестественно, по меньшей мере с точки зрения магии. Друиды не удовлетворялись тем, что охраняли или расширяли свои рощи. Нет, они были вынуждены постоянно исправлять, переделывать и исправлять опять; их рощи никогда не бывали закончены. Они переставляли камни с места на место, сажали и пересаживали растения, выводили на поверхность новые ручейки воды и изменяли русла старых, преследуя мистическое понятие «совершенная дикая природа», которое городской червь ну никак не мог понять. В самые ужасные моменты Павек верил, что Телами выбрала его наследником только потому, что ей был нужен здоровенный мужик с большими руками и крепкой спиной, чтобы заниматься каждым камнем, каждым ручейком и каждым наполовину выросшим деревом.

Впрочем Павек не собирался жаловаться. По сравнению с мулом, который учил его основам боя пятью видами оружия темпларов — меч, копье, боевой серп, булава и умение биться голыми руками — когда он был еще мальчишкой в приюте, дух Телами был отходчив и обладал хорошим чувством юмора, даже когда ворчал. И еще важнее, в конце рабочего дня она становилась его учителем, ведя его через лабиринт друидской магии.

В течении всех двадцати с чем-то лет своей жизни, которые он помнил, Павек мечтал о магии — не о заимствованных заклинаниях, которые Король-Лев Урика предоставлял своим темпларам, но о такой магии, которой он мог бы командовать сам. Пока он носил желтую одежду регулятора, свои свободные от службы часы он обычно проводил в архивах, охотясь за любым свитком с тайными знаниями, который только мог найти, и тщательно запоминая его содержимое.

Как же мог Павек жаловаться теперь? Если они и страдал от разочарования или отчаяния, это была его проблема, а не учителя.

Мотыга ударилась о землю, а Павек встал на колени около пересаженных сорняков. Он обложил кусочками земли стебли каждого из этих неряшливых и хилых растений, направил корни к воде, а воду к корням — но не при помощи магии. Телами поклялась, что магия в любой форме запрещена здесь, на границе рощи, где зеленая роскошь уступает место желтому твердому песку пустыни, причем она приказала и ему поклясться не использовать ее, причем так, что возражать было невозможно.

То, что было разрешено, было прямо и просто: вырыть сорняки из старой части рощи, перенести их вместе с корнями на край пустыни, посадить и ухаживать за ними с всей надеждой, которая живет в его сердце. Если сорняк приживется, роще станет на одно растение больше, на одно растение сильнее, и общий баланс Пустых Земель чуть-чуть сдвинется от безжизненности к процветанию.

День за днем после смерти Телами Павек сажал и ухаживал за маленькими саженцами на краю рощи. И за все это время, из сотен и тысяч сорняков, которые он пересадил, Павек сдвинул баланс в точности на одно выжившее растение: пустынный сорняк с волосатыми листьями, выделявшийся как исчезнувший Дракон на фоне всех остальных растений, за которыми он ухаживал. Этот сорняк теперь раскинулся широко, стал высоким и наполнился ужасно пахнувшим соком.

Нос и глаза Павека слезились каждый раз, когда он подходил к нему, но тем не менее он ухаживал за этим уродливым растением так, как если бы это был его первый ребенок. Он подошел к нему, встал на колени, почистил каждый мохнатый лист, оборвав те, которые ослабли или завяли. Кончиком маленького пальца он собрал липкую бледную пыльцу со свежих цветков и тщательно распылил ее над серцем растения.

— Оставь это жукам, мой неуклюжий друг. У тебя нет ни малейшего таланта для таких тонких вещей.

Павек оглянулся и увидел отсвечивающий зеленым призрак Телами, светившийся своим собственным светом в двадцати шагах позади него, где заканчивалась опушка и уже начиналась роскошная зелень рощи. Не обращая на призрак внимания, он опять повернулся к сорняку и перешел к следующему цветку.

Телами не подошла ближе. Ее дух был магически связан с рощей, а роща еще не дошла до несчастного сорняка…

Пока.

— Ты сентиментальный дурак, Просто-Павек. Я поговорю с ними потом, и дам им имена.

Он хихикнул и продолжал работать. Помимо Телами только полуэльф Руари и человеческий мальчишка, Звайн, относились к нему как человеку, которым он был раньше. И Телами осталась единственной, среди живых и мертвых, кто все еще использовал имя, которым он назвался, когда, беженцем, оказался здесь в первый раз. Для всех остальных в Квирайте он был Павек, славный герой отчаянной битвы общины против Высшего Темплара Элабона Экриссара. В тот самый момент, когда защита общины была почти прорвана, когда поражение и уничтожение Квирайта казались неизбежными, когда друиды и фермеры поняли, что все кончено и приготовились к смерти, Павек воззвал к Хаману, Королю-Льву Урика. Он подчинил ему свою душу и стал живым орудием смертельной магии короля-волшебника. А потом, благодаря событиям, которые показались еще более удивительными и чудесными выжившим жителям Квирайта, Павек освободил общину от освободителя.

Конечно Павек никак не мог сделать это. Король Хаману появился в Квирайте по своим собственным причинам, и ушел оттуда никого не спрашивая. С тех пор Король-Лев не обращал на них внимание, однако когда бы один бывший темплар не вспоминал о нем, серце этого темплара билось немного быстрее.

Но не имело смысла отрицать его якобы героизм среди квиритов или ожидать, что они опять будут называть его Просто-Павек. Он, правда, попытался, но все они в один голос называли его героем, а его отрицание — скромностью, котороя никогда не была одной из добродетелей темпларов — или, еще хуже — праведностью, напирая на то, что в конце концов Телами завещала самую большую друидскую рощу ему, а не Акашии.

До того судьбоносного дня, когда Хаману прогулялся до Квирайта и обратно, любой фермер и друид поклялся бы, что их следующим верховным друидом будет Акашия. Павек и сам ожидал этого. Как и Павек, Акашия была сиротой, но она родилась в Квирайте и Телами сама воспитала ее. В восемнадцать лет Каши знала о друидстве больше, чем Павек надеялся узнать до конца своей жизни, и хотя физическая красота не являлась чем-то так уж важным для друидов вообще и для Каши в частности, она была самой красивой женщиной, которую Павек видел в своей жизни.

И как теперь Акашия судит о нем…

— Ты зря теряешь время, Просто-Павек. Эта работа уже сделана. Не останется времени на лекции, если ты все утро будешь заниматься только своим триумфом.

Павек очень хотел лекций, но он остался там, где был, глядя на песчаный сорняк и пытаясь взять себя в руки прежде, чем опять посмотреть на Телами. Он не знал, насколько призрак рощи мог читать его мысли; он никогда не спрашивал об этом. Телами никогда не упоминала об Акашии, во всяком случае прямо, она только направляла его мысли на ту дорогу, когда он уходил в бездну мрачных и безнадежных мыслей.

Если Павек не смог уклониться от того, что квириты считали его героем, то он совершенно не собирался отказываться от того, что после битвы Каши должна была принять его равноправным партнером и любовником. Она повернулась к нему в поисках утешения, когда Телами лежала, умирая, и он обнажил перед ней сердце, чего он не делал никогда — и даже не пытался — перед кем-нибудь другим. Но потом, когда Телами приняла решение, Каши вообще отвернулась от него. Она никогда не говорила с ним наедине и не глядела ему в глаза. Если он подходил к ней, она отступала, до тех пор пока сам Павек не отступал, унося тупую занозу в сердце, которая болела сильнее самой кровоточившей раны.

Павек не понимал, что сделал плохого или не правильного — не считая отсутствия взаимопонимания во время их первой встречи. Уличные черви-темплары знали об утешении примерно столько же, сколько они знали о том, как выращивать песчаные сорняки.

Все это время Каши держала совет и водила компанию только сама с собой. Восстановление Квирайта стало целью ее жизни, и она нуждалась в рабочих, а не в партнерах. А что касается любви, то Акашия, похоже, если и нуждалась в любви мужчины, то очень хорошо это скрывала, и в результате Павек оставался далеко от круга ее забот. Он проводил один полдень из четырех обучая квиритов искуству сражаться, как Каши того хотела; в остальные дни он приходил в деревню к ужину, а потом возвращался в рощу, где и спал, а свет лун падал ему на лицо.

Так было легче для них обоих.

Легче. Лучше. Мудрее. Во всяком случае Павек так говорил сам себе, когда думал об этом, а это бывало очень редко, так как он запрещал это себе. Но правда состояла в том, что с бьющимся сердцем он сам убежал бы в рощу Телами, даже если Каши пригласила бы его.

Порыв ветра пронесся по роще. Он с силой шлепнул Павека по щеке — Телами наскучили его догадки и раздумья, и, как он надеялся, напрасная трата времени.

Он распылил последнюю пыльцу и подобрал свою мотыгу. Отмеченная камняли тропинка вела от опушки в сердце рощи — магия Телами, которая вела его туда с самых первых дней после ее смерти. Эта дорожка доводила его до того самого места, где Телами хотела, чтобы он был. Если он отклонялся, то очень сильно рисковал, даже сейчас. Роща Телами изобиловала болотами и ямами, грязными, как кучи мусора в Урике. А в этих местах в изобилии водились безымянными созданиями, которые считали, что нынешний, не слишком талантливый друид рощи, просто Большой Кусок Мяса.

Где-то около самого сердца рощи находилась каменная расщелина, на обоих концах которой он был, но путь через нее найти так и не сумел. И окутанный радугой водопад, на который ему хотелось бы посмотреть еще один раз, но он никак не мог забыть, что ему потребовалась три дня, чтобы выбраться оттуда.

Не сходи с дороги, проворчала Акашия, когда он наконец вернулся в Квирайт, усталый и голодный после этого не самого удачного приключения. Делай только то, что она говорит тебе. И не причиняй мне неприятностей.

Он рассказал ей о цветном тумане и чувстве возбуждения, которое он испытал, стоя под водопадом, а холодная вода плескалась вокруг него. Глупо, не спрашивая, он взял ее руку, собираясь показать ей то, что было еще свежо в его памяти.

Делай что хочешь в роше Талами, сказала она ему, холодно и жестко, как любой темплар Урика. Броди где хочешь. Сиди под водопадом и никогда не возвращайся назад, если думаешь, что нет ничего более важного. Но не тащи за собой меня. Мне это не интересно.

Павек не мог вспоминать водопад без того, что не вспомнить лицо Каши, искаженное презрительной усмешкой. Он попытался найти дорогу назад, чтобы восстановить в своей памяти красоту и чистоту этого места, но не смог вспомнить дорогу. Она стерла ориентиры из его памяти.

Это было не правильно. Бывало, что во время своих старых приключений среди темпларов он выглядел плохо, но они оставались в его памяти и никто, за исключением инквизиторов с мертвыми сердцами, не мог заставить его забыть об этом.

Еще один порыв ветра ударил Павека по щеке.

— Работа, вот что тебе нужно, Просто-Павек. Экриссар разрушил поселок, очень сильно повредил поля и рощи, многое мы уже восстановили, но осталось еще больше. Недалеко отсюда есть ручей, в него с берега упали стволы деревьев, он запрудился и гниет. Нельзя рассчитывать, что это исправится естестественным путем, только не в Пустых Землях. Необходимо прочистить его русло и укрепить берега.

В последний раз вспомнив о водопаде, Павек пошел по дорожке в рощу. Он никогда не был мятежником. Он всегда следовал приказам, поэтому и выжил Урике; и в Квирайте это тоже сохраняет ему жизнь.

После недолгой ходьбы по тропинке Телами Павек очутился в месте, где на земле осталось пятно от ярости Элабона Экриссара; раньше там росли деревья со сладкими орехами, а под ними тек ручей. Теперь деревья лежали на земле, покрытые плесенью, по ним ползали отвратительные на вид личинки. Часть стволов обрушилась в ручей, превратив веселый ручей в гниющий и омерзительный пруд. Насекомые тучей вились над зеленой водой, а зловоние гниющего мяса висело в воздухе.

И тем не менее по сравнению с другими местами в роще, по которым ударило зло Элабона Экриссара, это место было здорово и почти чисто. Здесь не было никакой опасности, надо было всего-навсего вытащить стволы из воды и дать возможность ручейку течь дальше. Очевидно Телами специально откладывала эту работу до того дня когда она решит, что ему надо тот самый вид отвлечения от мрачных мыслей, который может принести только полное изнеможение после тяжелой физической работы. Павек спросил себя, сколько еще таких мест есть у нее в запасе, и сколько еще ему надо, прежде чем он научиться думать о Каши так, чтобы не погружаться в свое собственное болото с головой.

Телами замерцала над верхушкой одного из обрушившихся деревьев. — Дай воде потечь. Работай с землей, а не против нее.

Временами случалось так, что он не знал, как подойти к делу, и тогда она давала ему ключи. Теперь же она ожидала, что он сам решит проблему. Он встал на колено и сам внимательно изучил землю. Он ничего не мог сделать для уже упавших деревьев, но ясно видел старое русло ручейка и мог заставить его опять течь по нему.

Насекомые учуяли запах Павека и тепло его тела. Его тут же накрыло жалящее липучее облако. Не думая он шлепнул по шее. Когда он взглянул на пальцы, на них была кровь.

— Великолепно, Просто-Павек, просто великолепно, — мерцающий призрак не упустил случай поиздеваться над ним со своего насеста. — Да ты скорее лишишься всей своей крови, прежде, чем убежишь от жуков.

Как ни любил Павек ощущение, когда магия друидов текла через его тело, сила друидов никогда не была первой мыслью, котороя приходила ему в голову, когда он сталкивался с проблемой. Чувствуя себя полным дураком, он закрыл глаза и вдавил ладони в грязь. Страж Квирайта уже был здесь, ожидая его.

В другое место, подумал Павек, добавив образ вонючего пруда, который мог быть, а мог и не быть где-нибудь в роще.

Сила Стража поднялась внутри Павека и вокруг него. Она подхватила жуков, собрала их в живую, жужжащую и раплывчатую ленту, которая улетела от Павека без сопротивления или колебания. Вдохновленный своим успехом, Павек уселся на пятки, вздохнул и отпустил силу обратно в землю.

Каждое место имело своего стража; это было основой друидства. У каждого дерева, у каждого камня был свой дух. Когда Пустые Земли были переполнены жизнью, эти стражи были радостны и доброжелательны. Но теперь, когда темное солнце превратило землю в выжженную безжизненную пустыню, друиды могли призывать ее силу только в местах вроде Квирайта, где рощи хранили память о прошлом великолепии. В других же местах стражи, которых они пытались призвать, являли собой только тень самих себя. Если они были не слабы, то полностью безумны, и сводили с ума друидов, которые слишком тесно контактировали с ними.

У стража Квирайта не было какой-то особой личности, которую Павек мог бы обнаружить. Телами, по ее собственному признанию, сама стала маленьким кусочком его силы и сознания. Павек подозревал, что каждый друид, умерший в Квирайте, становился частью стража, и было не так много квиритов, которые не были друидами, в той или иной степени. Время от времени он чувствовал в страже еще одну личность: Йохан, ветеран-дварф, погибший в тот день, когда Экриссар напал на Квирайт. При жизни Акашия была фокусом Йохана, он был предан ей всем сердцем и все его устремления были связаны только с ней. И даже в смерти он все еще защищал ее, но не как баньши, а как одна из личностей стража.

— На ноги, Просто-Павек, иначе жуки вернутся прежде, чем ты успеешь поднять даже маленькую палочку!

Павек вскочил на ноги. Телами была права, как обычно. Он ничего не мог добиться, думая о мертвых защитниках Квирайта — или об Акашии, которую он мог бы защищать лично, если бы она ему это позволила. Расстегнув пояс и оставив оружие на берегу, Павек вошел в пруд.

Конечно одного дня было недостаточно, чтобы заставить ручеек течь так же быстро как раньше, но прежде, чем солнце опустилось за деревьями, он сумел убрать достаточно прогнивших сучьев, чтобы вода начала просачиваться через дамбу.

— Если немного повезет, — сказал он призраку с зеленой кожей, по прежнему сидевшему на ветке, — напор воды сделает остальную работу за нас.

— Ты очень ленивый мужчина, — ответила она с одобрительной гордостью.

На этот раз тропинка быстро вывела его на поляну, которую он считал своим домом. Там был бассейн с проточной водой, песчаный берег и шаткий навес, в котором он хранил мотыгу рядом с мечом. Он уже бросил свою потную одежду в бассейн и сам собирался отправиться за ней следом, когда листья на близлежащих деревьях заколыхались и трава пригнулась к земле.

— Кто-то идет, — сказала Телами от каменного края бассейна.

Павек наклонился и провел руками по траве. Потом вскинул голову, слушая сообщение листьев. Телами знала, кто идет, и через пару мгновений он тоже узнал. — Не кто-то, — поправил он ее. — Руари и Звайн.

— Идут или бегут?

Он вторично коснулся травы и ответил. — Бегут.

У Руари была его собственная роща, вполне подходящая для начинающего друида. Там были деревья и кусты, обычные дикие животные, которые тянулись к полуэльфу, и бассейн с водой, немногим больше самого Руари. И конечно роща была слишком мала, чтобы стать местом развлечения для сразу двух энергичных юношей, так что Звайн проводил большую часть времени валяясь в тени, тем более, что у него не обнаружился талант к магии друидов.

Павек не удивился, что они пришли навестить его. Чаше всего они оба бывали уже в воде бассейна Телами, когда он возвращался из глубин рощи. Удивительно было то, что они оба бежали. Рощи друидов были маленькой частью Квирайта, а между рощами земля была выжжена кровавым солнцем, как и в любом другом месте в Пустых Землях. Так что обычно квириты ходили, как и все остальные жители Атхаса, если не было очень серьезной причины для бега. Он сбросил грязь со своей майки, прежде чем бросить ее в бассейн, а потом отправился к опушке, следуя за прижавшейся к земле травой.

Он не успел сделать и десяти шагов, как из-за кустов возник Руари, пробежал справа от Павека и во всей одежде прыгнул в бассейн. Звайн появился спустя несколько ударов сердца — очень мало ударов сердца Павека. Лицо у мальчишки было красное и он тяжело дышал, как будто за ним гнались. Руари был не в состоянии бежать как эльфы племени его матери, Бегуны Луны, но ни один обыкновенный человек не мог догнать его в честном беге: непреложный факт, который Звайн, однако, отказывался признавать. Вытянув руку, Павек успел схватить парня прежде, чем он сиганул в ледяную воду.

— Садись и жди, пока дыхание не успокоится. Иначе ты можешь заболеть.

Где-то между Уриком и рощей, между тогда и сейчас, Павек стал кем-то вроде отца, которого никто из них троих не знал, для обоих юношей, хотя не слишком много лет отделяло его от Руари, а Руари на ту же пригорошню лет был страше Звайна. Это преображение поражало Павека больше, чем любые чудеса друидов, особенно в тех редких случаях, когда один из них на самом деле слушал то, что он ему говорил. Звайн уткнулся в большое тело Павека и упал бы на землю, если бы бывший темплар не поддержал его, обхватив рукой за ребра.

— Он сказал, что не будет бежать, — жалобно выдавил из себя Звайн между попытками вдохнуть воздух.

— И ты поверил ему? Он известный враль, а ты известный дурак!

— Он дал мне фору, двадцать шагов. Я думал… я думал, что смогу побить его.

— Понимаю, — ласково сказал Павек, нежно гладя Звайна по потной макушке.

Не слишком много времени назад ему пришлось примерно так же поговорить с Руари, который лелеял в себе безумную мечту стать лучше своих эльфийский кузенов в их играх. И теперь жизнь полуэльфа изменилась к лучшему. Как и Павек, он стал героем. Все в Квирайте знали, что он защищал Павека, пока тот призывал Короля-Льва. А потом, когда все наемники Экриссара были уничтожены, он пришел на помощь Акашии, помогая ей направлять силу стража в мистическом бою против самого Элабона Экриссара, когда побежденная Телами свалилась без сил.

Прошедшие два сезона солнца пошли на пользу Руари и другим путем. Теперь полуэльф не напоминал больше долговязого эрдлу во время первой линьки. Он перестал расти вверх, зато нарастил немного человеческого мяса на свои узкие эльфийские кости. Его волосы, кожа и глаза стали отливать цветом меди. Не было женщины в Квирайте — юной или старой, дочери или жены — которая не попыталась бы привлечь его внимание, и женщины племени Бегунов Луны не отставали от них. Руари превратился в одну из тех редких личностей, которые могут успокоить толпу просто идя через нее.

Ничего удивительного, что Звайн был болен от зависти; сам Павек иногда чувствовал в себе нечто подобное. Они оба были типичного в Урике сложения: здовенные и смуглые, годные скорее на то, чтобы двигать камни, а не покорять женские сердца. Звайн со своим совершенно обыкновенным лицом мог затеряться в любой толпе, преимущество, которое, по мнению Павека, он сам потерял незадолго перед тем, как ушел из темпларского приюта. Глупейшая драка с другим воспитанником оставила его со шрамом, который шел от наружного уголка его правого глаза вниз, через сломанный нос, пока не заканчивался у его верхней губы. Спустя годы выяснилось, что шрам болел, когда налетал ветер с севера, а его улыбка превратилась в кривую ухмылку. Эта ухмылка сослужила ему хорошую службу, пока он носил желтое, но среди мирного народа Квирайта она была совершенно ни к месту.

Руари вынырнул на поверхность, расплескивая воду, которая намочила даже Павека и Звайна, стоявших в нескольких шагах от бассейна.

— Трусы! — насмешливо крикнул он, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы Звайн немедленно бросился вперед.

Павек отпрыгнул назад. Надо подождать, пока эта парочка устанет от своей идиотской возни, и только потом можно будет спуститься в бассейн. Бассейн с проточной водой все еще нервировал человека, который раньше видел воду только в фонтанах по колено глубиной, запечатанных цистернах или в ведрах, поднимавшихся из древних бездонных колодцев. Звайн, однако, любил воду; он научился брызгаться и плавать, как если бы вода была естественной частью этого мира. Павек тоже любил воду, при условии что она не поднималась ему выше колена, а что касается глубины, он так и не научился плавать.

Как-то раньше Павек бросил в самое мелкое место бассейна большой камень, каторый с тех пор стал его любимым местом в бассейне, он садился на него и наслаждался водой, текущей мимо. Иногда — один раз из трех — его компаньоны оставляли его одного. Но сегодня был не самый удачный день для Павека. Команда из двух мальчишек добралась до него и принялась поливать его холодной водой, пока он не стал брызгаться в ответ. Тогда Звайн, как самая настоящая водяная змея, схватил его руками за лодыжку, начал тянуть его в темную и очень глубокую воду в центре бассейна.

Он закричал, забил руками и вернулся обратно туда, где было мелко, что просто ознаменовало начало очередного раунда неистового развлечения. Павек верил, что они не собираются его утопить — пожалуй в первый раз в жизни он доверил кому-то другому собственную жизнь. И еще он доверял Телами. Остальные двое были не в состоянии проникнуть в мысли духа старого друида, но Павек мог слышать, как искры ее смеха носятся по бассейну. Она, конечно, не будет мешать юнцам поливать его водой и стремиться вывести из равновесия, но она поможет ему, хотя бы сделав глубокую воду под ногами твердой, если он хлебнет воды или поддастся панике.

Наконец их развлечение закончилось, когда они настолько устали, что даже не могли стоять и уселись обсыхать на камень.

— Ты должен научиться плавать, — посоветовал ему Руари.

Павек потряс головой, потом откинул свои грубо остриженные черные волосы с лица. — Я предпочитаю сохранить нынешнее положение дел, ведь теперь у тебя есть шанс против меня. Если же я научусь плавать, то ты утонешь — и прекрасно это знаешь.

Коротко усмехнувшись Руари воткнул ему локоть между ребер. — Попробуй. Ты умеешь только страшно говорить — сделать ты не можешь ничего.

Павек вернул жест, спихнув более легкого полуэльфа с камня в воду. Руари ответил стеной воды, которая была намного менее добродушна, чем его прежние проделки, но и удар Павек был не очень слабым. Они провели вместе много времени, не раз спасали друг другу жизнь, и тем не менее Павек не знал, друзья они или нет. Дружба не была одним из тех уроков, которые Павек получал в темпларском приюте для детей-сирот, в котором он вырос, или в гражданском бюро среди темпларов низкого ранга. Впрочем полуэльф тоже не очень-то разбирался в том, что это такое. Иногда они не могли сказать двух слов и дважды вдохнуть воздух, как начинали орать друг на друга.

Однако когда опять Руари подскользнулся и начал падать с камня в воду, рука Павека схватила его прежде, чем полуэльф успел пораниться.

— Эй вы, два тупоголовых канка, — сказал Звайн, когда они наконец уселись на камне. — Вы может хоть что-нибудь сделать, не рыча друг на друга?

Звайн был далеко не первым юношей, человеком или не человеком, который призывал к его здравому смыслу. Не обменявшись ни единым словом и ни единым жестом, Павек и Руари показали, что им не надо сражаться друг с другом, если они могут вместе помучить своего более молодого и легкого товарища. Это была необдуманная, спонтанная реакция, и хотя Павек не использовал всей своей силы, чтобы помучить Звайна, тот не мог сравниться ни с одним из них по отдельности, не говоря уже об обоих сразу. После нескольких мгновений отчаянного сопротивления, Звайн сердито бросился бежать, отступив в самую дальнюю часть бассейна, где уселся, расставив ноги и опустив голову между колен.

У мальчишки не было своего собственного места в тесной структуре общины Квирайта. В отличии от Павека и Руари, он не был героем самых темных часов Квирайта. Напротив, следуя путем разрушения и обмана, Звайн стал агентом Элабона Экриссара еще до того, как Руари, Павек и Йохан ушли из Урика. Он открыл свое сознание хозяину, как только они оказались в деревне. И хотя Звайн был скорее жертвой, чем палачом, рассерженная и встревоженная Телами не простила его. Как бы он не был молод, она заставила его прожить какое-то время здесь, в роще.

Так что он пережил здесь и ночи наедине с гневом стража, и долгий день нападения Экриссара. Руари говорил, что Звайн до сих пор боится темноты и так кричит во время ночных кошмаров, что будит всю деревню. Акашия до сих пор хотела отправить мальчишку на верную смерть в соляную пустыню, которую называли Кулак Солнца. У Каши были свои ночные кошмары, и Звайн был их частью, хотя в то время был оболванен и лишен своей воли. Но герои Квирайта сказали нет, особенно Павек, которого она как-то обвинила в отсутствии совести.

Так что Звайн остался, благодаря состраданию и прощению. Он не мог выучить науку друидов — даже если бы страж не относился к нему с подозрением, как раньше, ночи в роще выжгли бы из него любой талант, даже если бы он и был. Фермеры делали отгоняющий зло жест, когда тень мальчика падала на них; они не разрешали ему даже ступать на их поле. Они оставили его Руари, у которого и так были свои собственные проблемы, и Павеку, который проводил большую часть времени в роще, стараясь не встречаться с Акашией.

Бродячий порыв ветра проскочил над бассейном и толкнул Звайна в плечо. Мальчишка съежился, Павек тоже. Была всего одна-единственная хорошая причина для Павека вернуться в Урик и принять предложеное Королем-Львом богатство и власть, как темплару высшего бюро: в Квирайте Звайн был несчастен, и ничего поделать с этим было невозможно. Было тяжело, когда мальчишка вопил и мчался за Руари, но смотреть за тем, как это человеческое существо съежилось, нахохлилось и уселось поглубже в траву было больше, чем Павек мог вынести.

— Пошли, — сказал он, вставая на ноги и подбирая свою майку, брошенную на землю. Руари что-то проорал из бассейна, но Звайн не сдвинулся с места, оставшись сидеть где был. — Скажи ему, можешь? — попросил он полуэльфа, выжимая свою майку, прежде чем надеть ее через голову.

Руари заворчал, но сделал то, что его попросили, уселся на траву рядом до Звайном, они что-то прошептали друг другу, оживив подозрения Павека, пока тот завязывал шнурки своих сандалей. Внезапно эти подозрения показлись совершенно оправданными, когда он увидел, как они встают вместе с одинаковым виноватым выражением лица.

— Не отставать, — проворчал он и пошел по направлению к опушке. Еще один оживленный обмен шепотками, и Руари прочистил свое горло. — Не мог бы ты захватить с собой меч…

Павек резко остановился. — Зачем? — Но не дожидаясь ответа направился к навесу. — Я все равно не буду учить тебя владеть мечом, Ру. Я говорил это тебе тысячу раз.

— Я знаю. Это не для меня, — неожиданно вежливо согласился Руари. — Каши хочет, чтобы ты принес его. Могут быть проблемы. Кто-то находится на Кулаке Солнца.

— Милосердие Хаману! — выругался Павек, и добавил еще несколько слов, очень колоритных, которыми он не пользовался с того времени, как оказался в Квирайте. Он быстро оглядел ближайшие деревья, где, однако, не было никакого признака Телами. Она была частью стража; она могла ощутить то, что происходило на смертельно опасной соленой пустыне так же легко, как она ощутила, что сюда бегут Звайн с Руари. Он подумал, что она обязательно сказала бы ему, если бы была какая-нибудь настоящая опасность. — Кто? Где? Налетчики? Сколько? — спросил он, повесив меч на пояс, но его помрачневшие товарищи не торопились сообщать более точную информацию. — Бегуны Луны?

Это было единственное эльфийское племя, которое более-менее регулярно появлялось в Квирайте. Обычно они приходили с юга, через Кулак Солнца, но они пересекали соль ночью, когда это намного холоднее и безопаснее. Но они вроде не должны были вернуться раньше, чем через одну пятнадцатую часть года, да и когда они приходили, квириты устраивали праздник, а для праздника мечи не нужны…

— Кто, Руари? Что сказала Акашия о том, что происходит на Кулаке Солнца? Кровь Рала, Руари — отвечай мне! Она послала мне слово? предупреждение? и ты решил не передавать его мне?

— Я забыл, просто забыл. Огонь и ветер, Павек — не знаю, кто это такие, но они еще на соли, и будут здесь не раньше заката, если раньше не растают и не умрут.

— Она вобще не обеспокоена или что-то в этом роде, — добавил Звайн в защиту друга. — Она только сказала, что кто-то есть на Кулаке, идет прямо сюда, как стрела, вышущенная из лука, и что мы…

Он запнулся, сглотнул и поправил себя, Акашия никогда не обращалась прямо к нему.

— Что Ру должен сходить и привести тебя. Еще есть куча времени, мы никуда не опоздали.

— В твоих мечтах, Звайн. Куча времени для нее решить, что надо подвесить нас ногами вверх. Вы двое когда-нибудь научитесь быть взрослыми?

Это был не слишком честный вопрос. Звайн никогда не упадет еще ниже в глазах Акашии. Нравится это ему или нет, но мальчишке не помогут никакие жалобы, если дело дойдет до того, что Акашия решит выслать их всех троих вместе. А что касается Руари…

Руари и Акашия выросли вместе, и хотя Павеку всегда казалось, что она относится к полуэльфу скорее как брату, чем как к будущему поклоннику, Руари ни от кого не скрывал своей страстной любви. Прежде, чем стать героями, они были соперниками, по меньшей мере с точки зрения Руари. Надежды полуэльфа возродились, когда Акашия повернулась спиной к Павеку. Он пытался завоевать ее цветами и полезностью. Павек решил, что рано или поздно он добьется ее, но что-то пошло не так, и сейчас Акашия относилась к Руари нучуть не лучше, чем к нему самому. Любая женщина в поселке с радостью упала бы к ногам Руари. Любая, кроме той, которая была ему нужна.

— Не имеет значения, — сказал вслух Павек. — Пошли.

Так они и сделали, пересекая пустоши быстрым ровным шагом, а меч постоянно и непревычно колотил по бедру Павека. Павек не спускал глаз с горизонта, постоянно ожидая увидеть клубы пыли, которые выдали бы группу путешественников, приближающуюся к Квирайту. Однако воздух был спокоен и пуст, как и деревня, в которую они вошли пройдя мимо тщательно обработанных зеленых полей. Люди с удовольствием отрывались от своей работы, приветствуя Павека и Руари, и не замечая Звайна, отчего тот заметно помрачнел.

Может быть пришло время вернуться в Урик — не навсегда, конечно — и принять предложение Короля-Льва, но для Звайна. Мальчишке будет лучше, даже если он вернется к своей старой жизни уличного червяка, попрошайки и воришки, на Золотой Улице, чем жить, окруженным презрением в Квирайте. Но Павек знал, что он врет самому себе, и выбор между презрением и воровством вообще не выбор. Он должен придумать что-нибудь получше, или убедить себя, что судьба Звайна ему глубоко безразлична.

Он дружески толкнул было Звайна в плечо, чтобы поддержать его и убедить, что тот всегда может рассчитывать на него, но Звайн решил, что пришло время немного побороться, Руари присоединился, так что очень скоро они все уже полностью занялись своими шумными играми и незаметно добрались до самой деревни.

— Тебе потребовалось слишком много времени, чтобы добраться сюда!

Высокий женский голос вырвал их из игры и они остановились с пылающими от стыда лицами.

— Мы немедленно вышли, как только я услышал твое слово. Просто я был глубоко в роще, — быстро соврал Павек. — Им пришлось ждать меня, вот они и забрались в бассейн.

— А тем временем Квирайт мог бы быть уничтожен, — возразила Акашия, поверив лжи, решил Павек, но неубежденная ею.

И кроме того, решил он, вряд ли было возможно уничтожить Квирайт за полдня. Сначала необходимо было прорваться через баррикады и преодолеть рвы, которые они вырыли перед битвой с Экриссаром, а Акашия распорядилась еще и увеличить. Квирайт должен был быть окружен настоящими заграждениями, шедшими по краю зеленых полей, так она решила. К тому времени, когда они были закончены, деревня оказалась в кольце двух стен, высотой в рост эльфа, с частоколом на вершине внутренней, и рвом с острыми кольями на дне между стенами.

— Предполагалось, что ты будешь образцом для всех, Павек, — продолжала она. — Твоя роща — самое сердце Квирайта. Если тебе все равно, что же тогда говорить о других? Они все следуют твоему примеру. И не только Руари и…

Но Акашия не назвала имя Звайна, даже ненароком. Мальчишка спрятался за спиной Павека.

— Не только эти двое, но и все остальные. Ты должен быть настороже все время.

— Но Телами не обеспокоена, — резко оборвал ее Павек, думая больше о Звайне, чем о результате, который его слова произведут на Акашию.

Он как будто ударил ее кулаком, во всяком случае на ее лице появилось выражение шока и боли.

— О, — сказала она тихо и загадочно. — О, я этого не знала. Бабушка никогда не появляется в моей роще и не приходит в деревню. Но я очень обеспокоена. Хотя и знаю, что пока он, — она ткнула пальцем в направлении Звайна, — этот маленький прихвостень Элиссара, бегает, прыгает и смеется, ничего плохого быть не может. Нам не о чем беспокоиться, пока он счастлив.

— Извини, если я сказал что-то не то, — сказал Павек, не обращая внимание на кулак Звайна, ткнувший его в спину. — Я знаю, это тяжело для тебя, без рощи Телами или без возможности поговорить с ней. Если есть что-нибудь, что ты хочешь спросить у нее, я могу…

И опять он сказал что-то совсем не то.

— Мне не нужна твоя помощь, высший темплар Урика!

Челюсть Павека отвисла; она никогда не называла его так.

— Ну, чего молчишь, это же ты, не правда ли? Через Кулак Солнца идет женщина, идет прямо в Квирайт, как если бы она точно знает, где он находится, и в ее голове есть только одна мысль: Найти Павека, высшего темплара Урика. Не какого-то темплара, не темплара нижнего ранга из гражданского бюро, но высшего темплара. Почему бы тебе не сделать хоть что-нибудь полезное: например пойти навстречу и приветствовать ее.

Павек стоял, не говоря ни единого слова. Смущенный, он всплеснул руками, не зная что сказать. У него не было ни малейшего понятия, кто это может быть. Если бы здесь была хоть часть мерцающего зеленого тела Телами, он мог бы схватить ее и трясти, пока бы ее зубы не застучали, но теперь он пробормотал что-то непонятное в направлении Акашии и пошел к Кулаку, с Руари и Звайном, укрывавшимся в его большой тени.

Глава 5

Соляные духи все еще танцевали на Кулаке Солнца — недолго живущие спирали искрящихся кристалликов соли, которых порывы ветра подняли с поверхности пустыни и они крутились и сверкали, как настоящие языки пламени в умирающем свете заката. На востоке золотой Гутей уже появился над горизонтом. Павек раскинул руки, останавливая своих молодых компаньонов прежде, чем они перешли с твердой, обожженной солнцем земли пустыни на белую смертельную соль. Когда поднимется луна, света будет вполне достаточно, чтобы найти непрошенного посетителя, и нет никакой необходимости рисковать собой на Кулаке, пока солнце не сядет.

— Как ты думешь, кто это? — спросил Руари, пока они ждали.

Павек только покачал головой. Он не оставил за собой ни одной женщины, которая могла бы разыскивать его; и совершенно точно ни одна из них не знала, что он высший темплар. Этот не слишком приятный титул подарил ему Лорд Хаману, и следовательно — к большому неудовольствию Павека — именно Лорд Хаману послал ему гонца вместе с сообщением.

Он напряг глаза, глядя в направлении Урика — ничего. Ничего не видно, пока. Он в который раз утешил себя тем, что Телами должна знать обо всем этом, и что хотя она мучит, терзает и проверяет его без передышки, вряд ли ее зловредность дойдет до того, чтобы подвергнуть Квирайт настоящей опасности.

— Может быть она мертва, — предположил Звайн, и мелодраматически закашлялся, показывая каким образом она могла умереть.

— А может быть она заблудилась, — возразил Руари, — а может быть, что она уже умерла. Страж может дотянуться до нее издалека, Павек. Если ты не хочешь встречаться с ней, он может так препутать ей мысли, что она будет бродить до тех пор, пока ее кости не рассыпятся в прах.

— Спасибо за мысль, но я сомневаюсь, что это нужно, — коротко хохотнув сказал Павек. — Если бы одного желания не встретить ее было бы достаточно, Акашия уже сделала бы это.

Если бы Просто-Павек любил держать пари — а он не любил — он поставил бы все свои деньги, которых у него не было, что Акашия сделала все, что было в ее силах, чтобы направить силу стража против нежелательного гостя. Эта сила была огромна, но нельзя было сказать, что страж непобедим. Элабон Экриссан был не в состоянии найти Квирайт, а тем более напасть на него, пока не заполучил Звайна, и тот вместе с ним самим, Руари и Йоханом не попал в Квирайт, когда они вытаскивали Акашию из рук Элабона Экриссара. И как только Звайн очутился в Квирайте, он открыл свое сознание хозяину. Начиная с этого момента Экриссар совершенно точно знал, куда надо направить свой отряд наемников, и страж Квирайта ничего с ним поделать не мог.

И Лорд Хаману скорее всего знал о существовании Квирайта. Уничтожив Экриссара и его отряд, он немедленно спросил о Телами и даже мягко поддразнил ее, заметив бедственное положение деревни. Но даже Король-Лев не знал совершенно точно, где находится Квирайт, пока Павек при помощи своего медальона не призвал его. Сознание короля-волшебника было, возможно, самым неестественным объектом, которое Павек только мог себе представить, но определенно Лорд Хаману не забыл ни их, ни место, где они живут.

Солнце село. Последние соляные духи опять превратились в кристаллики соли, которые которые будут спать до рассвета. Бесчисленные фиолетовые и красные тени умирали на небесах, пока пробуждались вечерние звезды. Павек распознал их очертания, но взял из самой земли достаточно силы, прежде чем выйти на соль и пойти по Кулаку.

Павек верил, что в этом мире есть два места, чье местоположение он не забудет никогда. Квирайт, за его спиной, был одним из них. Мысленным взором он увидел зеленокожую Телами и успокоил биение своего сердца медленными, постоянными ритмами жизни той, которая прожила на Атхасе больше времени, чем Дракон. Другим местом был Урик, и однажды Павек сумел призвать стража Урика, к огромному удивлению Телами.

Согласно традициям друидов стражи были частями мест — лесов, рек, гор и других природных феноменов, но не построенных людьми городов. Павек совершенно не собирался спорить с традициями, но Урик стоял на холме, который также был местом, ничуть не худшим чем роща Телами, и сила, которая выделяла страж Квирайта от более меньших духов пустошей, была рождена поколениями друидов, которые жили и умирали здесь. Павек не был настолько наглым, чтобы равнять уличных червей Урика с друидами, но он таки поднял там стража, и с тех пор не думая знал, где за горизонтом находится великий город.

Путь между Уриком и Квирайтом был в сознании Павека похож на край меча: прямой, острый и без изгибов. Насколько он мог ощущать, сейчас только он один шел по нему; но если и была женщина, которая идет навстречу, они скоро повстречаются.

Тепло испарилось с соли чуть ли не быстрее, чем свет солнца. Они успели зайти совсем недалеко, когда почва под ногами стала холодной, и они были благодарны толстым подошвам своих сандалей. Немного позже, когда небо потемнело и стало темно-фиолетовым, а звезды сравнялись с луной яркостью, Павек услышал звуки, которые он и боялся услышать. Звайн тоже услышал их, и, как и при виде презрения Акашии, он спрятался в полуночную тень Павека.

— Колокольчики Льва, — прошептал мальчик.

Павек проворчал, соглашаясь. Большинство народа, осмелившихся войти в пустыни Пустых Земель, старались не привлекать к себе излишнего внимания как хищников-животных, так и хищников-людей. Совсем иначе себя вели слуги Лорда Хаману. Они везли с собой колокольчики — десятки, даже сотни керамических, каменных или сделанных из редкого металла колокольчиков — которые объявляли всем вокруг о том, что через пустыню едет личный слуга Короля-Льва. За те десять лет, которые Павек провел в приюте, и десять последующих в гражданском бюро, он знал только об одном случае, когда официальный посланец Урика был ограблен и убит.

Лорд Хаману лично возглавил охоту на этих отщепенцев и привез большую часть их — выводок беглых рабов вместе с женами и детьми — обратно в Урик в зарешеченных клетках. Благодя своему всем известному милодердию, Король-Лев мог бы убить этих преступников тысячями разнообразных и ужасных путей, но Король Урика не стал проявлять свое милосердие тогда, когда дело касалось его посланника. Пленники имели столько воды, сколько они хотели, но никакой защиты ни от солнца, ни от Урикитов, и никакой еды, не считая самих себя, так что они одни за другим умерли от голода. Насколько Павек помнил, прошло две пятнадцатые части, прежде чем умер последний, но клетки еще около года висели на стенах города предупреждением для будущих негодяев, пока веревки не сгнили и истерзанные кости наконец-то не успокоились в земле.

Так что Квирайт мог выбирать: или хорошо принимать непрошенных гостей, или страдать от последствий. Павек тяжело сглотнул и пошел дальше.

Руари увидел их первым: его эльфийские предки подарили ему острое ночное зрение и высокий рост, что давало ему преимущество в компании чистокровных людей.

— Кто же они такие? — спросил он не веря собственным глазам, негромко добавив несколько проклятий. — Это не может быть канками.

Но они ими были. Семь канков шли прямо на них, и на всех семерых сидели всадники, одетые в одежду путешественников. А Каши чувствовала только одно сознание, и сумела даже прочитать намерения женщины, когда та оказалась достаточно близко к Квирайту. А это означает, что остальные шесть либо маги и псионики, которые умеют закрывать свои мысли и присутствие, либо темплары, получающие власть Короля-Льва через свои медальоны, а то и осквернители, которые превращают живые растения в безжизненный пепел, чтобы исполнить свои заклинания. Впрочем Король-Лев имел заслуженную репутацию правителя, умевшего предусмотреть все; он мог послать по два представителя каждого сорта.

Хаману определенно принял все меры, чтобы его посланник добрался до цели. Все канки были гигантами своего вида и нагружены мешкми с запасами в придачу к всадникам. Их хитин был покрыт блестящим лаком, сверкавшем в ярком лунном свете, и на каждом из них висело по несколько колокольчиков.

Когда жители Квирайта нуждались во вьючных животных, они нанимали или покупали их у племени Бегунов Луны. Эльфийские пастухи заслуженно гордились своими блестящими черными канками, выведенными за долгие поколения, которые отличались выносливостью и умением приспособиться к любой обстановке. Лорд Хаману, однако, не нуждался в жуках, которые могли бежать целые дни от восхода до заката, а есть только старые сухие кусты. Король-Лев хотел иметь огромных жуков, сильных жуков, таких жуков, которые заставляли любого подумать дважды, прежде чем подойти к ним. И обычно Лев получал, что хотел.

И Павек получит такого, тоже, если вернется в Урик, потому что были специальные жуки, на которых ездили высшие темплары и офицеры высшего ранга из военного бюро. Эта мысль заставила колени Павека слегка задрожать, когда он очутился лицом к лицу с приближающейся группой.

Канки зажужжали, казалось они переговариваются между собой, их высокое жужжание заглушило даже позвякивание колокольчика. Потом они кляцнули своими изогнутыми жвалами, жест, который показался Павеку еще больше угрожающим из-за желтой флюоресцирующей жидкости, которая медленно текла из их ртов на панцирь. Это был яд, один из самых худших в Пустых Землях, и слюна канков вполне могла убить.

Павек вынул меч из ножен и крепко взялся правой рукой за рукоятку. — Во имя Квирайта, кто идет? — громко сказал он.

Темные силуэты на спинах канков не сделали ни одного движения, чтобы придержать или остановить своих животных. Канки продолжали идти. Павек наполовину вытащил свой меч из ножен. — Остановитесь, или я атакую.

— Я не вижу их лиц, — сказал Руари, которому помогало его ночное зрение. — Они все лежат на спинах канков. Не нравится мне это…

Главный канк — естественно самый большой, с такими жвалами, которые могли перекусить человеческую шею одним ударом — обратил внимание на оружие Павека. Его антенны возбужденно задергались, ядовитая слюна полилась изо рта, он присел, перенеся вес на четыре задних ноги.

— Собирается атаковать, — выкрикнул Руари никому не нужное предупреждение.

— Вы находитесь на защищенной земле Квирайта. Мы гарантируем вам наше гостеприимство. Слезайте с канков, — выкрикнул Павек с меньшей властностью, чем он хотел бы услышать в своем голосе. Он полностью вытащил свой меч, но он и остальные оба умрут, если он воспользуется им.

— Слезайте, сейчас!

Канк стал на дыбы, размахивая клешнями на передних ногах. Дыхание Павека замерзло в его горле, потом, к его полному удивлению, молчаливый и неподвижный всадник свалился на землю, как мешок с камнями. Это был тот самый сигнал, которого ждал Руари. Он не собирался, как дурак, использовать заклинания друидов для соревнования с всадниками, управляющими своими животными, но если канков никто не контролировал, он знал заклинания.

Павек почувствовал, как его сердце подпрыгнуло, когда Руари призвал силу стража. Молодой друид прошептал несколько слов — чтобы придать силе нужную форму и направить ее — и создал связь между собой и жуками. Главный канк, уже без всадника, опустился на все шесть ног, клацая хитином и колокольчиком, а Руари уже водил в воздухе руками, успокаивая животных. Одни за другим канки начали повторять его движения своими антеннами. Потом удары жвал друг о друга замедлились и остановились, сердитое жужжание стихло.

— Отличная работа! — воскликнул Павек, ударяя в плечо Руари с такой силой, что тот не удержался на ногах и упал, зато когда полуэльф снова поднялся на ноги, его лице освещала широкая улыбка. Павек поздравил сам себя, что он еще помнит, как выразить тонкости дружбы, как если бы он сам был Руари, который спас их жизни.

Теперь, когда опасность миновала и тонкости были соблюдены, надо было получить ответы на вопросы.

Не сводя настороженного взгляда с гигантского, хотя и успокоившего канка, Павек сунул меч обратно в ножны и опустился на колени рядом с упавшим всадником. Он немедленно получил первый ответ, когда, собираясь перевернуть тело на спину, раскрыл тяжелый плащ. К светло-желтому правому рукаву туники темплара были аккуратно пришита целая пачка темных полосок. Только военное бюро носило свои полоски на правом рукаве, и хотя Павеку было трудно прочесть по полоскам ранг темплара, было похоже, что он глядит на солдата, если повезло, но может быть и на преследователя, если как обычно не повезло.

Плащ военного темплара выскользнул из его внезапно окостеневших пальцев: старые привычки взяли свое. Регулятору третьего ранга гражданского бюро не разрешалось даже коснуться рукой офицера военного бюро. Выругавшись, он напомнил себе, что он не в Урике, и что он не регулятор третьего ранга. Пальцы снова задвигались, он сунул их под спину, готовясь перевернуть тело. Исходя из неподвижности и тяжести тела, он приготовился взглянуть на лицо мужчины, скорее всего лицо трупа, но он никак не ожидал увидеть темную, отвратительно пахнувшую жидкость, струившуюся изо рта и носа темплара. Она уже залила его грудь, замочив рубашку и плащ. Руки Павека, держащие плащ, тоже стали мокрыми и липкими.

Смертельный жар Кулака Солнца убил мужчину — Павек сам чуть не умер в тот первый раз, когда пересекал Кулак — но он не верил, что такая естественная и повседневная вещь как жара могла убить этого сильного и тренированного человека.

— Он-? — спросил Звайн, и Павек, который даже не заметил, что мальчишка так близко, вскочил на ноги с бьюшимся сердцем.

— Совсем, — ответил он, стараясь успокоить дыхание.

— Можно… можно мне обыскать его?

Павек собрался было взъерошить его волосы, но потом вспомнил, в чем выпачканы его пальцы, и вместо этого поискал, обо что бы их вытереть.

— Обыскать, но не украсть, понял? Все, что ты найдешь, вернется обратно в Урик, или военное бюро в полном составе будет охотиться за нашими шкурами. — Он оставил пальцами темное пятно на лакированном хитине канка.

Мальчик поджал губы и выпятил вперед подбородок, всегда воинственный, всегда настороже. — Я не такой дурак.

— Да, конечно — только не становись им.

Он направился к следующему канку и еще одному кровавому темплару, с такими же нашивками: дварф, чье безжизненное тело, весившее по меньшей мере пятнадцать стоунов,[1] начало валиться на землю, как только он коснулся его. Ругаясь, Павек толкнул его со всей силы и сумел удержать на спине канка, но только после того, как вся его одежда вымокла в вонючей крови.

— Этот тоже мертв, — крикнул Руари с противоположного конца ряда канков.

— Женщина? — Павек вытер ладони об изнанку туники дварфа. — Акашия сказала, что едет женщина.

— Нет, мужчина, темплар, судя по его проклятой желтой одежде. Ты думаешь, что есть здесь кто-либо другой, не темплар?

— Нет, невозможно. Лев изменил мой ранг. Это его канки, его солдаты. Он и только он мог послать посланника в Квирайт. Продолжай искать.

Пока они искали, Павек обратил внимание на вьючного канка, на котором никто не сидел. Когда друиды путешествовали, они чаще всего выбирали самого большого канка и нагружали на него все запасы, но на этом было седло для обычного всадника, встретившего очень неприятную смерть: от него остались только обожженные ладони, вцепившиеся в закопченую луку седла. Павек решил, что всадник был мужчиной. Впрочем, он не был в этом абсолютно уверен. Ладони выглядели такими же большими, как и его собственные, но он не собирался рассматривать их более подробно.

Седло прогорело до костяной рамы, хотя хитин, к которому она крепилось, остался цел и невридим, следовательно вспышка огня была очень быстрой и точной. Кожаный мешок слегка высовывался из пустого места под лукой седла, похоже на незаконный груз, который стал виден, когда внутренность седла сгорела. На мешке были видны несколько переливающихся отметин. Павек не смог расшифровать их, зато окончательно уверился, что Лорд Хаману послал разрушителя вместе с темпларами. Страшная судьба мага-осквернителя подтвердила его подозрения, что все эти путешественники погибли не от жары.

Позади седла был привязан еще один мешок, побольше. На его боку были вытеснены семь сцепленным между собой кругов высшего бюро. Обычно мешки с такими знаками были защищены магией, но Павек не видел характерного магического сияния на коже и подумал, что его содержимое могло бы рассказать что-нибудь о послании Лорда Хаману. Оглянувшись вокруг, Павек поискал глазами палку, которой можно было бы попытаться открыть мешок.

Он только что заметил одну и поднял ее, когда Руари подпрыгнул на месте и испуганно заорал. Отбросив палку в сторону и выхватив меч, Павек побежал к полуэльфу.

— Пирена сохрани и помилуй, — громко выкрикнул Руари, призывая на помощь легендарных паладинов-друидов. — Что это такое? Это… она? — спросил он, отскакивая от всадника, которого он только что снял со спины канка.

Павек схватил Руари сзади за локти и переставил в сторону. Со всей своей мрачностью и наглостью, ненавистью к Урику и темпларам, один из которых изнасиловал его мать-эльфийку и стал ему отцом, Руари вырос в свободно, чистом и невинном воздухе Квирайта. Он знал эльфов, людей и дварфов, сам был полукровкой и общался с полукровками, но никогда не видел более экзотические расы и ничего не знал об импульсах, заставляющих женщин наносить на свое тело татуировки или, наоборот, завертывать свое тело в облегающее, как вторая кожа платье, причем прорезать дыры именно в тех местах, которые женщины Квирайта не открывали никогда.

Темплар, хотя ничего другого Урик и не мог прислать сюда — впрочем, может быть и нет, подумал Павек, наклонившись над телом и внимательно разглядывая странное существо, которое нашел Руари. Без сомнения это была женщина: тонкая, даже еще более худая чем Руари или полнокровный эльф, но не эльф, совсем не эльф. Ее кожа была совершенно чистой и белой как соль; похоже это ее естественный цвет, и он не изменился, несмотря на все тяжести пути через Кулак. Павек не смог сказать, были ли метки около ее глаз нарисованы или нет, на сами глаза были широко расставлены, а на лице была маска, которая покрывала все ее лицо, не давая возможность раасмотреть ее даже в профиль. Он никогда не видел никого, похожего на нее, но был уверен, что она была-Новая Раса.

— Что? — спросил Руари, чье любопытство наконец успокоилось.

— Вонючки, — вмешался Звайн. Он перестал обыскивать трупы, но не подошел, чтобы присоединиться к ним. — Будьте остожны, это животные для арены. Они сделаны, а не родились. У них есть когти, зубы и еще другие штуки, которых не должно быть у нормального человека. Вонючки.

— Большинство из них, — согласился Павек, слова прозвучали намного умнее, чем он сам ощущал себя, и Павек спросил себя, а не знает ли парень что-то такое, чего не знает он. Белокожая женщина в маске и обтягивающем платье казалась скорее слабой, чем сильной и жестокой. И хотя колесница его судьбы и повернула в другую сторону, а внешность не означает ничего, но если это та самая женщина, которую почувствовала Акашия, он хотел бы сохранить с ней мир, и чем дольше тем лучше. — Они остаются животными, если они сделаны из животных. Но если они сделаны из мужчин и женщин, они становятся людьми, но другими. И не все из них сами решают идти в Башню. Некоторые идут; у них на это есть причины, я полагаю. В основном это рабы, которых в цепях ведут на юг; те немногие, которые остаются в живых, возвращаются обратно. — Раз за разом, в течении деяти лет, которые он был темпларом, гражданское бюро перерывало все рабские рынки, в поисках худших из худших, приготовлнных для отправки в мистическую башню. Может быть они и спасли несколько рабов от преобразования, но они никогда не сделали ничего, чтобы помочь тем, которых уже преобразовали.

— Приходят — откуда? Возвращаются — как? Что за Башня? — давил Руари. — Я знаю эльфов и полуэльфов; она ни то, ни другое. Ветер и огонь, Павек, ее кожа — у нее есть чешуйки! Я чувствую их. Что это за раса, где мужчины и женщины имеют чешуйки?

Павек покачал головой. — Только она, я подозреваю. Я видел не слишком многих из них, но никогда не видел двух одинаковых-Но ты сказал, «Новая Раса».

— Они все «Новая Раса», потому что все они, мужчины, женщины или животные приходят из одного и того же места, с юга. Где-то на юге есть место — Башня — которая берет то, что находит, и изменяет их во что-то другое-Сделанные, не родившиеся, — эхом отозвался Звайн.

Павек вздохнул. Они оба были молоды. Один из них видел слишком много; второй — недостаточно много. Все мужчины сделаны, все женщины тоже. Поговори с любым темпларом. — Сделанные, не родившиеся. Ни у кого из них нет ни матери или отца, ни сестры или брата. Но они умирают. Как любой из нас.

Руари пожал плечами. — Она не умерла. Я слышу — чувствую — ее дыхание. — Он опять пожал плечами и скрестил руки на груди.

Ее глаза были закрыты, он лежала совершенно неподвижно, руки и ноги были так вывернуты, что Павек мог бы поклясться, что самое худшее уже произошло. Он не мог использовать свою силу друида здесь, так далеко от рощи, да он ничего и не знал об исцелеляющей друидской магии, но Руари был вполне умелый друид; он знал достаточно, чтобы сохранить ей жизнь до тех пор, пока они не принесут ее к Акашии.

Встав на колени рядом с женщиной Новой Расы, он вытянул руки над ее грудью и посмотрел в освещенные луной глаза Руари. — Помоги мне. — К сожалению слова не прозвучали, как приказ. Руари пожал плечами и отвернулся, чтобы не встречаться взглядами. — Ты не прав Ру, — холодно сказал Павек. Он аккуратно размотал длинные, темные ленты материи, которыми женщина обмотала свою голову и плечи, положил свои большие мозолистые руки на щеки, собираясь повернуть ее голову и открыть защелки маски.

— Нет! — закричал Звайн.

Парень наконец-то подошел к ним и стоял рядом с демонстративно не желающим помочь Руари. Если бы у него были достаточно длинные руки, Павек схватил бы их обоих за уши и столнул бы их упрямые трусливые черепа вместе. Он может сделать это, и однажды сделает, собственными руками.

— Не прикасайся к ней!

Будь он проклят, но поступит он так, как хочет. Павек коснулся ее холодной белой кожи и обнаружил, что она действительно чешуйчатая, в точности как предупреждал Руари, но прежде, чем он смог повернуть ее голову, кто-то ударил его сбоку и опрокинул его на спину. Судя по силе удара, его ударил Звайн. Слепой гнев затуманил глаза и разум Павека, он вскочил на ноги, с рычанием вцепился в шею паренька и начал сжимать трясущиеся пальцы.

— Она ударила тебя, Павек, — отчаянно выкрикнул Звайн. Он был крепкий, жилистый малец, но его руки едва смогли обхватить могучие запястья Павека, а освободиться он не смог бы никогда. — Она ударила тебя. Я уже видел, как она делала это. Я уже видел ее, Павек, много раз.

Со вздохом ужаса Павек услышал слова мальчика, а потом увидел, что он сам делает. Вся его сила исчезла вместе с гневом. Бессильные ладони на концах бессильных рук ударились о бессильные бедра. Звайн отбежал назад, потирая шею, но в остальном был совершенно цел, не пострадав от нападения на себя.

— Где ты ее видел?

Похоже, что стыд — заразная вешь. Звайн уткнул подбородок в грудь. — Я же сказал тебе, она вонючка. Я сказал тебе. Она приходила — ты понимаешь — в этот дом, почти каждую ночь.

Павек выдохнул из себя последние следы гнева и возбуждения. — Экриссар? Ты видел ее, когда жил в доме Экриссара? — Он выругался последними словами, когда мальчишка кивнул.

— У нее есть сила, хотя он так и не понял, откуда она берется, и она очень не любит, когда кто-нибудь касается ее маски.

— А что она делала в доме Экриссара? — спросил Руари злым голосом сквозь сжатые зубы, его пальцы тоже сжались, образовав небольшие, но увесистые кулаки. Он не забыл и не простил того, что случилось с Акашией в доме Экриссара; впрочем, как и они все. Лорд Хаману заставил своего высшего темплара — свою домашнюю зверюшку — заплатить страшную цену за предательство, но не удовлетворил жажду мщения в сердцах квиритов.

Звайн не ответил на вопрос. Он вообще предпочитал не отвечать ни на один вопрос о Элабоне Экриссаре или о его жизни в Доме Экриссара. Акашия помнила его по ночным допросам. Для нее этого было вполне достаточно, но Павек, который знал мертвые сердца лучше ее, подозревал, что Звайна пытали и мучали как и саму Акашию, только более мягко.

— Что она делала там? — повторил вопрос Руари; Звайн еще глубже ушел в себя.

— Он не знает, — ответил за Звайна Павек. — Оставим это, Ру! Он не знает. Она сама расскажет нам, когда мы приведем ее в деревню и-Ты что, хочешь привести ее туда, где Акашия может увидеть ее?

Павек не нуждался в негодовании полуэльфа, для того чтобы понять, что это была плохая идея. Он достаточно много знал о женщинах, чтобы сообразить, что вряд ли любая из них обрадуется, когда рядом окажется свидетельница ее безнадежного сопротивления. Если бы у него была хотя бы половина ума ударенного камнем баарзага, он немедленно вскочил бы в пустое седло вьючного канка и направился бы на юг с посланием Лорда Хаману и женщиной Новой Расы на буксире, но так как у него был только один единственный ум мужчины, он взял женщину на руки и пошел по направлению к Квирайту.

— А что с канками и трупами? — хором спросили Звайн и Руари.

— А что с ними? — ответил Павек и пошел дальше.

Они догнали его достаточно быстро, сопровождаемые хором колокольчиков, который предупредил деревню и привел всех на ее окраину. Акашия стояла перед толпой остальных квиритов, как друидов, так и фермеров. Сверху светил Гутей, внизу горели факелы, было вполне достаточно света, чтобы различить выражение ее лица: она была озабочена и полна сомнений. Все молчали, пока он не подошел так близко, что можно было говорить нормальным голосом.

— Я чувствую только одного путешественника.

— Остальные мертвы. Вот та, которую ты услышала. Она без сознания. — Павек взглянул через плечо, где стоял Руари, а поводья семи канков были обмотаны вокруг его руки. — Мы думаем, что будет лучше, если ты займешься ею. Она Новой Расы.

Все шло так плохо, как Павек и боялся, даже еще хуже. Глаза Акашии расширились и ее ноздри затрепетали, как если бы она почувствовала запах чего-то гниющего, но она просто отступила назад и прислонилась спиной к красной стене хижины, в которой она жила одна отдельно от других.

— А что с этими? — спросил Руари, потрясая поводьями, которые он держал, и заставляя колокольчики зазвенеть.

Акашия молчала, не собираясь принимать решение, и Павек взял все на себя:

— Поставь канков в загон. Накорми их и напои водой из колодца. Раздень тела, прежде чем похоронить их. Сложи в узел все их одежду и вещи — все, что найдешь — и будь поосторожнее. Не пытайся что-нибудь спрятать. Мы возьмем эти узлы назад с собой.

— «Мы возьмем их назад»? Кто это «мы»? — спросила Акашия, подходя к нему, но не глядя ни на него, ни на то, что он нес в руках.

— Мы: я и она, если выживет. Лорд Хаману послал ее сюда с эскортом-«Лорд Хаману»? Твой хозяин Лев? Опять?

— Послушай, Каши, — взмолился Павек, использую ее дружескую кличку, что он делал только тогда, когда был расстроен. — Он знает, где находится Квирайт. Он доказал это хотя бы тем, что послал нам послание через Кулак, и безошибочно сумел доставить его сюда-Безошибочно? Именно так ты называешь это?

Акашия махнула рукой прямо перед локтем Павека. При это ее рукав проехался по темной материи в его руках и смахнул его, открыв замаскированное лицо женщины Новой Расы. Павек задержал дыхание: женщины ничего не забывают, если она сейчас узнает это лицо, может быть все, включая вспышку.

Вспышка не последовала, только негромкий вздох, когда Акашия прижала костяшки пальцев к губам. — Что это за творение лживой магии, которое Лев создал и послал сюда?

Они подошли к легкой, но закрытой двери дома Акашии. Руки Павека уже онемели, спина горел от усталости. У него было не то настроение, чтобы утихомиривать ее гнев. — Я сказал тебе: она из Новой Расы. Они приходят с юга, из пустыни, из места, кторое находится в многих днях ходьбы от Урика. Лев никак не участвовал в ее создании, и Элабон Экриссар тоже.

Павек ждал, когда она откроет дверь, но она не сделала ни малейшего движения — ничего удивительного, ведь он, спотыкающийся на каждом шагу баарзаг, упоминул имя Экриссара.

— А какое он имеет к этому делу отношение?

Павек слегка ударил ногой в дверь, та открылась. — Я не — он перенес женщину через порог — знаю.

— Она вонючка, — вмешался Руари, выдавая оскорбительную кличку, придуманную Звайном, за собственную. Герои не должны кормить канков или рыть могилы. Он развернул одеяло и расстелил его на кровати Акашии, что вероятно было не слишком вежливо по отношению к женщине, но зато так можно было помешать загрязнению.

Звайн проскользнул в дверь вслед за Акашией. Одновременно робкий и дерзкий, он нашел тень в углу и стоял, опираясь спиной на стену хижины. Для презираемых мальчишек нет никаких запретов. — Я видел ее там, — заявил он, а потом сьежился, когда Акашия повернулась и посмотрела на него.

Тем не менее никакого выражения узнавания не появилось в ее глазах, когда она опять взглянула на женщину, которую Павек уже положил на ее кровать.

— Что она там делала?

— Он приходила ночью. По ночам дом был полон. Все комнаты были полны…

Голос мальчишки стал слегка мечтательным. Его взгляд затуманился воспоминаниями, он видел картины, которых не видел Павек.

— Она была… — он проглотил слово. — Они называли ее элеганта. Они развлекались с ней за запертыми дверями.

— Свободная женщина? — На коже женщины были странные золотые метки. Павек никогда не видел ничего похожего, но точно знал, что это не татуировки рабыни, и Акашия тоже знала это. — Я бы скорее умерла.

Павек улыбнулся, он нечасто делал это, и дал своему шраму исказить его губы. — Не всякий так целеустремлен и решителен, как ты, Каши. Некоторые из нас хотят остаться в живых, а пока мы живем, нам надо как-то поддерживать себя.

Руари выплюнул слово, которое использовали в городских сточных канавах, и надо полагать имел в виду, что и эта женщина Новой Расы такая же. Не произнеся ни звука и не изменив выражение лица Павек повернулся на пятках к нему. Еще до того, как он ушел из города, были некоторые в бюро, которые говорили, что у Павека есть возможность стать в будущем устрашителем восьмого ранга, если он сумеет понравиться какому-нибудь влиятельному сановнику. Он был на голову ниже полуэльфа, и дорога к открытой двери была свободна, но Руари остался стоять там, где стоял. Однажды выученные, подлые трюки поведения темпларов не забываются никогда. Павек внимательно оглядел своего друга с ног до головы, задержал взгляд на внезапно изменившемся лице, а потом сказал:

— Ты слишком красив. На улицах Урика с твоим лицом покончили бы в первое утро, может быть и еще раньше. Хотя ты, может быть, и сохранил бы его до рынка рабов. Может быть твой новый владелец не захотел бы резать такое хорошенькое личико. — Хотя как раз сейчас лицо полуэльфа трудно было назвать красивым: щеки впали, на лбу выступил холодный пот, казалось еще немного, и Руари упадет в обморок. Павек во весь голос повторил ругательство, которое молодой друид использовал только что.

Акашия уперлась руками в его грудь и пыталась, безуспешно, заставить его отвернуться. — Остановись, пожалуйста. Ты совершенно прав: мы не знаем город, не понимаем как оно… она должна была жить там. Остановись, пожалуйста?

Он дал ей убедить себя. Шрам еще пульсировал, как всегда, на его лице было такое же выражение, как несколько мгновений назад, но боль не была главной причиной, по которой он не хотел стать устрашителем — и не потому, что он не нашел себе покровителя, как эта женщина Новой Расы нашла себе Экриссара… Павек был единственный — единственный в хижине Акашии — кто по настоящему чувствовал себя больным. Он хотел уйти и убежать со всех ног в рощу, но не мог, так как женщина пришла в себя.

Она села медленными, плавными и грациозными движениями, похожими на движения крадущегося дикого кота. Проверив себя, она посмотрела вверх, на них. Ее открытые глаза была также удивительны и необычны, как и все остальное в ней: очень бледные, сине-зеленые, похожие на драгоценные камни, и между наружной белой оболочкой и сетчаткой почти не было разницы, как у обыкновенных рас, зато в центре выделялись блестящие черные зрачки, которые мгновенно и очень существенно увеличились, приспосабливаясь к слабому свету единственной лампы.

— Кто ты? И что ты хочешь от нас? — первой заговорила Акашия.

— Я Матра. — И ее голос был совершенно удивителен, почти без выражения и очень глубок. Казалось, что он идет из какого-то другого места, а не из под маски. — У меня послание к высшему темплару по имени Павек.

Павек вышел вперед и привлек к себе внимание. — Я Павек.

Кустистые брови изогнулись над плотью из живого золота. Зрачки стали нечеловечески огромными и нечеловечески блестящими, она оглядела его с ног до головы, а потом уставилась на его лицо со шрамом. — Мой лорд сказал, что я найду очень-очень некрасивого человека.

Он почти рассмеялся вслух, но проглотил свой смех, заметив, что лицо Акашии потемнело. — Твой лорд? — спросил он вместо этого. — Король Хаману? Лорд Урика твой хозяин?

— Да, он мой лорд. Он хозяин всего. — Матра уверенно встала на ноги, не было ни малейшего признака того, что несколько минут назад она была без сознания, а не спокойно спала. Протянув руку с заостренным красными ногтями на кончиках пальцев, она коснулась лица Павека. Он вздрогнул и уколонился. — Это всегда выглядит так? Это больно?

Новая Раса, напомнил он себе: на ее чешуйчатой коже нет никаких следов, за исключением этих странных меток, отливающих металлом. Ни царапин или шрамов, следов от ожогов солнца, ничего. Он вспомнил предупреждение Звайна о маске и даже не захотел представлять себе, какие шрамы она скрывает. Она была высока, не ниже Руари; ее гибкое сильное тело было телом взрослого, но кто знает что с ее умом?

— Иногда болит. Мне бы не хотелось, чтобы ты касалась его. Ведь ты можешь понимать это, не правда ли? — Он встретил взгляд бледно-голубых глаз и выдерживал его, пока она не моргнула. Он надеялся, что она поняла. — У тебя послание для меня?

— Мой лорд сказал, что он и так дал тебе больше времени, чем заслуживает смертный человек. Он сказал, что ты уже достаточно отдохнул в твоем саду. Он сказал, что пришло время тебе вернуться и закончить то, что ты начал.

Осознав что все — Матра, Акашия, Руари и Звайн — сосредоточенно глядят на него, Павек спросил почти нормальным голосом, — Лев сказал, что я должен буду сделать?

— Он сказал, что я и ты будем вместе охотиться на халфлинга по имени Какзим, и что я отомщу за смерть Отца и Мики.

— Какзим! — воскликнул Звайн. — Какзим! Ты слышал это, Павек? Мы немедленно идем обратно в Урик.

— Отец! Что за Отец? Ты же сказал, что она сделана, не родилась. Она врет…

Павек заметил, как похожие на драгоценный камень глаза ярко и опасно свернули, когда изо рта Руари вылетела насмешка над Новой Расой.

— Заткнитесь — оба! — крикнул он.

Все то время, пока Экриссар был его врагом, а Лаг — страшным бичом, который Павек хотел уничтожить, раб-халфлинг таился где-то в тени, не выходя наружу. Король-Лев пришел в Квирайт, чтобы уничтожить Экриссара, но и Лев ничего не знал о халфлинге. Среди последних слов, которые еще живая Телами сказала ему, было и предостережение, что Хаману не замечает проблему, пока она не царапнет его в глаз. Какзим — это имя Павек узнал от Звайна только в день смерти Телами — наконец царапнул в глаз Льва. Павек спросил себя как, и хотя он не слишком хотел знать ответы, задал необходимые вопросы:

— Откуда ты знаешь о Какзиме? Что он еще сделал?

Блестящие глаза сначала изучили Руари, потом Звайна и наконец вернулись к Павеку. — Он убийца. Его лицо было последним, что видел Отец перед тем, как его убили… — Осанка Матры изменилась, как будто в ней что-то сломалось. Она поглядела вниз на свои руки и с такой силой сжала пальцы, что костяшкам наверняка было больно. — Я обратилась к Лорду Экриссару, но он никогда не вернется. Еще один высший темплар послал меня к Лорду Хаману, а он послал меня к тебе. Ведь ты тоже высший темплар, правда? И ты тоже знаешь Какзима?

Павек не знал, что сказать. Матра говорила изящными фразами и имела изящные руки и ноги, но судя по всему оставалась ребенком в сердце и ребенком по уму, и он не знал, как ответить на ее вопросы. Он, однако, дорого заплатил за свои колебания, потому что Акашия сказала:

— Экриссар. — Ее отвращение превратило имя в ругательство. — Ты обратилась к лживому ночному кошмару, замаскированному под человека. Кто он тебе — друг, любовник? Именно из-за него ты носишь маску? Вонючка. Воняет твое лицо или твоя душа?

Павек никогда не слышал столько яда в голосе Акашии. Это отбросило его на шаг назад и заставило его спросить себя, а знает ли он вообще, кто такая Акашия. Не может ли так быть, что пытки и мучения, которым она подвергалась много дней в доме Экриссара, отравили, исказили душу Каши? Что она видела, когда глядела на Матру. Маска, длинные и угрожающие когти, черная одежда, завернутая вокруг тонкого тела. Быть может этого вполне достаточно, чтобы вызвать воспоминания об Экриссаре? В ее глазах сверкнуло мщение Без малейшего предупреждения Акашия бросилась на Матру. Она хотела мести, но не получилось, так как Павек и Звайн вместе схватили ее и крепко держали, не давая добраться до Матры. Золотые отметины вокруг глаз Матры и на ее плечах сверкнули в свете единственной лампы, воздух вокруг них нагрелся и поплыл, как солнечный свет нагревает и искажает воздух на соляной равнине.

— Какзим был рабом Экриссара, — крикнул Павек, стараясь избежать катастрофы, но вместо это только, похоже, приблизил ее. — Его дом, естественно, должен был стать первым местом, где искать его раба.

— Уберите ее отсюда, — предупредила Акашия, освобождаясь от хватки мужчин и приходя в себя, хотя ее голос стал еще более злым и холодным, чем был десять ударов сердца назад. — Убирайся отсюда, — прорычала она Матре.

— Я уйду с Высшим Темпларом Павеком, — ответила женщина, не моргнув глазом. Она была элеганта. Она делала свою жизнь в самых темных подземных тенях и в квартале высших темпларов. Акашия ничем не могла испугать ее. — С ним одним или с вместе с любыми другими, кто хочет отомстить. Ты тоже хочешь отомстить, женщина с зелеными глазами?

Потрясенная честностью, которую она не могла отрицать, и холодностью, не уступающей ее собственной, отступила именно Акашия, даже покачавшая гловой, когда шла обратно. Павек решил было, что самое худшее позади, но не подумал о Руари, который немедленно выскочил защищать Акашию, и не имело значения, что она относилась к нему скорее плохо, чем хорошо и к тому же совершенно не нуждалась в защите.

— Она не имеет права так разговаривать с Каши. Возьми ее в рощу, Павек! — потребовал он, то же самое требование, которое он сделал, когда сам Павек оказался здесь, и примерно по той же причине. — Пускай страж судит ее, ее Отца и ее месть.

— Нет, — ответил он просто.

— Нет? Это путь Квирайта, Павек. У тебя нет выбора: страж должен судить пришельцев.

— Нет, — повторил он. — Нет — по той же самой причине, по которой мы похороним темпларов и вернем все их вещи в Урик. Лев узнает, что мы сделали с его посланцем, и он знает, где и как найти нас. И, кроме того, речь не идет о Квирайте или страже Квирайта. Это дело Какзима и Урика. Я видел своими глазами, как Казим делал Лаг, но я не вернулся в Урик, чтобы найти его, так как я думал, что поскольку Лаг он делать больше не может, он не сможет сделать ничего плохого. Я ошибся; он стал убивать своими руками. Хаману прав, пришло время вернуться в Урик. Мы уедем, как только канки и Матра отдохнут-Сейчас, — прервала его Матра. — Я не нуждаюсь в отдыхе.

И может быть действительно не нуждалась. Не было даже намека на усталось в ее странных глазах или и в руке, которой она схватила его запястье.

— Жукам надо отдохнуть, — сказал он и посмотрел ей прямо в глаза. — День после завтрашнего, или еще день после того.

Она освободила его руку.

— Я еду с тобой, — сказал Звайн.

— И я, — немедленно добавил Руари.

Акашия взглянула на каждого из них по очереди, выражение ее лица было совершенно невозможно прочитать. После паузы она сказала, — Ты не можешь. Ты не можешь бросить Квирайт. Мне нужно, чтобы ты был здесь, — и это удивило его даже больше, чем он мог себе вообразить.

— Поедем с нами, — быстро сказал он, надеясь на удачу. — Покончим с прошлым.

— Квирайт нуждается во мне. Квирайт нуждается в тебе. Квирайт нуждается в тебе, Павек.

Если Акашия сказала, что нуждается в нем, тогда можно было бы и передумать, но нет, только не с угрозой Хаману, висевшей над головой. Это, и еще знание, что Какзим опять собирается выпустить наружу ужас, которому нет слов. Он пошел было к двери, потом остановился и задал вопрос, который беспокоил его с первых же слов Матры.

— Сколько тебе лет, Матра? — он специально спросил это здесь, чтобы Акашия могла услышать ответ.

Она мигнула и, как показалось, немного растерялась. — Я новая, не старая. Кабры созрели только семь раз с тех пор, как я оказалась в Урике.

— А до Урика, сколько раз они созрели?

— До Урика не было ничего.

Как Павек и надеялся, глаза Акашии расширились, а лицо смягчилось.

— Семь лет? Экриссар…

Он оборвал ее:

— Экриссар мертв. Какзим. Вот единственная причина для возврашения обратно.

Павек вышел из хижины. Матра бросилась за ним, ребенок, который не выглядит как ребенок, и который действует и живет не как ребенок. Она обвила его руку своей, провела длинным ногтем по его запястью. Он недовольно высвободил руку.

— Не со мной, элеганта. Я не твой тип.

— И куда же я пойду, если не с тобой?

Это был очень хороший вопрос, на который у Павека не было ответа, пока он не заметил пару фермеров, выглядывших из распахнутой двери. Их хижина была приличных размеров, дети выросли и ушли. Он оставил Матру у них до утра, вот и ответ на вопрос. Была уже ночь, возвращаться в рощу Телами слишком поздно. Он прилег в уголке хижины для холостяков.

Завтра будет хуже, чем вчера. А ему нужно поспать, пока есть такая возможность.

Глава 6

Сколько тебе лет?

Голос, вопрос и лицо уродливого человека ворвались в блеклый ландшафт снов Матры.

Семь раз созрели кабры. Вьющаяся спираль с ней самой в центре и семь расширяющихся колец, удаляющихся от нее. Кольца отмечены соком, сладкими фруктами и другими событиями ее жизни. Семь лет — дней в них было больше, чем она могла сосчитать — и все, за исключением нескольких последних, она провела в желтых стенах Урика. Она даже не знала настоящую форму города, пока не оглянулась назад со спины спины огромного раскрашенного жука, который привез ее в это такое далекое от Урика место.

Матра не помнила другого горизонта, кроме крыш, вымощенных булыжником улиц и стен, на которых всегда находились стражники. Она знала, что мир больше Урика; сам по себе далекий горизонт не стал для нее сюрпризом, но она забыла, насколько все это выглядит пустым и открытым.

А что еще она забыла?

До Урика не было ничего.

Еще один голос. Ее собственный, голос, который она всегда хотела иметь, прозвучал в ее сне. Сказал ли он правду? Быть может она забыла все, что было до Урика, как она забыла, что простирается снаружи от него?

Повернись. Выйди за спираль. Найди дорогу. Что было до Урика? Вспомни, Матра. Вспомни…

Спираль жизни Матры замерцала и расплылась в ее сне-видении. Руки и ноги стали тяжелыми и непослушными. Она попыталась остаться там, где была и не обращать внимания на замечательный голос. Что случится, если она заснет пока видит сны? Проснется ли она в реальной жизни, или где-то там, между жизнью и сном? Между жизнью и сном…

Матра знала, что такое место есть. Она забыла о нем, как она забыла цвет и местность по другую сторону стен, окружавших Урик. Это было совсем другое место, за пределами отмеченной кабрами спирали.

Место перед Уриком.

* * *

Место, где все шевелится, где не тепло и не светло, где не жарко и не холодно. Место без дна или потолка, где не было ни направлений, ни вообще ничего, пока не появились голос и имя.

Матра.

Ее имя.

Идти, бежать, плыть, ползти и летать — она использовала все, чтобы добраться до своего имени. В самом конце ей пришлось сражаться, потому что место перед Уриком не хотело ее отпускать. Оно стало плотным, темным, льнуло к ее рукам, хватало ее за лодыжки. Но как только Матра опять услышала свое имя, она знала, теперь она его не упустит; она вырвется и будет свободной.

Там были руки, похожие на ее собственные, которые ожидали ее, когда она вырвалась на поверхность, сильные руки, которые вытащили ее из воды… Матра выхватила слово об окружавшей ее субстанции из своих самых ранних воспоминаний: местом до Урика была вода, а эти руки — руки ее создателей — подняли ее из глубокого колодца и поддерживали, пока она делала свои первые, еще неуверенные шаги. Ее память все еще не показывала ей лиц ее создателей, но она показывала Матре ее собственные руки, ноги, ее обнаженную, белую-белую плоть.

Сделана, не рождена. Призвана из воды уже взрослой, в точносто такой, которой она была и во сне и в жизни.

Матра.

Руки завернули ее в мягкую материю. Они прикрыли ее наготу. Они прикрыли ее лицо.

Кто это сделал? Первые слова, кроме ее имени, достигшие ушей. Что пошло не так? Кто отвечал за это? Кого мы накажем за все это — за ошибку, за недосмотр, за оплошность? Чья это ошибка?

Не моя. Не моя. Не моя!

Обвиняющие вопросы и страстные отрицания приникли через материю, в которую ее завернули, и благодаря которой она ничего не видела.

Сильные руки отдернулись. Безопасное, колеблющееся место уже утонуло в памяти. Это была настоящая сущность этого мира. Это была настоящая, бесконечная, неизменявшаяся сущность жизни Матры: она всегда была одна, в пустоте и темноте; она была ошибкой, недосмотром, оплошностью.

Это лицо! Как она будет говорить? Как она будет есть? И как она выживет? Не здесь — она не может оставаться здесь. Отошлите ее прочь. Есть места, где она сможет выжить.

Создатели отослали ее, но не немедленно. Они честно постарались исправить, хотя бы частично, свои ошибки. Честно — это слово ее сна из Урика, не из ее памяти. Они научили ее тому, что ей абсолютно необходимо было знать, и дали ей место, пока она училась: темное, с холодными, твердыми поверхностями. Пещера, удобное и безопасное место… или камера, где они прятали свои ошибки. Пещера и камера были словами из Урика. В ее памяти это было только место.

Матра не была беспомощной. Она могла учиться. Она могла говорить — если было надо — он могла есть и она могла защищать себя. Создатели показали ей маленькие красные бусинки, которые никто кроме нее не мог есть. Бусинки были киноварью, эссенциями ртути и серы, соединенными вместе. Были причины, по которым ее сделали, и хотя она была ошибкой, киноварь все еще защищала ее, хотя как и почему, ее память этого не удержала.

Когда Матра выучила все, что могла — все, что ее создатели разрешили ей узнать — они отослали ее, в бесформенном платье, в сандалях, с пригорошней бусинок киновари и маской, которая скрывала от мира их ошибки.

Иди по этой дороге. Не сходи с нее и ты не пропадешь.

И с этими словами создатели исчезли навсегда, она так и не увидела их лица. Во сне Матра спросила себя, а знали ли они, что ее ждет в конце пути, куда он приведет ее из их изолированной башни? Знают ли они о хищниках, которые рыщут в странной, перепутанной дикой природе вокруг башни? А о других странных мистических созданиях, вроде ее самой? О тех, кто сбился с пути и навеки потерялся в глуши? Быть может они счастливые ошибки?

Но сама Матра следовала указаниям создателей, пока не кончилась затененная дикая земля, дорога расширилась и стала твердой землей пустыни. Она не заблудилась. Там были люди, ждавшие ее. Странно — в ее памяти не было слов для воды, пещеры или зверей, которых она счастиво избежала в окрестностях башни, но она знала о людях с самого начала, и пошла прямо к ним, как она никогда не пошла бы к животным.

Во сне между ней и людьми появилась тень. Она вышла из воспоминаний, в которых притаилась.

Не сходи с дороги.

И опять она услышала голос, который должен был быть ее собственным, потрясенная смотрела, как сияющий путь протянулся через тень, путь, который не существовал в тот день, который она не хотела вспоминать.

Иди по дороге.

Голос вытолкнул ее из тени, в которой грубые руки схватили ее, сорвали с нее платье и маску. Ее зрение опять затумалось, а руки потяжелели, но на этот раз она не была в движущемся месте. Со страшным грохотом из ее тела вырвались вспышки света. Когда она опять стала видеть, она стояла свободная.

Это было именно то, что ее создатели имели в виду, когда сказали, что она может защитить себя. Это то, что случалось с киноварью, после того, как она съедала бусинки. Мужчины, которые держали ее, лежали на земле, некоторые корчились от боли, другие совершенно неподвижно. Матра побежала к свободе, придерживая уголки свое изорванного платья на груди. Она бежала до тех пор, пока больше не могла сделать и шага, а свет не сменился темнотой: не той абсолютной тьмой пещеры или камеры, но тенистой темнотой ее первой безлунной ночи.

Ее бусинки из киновари могли защитить ее, но они не могли накормить ее тело или утолить ее жажду. Она отдохнула и побежала опять, не так долго, как в первый раз и не так долго, как было нужно. Мужчины преследовали ее. Они знали, где она была. Она слышала, как они подходили все ближе и ближе. Киноварь опять защитила ее, но на этот раз мужчины действовали похитрее: они узнали ее силу и быстро отбежали на безопасное расстояние.

Раз за разом она пыталась убежать из сна, вырваться из плена памяти, но голос крепко держал ее.

Страх, Матра, страх. Ты не можешь убежать.

Мужчины схватили ее на закате, когда она была слишком истощена и вспышки киновари скорее напоминали мерцание свечи. Они связали ей запястья за спиной, спутали ноги и закинули в повозку. У нее не осталось ничего, кроме маски, которая скрывала то, что было за ней, потому что даже эти жестокие и хищные создания… Даже маски. Ничего. Совсем ничего. Нельзя убежать от памяти.

Маска Матры исчезла. Она была абсолютно голая между мужчинами, которые как боялись ее, так и издевались над ней. Там были и другие повозки, которые везли ленивые глупые ящерицы, и на каждой из них было по одному из творений ее создателей. Она иногда обращалась к ним, но они были не как она; они были безымянные животные, и отвечали криками и ревом, которые она не могла понять. Ее голос заставлял мужчин смеяться. Матра поклялась никогда не говорить там, где ее могут услышать мужчины.

Скрячившись в уголке тележки, как всегда во время движения, она в первый раз услышала слово Урик.

Урик, завыл голос внутри ее сна. Вспомни Урик. Вспомни страх. Вспомни позор и отчаяние. Нельзя убежать от памяти.

Она потрясла головой и безуспешно попыталась разорвать на себе веревки.

Невозможно убежать от голоса в ее сне, но это… это не правильный сон. Память ошиблась. У нее осталась маска, которые ее создатели дали ей, ее не забрали. Она не исчезла, она осталась с ней. И Урик лежал на дороге, по которой ее создатели сказали ей идти. Это было место, к которому она принадлежала, где она могла и должна была выжить.

Вспомни Урик! Вспомни Элабона Экриссара из Урика!

В следующий удар сердца Матра вспомнила. Поток образов, навсегда запечатлевшихся в ее памяти, вместе с ужасом и болью. Вместе с наготой и безнадежностью, образы распространились по всей памяти, преобразуя все, что она знала. Стыд, которым она чувствовала, когда думала о своем лице, распространился и покрыл все ее тело, все ее существо, страх запустил свои холодные пальцы в самую сущность ее жизни.

Страх, стыд и отчаяние. Они часть тебя, потому что ты часть них. Помни.

Матра вырвалась из сна. Жестокий человек из ее памяти исчез, исчезли путы вокруг ее лодыжек и запястьев. Маска вернулась, она надежно и удобно закрывала ее лицо, но последняя победа — проснуться — ускользнула от нее. Она оказалась на серой равнине, еще более унылой и безнадежной, чем она была раньше, невидимый ветер ударил ей в лицо, не имело значения, что она искала на этой равнине, как она там оказалась. Пока Матра пыталась это понять, ветер усилился и начал медленно сносить ее обратно, обратно к стыду и позору сна.

— Хватит! — Новый голос не был голосом самой Матры и не тем голосом, который грохотал во сне. Он поставил невидимую стену перед ветром, а мгновением позже Матру ударило с такой силой, что она лишилась сознания.

* * *

— Хватит! Акашия стремительно полетела обратно из своего псионического путешествия, где реальностью были воспоминания и мысленные образы, а Невидимый Путь соединял их с реальностью. Она испугалась, что узнала этот голос, надеялась, что ошиблась, но надежда была слабой. Как только она вернулась в свое физическое тело, она мгновенно вытерла заранее приготовленным веником из пальмовых листьев землю перед собой, уничтожая сложный узор, которой она нарисовала на ней. Ей надо было еще только одно мгновение, чтобы уничтожить воспоминания о том, что произошло, заменив их невинными картинами.

Но этого мгновения у Акашии не оказалось.

Вихрь из ниоткуда закружил по ее хижине в центре Квирайта. Еще несколько мгновений, и он принял хорошо знакомый облик: сгорбленный от старости, со слегка трясущимися руками, широкополой шляпой с полупрозрачной вуалью, за которой сверкали своим собственным светом проницательные глаза.

Недружелюбным светом. Акашия и не ожидала дружелюбного взгляда от своей бывшей наставницы. Она знала, что она делает. При использовании Невидимого Пути надо было соблюдать меньше правил, чем при использовании магии друидов. Тем не менее она нарушила их, почти все, и было легко понять, что Телами не одобряет ее проникновения в сны белокожей женщины.

— Бабушка.

Утверждение, не больше и не меньше, простая констатация факта, что Телами появилась в этой хижине, их первая встреча с момента смерти Телами, почти год назад. И все это время, как бы ни молила Акашия, Телами не выходила из рощи, оставаясь там с мужчиной, которому завещала ее.

И даже теперь, после почти годового молчания, Телами не сказала ничего, только подняла руку. Ветер задул из ее поднятой руки, невидимый порыв, который обрушился на землю между ними, и на полу хижины опять появился сложный узор.

— Разве я этому учила тебя? — были первые слова Телами. Голос бабушки был в точности такой, каким его помнила Акашия, но тяжелый и горький, от разочарования. Во время жизни Телами никогда не разговаривала с Каши таким тоном.

Она быстро укрыла свои мысли, чтобы сохранить их в тайне от свей старой учительницы. Хотя у Телами скорее всего было достаточно псионической силы, чтобы прорвать любую ее оборону, Акашия пережила намного более ужасные атаки, чем любые, которые бабушка могла бы на нее обрушить, несмотря не все ее недовольство. Благодаря Элабону Экриссару Акашия знала, что живет в самом мрачном уголке ее сознания, и научилась преобразовывать эту тьму в оружие.

Если Телами собиралась сражаться с ней при помощи ночных кошмаров, она готова.

— Это был суд? — спросил призрак Телами, добавив свой суд к неудовольствию.

Акашия не ответила и не извинилась перед женщиной, которая ее вырастила, воспитала и научила всему; вместо этого она промолчала, бросая ей вызов.

— Я задала вопрос, Каши.

— Да, это был суд, — сказала она, пренебрегая тяжелым взглядом горящих глаз, глядевших на нее из-под вуали. — Я сделала то, что необходимо было сделать. Она пришла от него! — прорычала она, а потом содрогнулась, как если бы ее пренебрежение разлетелось на куски. Черная маска Экриссара появилась перед ее внутренним взглядом. И вместе с этой маской появились и яркие неестественные ногти на кончиках руки в темной перчатке. Ногти впились в ее беззащитную кожу, оставляя за собой кровавые следы.

— Это необходимо было сделать! — упрямо повторила она. — Я сказала Павеку, чтобы он отвел ее в рощу — рощу, которую ты завещала ему — но Герой Квирайта отказался. Тогда я устроила свой суд.

— Игнорируя его совет?

— Она уже лишила его здравого смысла. Я не боюсь, бабушка. Я вовсе не слаба. Не было никакой причины для тебе поворачиваться к нему, а не ко мне. Павек никогда не поймет Квирайт так, как я понимаю его, даже без твоей рощи, которая помогала мне. Он никогда не будет заботиться о нем так, как я.

— Белокожая женщина пришла от Хаману, не от его высшего темплара, — поправила ее Телами, не обращая внимания на ее слова. — Ее послал Король-Лев. Она путешествовала под его защитой, и она единственная выжила на Кулаке Солнца. Не дело друидов судить Короля-Льва, или его посланцев. Если ты не веришь самой женщине, если ты отказываешься слушать Павека, поверь мне.

Почему? Акашии хотелось закричать во весь голос. Почему она должна ей верить? Все время, пока она росла, училась, узнавала секреты друидов под руководством Бабушки, Урик и его король-волшебник были врагами Квирайта. Все, что она выучила, было предназначено для того, чтобы заботиться об общине древнего оазиса и укрыть его от жадных зеленовато-желтых глаз Короля-Льва. Единственным исключением была зарнека, которую Квирайт посылал в Урик, что бы там из него сделали лекарство от боли для бедняков, которые не могли заплатить за посещение целителя. А потом они узнали, что Экриссар и его алхимик-халфлинг делают из их зарнеки не лекарство Дыхание Рала, но сводящий с ума яд, который назывался Лаг.

Тогда они сделали ошибку, она и Телами; смертельно опасные амбиции Экриссара застали их врасплох. Они дорого заплатили за свою ошибку. Квирайт дорого заплатил за их ошибку. Сама Телами погибла, пытаясь не дать Экриссару захватить источник производства зарнеки, погибло много фермеров и друидов, и потребуются годы, чтобы возместить ущерб, нанесенный рощам и полям.

Но они победили — победили — еще до вмешательства короля-волшебника — Акашия верила в это всем сердцем. А во что иное она могла поверить, когда увидела правителя Урика на коленях перед кроватью, на которой умирала Бабушка, осторожно погладившего своей костистой лапой впалую щеку Бабушки, жест, скорее всего вдохновленный когтями Экриссара на ее собственной щеке.

Чувство предательства сдавило внутенности Акашии с такой же силой, как и той ночью. Она сжала кулаки, потом расслабила мышцы, сжала опять, расслабилась, надо было время, чтобы спазм отступил. Когда ей стало полегче, она вытянула ногу и опять стерла узор, который Телами восстановила. Он по-прежнему была не согласла со своей старой учительницей.

— Матра приходила в дом Экриссара часто и добровольно, так она сама сказала. Она была там, Бабушка. Она была там, когда Экриссар допрашивал и пытал меня, когда он унижал и мучил меня — и этот мальчишка тоже там был. Они видели… все!

Потом, к ее неудовольствию, ее опять затрясло, а Телами стояла перед ней, голова немного склонена в сторону, сияющие глаза сужены, холодная, оценивающая, судящая — какой Бабушка никогда не была при жизни.

— И что ты собираешься сделать?

— Справедливость! Я хочу справедливости. Я хочу осудить тех, кто это сделал мне. Они все должны умереть. Они должны страдать, как я страдала, и они должны умереть от стыда.

— Кто?

— Они!

Неестественные глаза моргнули, слегка затуманились, а потом появились опять. — Ты не можешь, — прошептала Бабушка. — Это в корнях. Ты хотела умереть от стыда, но вместо этого выжила, и теперь злишься. Ты никак не можешь простить себе, что осталась в живых.

— Нет, — настаивала Акашия. — Мне не нужно никакого прощения. А им нужен суд и справедливость.

— Если даже ты сумеешь уничтожить Матру, это не изменит твоего прошлого или будущего. Как и уничтожение Звайна. Сделанная или рожденная, жизнь должна продолжаться. Чем ты сильнее, тем труднее тебе выбрать смерть.

Не всякий так целеустремлен и решителен, как ты, Каши. Некоторые из нас хотят остаться в живых, а пока мы живем нам надо как-то поддерживать себя. Насмешливое лицо Павека появилось в Памяти Акашии, повторяя мысль… Телами.

— На тебя напала испорченность, тебя почти уничтожили, унизили, ты хотела умереть, но ты выжила, несмотря на все. А теперь ты хочешь наказать Матру за свое собственное падение и называешь это справедливостью. Если судить так, как судишь ты, Матра совершила то же самое единственное преступление, что и ты: она выжила, несмотря на то, что не имела на это право!

Да, Павек и Телами показали ей саму себя в жестоком зеркале. Акашия тряхнула волосами и, в первый раз за все время, отвела глаза.

— И где тогда моя справедливость? Спящая или не спящая, я была пленницей в той комнате, и он запер меня там. Я не могу это забыть. Я не хочу этого простить. Это не правильно, что все эти невидимые шрамы, весь стыд и позор достался мне.

— Правильно, не правильно — мало что можно сделать с этим, Каши-Правильно — это все, что мне осталось! — воскликнула Акашия с такой мукой, что безусловно разбудила всю деревню. Казалось, что каждый ее мускул напрягся, каждый нерв заболел, все тело стало одной смертельной раной. Какое-то мгновение она молчала, потом, немного остынув, сказала, — Все вокруг темно. Я вижу солнце, но не свет, я сплю, но не отдыхаю. Я проглотила его зло и выплюнула на него обратно, — горько прошептала она. — Я вывернулась наизнанку, и он ничего не узнал от меня. Ничего! Каждый день я вижу этого мальчишку и вспоминаю. И вот пришла она, чтобы посыпать мне соль на раны. Они узнают. Они должны узнать, он сделал мне. А тем не менее они спокойно и мирно спят.

— Действительно?

Она поджала губы, отказываясь отвечать.

— Действительно? — повторила Телами, ее голос ветром пронесся через память Акашии.

Судя по словам Руари, Звайн спал ничуть не лучшее ее самой. Из-за своих внутренних проблем она поссорилась со своим самым лучшим другом, своим младшим братом.

И вот в Акашии сломалась что-то давным давно сжатое. — Я устала, Бабушка, — тихо сказала она. — Я посвятила себя Квирайту. Я живу для них, но им, похоже, все равно. Они делают то, что я говорю им, но при этом постоянно жалуются. Они жалуются, когда пользуются своими орудиями во время занятий с оружием. Я должна напоминать им, что они были совершенно беспомощны, когда появился Экриссар. Они жалуются на стену, которую я приказала построить. Они говорят, что им приходится слишком много работать и это отвратительно-Но это все для защиты их самих! Я не дам никому навредить им. Я остановила торговлю с Уриком. Никто не ездит в Урик; никто и не поедет, пока я жива. Я остановлю торговлю с Бегунами Луны… если я сумею убедить их, что у нас есть все, в чем мы нуждаемся.

Акашия подумала об аргументах, которыми она пыталась убедить Квиритов, как фермеров так и друидов. Они не поняли — они и не могли понять, не пройдя через ужас тех дней в доме Элабона Экриссара.

— Одна, — сказала она скорее себе, чем Телами. — Я всегда одна.

— Одна, — проворчала Телами, и звук ее слов резанул по душе Акашии, как остро отточенный нож. — Конечно ты одна, глупое насекомое. Ты сама повернулась спиной ко всем. Жизнь не закончилась в Доме Экриссара, ни твоя, ни чья-либо другая. Стены не защитят ни от прошлого, ни от будущего. Если ты жива, так живи. Ты молила меня о совете — да, я слышала тебя; я всегда слышу тебя — хорошо, вот мой совет. Дай им идти, Каши. Пускай идет Павек, пускай идет Руари. Пускай они идут с твоим благославлением, или сама иди с ними.

— Нет, — прервала ее Акашия. Она потерла руки, прогоняя неожиданный холод. — Я не могу. Павек — Герой Квирайта. Деревня верит в него. Они все потеряют мужество, если он уйдет — особенно если он уйдет в этот вонючий Урик, и не вернется. А женщину я осужу. Если я смогу открыть, кем она является на самом деле, он не пойдет за ней. Он останется здесь, в том месте, к которому принадлежит. Они все останутся здесь.

Кровать скрипнула, когда Телами уселась рядом с Акашией. У нее не было ни пульса ни дыхания, но ее руки оказались достаточно теплыми, чтобы прогнать холод.

— Наконец мы добрались до корня: Павек. Павек и Руари. Они оба знают, что случилось. Ты почти не в состоянии видить ни одного из них — или думать, что они могут уйти от тебя. Было бы намного проще, моя дорогая, если бы все герои Квирайта были бы мертвы: Йохан, Павек, Руари и Телами — все были бы похоронены глубоко в земле, где их никто не видит, но с любовью вспоминает.

Несмотря на все свои самые лучшие намерения, Акашия кивнула, и слезы унижения выбежали из ее глаз. Она сжала кулаки, сжала так сильно, что стало больно, настолько больно, чтобы боль затемнило лица со шрамами, которое она видела своим внутренним взором. — Он — Они выбрали мальчика. Они жалеют только его, — прошептала она. — А теперь они выбрали еще и эту… женщину, Матру.

Она смахнула слезы обратной стороной ладони, но они продолжали течь.

— Жалость? — Бескровная рука была тепла, но голос по-прежнему холоден и беспощадно честен. — О какой жалости ты говоришь? Никто не просил ее, никто и не давал ее. За стенами твоей хижины я вижу, как жизнь продолжается. Я вижу страсти. Я вижу любовь и дружбу там, где раньше не росло ничего. Но я не вижу никакой жалости, не вижу и людей, уставившихся в прошлое, которое лучше забыть.

— А я не хочу забывать. Я хочу мою жизнь обратно. Я хочу жить так, как жила раньше.

Это было глупое желание — жизнь невозможно повернуть назад — но честное, и Акашия надеялась, что Телами что-нибудь скажет. Она надеялась, что Телами найдет слова, которые заставят Павека и Руари остаться в Квирайте.

— Дай им уйти, — вместо этого сказала Бабушка. — Сломай стену в себе.

— Ничего не изменится, никогда не будет так, как было.

— Ничего не изменится, если ты сама не захочешь, чтобы что-то изменилось.

— Я не могу захотеть?

— А ты пыталась?

Она покачала головой и расплакалась, впервые за все это время, но не потому, что она пыталась и не сумела, но потому, что было так просто забыть, жить и смеяться как если бы ничего не изменилось — пока одно слово, или жест, или тень в уголке глаза не встряхивала память и она опять смотрела на черную маску Элабона Экриссара.

— Засмейся над ним, — посоветовала Бабушка, после того как старый призрак заглянул в ее мысли. — Побегай по нашим полям и рощам, понюхай наши цветы, и когда он появится — засмейся над ним. Покажи ему, что у него нет власти над тобой. Он сбежит, вот увидишь.

Еще больше слез. Каши глубоко вздыхает и задает самый больной, самый мучительный вопрос, — Бабушка, почему — почему ты дала ему свою рощу?

— Не я решала, — спокойно признался дух Телами. — Квирайт выбрал героя. И, в конце концов, мудрый выбор. Я там все запустила, Каши. Можешь ли ты себе представить, как кто-нибудь из нас двоих поднимает со дна пруда упавшие деревья или чистит поток? Мы бы провозились там вечность — но Павек! Этот мужчина рожден для того, чтобы переносить деревья и таскать камни через болото. Ты бы только посмотрела на него!

На мгновение Каши представила себе Павека, по колено в грязи, потного, ругающегося и всерьез намеренного вернуть рощу к тому, что должно быть. Она рассмеялась, и слезы исчезли.

— Ты не одна, — внезапно сказала Бабушка, и сначала Акашия ошибочно решила, что речь идет о философии, но потом и она услышала шаги за стенами хижины.

Телами исчезла прежде, чем Акашия успела сказать своему полночному посетителю, чтобы тот уходил. Опять чувствуя себя преданной и покинутой, Акашия выскочила за дверь, где два фермера Квирайта почтительно приветствовали ее. Мужчина держал в руке глиняную лампу, а его жена руку Матры.

— Она видела сон, — сказал тот, кто нес лампу. — Ночной кошмар. И мы тоже перепугались. Павек сказал, что он в хижине для холостяков, но мы подумали…

Некоторым людям не нужны ни заклинания и псионика, чтобы молчаливо передать свои мысли. Потерянное выражение глаз фермера, его отвисшая челюсть сказали все, что он хотел сказать, без слов.

— Да, я понимаю. — Она отодвинулась в сторону, чтобы Матра могла пройти. Со своими странного цвета широко-поставленными глазами — не упоминая того, что скрывала маска — лицо белокожей женщины было совершенно непроницаемо. Когда Матра скользнула через косяк двери так, чтобы не касаться ее самой, у Акашии создалось впечатление, что им обоим не слишком приятно находиться в такой ситуации. — Она останется у меня на остаток ночи. Павек — не самое первое место, куда надо обращаться в случае неприятностей.

— Дык не было никаких неприятностей, — настойчиво сказал фермер, хотя тут же исчез вместе с женой, и его лицо отчетливо говорило, что все его слова вранье.

Акашия постояла в дверях, глядя как они идут обратно в свою хижину, и все это время чувствовала чужую женщину за своей спиной. Настолько вежливо, насколько она могла, она закрыла дверь и привалилась к ней всем телом, не зная, что сказать. Матра решила проблему, заговорив первой.

— Это был только сон. Я не знала, что мои сны могут кого-то напугать. Ты сказала, что я должна идти в рощу. Что такое роща? Почему я должна идти туда? Мои сны, они кого-то пугают здесь?

— Нет, — со вздохом сказала Акашия, отрываясь от двери. — Не сегодня ночью. Слишком поздно.

Да, слишком поздно для рощи, при любых обстоятельствах. Голос Матры был какой-то неестественный. Ее челюсти почти не двигались, когда она произносила слова, а тон был слишком глубок и богат для такого узкого горла; и тем не менее только сейчас, слушая ее, Акашия поверила, что она живет в этом мире только семь лет. Как бы страстно ей не хотелось справедливости, Акашия не могла послать эту семилетнюю… девчонку в рощу.

— Садись, — предложила она. Она с удовольствием обвинила бы Бабушку в том, что та со своим мастерством псионика подстроила эту встречу, но, увы, виновата была только она сама и ее собственное вмешательство во все это дело. — Ты голодна? Или хочешь пить? Мы едим в общей столовой, но, если хочешь, я могу-Нет, не надо, благодарю тебя.

Конечно нет, сообразила Акашия, чувствуя себя дурой. Есть или пить означало снять маску. Роясь в воспоминаниях Матры Акашия обнаружила образ белокожей женщины — так, как она сама себя видит. Если это даже наполовину правда, все равно, это очень хорошая причина для маски, хотя даже такой внешний вид Акашию не волновал.

То, что на самом деле взволновало ее, так это то, что Матра решила встать в шаге от того сложного узора, который она нарисовала пылью на своем полу. Бабушка знала, что это такое: временные символы матеров псионики, мыслеходцев, которые Акашия использовала для проникновения в сознание Матры и, самое главное, для того чтобы заставить мысли Матры идти в нужном ей направлении. Только Акашия могла понять их значение, но Матра уставилась на них так, как если бы они были объявлением для умеющей читать публики, написанным на стене Урика.

Акашия прошла через комнату. Она встала в центре рисунка, как бы ненароком — она надеялось, что так это выглядит со стороны — стерев голой ногой символы, прежде чем взяла Матру за белое запястье. — Пожалуйста, садись. — Акашия подтолкнула свою гостью к хлипкому стулу. — Расскажи мне о твоем сне, — сказала она, как если бы ничего не знала.

Узкие плечи Матры поднялись и опустились, но она покорно пошла туда, куда отвела ее Акашия и уселась на стул. — Это был такой сон, который я никогда не видела и не хотела бы увидеть опять. Я знала, что я сплю, но никак не могла проснуться.

— Ты испугалась? — Акашия уселась скрестив ноги на своей кровати. Спрашивать было нехорошо, не правильно, на она и так уже навредила, а ей стало интересно. Псионики редко имеют возможность изучить результат своей деятельности.

Бледные сине-зеленые, размером с птичьи яйца глаза медленно мигнули. — Да, испугалась, но не знаю, почему. Это был не самый плохой сон.

— Ты видишь другие сны, которые пугают тебя еще больше?

— Чем хуже воспоминания, тем хуже сны, но они все равно только сны. Отец сказал, что сны не могут меня убить, и что я не должна их бояться. Но иногда воспоминания становятся еще хуже, когда они тебе снятся. Это именно то, что случилось сегодня ночью, но не это испугало меня.

— И что же испугало тебя? — спросила Акашия, невольно говоря таким голосом, как если бы она разговаривала с ребенком.

Матра уставилась на нее бесхитростным, но совершенно непроницаемым взором.

— Почти в самом конце, когда я уже почти проснулась, я вспомнила воспоминания, которые принадлежат не мне. Они испугали меня.

Кровь Акашии заледенела. Она подумала о своем рисунке и о том, что она, возможно, не так искуссна в Невидимом Пути, как она считала, во всяком случае по отношению к сознанию девочки-женщины, которая сделана, а не родилась. — Что за воспоминания? — спросила она, ей опять стало интересно. — Ты знаешь, чьи воспоминания это были?

Матра долго смотрела на землю, точно также, как раньше она долго смотрела на узор. Возможно просто искала подходящие слова.

— Отца убили в пещере под Уриком, но Отец не умер, пока я не нашла его и он не отдал мне свои воспоминания о лице убийцы — лице Какзима — так что теперь я могу узнать его. Отец был самый умный человек на свете, и он правильно сделал, когда сохранил свои воспоминания, но теперь я помню не только Какзима, но и помню как его убивали. Во снах все воспоминания перепутываются. Я хочу спасти Отца, Мику и остальных, но никогда не могу. Это только сон, но он делает меня печальной и испуганной.

— А твой сон в начале этой ночи — он как тот?

Голова Матры качнулась, но взгляд так и остался на песчаном полу. — Я вспомнила то, что происходило не со мной, а с кем-то другим, вроде Отца. С кем-то, кого убивали и держали его память, ожидая, пока он умрет. Не думаю, что захочу пойти опять спать, пока я здесь.

Акашия была благодарна, что Матра не глядит на нее. — Нет никаких причин не спать, поверь мне. — Теперь нет. Акашия поклялась самой себе, что никогда больше не попытется проникнуть в сознание Матры.

— Никого не убивали в Квирайте, — продолжла она, — и уже достаточно долго. И никто не умирает здесь, сейчас.

— Ты, — сказала Матра, подняла голову и уставилась прямо в глаза Акашии. — Твой голос я слышала во сне. Я узнала его. Ты сказала мне вспомнить, что было до Урика. Ты сказала мне почувствовать стыд и страх, поскольку сама чувствовала стыд и страх. Я чувствовала то, что ты чувствовала, а потом я вспомнила то, что ты вспомнила.

— Нет, — прошептала Акашия. На какое-то мгновение, на один удар сердца ненависть, которую она пыталась пробудить в Матре, проснулась в ней самой. Она думала, что символы защитят ее. Определенно, у нее нет воспоминаний Матры, но пока она самой короткой дорогой стремилась к справедливости, ее собственные убежали. — Нет, этого не может быть.

— Я узнала тебя. Я узнала моего лорда Экриссара. Теперь я помню его так, как ты помнишь его — ты же это хотела? Создатели дали мне защиту. Мне не было так больно, как тебе. Теперь я помню твою боль, но то, что создатели дали мне, не защитит тебя, как не защитило Отца и Мику. Я думаю, Отец сказал бы мне, что я совершила плохую сделку. Он говорил мне учиться на своих ошибках, но я не знаю, что я должна выучить из этой плохой сделки. Августейшая эмерита сказала мне, что мой лорд Экриссар мертв. Я верю ей. Если ты тоже поверишь ей, тогда он не сможет причинить тебе боль, и не имеет значение, что то, что создатели дали мне, не может защитить тебя. Или это была честная сделка? Ты веришь в то, что августейшая эмерита сказала мне?

Матра была дочью самых темных ночей Урика, самых мрачных его теней, но все-таки она была ребенком, с холодным чувством хорошего и плохого, как и у всякого ребенка. Акашия кивнула. — Да, — быстро сказала она, глотая виноватый всхлип. — Да, я верю, что он мертв. Это честная сделка.

— Хорошо. Я рада. Отца нет, и теперь мне некого спросить и я не могу быть уверена, что я сделала правильную вещь. Твои воспоминания теперь могут спокойно спать, и я могу уйти отсюда с уродливым человеком и не глядеть назад. Какзим убил Отца. Уродливый человек и я будем искать Какзима, найдем его и убъем. За Отца. Тогда и все мои воспоминания спокойно уснут.

Акашия встала и повернулась лицом в угол, чтобы не глядеть в глаза Матры. Мир белокожей женщины был жестоко прост, невообразимо прост. Воспоминания Матры возможно и будут спокойно спать, но и собственные воспоминания Акашии станут поспокойнее, если она сможет по настоящему поверить в простую справедливость Матры.

— Павек, — сказала она через какое-то время, все еще глядя в угол, все еще думая о справедливости. — Ты должна называть его Павек, если ты хочешь вернуться с ним назад в Урик. Он совсем не уродливый человек, не называй его так. Он будет говорить тебе, когда ты будешь делать правильную вещь. Тебе надо слушаться его.

— А тебе?

На этот вопрос Акашия не нашла в себе сил ответить вслух.

— Отец говорил, что самые лучшие уроки — самые тяжелые уроки, — сказала Матра после долгого молчания, потом — к облегчению Акашии — повернулась и тихо вышла из хижины.

Беспокоиться за нее не надо: Матра сама сумеет о себе побеспокоиться, где бы она не оказалась.

Вернувшись в кровать, но не для сна, Акашия потушила лампу. Она сидела в темноте, думая о то, что сделала, о том, что сказала ей Телами, и об этой экстраординарной девочке-женщине, которую Король-Лев послал из Урика. Матра была чем-то вроде Тирского шторма, она изменяла все, чего касалась, прежде чем исчезнуть. Акашии досталось немало, пока солнце не село. Ей было не жалко, что белокожая женщина уезжала, но он уже не сожалела о том, что та вообще появилась в Квирайте. И теперь было, хоть пока и небольшое, расстояние между ей самой сегодня и ей самой вчера, с Элабоном Экриссаром.

Тем не менее Акашия обнаружила, что пока ей тяжело думать о Руари или Павеке. Руари был с ней в те прошлые горячие, яркие и беззаботные дни, которые никогда не вернутся обратно. Павек был будущим, с которым она была еще не готова увидеться лицом к лицу. Она не хотела, чтобы хоть кто-нибудь их них уехал вместе с Матрой, но она должна была смириться с этим, по крайней мере внутренне, наедине с собой, и это смирение дало ей силу сказать им до свидание перед восходом, два дня спустя.

Она была горда собой, что не расплакалась и не молила их вернуться, только обняла на прощание, что она не делала уже давно, и даже получила от Павека что-то такое, что можно было бы назвать поцелуем в лоб, прежде чем он уехал. Стоя на краю соляной пустыни, Акашия смотрела и слушала, пока колокольчики не смолкли и канки Короля-Льва не стали только точками на фоне восходящего солнца. Потом она отвернулась и, обойдя деревню, отправилась в свою собственную рощу.

Дикие цветы расцвели, а птицы радостно запели на верхушках деревьев когда она вошла в нее — все эти замечательные вещи, которыми она пренебрегала с тех пор, как вернулась из Урика. Там была и тропинка, которую она не замечала раньше, а когда она пошла по ней, то оказалась рядом с водопадом, над которым протянула свой лук гигантская радуга.

Глава 7

Дорога через Пустые Земли Атхаса никогда не бывала приятной. Павек и трое его более молодых спутников были благодарны, по меньшей мере, что она прошла без приключений. Они не повстречались ни с песчаными бурями ни с бандитами, а все хищники, пересекавшие их дорогу, быстро решали оставить их самих себе.

Павек даже немного усомнился в их удаче, но решил, что тут на первый план вышла природа уличного червя, возвращающегося обратно в свой городской котел, в котором он родился, вырос и стал взрослым. Это и керамический медальон, который он носил под своей сделанной дома рубашкой, с тех пор, как ушел из Квирайта.

Чем ближе он приближался к Урику, тем тяжелее становился медальон — который он не носил и даже не трогал с того мгновения, как Лорд Хаману тяжелым шагом покинул Квирайт — и он висел на шее Павека и над его сознанием. На передней части медальона был вырезан портрет Лорда Хаману в полный рост. Обратная сторона, на которой раньше было имя Павека и отметка о его ранге — регулятор третьего ранга в гражданском бюро — теперь была пуста: на желтой глазури осталась только длинная выемка от когтя Льва. Обыкновенно медальоны высших темпларов делали из золота, но на обратной стороне всегда была выемка, а не какой-нибудь знак, означавший, что этот темплар повышен в высшие темплары, находившиеся за пределами всех рангов.

Высший Темплар Павек. Павек из высшего бюро. Лорд Павек. Он мог называть себя так, как сам того хотел, хотя Просто-Павек подходило к нему лучше всего.

Вокруг не было ничего, кроме безжалостного, не устающего солнца, позвякивания колокольчиков канков да редких разговоров среди путешественников, и, чтобы отвлечься от мерного покачивания седла, Павек дал возможность своему воображению бегать там, где ему хочется все десять дней поездки от Квирайта до Урика.

В Урике было не больше пятидесяти высших темпларов — мужчин и женщин, инквизиторов, ученых или генералов — чья сила уступала только силе Лорда Хаману. Павек предвидел, как он появится в своей старой казарме, или на тренировочных полях, а то и на таможне, где он раньше проводил каждые девять дней из десяти. Не то, что он оставил там друзей, которые захотели бы поздравить его; ему хотелось посмотреть на впечатление их всех, когда он снимет в шеи свой медальон и покажет выемку на его обратной стороне.

Поначалу, конечно, все расхохочутся. Никто в здравом уме и памяти никогда не поверит, что темплар может прыгнуть из третьего ранга на самый верх, особенно из гражданского бюро, а не из военного, где должности более или менее регулярно освобождались.

Но смех немедленно прекратится, как только кто-нибудь дотронется до медальона. Эту длинную выемку невозможно подделать. Даже теперь, много пятнадцатых после того, как Король-Лев коснулся его, медальон был слегка теплый и грел грудь Павека. Любой другой почувствует острый удар: высшие темплары могли открыто использовать силу своего господина и находились под его защитой.

Как только они убедились бы, что метка настоящая, у него сразу появилось бы так много друзей, что было бы вообще непонятно, что с ними делать. Внутренним зрением Павек видел их всех: производителей, администраторов, прокураторов, которые управляли его жизнью с тех пор, как мать купила ему соломенный тюфяк в приюте темпларов; они топтали бы друг друга, топили бы друг друга в грязи, только бы заслужить его милость.

Под обжигающим темным солнцем Павек предавался бесчисленным фантазиям, но он не останавливал их поток, потому что прекрасно знал, что многие из тех, перед которыми он хотел бы похвастаться, уже мертвы, и он никогда не будет так поступать перед остальными. Он слишком хорошо знал, что такое унижение, чтобы наслаждаться им в любой форме.

В более спокойные моменты Павек думал о то, что вообще не уверен, хочет ли он быть высшим темпларом. Во всяком случае он совершенно точно не хотел регулярно встречаться с королем-волшебником Урика. С другой стороны, судя по тому, что он узнал о жизни высших темпларов от Матры, те не слишком часто встречались со своим повелителем. В любом случае ему придется, для начала, пережить свое самое первое поручение, как высшему темплару. Ночь за ночью, сидя у маленького костра рядом с белокожей женщиной, Павек разговаривал с нею, узнавая все больше и больше о несчастьи, кототрое привело ее в Квирайт.

Матра рассказал ему об огромной пещере под городом и об огромном водном резервуаре, который по-видимому там находился. Когда он как следует обдумал это дело, ему стало ясно, что так и должно было быть. Фонтаны и колодцы, утолявшие ежедневную жажду Урика, не пересыхали никогда, и хотя создание воды из водуха считалось считалось одним из самых элементарных магических действий — даже он мог делать это — было бы совершенно невероятно, если бы городская вода имела неестественное происхождение. И община неудачников, выкинутых из обычной жизни и живущих на берегах подземного озера, также выглядела весьма и весьма обычным делом. Для многих людей жизнь в любом месте города, даже там, где никогда не бывает солнце, было предпочтительнее, чем жить где-то за городом.

Не больше чем год назад сам Павек думал точно так же.

И он легко мог представить себе банду головорезов, спускающуюся вниз с убийством в голове. Это была не самая приятная картина, но время от времени, несмотря на железный кулак Короля Хаману и решительность темпларов выполнять королевскую справедливость, бунты происходили и в Урике. Когда он носил желтое, Павеку не один раз приходилось вместе со своими товарищами-темпларами врываться на кипящие смутьянами рыночные площади, проламывая слишком горячие головы и жестоко наводя порядок, так что темпларов скорее боялись, чем ненавидели.

После такой работы он впадал в меланхолию, двухдневную пьянку, но было много темпларов, которые радовались такой работе и даже предпочитали ее любой другой.

Темплары, без всякого сомнения, могли бы устроить кровавую бойню в пещере, но было похоже на то, что как раз темплары тут не при чем. Убийства там были совершены с каким-то особенным цинизмом и жестокостью. Да и Матра узнала бы работу темпларов из воспоминаний одного мастера-псионика, которого она называла Отцом. А она не заметила даже намека на желтый цвет в тех образах, которые ей передало умирающее сознание Отца, а ведь даже не на службе темплары всегда носили желтое, это было для них что-то вроде брони.

Главное, что Матра впитала из этих воспоминаний, было обезображенное шрамами лицо, и она настаивала, что это было лицо раба-халфлинга, алхимика Экриссара. Павек видел этого алхимика только один раз, когда стоял рядом с его хозяином, высшим темпларом Элабоном Экриссаром, в подземельях таможни. Тогда Павека поразило, что в глазах этого алхимика было столько ненависти, как если бы он хотел уничтожить весь мир. Он легко мог поверить, что за ненавистью этого сумашедшего алхимика скрывается настоящая сила. Но он никак не мог себе представить цель Какзима и понять, зачем Какзиму потребовалось перерезать общину, которую Король Хаману все равно, рано или поздно, уничтожил бы без малейшего сожаления.

Для тупоумного человека вроде него самого это не имело ни малейшего смысла, но похоже и сам Король-Лев тоже не понял в чем дело, иначе он не послал бы за ним через Кулак Солнца, чтобы решить проблему. Верно, сам Павек тоже был озабочен, когда после битвы в Квирайте выяснилось, что Какзима не нашли и не убили, но не настолько, чтобы упаковать свои пожитки и бегом отправиться в город. Он не видел срочной необходимости. Урик принадлежит Королю Хаману, как ребенок принадлежит родителям, и вот уже больше тысячи лет Король-Лев доказывал, что умеет заботиться о том, что ему принадлежит.

Если Лорд Хаману захочет, чтобы Какзим умер, Какзим умрет. Просто и эффективно.

Перебрав все возможности, какие он только мог себе представить, Павек нашел только одно единственное удовлетворительное объяснение появление Матры в Квирайте: Лорду Хаману скучно. Это было обычное объяснение, когда внезапные странные приказы проходили вниз через иерархию гражданского бюро; приказы, которые выгоняли детей-сирот на внешние стены раскрашивать портреты Короля-Льва на двадцать пятый день пятнадцатой, или перекрасить все килты в другой цвет.

Иногда по той же причине Лорд Хаману устраивал войну, или разрешал своим домашним зверюшкам, высшим темпларам, поиграть в заговор. Он сделал Павека высшим темпларом, и теперь Павек должен стать его ежедневным развлечением, прежде чем Лорд Хаману сам займется охотой на халфлинга.

Павек видел во сне желто-зеленые глаза среди звезд, смеющиеся и прищуренные, а острые когти вонзались ему в тело, вырывая сердце из-под ребер. Естественно, что когда он просыпался, небо было темно, но медальон с выемкой жег его даже через одежду, и Павек никогда не был абсолютно уверен, что это только сон.

В противоположность его беспокойным ночным кошмарам, Звайн и Руари решили, по видимому, что это будет самое замечательное приключение за всю их молодую жизнь. Они бесконечно болтали о храбрости, мудрости и победе, которую они конечно одержат. Звайн воображал, как он бросает окровавленную голову Какзима к ногам Короля-Льва и получает от него в награду золота по весу головы. Руари, к его чести, думал только о награде для Квирайта. И даже Матру охватило тщеславие, хотя ее ожидания были намного более скромными: неисчерпаемый запас плодов кабры и красных бусинок.

Все трое пытались и его заразить своим энтузиазмом, называя его стариком, когда он сопротивлялся. Основание для этого у них было. Павек хорошо помнил себя в возрасте Руари — не слишком много лет назад — и уже тогда он был осторожен и предусмотрителен, как старик.

Не считая скуки короля-волшебника, больше всего Павек опасался именно амбиций своих молодых и неугомонных союзников.

Руари здорово повзрослел за последний год. У него еще случались моменты безрассудства, юношеского упрямства, но в целом Павек верил, что полуэльф действует рассудительно и держит себя под контролем. Звайн, напротив, был еще слишком молод, и был в том самом возрасте, когда мальчишки все встречают в штыки, не слушают никого и страдают от по большей части придуманных юношеских страданий. Время от времени он уходил в себя и замыкался — особенно когда Павек и Руари занимались жестокими, но абсолютно непоследовательными спорами. Мальчик страсто желал больше внимание к себе, а Павек никак не мог быть доброй мамочкой, но частенько из чистого упрямста отвергал даже то, что Павек мог ему предложить, что делало его жизнь еще более трудной.

Что касается Матры… сделанная женщина оставалась загадкой. На несколько лет моложе Звайна, она была не столько ребенком — хотя у нее были совершенно детские понятия обо всем — сколько диким зверем, взрослым и непредсказуемым. Она была намного сильнее, чем казалась, и умела, как она постоянно говорила, «защищать себя».

Матра рассказала, что она выехала из Кело, рыночной деревни, расположенной почти на прямой линии между Уриком и настоящим положением Квирайта, в которой содержалось стадо канков Короля Хаману. Но Павек по традиции решил въехать в Урик с другого, не правильного направления.

Они обогнули город, проведя лишнюю ночь в пустыне, и на следующее утро выехали на южную дорогу в город сразу после восхода.

На этом закончилась вся их скрытность и вся их секретность. Как только огромные и яркие королевские канки с колокольчиками оказались на дороге, по всем обрабатываемым полям и тропинкам полетели слухи. Павек быстро распознал небольшие клубы пыли, остававшиеся от бегунов, несущих слово своим господам, задолго до того, как они приблизились к городу. Все сохраняли дистанцию, конечно, даже благородные леди, путешествовавшие в изысканных, занавешанных беседках на спинах гигантских ящериц, но любопытство — самая сильная из эмоций смертных, а парад раскрашенных жуков Короля Урика был чуть ли не более великолепен, чем выход самого Льва. Впрочем на Павека, Руари или Звайна особенно не глазели, но Матра, элеганта с белой кожей и необычной маской на лице, привлекала всеобщее внимание. Когда они оказались в Модекане, той самой рыночной деревне, где в прошлом Квириты регистрировали свою зарнеку, чтобы продать ее на следующий день, все глаза глядели только на нее.

Павек не имел ни малейшего понятия, в какой день они добрались до Модекана, но в деревне было тихо. Регистраторы Модекана никак не ожидали путешественников, по меньшей мере путешественников едущих на спинах канков короля-волшебника. Павек уже начал сожалеть о своем решении ехать через Модекан, в котором их внушительное прибытие будет предметом разговоров и самых невероятных слухов по меньшей мере еще год, если не десять.

Он насчитал по меньшей мере девятнадцать бешенных ударов деревенского гонга, пока они не приехали; в стенах деревни даже прибытие самого Лорда Хаману встречалось не более чем десятью ударами.

Все темплары Модекана выстроились у ворот, надев свои заляпаные пятнами желтые туники, которые никогда бы не вышли за стены бывшей казармы Павека. Все остальные Модекане собрались за их линией, шеи вытянуты, головы крутятся туда и сюда, чтобы лучше видеть. Три шага через ворота, и все пары глаз уставилась на Матру. Толстая женщина-человек, на рукаве желтой тунике которой было чуть больше нашивок, чем у остальных, поторопилась вперед, к канку Матры, и низко наклонилась, предлагая собственную спину в качестве подпорки при спуске с канка. Большие как птичьи яйца глаза Матры выпучились от изумления, и вместо того, чтобы спуститься, она поставила ноги на седло.

Это было настоящее оскорбление, нарушение всех традиций. Павек не мог себе представить, что регистраторам нравится изображать из себя подставку при канке — безусловно нет — но уж если они унижались, то ни один темплар, даже самого низкого ранга, не должен был быть отвергнут. Неловкое положение только усились и угрожало стать по-настоящему отвратительным, когда деревенский темплар продолжала ползти в грязи, а Матра старалась сохранить равновесие на спине канка.

Павек взглянул на толпу и его взгляд немедленно сосредоточился на еще одном темпларе, достаточно молодом и злом, чтобы быть сыном женщины, лежавшей в грязи рядом с канком, его лицо стало красным от злости.

Когда опасный темплар пошевелился, Павек решил, что ему надо взять инициативу на себя, иначе все кончится очень плохо. Он спрыгнул с канка в стиле военного бюро — ноги махнули вперед над лукой седла, а не назад — так что всадник приземлялся глядя в глаза врага. Он видел, как это делают, но никогда пытался сам. Успех окрылил его.

— Кто здесь командует? — спросил он, скрестив руки на груди. Никто не ответил. Матра выглядела кем-то важным, но он сам был похож скорее на фермера. Павек повесил кожаный шнурок с медальоном на шею так, чтобы сторона с выемкой была на виду. — Кто здесь командует? — повторил он.

Наглость чаще всего побеждала в Пустых Землях, потому что цена за неповинение высшим была так высока, что мало кто был готов платить ее. Как темплары, так и жители деревни прекрасно знали о наказании для того, кто выдаст себя за высшего темплара. Так что они уставились на Павека так, как если бы его медальон был сделан из чистого золота. Последовало долгое мгновение, когда его сердце совсем не билось; потом женщина вскочила на ноги. На ее лице была радостаная улыбка, когда она шла к нему; более раннее оскорбление было забыто; теперь она предвкушала честь разоблачить его перед высшими властями.

Потом она увидела выемку в медальоне, который он держал в руке, и ее улыбка слегка увяла. Павеку не нужно было быть ни магом ни псиоником, чтобы услышать сомнения, борющиеся в ее сознании, но она все-таки протянула руку. Однако они оба были потрясены и на мгновение ослепли, когда из-под ее пальцев вылетели яркие багровые искры.

— Великий! — крикнула она, нянча обожженные пальцы и падая на колени. — Великий, Лорд, прости меня. Я не хотела проявлять неуважение.

Все остальные немедленно последовали ее примеры, родители схватили детей, вставая на колени и прижимая их к себе. Дети протестующе заплакали от грубого обрашения, но раздалось и несколько вполне взрослых всхлипов. Павек мог бы убить их всех на месте, никто не задал бы ему ни единого вопроса. Он мог сделать их всех рабами, мог продать, не обращая внимание на родство. Он мог сделать все, власть высших темпларов Короля-Льва была почти безгранична.

Павек пожевал свою нижнюю губу, ему уже стало плохо от того, что он сделал, надо было помыслить, как все исправить. Единственным высшим темпларом, которого он встречал во плоти и крови, был Элабон Экриссар, а он скорее бы умер, чем стал следовать такому примеру.

— Произошла ошибка, — наконец пробормотал он. Ошибки делают люди, и между прочим, умирают из-за них. — Вы не ждали нас. — Они должны были ехать через Кело. — Ничего плохого не случилось, ни с нами ни с вами, нет причин для кровавого пота.

Как бы неряшливы и недисциплинированы были эти регистраторы, они были темпларами и хорошо знали, что такое кровавый пот. Некоторые головы поднялись и на него уставились недоуменные взгляды. Скорее мекилоты могли бы летать, прежде чем высший темплар пожалеет дураков, так что Павек только что отрастил для них крылья.

— Нам надо воду для питья, смыть с себя грязь, тележку для нашего багажа. Потом мы пойдем дальше. У нас дела в Урике.

Еще больше голов поднялось, еще больше народа благословили свою счастливую судьбу. Толстая женщина-регистратор встала на ноги, прижимая обожженную руку к груди. Она взглянула на медальон, потом на лицо Павека.

— Все что желаете, Великий, Лорд. Все, что бы вы не захотели. Пожалуйста, Великий скажите нам как вас называть?

— Павек, — буркнул он недовольно, чувствуя себя почти так же неловко, как и она.

Судя по отсутствию реакции, его имя, которое было связано с наградой в сорок золотых монет еще год назад, как следует забыто. Губы регистратора заработали, набираясь силы духа для следующего вопроса.

— Простите меня, Лорд Павек, мы здесь совершенно изолированы. Мы знаем только своих крестьян, рабов и фермеров, но мы совершенно не знаем имя вашего благородного дома, Великий Лорд Павек, не могли бы вы нам сказать его, чтобы мы могли обращаться к вам с соответствующим уважение.

Ну конечно. Как и аристократы, живущие в своих поместьях, высшие темплары имеют второе имя, выгравированное на их медальонах. Павек конечно мог дать какое-либо фальшивое имя этим нервным регистраторам, чтобы удовлетворить их, и он обязан сделать это, ради их и себя, но как на зло ничего не шло ему на ум.

— Согласно Декрету Хаману, Лорда Гор и Лесов, Короля Мира…

Они все совершенно забыли о Матре, которая все еще сидела на спине своего канка, скрестив ноги. Лорд Хаману должен был приготовить ее для этого момента, по меньшей мере Павек надеялся, что король-волшебник научил ее подходящим словам когда давал свое послание, которое она должна была отвести в Квирайт. Альтернативой была возможность, что голосом Матры в данным момент говорит сам Лорд Хаману, псионически. Павек заметил, что не он один ищет взглядом желто-зеленые глаза в небе над ее головой. Он не нашел.

— Лорд Павек является единственным наследником Дома Экриссара. Вы можете называть его Лорд Экриссар.

Вот это имя узнали все, одновременно со страхом и презрением, решил Павек. Модекане глядели на него еще более неуверенные в себе, чем раньше, и даже Руари со Звайном были совершенно ошеломлены таким поворотом дела. Если подумать, это не должно было так, до дрожи в теле, поразить их — Король-Лев сказал, что ему нужен другой высший темплар на замену полуэльфу — но поразило. А Павек почувствовал себя так, как если бы на его коже появилось клеймо, плохое и смертельное, которое теперь останется до конца жизни.

Женщина-регистратор отступила на полный шаг. — Мы пошлем в Кело за носилками, Лорд Экриссар. Она махнула рукой, и два эльфа-темплара уже помчались со все ног. — У нас здесь их нет.

Еще одна причина, чтобы ехать через Кело. На ездовых или вьючных животных ездили за пределами Урика, и в полосе между городом и его рыночными деревнями. В самом Урике высшие темплары и аристократы обычно ездили в роскошных носилках, которые нанимали в Кело.

— Для этого нет времени, — запротестовал Павек, обнаружив, что он вспомнил о своем голосе слишком поздно, чтобы отозвать эльфов. — Воду и тележку, это все, что нам надо; потом мы поедем дальше.

Они получили воду, столько сочных фруктов, сколько могли съесть, но не ручную тележку. Не было никакой возможности, чтобы главный регистратор дала высшему темплару, особенно такому, который называл себя Лорд Экриссар, уйти из ее деревни, толкая перед собой хлипкую двухколесную тележку из костей и кожи со своим багажем.

В деревне было не меньше двух десятков здоровенных молодых мужчин, которые хотели бы иметь честь толкать эту тележку. Ее собственный сын очень хотел бы толкать вторую тележку с самой элегантой, в оценке чьего ранга он так ошибся несколько часов раньше.

— Но, Лорд Экриссар, неужели вы хотите, чтобы она шла?

Павек знал, что Матра далеко не так хрупка, как выглядела на первый взгляд, но ее сандали совершенно не подходили для долгой прогулки до города. После безуспешного ворчания, он решил принять совет регистратора. Кровавое солнце не успело передвинуться и на два своих диска по безоблачному небу, а ему уже опять говорят, что надо делать, почтительно и вежливо, но говорят.

К тому времени, когда жители Модекана напихали в тележку Матры буквально все подушки, которые только смогли найти, одетый в желтое эльф-темплар все еще не вернулся. Теперь темплары у ворот города предупреждены и не будут поражены так как здесь, в Модекане, неожиданным появлением высшего темплара и его свиты. А сам Павек не сможет обсудить со своими спутниками последнюю часть их путешествия как — глупо, как всегда — он надеялся.

Собственно говоря Павек вообще не мог сказать им ни слова. В добавок к двум мужчинам, толкавшим тележки, половина взрослого населения Модекана шла за ними, и каждый из них в полной мере старался найти справедливость или подать жалобу чуду из чудес, самому высшему темплару. Они обещали все, что только могли, предлагали свою службу на пятнадцатую часть, на сезон, или вообще на все года своей жизни, лишь бы он объявил себя их покровителем. Одна молодая но созревшая женщина предложила себя в жены, обещая много сильных сыновей для продолжения его знатного рода; трое у нее уже было, от мужчины, от которого она ушла, того самого мужчины который, в свою очередь, предложил себя на должность водяного слуги на десять лет и один день.

Он сказал, что подумает об этом, и положил маленький камешек с вытесненным на нем ее именем в кошелек, висевший на поясе. Еще один, более старый Модеканин, дварф с висящим ухом и покалеченной ногой, немедленно занял ее место, а Павек бросил взгляд на Матру, Руари и Звайна и со злорадством убедился, что на них тоже напали и все трое выглядят совершенно подавленными. Он обругал себя дураком, и обрадовался, что рядом нет Телами и она не видит всю эту суматоху, которую он устроил одним своим появлением, но тут дварф напал на него.

Оказалось, что дварф знает место, глубоко в пустыне, где песчаный шторм засыпал богатый караван, убив всех, кроме него одного. В течении двадцати лет он хранил тайну этих сокровищ, но теперь, если Лорд Экриссар даст ему всего двадцать золотых монет — для найма людей, запасов и инексов, которые доставят сокровище обратно в Урик — дварф охотно разделит с Лордом Экриссаром этот невообразимый клад.

Милосердие Хаману! Да они похоже считают его еще большим дураком, чем он был на самом деле.

Павек все больше сердился на себя и на назойливого дварфа, пока крыши и стены города не появились на горизонте. Он даже не подозревал, как ему не хватало Урика — он даже думал, что он совершенно забыл о нем — но вспышки солнечного света на желтых стеклянных глазах Короля-Льва, вделанных в величественные стены, отдались холодной дрожью восторга в его позвоночнике. Его тело стало сильнее, он пошел легче, чувствуя как жизненная сила Урика вливается в его ноги, хаотические ритмы разумной жизни, так отличной от медленной упорядоченности рощ Квирайта. Дварф немедленно отстал, как только Павек прибавил шагу. Возможно жестоко использовать более короткий шаг дварфа, но не несправедливо, в точности как Король-Лев, чьи гигантские портреты украшающие стены звали его домой.

Его бывшие начальники по гражданскому бюро ожидали их у южных ворот. Они то помнили его имя. По меньшей мере некоторые из них с радостью продали бы его Экриссару, если бы представилась такая возможность, чтобы получить сорок золотых. Зато теперь они заявляли, что он один из них, и гнали Модекан как словами так и палками, пока четыре путешественника не оказались одни внутри стен города.

— Всемогущий Лорд ожидает тебя, Великий, — сообщил Павеку старший инспектор южных ворот. — Мы послали слово во дворец, как только прибыл гонец из Модекана. — Манип — он показал на юношу с льняными волосами, носивший на рукаве нашивки регулятора, которые были так хорошо знакомы Павеку — ждал в коридоре. Он видел гонцов, посланных в квартал с ключами от твоего дома.

Инспектор сделал паузу, как если бы ему было что еще сказать и, как если бы было чистой случайностью, его рука с открытой вверх ладонью очутилась между ними. Темплары, стоявшие у ворот, не могли ничего требовать от высшего темплара, но Манип пошел на немалый риск, подслушав и подсмотрев то, что случилось во дворце. Павек порылся в своем кошельке; полезно знать, что есть и где спать, хотя это и зловещее предзнаменование. Он положил необрезанную керамическую монету в руку инспектора. Она мгновенно исчезла в рукаве темпларе, но больше информации не последовало, и Павек не был уверен, что Манип получит свою долю награды.

— Должен ли я сопровождать вас во дворец, Великий? — спросил инспектор.

Пааек понял, что тот ожидает еще одного вознаграждения, когда они будут около ворот дворца. Ему понадобилось какое-то время чтобы вспомнить, что теперь он высший темплар и ему не нужно награждать ни этого человека, ни любого другого. Никто не может заставить его принять службу, которую он не хотел принимать.

— Я знаю дорогу, инспектор, — твердо сказал он, упиваясь звуками своего голоса. — Твое место здесь. Я не хочу мешать тебе исполнять свой долг. Пускай Манип отведет эту тележку с вещами к моему дому. — Таким обрразом он мог бы наградить того, кто действительно рисковал, подслушивая во дворце, и заодно избавиться от вещей. Другая тележка с подушками, в которой раньше сидела Матра, был уже на пути в Модекан.

— Дворец, Великий? — тон инспектора резко изменился. — Всемогущий Лорд извещен о вашем близком прибытии. Он ожидает вас и ваших спутников.

— Тебя это не касается, инспектор, — Павек сделал свой голос холодным до предела. Потом он улыбнулся той самой темпларской улыбкой, и его шрам задергался.

Трюки высших темпларов легко приходили к нему. Он может легко привыкнуть пользоваться властью, если не будет аккуратен. Отвращение уже увеличилась в нем, как тогда, когда ему предложили дать взятку и он дал ее, ничего удивительного, но и как тогда, когда он отказался дать ее, а вот это сюрприз.

Он послал тележку, Месипа, и три куска керамической монеты в квартал темпларов, а затем повел своих товарищей в глубь города, где они растворились в густых толпах народа.

— Ты слышал, что он сказал? — спросил Звайн, когда они присели отдохнуть во дворике пустого магазина. — Колеса Судьбы, Павек — Король Хаману положил на нас глаз. Мы покойники, если не поторопимся во дворец!

— И что мы там будем делать? — возразил Павек. — Ляжем на живот и будет обтирать им пол, пока он не скажет, что делать дальше?

Звайн не сказал ничего, но судя по выражению его лица именно этим он и собирался заниматься.

— Матра, ты можешь показать нам дорогу к резервуару? — повернулся к ней Павек. — Я хочу посмотреть на него своими глазами, прежде чем мы отправимся во дворец.

Он отпрыгнула назад, тряхнув головой как дикий зверь.

— Если мы собираемся поохотиться на Какзима, надо начать оттуда, где его видели в последний раз.

— Лорд Хаману… — запротестовала Матра.

Но Павек оборвал ее. — Не знает всего, что случается в Урике. — Это были опасные слова, еретические, но правдивые, иначе Лаг никогда не стал бы гулять по городу. — Ты сможешь провести нас? Я не хочу идти во дворец с пустыми руками.

— Там только смерть. Кровь и трупы. Я не хочу возвращаться обратно. Я не пойду обратно. Отец, Мика, они все еще там.

Ребенок, напомнил себе Павек. Семилетний ребенок, который пришел домой утром и обнаружил, что вся его семья зарезана. — Тебе не надо идти с нами до конца, Матра. Доведи нас до такого места, откуда мы уже доберемся сами. Звайн останется с тобой-Нет уж! — запротестовал мальчишка. — Я пойду с тобой. Я не боюсь пары-другой трупов.

Зато он боялся Матры. Это началось еще на Кулаке Солнца и теперь страх кипел в нем, когда они оба вернулись в Урик, где они познакомились в Доме Экриссара и у них были общие воспоминания, о которых Павеку не хотелось даже думать. Он бросил быстрый взгляд на Руари. Из всех них полуэльф выглядел самым взволновалным. Руари не знал о городах почти ничего, а то что знал было не слишком приятно. Когда Манип увозил тележку с вещами, Руари достал оттуда свой посох и сейчас вцепился в него обеими руками. Остальное его тело двигалось почти не переставая, он вздрагивал чуть ли не при каждом звуке. Ну что ж, пришло время проверить утверждение, что полуэльф будет самым надежным из всех его спутников.

— А ты сможешь остаться с ней, Ру?

— Да, — ответил Руари, и тут же уставился на крышу соседнего дома, где что-то тяжело стукнуло.

— Тогда, Матра — веди нас покуда сможешь, а Руари останется с тобой, пока я и Звайн не вернемся обратно. — Не имеет значения, что он доверяет скорее чувству улицы Матры, чем Руари; Матра сможет защитить их обоих.

— Нам нужно дойти до эльфийского рынка. Там надо заплатить смотрящим и шестеркам. Я не платила им с… — голос Матры споткнулся.

Павек уже начал беспокоиться, что возращение в Урик разбило ее, но она справилась с собой, прочистила горло и продолжила:

— Еще есть Энторен. Я не знаю, разрешит ли он мне перевести кого-нибудь нового через его площадь…

— Мы позаботимся об этом, когда доберемся до туда, — сказал Павек, пожав плечами.

Он должен был сам догадаться, что проход находится на эльфийском рынке — единственном месте в Урике, где медальон высшего темплара нельзя даже показывать. Будет лучше всего, если рыночные смотрящие и шестерки не будут подозревать, кто он такой. Засунув медальон внутрь туники, он пошел по направлению к рынку. У него было три спутника, каждый из которых хотел идти рядом с ним, но только две стороны, причем Руари объявил, что он идет справа от Павека. Он сердито посмотрел на остальных, и пару раз задиристо махнул своим посохом, на что Павек решил не обращать внимание.

— А что мне делать с этим? — жалобно спросил полуэльф.

Павек посмотрел на пригорошню цветных камней-печаток, лежавших в протянутой руке Руари. — Хоть один из них рассказал тебе историю, которой ты поверил?

— Нет. Они все хотели что-то от меня.

— Тогда выкини их все.

— Но-?

Камни покатились по земле, когда Павек толкнул протянутую руку полуэльфа.

— Но-? — повторил тот. — Не должен ли я был попытаться вернуть их, если я не хочу их?

— Забудь о камнях. Гончары продают их по двадцать штук за керамическую монету, по сорок после дождя. Забудь о жителях Модекана. Если бы ты поверил им — тогда, может быть, было бы другое дело. Но ты не поверил им. Доверяй себе, Ру. Ты не обязан доверять кому-нибудь еще в городе, кроме меня, конечно.

Руари стряхнул грязь со своих штанов. Великое приключение, похоже, потеряло всякий блеск в его глазах, а потом и совсем затуманилось, когда они прошли через ворота эльфийского рынка. Руари почувствовал себя маленьким и потерянным в этой путанице палаток, торговых ларьков и стойл с животными. Его мать из племени Бегунов Луны была изнасилованна темпларом-человеком где-то здесь. Тот темплар была давным-давно мертв, но Руари все еще ненавидел его.

Рынок был сравнительно тих, по крайней мере в том, что казалось смотрящих и шестерок. Матра уверенно вела их от одного мясного ларька до другого. Внимательно высматривая местных авторитетов Павек заметил несколько продавцов, которые узнали ее — едва ли удивительно, учитывая особенности ее экзотической внешности — но никто не позвал ее. И это было не слишком удивительно. Народ на рынке был в первую очередь обеспокоен своим собственным бизнесом, но у них была очень хорошая память на чужаков, и нет сомнений, что они хорошо запомнили трех незнакомцев, идущих рядом с Матрой.

Они остановились немного не доходя до края площади, ничем не отличавшейся от десятков других, которых они пересекли без колебаний.

— Его нет. Энторена нет на месте, — промямлила Матра через свою маску. Она указала рукой на странную, но пустую конструкцию, кресло с навесом на верхушке башенки высотой с человека, при этом у башенки были колеса. Энторен — эльф из племени, судя по имени — по-видимому должен был бы сидеть на этом кресле, но вокруг не было видно ни единого эльфа, даже среди женщин, которые полоскали белье в фонтане. — Он исчез.

— И следовательно он не сможет помешать тебе перевести нас через плошадь, да? — тихо сказал Павек. — Пошли.

Она повела их к приземистому каменному зданию, стоявшему на северо-запад от фонтана. Здание было серым, из серого камня, и резко отличалось от почти всех остальных на улицах Урика, сделанных из желтого камня. Над висевшей на кожаных петлях решеткой шли ряды незнакомых знаков. Надпись, решил про себя Павек, но он не знал ни одного из этих знаков. Когда-то он проводил все свое свободное время, вдыхая пыль и копируя свитки в городском архиве, и считал, что знает письменность всех городов Пустых Земель. Ему захотелось провести здесь некоторое время и поизучать их, но Матра уже открыла ворота.

— Ветер и огонь! — воскрикнул Руари, оказавшись за порогом. — Похоже мы упустили наше счастье, Павек.

Звайн сказал тоже самое, используя более изобретательные выражения. Матра не сказала ничего, пока Павек не оказался внутри здания.

— Оно изменилось, — прошептала она, глядя на могучее сине-зеленое охранное заклинание, которое перерезало здание пополам. — Стало больше и ярче. Теперь здесь нет пути. Вот почему Энторен ушел.

Это было вполне возможно. Заклинание было толще и ярче любого, которое Павек видел раньше, оно было, например, намного толще любых заклинаний, которые гражданское бюро поддерживало на многочисленных тайных проходах через городские стены. Похоже, что это заклинание накладывал высший темплар, если не сам…

— Тут и раньше был свет, но вот здесь был проход. — Матра показала рукой на место, которое сейчас находилось за заклинанием. — Мы пользовались этим проходом. Теперь — Они показали мне что будет, если я коснусь света.

— Оно вдвое сильнее чем то, что было под стенами, — задумчиво сказал Руари. Он вспомнил о заклинании, через которое Павек провел их, когда они шли тайным проходом, чтобы спасти Акашию из Дома Экриссара. — По меньшей мере вдвое сильнее. Я чувствую его. Оно заставляет болеть мои зубы, а волосы на голове встают дыбом. То, другое, я не чувствовал. Не думаю, что тебе удастся повторить трюк с твоим медальоном, как в прошлом году.

Павек вышел вперед и остановился перед заклинанием. Он снял медальон с шеи и осторожно обхватил его руками так, чтобы лев был впереди. — Ты забыл: Теперь я сам по меньшей мере вдвое больший темплар, чем раньше.

Каскад сине-зеленых искр полетел к медальону, оставив оставив черное незащищенное место в световом занавесе. Павек поводил рукой с керамическим амулетем по спирали, собирая больше искорок и делая отверстие побольше. Его рука закостенела и сама светилась сине-зеленым к тому времени, когда отверстие стало настолько большим, что они все могли пройти в него. Он шел последним, и заклинание закрылось за ним, оставив их всех в темноте. Павек сжал зубы и негромко выругался.

— Что случилось? — спросил Руари.

— Одностороннее заклинание.

— Ну и что? Просто у нас не будет проблем, когда будем выходить…

Полуэльф уже собирался прогуляться обратно, когда Павек схватил его за руку и прижал к грубой каменной стене.

— Смертельная ловушка, идиот! Обычное охранное заклинание просто отпугивает черезчур любопытных, но это становится слепой ловушкой для тех, кто находится внутри, когда оно поставлено.

Руари высвободился из рук Павека. — И как мы сможем выйти?

— Так же как и вошли — только надо быть уверенным, что я иду впереди и держу мой медальон перед собой, — сказал Павек и большим оптимизмом, чем чувствовал. — Хотел бы я кусочек мела, чтобы оставить знаки на стенах. И хотел бы я зажженный факел, чтобы увидеть эти самые стены…

— По ту сторону есть факелы, — вмешалась Матра, потом неуверенно добавила. — Должны быть.

— Я могу видеть, — сообщил остальным Руари, обладавщий ночным зрением, которое он унаследовал от своей эльфийской мамы. — Я запомнил эти камни. Я узнаю место, когда мы опять придем сюда. Клянусь.

— Посмотрим, когда до этого дойдет, — проворчал Павек, а Звайн нервно завозился где-то слева. — И все равно я хочу факел.

— Дорога совсем не трудная, — уверила их Матра. — Я никогда не использовала факел, а ведь я ничего не вижу в темноте. Возьмитесь за руки; я поведу.

Так она и сделала, без единого намека на прошлые страхи и тревоги. Ее ладонь, схватившая Павека за пальцы, была сухой и холодной, не то что ладонь Звайна, шедшего позади; его мокрая и скользкая рука так и норовила выскользнуть из руки Павека буквально при каждом неуверенном шаге мальчишки. Руари шел сзади, во всяком случае Павек надеялся, что он так делает. Врожденные эльфийские таланты и подготовка друида давали полуэльфу возможность двигаться совершенно бесшумно, если он того хотел.

Воздух в проходе был холоден, как ночью и напоен водой, как в роще Телами. Был слабый запах тления, но не чувствовалось никакого зловония, которое Павек ожидал из-за резни, которую описывала Матра. Он верил ей во всем с самого начала, как только она появилась на соляной пустыне. Он доверял ей без всяких вопросов, как не доверял никому, даже Королю-Льву, который послал ее. Тысячи самых зловещих предположений пробегали через его сознание.

— Впереди свет, — объявил Руари возбужденным шепотом.

Свет означал магию или огонь. Павек вдохнул носом поглубже. Нет, он не чувствует ничего, но ведь он и не видит ничего.

— Дай мне идти первым, — сказал он Матре, проходя мимо ее.

Проход был достаточно широк для двоих таких как он, и достаточно высок, так что он не ударялся о свод головой. Они прошли через несколько более узких мест, но ни в одном из них Павек не почувствовал, что земля глотает его, целиком. Теперь он не хотел бы, чтобы Матра осталась здесь и Руари остался вместе с ней. Он не чувствовал опасности впереди, тем самым почти магическим способом, когда человек может почувствовать ловушку или засаду до того, как будет слишком поздно, но если дело дойдет до драки, он хотел бы, чтобы Руари и его посох были там, где от них будет хоть какая-либо польза — и тогда не имеет значения, действительно ли обладает Матра «защитой», во всяком случае она не смогла описать или продемонстрировать ее.

Он развязал завязки на рукоятке его стального меча — который он подобрал на поле бою после битвы с наемниками Экриссара — и проверил, как он выходит из ножен. — Оставайтесь близко от меня. И не шуметь, — приказал он своему войску. — Будьте наготове. Когда я пойду вперед, я не хочу слышать шепот и топот за спиной.

Они дружно прошептали, что готовы, и он повел их вперед. Света было вполне достаточно, чтобы он мог видеть: в отдалении тускло мерцало большое сине-белое пятно, такого огня он не видал никогда. Она стало больше, но оставалось тусклым, даже когда они дошли до конца прохода. Команда Павека шла за ним, так было безопаснее, хотя без него и без его медальона они не смогут выйти через верх, пройти через охранное заклинание. Вопрос стоял так: риск против ответственности, он отвечал за них, и это главное, а как раз сейчас главный риск исходит от света, который он видел, а не от заклинания.

Проход заканчивался на краю довольно крутого склона. Над головой был открытый воздух, наполненный тусклым светом, слева был твердый камень, а справа постепенно понижавшаяся стена. Павек пошел вдоль стены, пригнув голову пониже и не высовывался, пока стена не стала достаточно низкой для того, чтобы можно увидеть что-то за ней, но при этом она могла прикрывать его от опасности. Глубоко вздохнув, он собрал все свое мужество, заглянул через нее…

И то, что он увидел так потрясло его, что он забыл присесть на корточки.

Резервур Урика был больше любого бассейна друидов, больше всего, что Павек мог себе представить. Это было темное зеркало, отражавшее свет с его далеких берегов, безупречно-гладкое, за исключением маленькой ряби, которая то поялялась то исчезала, пока взгляд Павека метался по его поверхности. Свет исходил из пяти огромных предметов, похожих на тарелки, нет, скорее на котлы, которые казалось, плавали в неподвижном воздухе, хотя, прищурившись, Павек уловил слабые серебристые стойки, поддерживавшие их.

Кроме этих котлов не было ничего: ни трупов, ни сожженых хижин, никаких остатков, которые ветеран-темплар ожидал найти на месте недавней кровавой бойни.

Но сами по себе котлы…

У Павека даже не было слов, чтобы описать их нежное, слегка переливающееся сияние, вокруг них образовалась постоянная светящая и колеблющаяся аура. Они были совершенны и абсолютно одинаковы, великолепны во всех отношениях, и теперь, когда он увидел их, плохие предчувствия, которые не оставляли его с того момента, когда Руари увидел свет впереди, обрушились на него как горящее масло.

Матра не была лжецом. Лорд Хаману заслуживал всяческого доверия. И кто-то — Какзим — который замыслил смерть бесчисленного числа невинных и неудачливых жителей Урика, добился того, чтобы эти котлы были помещены на свои места над водой.

Помещены сюда и оставлены одни.

Судя по всему, что Павек мог видеть и слышать, в пещере не было больше ничего живого. Он подал условленный сигнал, и Руари свел остальных двоих с обрыва.

Матра вздохнула.

Звайн начал ругаться:

— Хаману великий и грязный… — он не закончил, так как Павек заткнул ему рот, как следует сунув под ребра. Не имело значение, чем занималась элеганта или что она видела в Доме Экриссара, есть такие слова, которые честный человек не должен произносить в присутствии женщины. Парень согнулся, он едва мог дышать от боли. Слезы хлынули у него из глаз, но он закрыл рот и не издал ни звука.

— Что ты об этом думаешь? — Павек обратился к Руари, который был самым лучшим во всем, что касалось магии.

Полуэльф округлил свою нижнюю губу. — Мне это не нравится. Я не чувствую… Он закрыл глаза и потом опять открыл их. Я не чувствую безопасности.

Павек вздохнул. У него были те же самые ощущения. Он надеялся, что Руари скажет что-нибудь более конкретное.

Они какое-то время стояли там, ожидая звука, движения или вспышки света, которое сказало бы им, что они не одни. Но не было ничего — если только в засаде не сидели самые дисциплинированные бандиты в мире. Когда инстинкты Павека сказали, что ждать больше нечего, надо идти или кричать, он начал спускаться с обрыва, медленно и осторожно, но убежденный, что нет непосредственной опасности. Пещера была слишком велика для одностороннего сторожевого заклинания, которое они повстречали раньше; откровенно говоря она была слишком велика для любого заклинания. Руари попробовал каменистый берег подземного озера своим посохом, в поисках более традиционных ловушек. Он перевернул несколько закопченых костей, которые могли быть остатками животных или людей, но больше ничего не говорило о том, что случилось здесь меньше чем две пятнадцатые части назад, так что если бы Матра не рассказала им об этом, они бы тоже ничего не заподозрили.

Когда они подошли к дальнему берегу выяснилось, что каждый котел находится на чем-то вроде платформы, которая нависала над водой. Серебристые стойки тоже сияли, отражая свет огромных тарелок, которых держали на себе. Осторожность говорит: смотри, но не трогай, но Павек был высшим темпларом, вторым после Короля-Льва, Он не боялся кусочка света, и он узнал лестницу, которая вела на верх платформы с самыми обычными перекладинами. Зажав в руке свой медальон, он коснулся сияющей подпорки.

— Я хочу… — начал он было, но тут же оборвал сам себя. — Это сделано из костей!

Павек перекладывал медальон от одной подпорки до другой, вбирая серебристое свечение. Платформы, которые были выступали из сияния, были составлены из самых разных костей. Это было невероятно изобретательно, но за исключением свечения — наверняка самое простенькое заклинание света, ничего больше — все остальное было полностью немагическим. Он проверил встроенную лестницу и, убедившись, что она выдержит его вес, полез на платформу. Руари стал подниматься вслед за ним, остальные двое предпочли остаться внизу, на земле.

Павек потер край котла медальоном Лорда Хаману, надеясь приглушить блестящие, движущиеся цвета. В этом месте сияние стало сильнее. Его рука заболела, прежде чем он смог увидеть настоящий материал, из которого состояла этот котел: не камень, как он подумал сначала, а куски кожи, прикрепленные к каркасу из костей.

Итак, строение этой загадочной штуки: много кожи, много костей. Павек почувствовал, как слово поднимается на поверхность, пробивая дорогу через его толстые мысли, но не сумев пробиться через них, упало обратно, когда котел внезапно вздрогнул.

С рукой на мече он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть Руари, балансирующего на краю котла. Демонстрируя потрясающее пренебрежание плохими предзнаменованиями, полуэльф вероятно попытался упасть на платформу, но тот, кто всегда терпел поражение в соревновании со своими кузенами-эльфами, наконец сумел одержать победу. Руари воткнул свой посох вперед и вниз, прямо в котел. Это движение помогло сохранить равновесие, и он остановился буквально за мгновение до падения спиной на платформу позади Павека.

Жидкость с верхушки посоха Руари брызнула на ногу Павека. Она была теплая, слизкая и невыразимо противная. Павек вытер ногу пальцами, потом резко потряс головой. Руари перевернул посох и пристально вгляделся в оставшееся на его конце мокрое пятно.

Он коснулся его кончиком пальца, обнюхал, и в тот момент, когда он коснулся его еще раз и хотел уже лизнуть его кончиком языка — но тут Павек выбил посох из рук полуэльфа и отправил полетать.

— Ты что, потерял даже тот остаток ума с которым родился, червяк?

Руари выпрямился в полный рост, на полторы головы выше чем Павек. — Я собирался определить, безопасна ли она. Друиды могу делать, ты сам знаешь. Настоящие друиды, а не неумехи вроде тебя.

— Идиоты тоже могут делать это, и тем же самым путем, что собирался делать ты! Милосердие Хаману — на посохе яд!

— Яд?

Руари посмотрел на темные капли у себя на пальцах, потом, судя по его удивленному выражению, увидел что-то совершенно другое. Так что Павек схватил руку Руари, и стал счищать остатки слизи с руки полуэльфа на медальон, где та шипела и испарялась, оставляя за собой кошмарный запах. Руари побледнел.

— Лаг?

— Будь я проклят, если знаю!

— Лаг? — крикнул снизу Звайн, который уже махал посохом Руари.

— Держи свои грязные руки подальше от этого конца — понял! — закричал Павек, чем только привлек внимание мальчишки именно к этой части пасоха, которую он немедленно потрогал.

Павек спрыгнул на землю, подвернув при этом лодыжку. Когда дело закончилось, хромали уже оба, он и Звайн, а Руари присоединился к ним.

— На этот раз Какзим пытается отравить воду Урика, — гордо сказал полуэльф, довольный тем, что установил цель котлов.

— Похоже на то, — согласился Павек, осторожно перенося тяжесть тела на поврежденную лодыжку. — Он избавился от народа, живущего здесь, только для того, чтобы построить эти проклятые костяные платформы и кожаные котлы. — И это, несмотря на абсолютную правду, были не самые мудрые слова, которые он произнес в своей жизни.

Матра, до этого совершенно спокойная, подняла голову и с расширенными глазами уставилась на котлы. Не нужно было быть псиоником чтобы угадать, что она подумала о коже и костях, использованных Какзимом для своих сооружений.

— Отец! — выкрикнула Матра и кинулась к ближайшей платформе.

Руари схватил ее за руку, когда она пробегала мимо и попытался остановить с криком, — Что ты делаешь!

Она упала на берег с откинутой головой, так что они смогли увидеть полупрозрачные мембраны, покрывшие ее глаза. Золотые метки на ее коже ярко вспыхнули, от них потяныл дымок, запах которого был немного похож на запах серы.

Звайн мгновенно упал на землю. — Не сражайся! — крикнул он, потом свернулся в клубок, упершись головой в колени. — Не сражайся! — опять повторил он, на этот раз всхлипывая. — Она испепелит тебя, если будешь сражаться.

Павек стоял рядом с Руари, одна рука на мече, вторая на медальоне, ожидая, пока Матра придет в себя. Дым перестал идти, мембраны исчезли. Она медленно уселась, вытянув вперед руки.

— Ты можешь сказать нам, что это было? — спросил Павек.

— Создатели… — начала Матра, и глаза Павека округлились.

Тогда она начала плакать — по меньшей мере Павек решил, что она делает именно это. Она издавала звук, который он никогда не слышал раньше, но она свернулась клубочком, как и Звайн. Не обращая внимание на свою лодыжку, он сел на корточки рядом с ней.

— Я не хотел напугать тебя.

— Отец-Я не знаю, что случилось с телом Отца, но это не его кости. Это вообще не кости людей, а кости животных. И сами котлы тоже. Они сделаны из шкур животных, может быть иниксов. Я был жестоким топоголовым болваном, когда сказал то, что сказал.

— Кости и шкуры, — прокомментировал Руари. — Дом Экриссара не был достаточно кровавым для него, так что Какзим предпочел ему скотобойню…

Скотобойня. Павек встал на ноги.

— Кодеш! — Слово наконец-то вышло, после чего начался словесный понос. — Кодеш! Какзим в Кодеше! Он в деревне мясников, — но тут его энтузиазм угас так же быстро, как и родился.

— Но проход на эльфийском рынке. Кто-то должен был заметить, там невозможно скрыться от всех глаз. Может быть не кожу, но уж кости точно. Невозможно перенести столько костей, чтобы хоть кто-нибудь не заметил.

Матра медленно поднялась, держась за руку Павека. — Энторен послал ребенка ко мне тем утром. Он сказал, что никто не входил в пещеру с заката, когда я ушла из нее. Я думаю — я думаю, что он узнал, что случилось, и пытался сказать мне, что это не его вина.

— Потому что есть другой проход в пещеру… в Кодеше, — заключил Павек.

Звайн поднял голову. — Нет, — простонал он. — Не Кодеш. Я не хочу идти в Кодеш. Я не хочу идти никуда.

— Не беспокойся. Кодеш подождет до завтрашнего утра, — уверил мальчика Павек. И для него самого приключений сегодняшнего дня было более, чем достаточно. Лодыжка стреляла огнем, когда он ступал на нее, поднимаясь по обрыву к далекому Урику. Растяжение, ничего серьезного, но очень больно. — Еда, — сказал он себе и своим товарищам. — Хороший ночной сон. Вот что нам нужно. Мы позаботимся о Кодеше — и о Хаману — завтра утром.

Руари, Матра и Звайн пошли за ним шаг в шаг.

Глава 8

Администраторы гражданского бюро ждали около дверей Дома Экриссара, когда Павек, все еще хромая из-за поврежденной лодыжки, привел туда своих товарищей незадолго до заката. Администраторы чуть не заснули от скуки, стоя и сидя недалеко от нагруженной вещами ручной тележки, которую Манип привез сюда от ворот. Используя привелегии высшего темплара, Павек наградил Манипа и отослал его прежде, чем сказал даже слово администраторам, каждый из которых был выше рангом, чем молодой темплар.

С подходящим уважением один из администраторов дал ему ключи, нанизанные на такое большое кольцо, что на нем можно было повесить человека. Другой протянул ему нетронутую печать, вырезанную из порфира, на которой были его ранг, обычное имя и наследственный дом. Он попытался было дать Павеку и золотой медальон, но Павек отказался, объяснив это тем, что ему вполне достаточно его прежнего, керамического. Это смутило администратора, дав Павеку на мгновение чувство триумфа, когда он оттиснул свое имя — Просто-Павек — на гладкой белой глиняной поверхности камня-расписки, под которой обнаружился обычный грубый обсидиан.

Администратор завернул камень-расписку в пергамент, который был в свое время запечатан сине-зеленым воском самого Короля-Льва, для них и для Павека, использовавшего свою порфировую печать в первый раз. Потом администраторы исчезли, и Павек, перебрав пять ключей, все-таки нашел тот, который открыл дверь. Он сам переволок тележку через порог.

Дом Экриссара был опечатан несколько пятнадцатых частей назад. Он был тих, как могила под толстым одеялом желтой пыли. Хотя оба, и Звайн и Матра, уверили нового хозяина, что дом был в точности таким, каким они его помнят, по спине Павека пробежал холодок.

Тем не менее ни в простой мебели, ни в мозаике на полу или во фресках на стене не было ничего, что говорило бы о жудком монстре, жившем здесь. Он ожидал картин рапущенности, пыток или всеможной жестокости, но картины ярких веселых садов и зеленых лесов могли быть сделаны даже по эскизам друидов… хотя бы по эскизам самой Акашии.

— Это было похоже на это, — повторил Звайн, когда любопытство заставило Павека коснуться нарисованного оранжевого цветка. — То, что было хуже всего…

Слова мальчика внезапно оборвались. Павек обернулся. К ним неслышно присоединилась женщина, самый старый и самый морщинистый полуэльф, из всех, кого он видел в своей жизни, ее кожа с пигментными пятнами свисала с каждой выпиравшей кости, а ее спина была так сгорблена от старости, что легче всего ей было глядеть на собственные ноги. Она с трудом подняла голову и посмотрела на него. На ее щеках были черные линии шрамов, которые складывались в клеймо, которое, пообещал себе Павек, никогда больше не будет врезано в живую плоть.

— Кто пришел? — спросила она дрожащим голосом. Павек заметил, как Матра и Звайн обменялись встревоженными взглядами, прежде, чем отшатнуться от тени старухи. Руари был парализован зрелищем того, кем он сам может стать. Павек тяжело сглотнул и пошевелил кольцом с ключами, которое он все-еще держал в правой руке.

— Я пришел, — сказал он. — Павек. Просто-Павек. Я — я теперь хозяин всего этого. — Он не мог не заметить взгляд, который она бросила на это кольцо.

Ее имя, сказала она, Инитри. Она решила остаться здесь, внутри дома, вместе с мужем, когда все остальные рабы разбежались и пришли администраторы, чтобы закрыть двери в последний раз. Ее муж ухаживает за садом внутри дома.

Соблазненный буколическими фресками, Павек попросил ее показать то, что они хранили. Он хотел встретить еще одного садовника в Урике, человека, который заставил цвести цветы в доме Элабона Экриссара. Инитри провела из в центр поместья, где роскошные виноградные лозы обвивали желтые стены зеленью, а разноцветный ковер из больших и маленьких цветов покрывал землю. На коленях позади фонтана с чистой водой стоял на коленях еще один древний полуэльф, не подозреввший об их появлении. Он был в выцветшей, потертой одежде, которую он, наверно, не снимал со времени своей свадьбы.

— Он больше не слышит, — объяснила Инитри и пошла маленькими, спотыкающимися шажками вдоль вымощенной камнями садовой дорожки.

Инитри привлекла внимание своего мужа, слегка толкнув его в плечо. Он прочитал по ее губам тихие слова, потом отложил в сторону инструменты, медленно и осторожно, как и положено в его возрасте, а потом взял ее руку. Пока Павек и его товарищи восхищались богатым атриумом, старик начал вставать, держась за руку жены. Оба зашатались, пока он вставал с колен, и Павек рванулся было к ним, но они оперлись друг на друга и устояли, без его помощи. Павек ожидал шрамы и увидел их даже раньше, чем он увидел металлический ошейник вокруг горла садовника и цепь с каменными звеньями, спускавшуюся из ошейника. Каждое звено цепи было толще бедра полуэльфа. Цепь должна была весить не меньше, чем сам старик.

Так они и стояли в сумерках бок о бок, верный садовник и его верная жена, она поддерживала его рукой за бок, а другой держала его цепь. Ничего странного, что Инитри так глядела на кольцо с ключами, которое он по-прежнему держал в руке — ключи, которые администраторы обезопасили охранными заклинаниями во дворце Короля Хаману. Переполненный стыдом и благоговением, Павек отвернулся и опять взглянул на цветы, рапустившие свои лепестки.

Если какой-нибудь мужчина и имеет право уничтожить всю жизнь на Атхасе, это он и есть, но вместо этого он ухаживает за жизнью и выращивает жизнь.

— Как? — пробормотал Павек, заставляя себя опять взглянуть на старую чету. — Как вы выжили? Дом был закрыт.

Инитри встретилась с ним глазами. — Кладовые были полны, — совершенно спокойно сказала она. — Иногда по ночам стражники бросали нам объедки и краюхи хлеба. Все зависело от того, кто был на башне. — Она указала рукой на зубчатую платформу, нависшую над задней стеной дома.

— Милосердие Хаману! — прошептал Павек. — Проклятое милосердие Хаману!

Он услышал топот шагов позади себя — Руари исчезал. Руари хотел быть уверен, что Павек знает, что он сердится на что-то; полуэльф мог ходить и бегать совершенно бесшумно, если хотел. Звайн и Матра выказали не больше эмоций, чем Инитри. Сопереживание и сочувствие давно вышли из моды в Урике; Павек сам отлично знал, что без них жить лучше, но симпатизировал скорее Руари. Престарелая пара не сказала ничего. Они глядели на него, нового высшего темплара, владельца Дома Экиссара — и их нового хозяина — без упрека или ожидания на лицах.

Ключи.

Один из этих ключей должен подходить к замку, закрывавшему цепь и воротник. Павек нащупал кольцо, дважды уронив его. Он попробовал первые два ключа, которые попались под руку; ни один из них не подходил к замку, а тем более не открывал его. Замки были ни к чему человеку без имущества, он никогда не понимал их. Павек решился проверить все ключи на кольца, по одному за раз, и успел проверить еще два, когда скрюченные пальцы Инитри потянулись к нему. Ее движение остановилось прежде, чем их руки соприкаснулись: нелегко отбросить страхи и привычки долгого рабства.

— Какой? — тихо спросил Павек. — Ты знаешь, какой?

Она указала на металлический ключ, который по форме напоминал бедренную кость. Павек сунул его в скважину и постарался повернуть. Механизм застыл и не поддался; он испугался, что придется нажать со всей силы, это может привести к тому, что ключ сломается, придется искать кузнеца, а где его найдешь, если солнце уже село — а он точно знал, что не сумеет заснуть, пока не снимет цепь.

И опять сама Инитри пришла на помощь Павеку — ее пергаментные пальцы легонько легли на его, большие и грубые, направляя их почти незаметными толчками в нужное место. Запоры замка с громким «клик» освободились, вышел толстый стержень, за ним первое звено цепи. В конце концов Павек добрался и до металлического ошейника и заставил открыться последнюю заржавевшую защелку.

Садовник внимательно осмотрел ошейник, после того, как Павек снял его. Его руки дрожали. Слезы хлынули из его глаз на заржавевший металл. Лицо Инитри по-прежнему оставалось бесстрастным.

— Лорд Павек, в ваших кладовых есть сушеные бобы, боченок муки и и немного сосисок, которые джозхалы еще не украли. — сказала она обычным для рабов монотонным голосом. — Что вы предпочитаете на ужин, милорд?

Павек так скрутил ошейник, что его защелка сломалась. Он с удовольствием швырнул бы его в стену, но тогда тот ударился бы лозы и повредил несколько листьев, и это было бы очень плохое вознаграждение для несчастного садовника за его экстаординарную преданность своим растениям. Так что он дал кускам упасть на землю и пригладил свои грязные сухие волосы. Он хотел горячую ванну, с паром, и горячий ужин, и он обязательно получил бы их обоих, если бы пошел в любую городскую гостиницу, а не домой.

Его дом — не та узкая кровать в казармах для темпларов низкого ранга, где он ставил свои сандалии под ножки кровати, если хотел, чтобы завтра мог их надеть, но это место, резиденция высшего темплара, где больше комнат, чем людей. Людей, которые смотрят на него. Рабы, которые скрывают свои мысли за морщинистыми масками, и друзья, которые ждут, что он позаботится о них; мальчик сегодня вообще не ел, не считая блюдо с фруктами в Модекане, а есть ему надо не меньше, чем год тому назад. Взглянув мимо Звайна, Павек увидел Руари, спрятавшегося за обвитой виноградной лозой решеткой колонады атриума, не хотевшего, чтобы его видели, но безусловно не менее голодного, чем Звайн.

Собственные внутренности Павека заворчали, напоминая ему, что и он был голоден, и что по такому случаю он может съесть больше, чем оба его молодых товарища вместе взятых.

За исключение одной пятнадцатой или двух перед тем, как он убежал из Урика, за всю свою жизнь, в приюте, казармах или Квирайте, ему никогда не надо было заботиться о том, где взять еды на следующий день. Теперь все изменилось. Что бы там не делал Элабон Экриссар, но он по меньщей мере хранил свои кладовые заполненные бобами, мукой и сосисками, наверняка плохими. Теперь он, Павек, отвечает за кладовую, и кто знает за что еще, а для этого ему потребуется куда больше золотых и серебряных монет, чем у него есть.

— Деньги? — спросил он. — В сокровищнице есть деньги?

Инитри покачала головой. — Исчезли, Лорд Павек. Исчезли еще до того, как пришли администраторы. Исчезли, когда Лорд Элабон был еще жив. Могу ли я подавать бобы, милорд?

Глухой садовник подобрал металлические кусочки, которые бросил на землю Павек и медленно понес их из своего сада, как если бы это было что-то совершенно незначительное, вроде сованных ветром листьев, как если бы он был способен уйти, если захочет. Павек смотрел за ним, пока полуэльф и его тень не исчезли под аркой.

— Лорд Павек — подавать ли бобы, милорд?

Рука Павека привычно легла на медальон, висевший на шее. Ему нужны деньги. Не та горсточка керамических или серебряных монет, которую он получал в своем прошлом, как регулятор, не тот круглый кошелек, пеивязанный к поясу, который он привез из Квирайта; ему нужно золото, и чем больше, тем лучше.

Перепрыгнув через множество рангов, он упустил возможность обогатиться. Ему нужна пребенда, регулярный подарок от Короля Хаману, которая так помогает высшим темпларов сохранять верность трону. Этот подарок Король-Лев мог бы даровать ему в то самое мгновение, решил Павек, когда он об этом попросит. Но разве за этим он вернулся в Урик? И можно немедленно позабыть о любой свободе, как только он получит пребенду. Только попросив у Лорда Хаману деньги, он наденет себе на шею цепь, тяжелее чем у садовника, и застегнет застежку, навсегда.

Судьба раба, однако, это то, о чем он позаботиться завтра. Сегодня ночью надо позаботиться о бобах, которые он не собирается есть.

— Звайн, разгрузи наш багаж и перенеси еду в кухню. Инитри, иди за ним — нет, подожди его в кухне. Посмотри, что ты можешь сделать для нас из этих запасов.

— Да, Лорд Павек, — сказала она, бесстрастная как всегда. Она послушно пошла к дверям, где Звайн стоял между Матрой и Руари, вынырнувшем из тени. Полуэльф не захотел встретиться с ним взглядом, верный признак того, что гнев ждет своего времени, чтобы вырваться на свободу.

— Матра, иди со Звайном. Поможешь ему разгрузить тележку. Подождешь на кухне.

Оба ушли. Руари молча сердился два удара сердца, потом началось извержение.

— Инитри, приготовь мне обед. Распакуй мой багаж! Иди на кухню. Ветер и огонь! Ты должен освободить их, Лорд Павек. Или ты не уважаешь родителей твоих родителей, которые заботятся о тебе?

Павек должен был понять не то, что Руари злится на него, но почему. В Квирайте не было и не могло быть рабов, тем более полуэльфов. Вроде бы объяснение висело у него на кончике языка, но с него не сходило. В этот момент, с Руари уставившимся на него, Павек сам не мог понять, почему он немедленно не освободил эту старую пару, и решел показать стыд и замешательство с не меньшей грацией, чем Руари выразил свой гнев.

— Оне не мои родственники, и не твои тоже, — ответил Павек, принимая сарказм Руари на себя. — Это просто два полуэльфа, которые прожили в этом доме очень долгое время.

— Которые прожили рабами, ты это хотел сказать. Лорд Павек, твоя кровь темплара наконец показала себя. Ты должен был немедленно освободить их. Вот слова, которые ты должен был произнести, а вместо этого ты потребовал ужин.

— Освободить их, и что потом? Выгнать их из дома? Куда они пойдут? Ты что, можешь довести их живыми до Квирайта через Кулак Солнца? А может быть ты хочешь послать в Квирайт всех рабов Урика? Сколько из них умрет на Кулаке? Скольких из них Квирайт сможет накормить, прежде чем все они, и Квириты, умрут от голода?

Руари откинул голову назад. Он демонстративно выставил вперед подбородок, но Павек знал, что его вопросы попали в цель и сильно ударили по полуэльфу. — Я этого не говорил, — наконец сказал Руари. — Я не говорил, что мы должны послать их всех в Квирайт через Кулак. Они могут остаться в Урике. Ведь есть свободные люди в Урике. Звайн свободен. И Матра. И ты — когда мы тебя повстречали.

— Да ты просто слеп, — возмущенно возразил Павек. — Свобода — вообще тяжелая дорога, а в Урике тяжелая вдвойне. Ты не найдешь много заслуженных родителей, идущих по ней. Свобода стоит денег, много денег, Ру. — И Павек подумал о золоте, которого у него не было, и о тех периодах своей жизни, которые он потерял, добывая его. Он порылся внутри себя и обнаружил там смешанное чувство, что с одной стороны он ни в коем случае не должен их освобождать, а с другой он больше не чувствует ни стыда ни замешательства.

— Он может работать на кого-нибудь другого, заботиться о каком-нибудь саде.

— Никто не нанимает садовников, Ру. Все покупают их. И кроме того — у него уже есть сад. Почему ты не понимаешь этого? Да, он был прикован к нему, но тем не менее он заставил это место цвести. Он самый настоящий друид. Должен ли я запретить ему входить в его рощу?

— Освободи его, а потом найми.

— И сделать его рабом монет, а не рабом человека? Это улучшение? А что, если он заболеет? Он уже стар, все может быть. Если он раб, я обязан заботиться о нем, может ли он работать садовником или нет, но если я плачу ему только тогда, когда он работает у меня в саду, что остановит меня нанять другого садовника, когда этот заболеет? Почему я должен заботиться о нем? Он же не принадлежит мне.

— Рабство — это не правильно, Павек. Это просто не правильно.

— Я не говорил, что это правильно.

— Но ты не освобождаешь их!

— Потому что это тоже не правильно! — голос Павека поднялся до крика. — Жизнь совсем не проста, и моя жизнь тоже. Я бы не хотел быть рабом — я думаю, что скорее убил бы сам себя. Милосердие Хаману — я клянусь, что никогда не куплю себе раба, но колеса повозки судьбы повернулись так, что это очень слабое утешение. Во всем Урике не хватит золота, чтобы освободить всех рабов и не умереть от голода.

— То есть ты хочешь сохранить рабов, но не покупать их, — выкрикнул в ответ Руари. — Что за удобная совесть у тебя, Лорд Павек.

Лорд Павек со злости ударил ногой по одному из каменных звеньев и ушиб большой палец. — Все в порядке, — прорычал он, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. — Все, как ты и сказал, Руари: у меня удобная совесть. Я не хороший человек; никогда не претендовал на это. Я никогда не встречал по настоящему хорошего мужчину, женщину или ребенка, включая тебя, Каши и Телами. У меня нет хороших ответов. Да, рабство — это плохо, это не правильно, это ошибка, ужасная ошибка, но я не могу исправить эту ошибку, освободив их и выкинув на улицу. Как только ошибка сделана, ее не переделать, и всегда есть кто-то, кто отвечает за нее.

— Есть лучший путь.

Похоже, что у Руари кончились возражения и он хотел заключить мир, но большой палец Павека все еще пульсировал от боли, а полуэльф нажал на слишком много больных мест, чтобы ускользнуть без расплаты.

— Если ты в этом уверен, иди и ищи его. И мы оба станем лучше. Но пока не найдешь ничего лучшего, убирайся, и чтобы я тебя не видел.

— Я только сказал-Убирайся!

И Павек дико махнул рукой в сторону полуэльфа. Удар не дошел до Руари, не хватило несколько спанов, но тот мгновенно сообразил, что будет дальше и скрылся из глаз.

Полумрак превратился в вечер, но было не так темно, как в Квирайте. Павек мог видеть стену, около которой садовник разложил свои нехитрые орудия труда: лопату, грабли, мотыгу и кувалду с каменным наконечником. Проверив ее рукоятку и баланс, как если бы она был настоящим оружием, Павек поднял кувалду и пару раз махнул ей, разминая мускулы. Затекшие мышцы в плечах заскрипели. Он не слишком хорошо умел снимать напряжение; сейчас лучшее всего было бы работать до изнемождения, чтобы не думать обо всех этих головоломках.

Один конец каменной цепи остался там, где садовник уронил его. Второй конец был все еще прикреплен к остаткам ошейника, лежавшим в центре сада. Павек собрал все звенья в кольцо, положил на землю и начал бить по ним кувалдой. Звенья соскальзывали одно за другим, Павек никогда не бил дважды в одно и то же место. Камень ударявшийся о движущийся камень: самая бесполезная работа, которую Урик может ему предложить, но Павек вошел в ритм и когда, наконец, как следует вспотел, его сознание стало яснее — чище — чем в последние несколько дней.

Махая кувалдой и нанося удары, он потерял представлвние о пространстве и времени, или почти потерял. Во всяком случае он совершенно не представлял, сколько прошло времени, когда вдруг осознал, что он не один. Руари, подумал он. Руари вернулся для последнего слова. Он еще раз ударил изо всех сил своей кувалдой, промазал по звену, зато вышиб искры из ошейника. Вздох, который он услышал потом, не был вздохом полуэльфа или мальчика-человека.

— Матра?

Она стояла в дверном проходе, узкая бледная тень. Их глаза встретились, и она отступила в темноту. Ребенок, напомнил себе Павек, быть может она испугалась его сумашедшей ночной работы? Он отложил кувалду в сторону.

— Матра? Подойди. Инитри уже приготовила ужин?

Она покачала головой. Шаль соскользнула на шею. С маской, делившей голову напополам, это выглядело как два неполных лица — вероятно не самый не правильный способ описать ее.

— Это место тебе неприятно? Ты об этом хочешь мне рассказать? — Он уже повел себя достаточно плохо с Руари, но ночь еще только началась и можно было наполнить ее множеством ошибок.

— Нет, оно мне нравится. У меня есть воспоминания Акашии, но мои собственные совсем другие.

— Ты часто приходила в этот сад?

— Нет, я вообще никогда здесь не бывала. И никто не бывал, за исключением Агана. Он всегда был здесь. Аган и Инитри, они особенные.

Их разговор развивался как всегда: Павек спрашивал то, что ему самому казалось простыми вопросами, а Матра отвечала ответами, которые он совершенно не понимал. — Почему? — спросил он, заранее опасаясь ее ответа.

— Лорд Элабон иногда называл Агана «мой трижды проклятый отец».

Рукоятка кувалды была рядом с Павеком, совсем близко. Он представил себе, как хватает ее и со всей силы бьет по черепу Элабона Экриссара. Значит он был очень умен, когда опасался всего, что Матра может рассказать ему об этом унаследованном доме. Но как мог Экриссар — даже Экриссар! — обратить в рабство своих собственных родителей? И как он, Просто-Павек, может исправить такую ошибку. Что он может сделать?

— Это не имеет никакого значения, — продолжала Матра. — Отец тоже не был мне отцом. У меня вообще нет ни отца, ни матери. Я сделанная, а не рожденная. Я называла его Отцом, потому что чувствовала, что это хорошо и правильно. Может быть Лорд Экриссар был точно в таком же положении.

— Надеюсь, что нет, — сказал Павек, и Матра опять отступила в тени. Он позвал ее обратно, сказав, — Все в порядке, ты хорошо делала, называя его Отцом, — у Матры было кристально-ясные понятия о хорошем и плохом, о справедливости и чести; он полагал, что если она кто-то называла отцом, значит он заслужил уважение ребенка. Но Элабон Экриссар не заслуживал ее уважения, это точно. — Но было бы не правильно, если бы ты сделала шрамы на его лице и надела бы на него ошейник, а потом называла бы его Отцом.

— Я почувствовала бы себя хорошо, если бы называла Отцом тебя. Ведь ты всегда исправляешь ошибки, или нет?

Наверно она подслушивала, когда он спорил с Руари, если это можно назвать подслушиванием, ведь они орали друг на друга во весь голос.

— Я бы не хотел — на самом деле не хотел бы, Матра — чтобы ты называла меня Отцом. Я Павек, Просто-Павек. И давай не будем об этом больше.

Она моргнула и руки сжались вокруг узкого тела, как если бы Павек ударил ее, и уже только одно это заставило его почувствовать себя хуже. Но он не мог позволить ей называть его отцом, слишком большая ответственность, он не мог ее на себя взять.

— Матра-Мне нужно с кем-нибудь поговорить и я не думаю, что я поговорю с Лордом Хаману. Я думаю, он слышит, но не думаю, что должна. Я думаю, что он тоже сделанный, или что он родился так давно, что забыл когда.

— Ты можешь поговорить со мной, — быстро уверил ее Павек, решив что необходимо, чтобы она выбросила из головы саму мысль посекретничать с Королем-Львом. — Тебе не надо называть меня Отец, но ты можешь говорить со мной обо всем. — Он чувствовал себя как человек, делающий с открытыми глазами шаг с крутого обрыва.

Матра подошла ближе. — Ее глаза величиной с птичьи яйца сверкнули — по настояшему сверкнули — от возбуждения. — Я могу защитить себя теперь!

— Но ты же всегда могла делать так, разве нет? — спросил он, надеясь на ответ, который он будет в состоянии понять. Она постоянно говорила о защите, которой снабдили ее создатели, но никогда не была в состоянии объяснить, что это такое.

— Раньше это просто происходило. Я застывала, перед глазами все расплывалось, и это происходило. Но сегодня, у воды, когда я разозлилась на Руари, я не хотела, чтобы он остановил меня, так что я заставила себя испугаться, что он ударит меня, и это началось.

Павек легко припомнил этот момент. — И ты заставила это прекратиться. Да?

— Почти.

Это был не тот ответ, на который он рассчитывал. — Почти?

— Злость-испуг заставляет защиту происходить. Когда Руари толкнул меня, я не была больше злой-испуганной, я была печальной-испуганной, и печаль-испуг заставили защиту уйти. Я очень рада, что она ушла и это не произошло; я не хотела ранить Руари, на самом деле. Но раньше я не могла сделать так, чтобы не-происходило.

Павек взглянул в ее странные, доверчивые глаза. Он почесал гудящую макушку, надеясь найти вдохновение и благополучно не сумев. — Я не уверен, Матра, но может быть ты научилась управлять тем, что создатели дали тебе: злость-страх заставляет начать; печаль-страх останавливает. Если ты можешь вызвать в себе злость, тогда ты можешь вызвать в себе и печаль.

— А это хорошо? Заставлять себя чувствовать разные чувства чтобы управлять тем, что создатели дали мне?

— Это лучше, чем убить Руари — при этом ты не хотела даже ранить его. Это лучше, чем сделать ошибку.

Ошибка была очень важным словом для нее, так что она энергично кивнула головой.

— Если я сделаю ошибку, я буду отвечать за нее, как и ты? Я хочу быть как ты, Павек. Я хочу учиться у тебя, даже если ты не Отец.

Он отвернулся о нее, не зная что сказать или что сделать. Уже достаточно плохо, когда Звайн или Руари надеются только на него, но в их разговорах всегда есть момент, когда он может толкнуть любого из них под ребра и сломать их мрачное настроение маленькой потасовкой. Для Матры толчок под ребра никак не подходит. С Матрой можно только говорить.

— Спасибо тебе. Я постараюсь научить тебя всему, что знаю, и как можно лучше.

И отчаянная благодарность Инитри за колокол к ужину.

Руари вернулся во время ужина. Павек не стал спрашивать, где он был, но на его плече довольно устроилась бирюзовая домашняя ящерица, величиной с его предплечье, а ее длинный, похожий на кнут хвост обвился вокруг его шеи. Похоже, что это был добрый знак. Эти блестящие, очень красивые ящерицы имели внутреннюю псионическую защиту: они чувствовали агрессивное или расстроенное сознание и исчезали прежде, чем происходили настоящие неприятности. Даже Руари, который обращался к животным за утешением, не мог находиться рядом с таким созданием, когда был зол.

Руари аккуратно снял ящерицу со своей шеи и предложил ее Павеку. — Мои кузены Бегуны Луны говорят, что если в городском доме живет такая ящерица, то в этом доме можно найти друзей.

Дружба — самый великий дар, который может предложить чистокровный эльф, например сам Руари никогда не получал таких даров от своих кузенов. Или предложение дружбы, а то, что сделал Руари — предложение. Павек с упавшим сердцем протянул руку, надеясь что проклятая тварь найдет его приемлимыми не откусит у него пальцы. Ящерица проверила его блестящим красным языком, потом медленно взобралась по руке.

— Я помещу ее в сад, — сказал он, как только она устроилась у него на плече.

Они ели быстро и жадно, благодарные за еду, а не качество приготовления. Встал вопрос о мытье и стирке. В Доме Экриссара была прачечная с бассейном, где как одежду так и тело можно было почистить в горячей воде, но требовалось по меньшей мере несколько здоровых рабов, чтобы топить очаг и качать воду насосами. Матра сказала, что она сама о себе позаботится; Павек с Руари прыгнули прямо в кухонную цистерну и смыли с себя все, что только могли. Потом они загнали Звайна в угол и проделали это же с ним. Чистую одежду взяли из мешков, которые они привезли с собой из Квирайта: сделанные прямо там бриджи и рубашки, не слишком подходящие для высшего темплара, но одежда, оставшаяся от Элабона Экриссара никак не лезла на широкие, человеческие плечи Павека, а Руари заявил, что он никогда не наденет ничего, что носил «проклятый полуэльф».

Руари даже отказался спать в той кровати, где мог спать Элабон Экриссар. Уже поздно ночью полуэльф расстелил свои одеяла в саду под непроницаемым взглядом их новой домашней ящерицы. Павек подумал было сказать юноше, что он дурак, в Урике намного шумнее, чем в Квирайте, и шум на улице не даст ему заснуть, но сам послушал эти казалось бы давно забытые звуки и расстелил свой спальник рядом с ним, чтобы слушать их ночью.

Полночь принесла хор гонгов и колоколов, которыми наблюдатели на башнях сигнализировали друг другу: все в порядке, все тихо. Павел слышал каждую ноту, да и все остальные звуки Урика, пока пытался заснуть — даже мягкое посапывание Руари, доносившееся с другой стороны фонтана, на расстоянии вытянутой руки. Когда звезды медленно закружились по почти закрытому крышами небу, Павек постарался оценить иронию судьбы: он, который так наслаждался какофонией жизни города, оказался единственным, кто не смог уснуть.

Мысли Павека заскользили и поплыли, как человеческие мысли любят делать, когда темно и вокруг никого нет. Они внезапно перепрыгнули обратно в пещеру с сияющими котлами и удивительными платформами, к странной и по-видимому опасной слизи, запятнавшей посох Руари и пролившейся на его собственную ногу. Ему показалось, что он опять чувствует липкую грязь на своей ноге, и не долго думая ударил себя по бедру, находившемуся под одеялом. Пальцы схватили мягкую и чистую ткань бриджей. На один удар сердца Павек успокоился, но потом паника ударила его с новой силой.

Проснувшись и дрожа от холода, заморозившего его до костей, Павек отбросил одеяло. Хромая и ругаясь на незнакомые предметы вокруг, он прошел через сад и через дом. Он обнаружил грязную одежду там, где бросил ее: в куче грязных вещей рядом с цистерной. В неярком свете звезд одно пятно ничем не отличалось от другого, и невозможно было угадать, какое из них осталось от подземной слизи, если вообще такое есть.

В очаге еще оставались яркие угли, а на каменной стене над ним висела масляная лампа. Павек зажег лампу и отправился на поиски посоха Руари, который стоял около стены прямо у входной двери резиденции. На деревяннок конце посоха грязи было более, чем достаточно. С лампой в руке Павек встал на колени и и стал внимательно проверять одно пятно за другим.

— Что ты делаешь?

Неожиданный вопрос Руари сократил срок жизни Павека по меньшей мере на год — при условии, что он этот год переживет.

— Ищу доказательство того, что мы видели, когда были в пещере.

Павек попробовал самое большое пятно изгрызенным кончиком ногтя. В этом месте дерево крошилось, как если бы загнило. Руари выругался и вырвал свое самое ценное имущество из рук Павека. Он осторожно коснулся пятна, и еще один кусок мокрой, разрушенной древесины вылетел из его пальцев.

— Осторожно! — Павек выругался. — Это все, что у нас есть, чтобы предъявить Хаману завтра утром.

Полуэльф былал упрямым, надутым и быстро злился, но дураком не был ни в коем случае. Несколько ударов сердца он сердито смотрел на Павека, обдумывая случившееся, потом протянул свой посох Павеку.

— Лев — он должен верить нам, разве нет? Я имею в виду, что он послал за тобой, почему он может не поверить тебе? Он же не будет вырывать воспоминания из твоего мозга, чтобы сделать тебя пустоголовым идиотом. Это будет самый обыкновенный разговор, да?

Павек покачал головой. — Я видел такие вещи.

— Телами тоже могла узнать правду от любого, но она просто глядела на тебя и ничего не делала. Никто не осмеливался соврать ей; она всегда знала правду, когда слышала тебя.

— Да, — сказал Павек, отрывая кусок подкладки от своей грязной рубахи и перевязывая пятно на конце посоха, как будто накладывая повязку на рану. — Слышала или видела или чувствовала. Хаману тоже может сделать так, а может и закрутить твои воспоминания, скрутить их в клубок и вытащить из твоей головы, так что ты останешься пустой и чистый, как в тот день, когда родился. И это именно то, что я видел. Надо было дать тебе собрать побольше этой дряни.

— Я был так рад, что не сделал этого — до этого момента. Будет ли этого достаточно? — спросил Руари, поднимая посох и проверяя узел, который Павек сделал на конце.

— Рабы сказали бы тебе: молись Великому Хаману; они думают, что он бог.

— Мы знаем лучше. Что еще мы можем сделать?

— Кроме молитвы? Ничего. В любом случае это произойдет только со мной, Ру; тебе не о чем особенно беспокоиться. Когда он убил Экриссара, он решил, что я буду хорошей заменой для него. Так он действует. Он хочет меня в новые домашние зверушки.

Павек не думал, что сделал потрясающее открытие; но взгляд на лицо Руари убедил его в противном.

— Всегда есть несколько новых, которые являются его любимцами. Некоторые называют их Детенышами Льва. Мы, в казармах, звали их зверушками, львятами. Он дает им возможность править и они помогают ему бороться со скукой. Экриссар был один из них. — Телами была другой, но Павек не сказал этого вслух; он и так дал Руари достаточно большой кусок, который полуэльф должен был пережевать.

— Но мы можем пойти обратно в пещеру… Мы может пойти прямо сейчас, с корзиной!

— Не глупи. Сейчас середина ночи.

— В пещере это не имеет значения! Мы можем сделать это, Павек. Этот твой грязный медальон проведет нас через все, что может остановить нас и через охранное заклинание на эльфийском рынке. Мы можем даже вернуться до рассвета, если поторопимся.

Павек был тронут до глубины сердца, увидев что Руари был так полон мальчишеского энрузиазма, что не замечал опасности. Дружба, предположил он. Но даже думать об этом было слишком глупо. — Может быть завтра утром — если никто из дворца не постучит в дверь раньше.

— Ветер и огонь, Павек. Если мы собираемся ждать до утра, мы можем с таким же успехом отправиться в Кодеш — тоже место — и постараться найти второй конец прохода.

Это был хороший бросок костей, и хотя Павек никогда не был игроком, похоже Руари прав. Если они пойдут во дворец с корзиной грязи в руках и с проходом в пещеру со стороны Кодеша на поверхности сознания, они будут в самой лучшей позиции, в которой могут только быть смертные перед судом Короля-Льва.

— Ведь я прав, правда? — спросил Руари, расплываясь в улыбке. — Я прав!

Руари не слишком часто улыбался, но когда это случалось, это было заразно. Павек глубоко вздохнул и прикусил губу. Не помогло. Все равно улыбка вырвалась наружу.

— Никто не совершенен, Ру. Иногда это случается.

— Значит мы идем-Ворота закрыты до рассвета — и нас могут позвать во дворец еще раньше.

— Но если нет — мы идем в Кодеш!

Глава 9

А не изменить ли в плане Руари мы на я, подумал Павек. У Кодеша была очень неприятная, даже злобная репутация. Не было нужды рисковать своими не слишком опытными товарищами, исследуя его переулки в поисках дыры, ведущей в пещеру с резервуаром. Как не было нужды иметь их под рукой и раньше, в самой пещере. Но посланцы Лорда Хаману могли достаточно скоро придти и забрать их во дворец, а по сравнению с Королем Львом, Кодеш вообще не представлял никакого риска.

Первые лучи рассвета застали всех четырех на пороге дома, одевающих сандали.

— Оставь его здесь, — сказал Павек Руари, указывая на перевязанный посох в его руках. — Если что-нибудь пойдет не так, у нас останется по меньшей мере это.

— Если что-нибудь пойдет не так, он будет нужен мне там, а не здесь.

Павек был не согласен, но для спора не было времени. Был день Фарла, и самое лучшее время для того, чтобы незамеченными выскользнуть из Урика через западные ворота, был тот момент, когда ворота открывались, после чего толпа фермеров и ремесленников из западной деревни валила в город. Та часть западной дороги, которая вела в Кодеш, была почти пуста, но нужно было отойти от Урика на хорошее расстояние, прежде чем свернуть на нее.

В эти ранние часы квартал темпларов был самым оживленным местом в Урике; мужчины и женщины с мутными, не выспавшимися глазами спешили на службу и со службы. Белокожая Матра выделялась в любой толпе, а любая одежда, кроме желтой, прямо-таки сверкала в окрестностях Дома Экриссара. Павек машинально отметил множество лиц, глядевших на них с недоумением. Нет сомнений, его еще помнили и узнали бы, несмотря на год, проведенный в Пустых Землях, но если и были в мире люди, которые умели не видеть то, что находилось прямо перед их носом, так это темплары короля-волшебника. В их собственном квартале темплары вообще были слепыми и глухими.

Зато снаружи было много любопытных глаз и ушей. Павек приказал товарищам наклонить голову и смотреть в землю. Он хорошо знал, как информация растекается по разным бюро. Уже на закате мало кто из темпларов не знал, что Просто-Павек, темплар-ренегат, темплар-предатель, получил в собственность Дом Экриссара и живет там. Завтра в это же время около дома будет не пройти из-за друзей или врагов, которые придут посмотреть, что они могут с этого поиметь и что он может потерять. Даже сейчас, торопясь к западным воротам, Павек поймал несколько взглядов людей, которые узнали его. На самом деле его основные проблемы не начнутся до тех пор, пока он не отловит Какзима, пока или если.

Западные ворота еще не были закрыты, когда они дошли до них, но их створки начали открываться как раз тогда, когда он кормил свою команду завтраком из свежего хлеба и горячих сосисок. Звайн и Руари, между прочим, могли съесть в день по меньшей мере на золотую монету. Небольший запас денег, который Павек взял с собой из Квирайта, таял с потрясающей скоростью. Он прикинул, помрачнев, что у него есть шесть-семь дней, не больше. Еще более мрачно, решил он, что, так или иначе, деньги будут самой маленькой из его проблем. Он купил еще еды и проложил себе дорогу в толпе, сгрудившейся перед воротами.

Регуляторы и инспекторы у ворот занимались своим обычным делом: брали взятки и отбирали то, что им понравилось. Четырех бедно одетых урикитов, идущих в противоположном направлении, они даже не заметили. Если бы, конечно, кто-то и пристал бы к нему, медальон с вывеской бысто расчистил бы дорогу, но если не использовать его, куда меньше шансов, что какой-нибудь слишком деятельный регулятор не отправит слово во дворец. Правда, прежде чем уйти из резиденции, Павек написал свой план на прегаменте и запечатал его своей печатью из порфира. Он приказал Инитри показывать пергамент любому, кто бы не пришел за ним. Пока она будет делать это, никто не будет знать, где он или что собирается сделать.

Войти в Кодеш спустя несколько часов оказалось намного проще, чем Павек осмелился надеяться. Регистраторы занимались еженедельным наплывом народа на рынок, но охранять ворота Кодеша была делом серьезным, для этого выделялись чуть ли не лучшие инспекторы бюро, и ни один из них не оставался там слишком долго. Благодаря своему кривому счастью Павек узнал главу караула, старшего инспектора восьмого ранга по имени Нанк, и Нанк узнал его.

— Кровь Гита, значит я полный дурак, — усмехнулся Нанк, обнажая два ряда гнилых обломанных зубов, которые мешали его успехам у женщин ничуть не меньше, чем самому Павеку мешал безобразивший его шрам. — Значит слухи не врали. — Он протянул руку.

— Какие слухи? — спросил Павек, по дружески пожимая руку Нанка, как если бы тот предложил ему дружбу, а не вымогал взятку. Хотя, если говорить честно, если бы пять рангов не лежали между регуляторами и страшими испекторами, они были настолько в дружеских отношениях, насколько один темплар может быть дружен с другим.

Ни один из них не был связан с многочисленными испорченными и просто нехорошими людьми, которых было большинство среди темпларов гражданского бюро низших рангов. Оба держались друг друга, что, учитывая невидимую структуру бюро, означало, что их пути раньше пересекались. Самым большим препятствием в отношениях между ними всегда был ранг. А теперь дела пошли так, что их разделяло намного больше, чем пять ступенек: между любимой зверушкой Хаману и восьмым рангом лежала целая пропасть. Павек никак не мог осуждать Нанка за то, что тот попытается урвать немного для себя, если уж представилась такая возможность.

— Слухи, что появился новый инквизитор в высшем бюро. Слухи, что этот тот самый, который уничтожил Лаг. Слухи, что именно ты получил золотой медальон с выемкой на обратной стороне.

Павек перестал трясти руку старшего инспектора и выудил свой керамический медальон с отметиной Хаману. — Слухи врут.

— Верно, — сказал Нанк с угасшей улыбкой. Он провел Павека в маленькую, пыльную комнату, которая служила ему штабом. — Что привело вас в нашу помойную яму, Великий? И помните, что я всегда помогал вам раньше.

Павек не помнил никакой помощи, просто другой темплар благоразумно решил присоединиться к тому делу, которым по видимому занят Павек, высший темплар, безусловно в надежде на вознаграждение.

Тем не менее от него не убудет, если он скажет пару хороших слов о Нанке, если представится такая возможность, а она безусловно представится. — Я помню, — согласился он, и Нанк опять надел на себя улыбку, показывая свои гнилые зубы, на этот раз на все лицо. — Мне надо походить внутри, кое на что посмотреть и, может быть, задать несколько вопросов.

— Почему не спросить первым меня? И вы немедленно узнаете, где лежит ваше золото.

— Нет, до золота еще далеко. Вначале надо закончить дело.

— Лаг?

— Ты видел что-нибудь или кого-нибудь, связанного с ним?

— Нет, с тех пор, как мертвое сердце исчез и все, связанные с ним, отправились в обсидиановые шахты. Лорд Павек, вы должны были бы видеть это — сам Лев Хаману шел через квартал, называя имена. Я бы сказал вам так: такой чистки города не было с тех пор, как родился мой дедушка. Были слухи, что на следующий год будет война с Нибенаем, а Лев всегда чистит город перед войной, но на этот раз все было иначе. Черви, которых он послал в ямы, не все были связаны с Нибенаем. Он забросил широкую сеть и поймал в нее всех тех, кого не хотел видеть в Урике.

— Не всех. Я ищу одного халфлинга, раба Экриссара…

Брови Нанка высоко поднялись. Все знали, что халфлинги-рабы не живут долго.

— Когда я видел его в последний раз, на его щеках были шрамы с клеймом Экриссара. Именно он производил яд, Лаг, но он сумел удрать, когда с его хозяином было покончено. Я думаю, что он лег на дно в Кодеше. Наверняка ты знаешь всех баламутов-халфлингов в Кодеше. Его имя Какзим. Даже если бы его шрамы были просто маской, как у Экриссара, я бы немедленно узнал его, если бы увидел. Такие глаза не забываются.

— Нет, не знаю халфлинга с таким именем, но у нас тут есть халфлинг, который снимает комнаты на галлерее скотобойни — он живет здесь уже целую луну. Его можно назвать настоящим вестником несчастья — впрочем сейчас они все такие, из-за изменений после смерти Дракона. Он вылезает из своего ящика пару раз в день, и кричит о грядущих несчастьях и катастрофах, но это же Кодеш, и здесь говорят о падении Урика с того момента, как Король Хаману появился здесь тысячу лет назад. Любой фокусник должен сделать сделать пару чудес, если он хочет собрать толпу в Кодеше, он тоже что-то умеет. Ничего не могу сказать о его глазах, но, насколько я слышал, его лицо скорее похоже на ваше, чем на лицо раба — о, надеюсь вы не обиделись, Великий.

— Нет, не обиделся, — согласился Павек. — Я хочу взглянуть на него. Как дойти до этой скотобойни?

Нанк пожал плечами. — Только не идите внутрь одни, для чего же нужны регуляторы — или вы забыли это? — он сунул два пальца в рот и свиснул. Эльфийка с очень знакомыми нитями, вытканными на рукаве, мгновенно появилась на призыв. — Эти господа хотят прогуляться по деревне и посмотреть скотобойни.

Она посмотрела на них суженными, заторможенными глазами, а Павек убрал внутрь рубашки свой медальон, когда дверь открылась. Он и оставил его там, разрешая ей придти к своим собственным заключениям и сделать свои собственные ошибки.

— Четыре куска, — сказала она, — и пусть призрак наденет плащ.

Это была честная цена и честное требование: Какзим может увидеть Матру задолго до того, как они найдут его. Павек вынул деньги из кошелька на поясе.

Ее звали Джиола, не племенное имя, но эльфы, носящие желтое, имели мало общего со своими родственниками-кочевниками. Она вооружилась обсидиановой дубинкой из стеллажа с оружием за дверью сторожевой башни, прежде чем вести их к воротам деревни, которые, в отличии от ворот города Кроля-Льва никогда не открывались настежь.

— Ты знаешь, как пользоваться этой палкой? — спросила она, указывая на меч Павека.

— Я не умею резать людей голыми руками.

— В ней слишком много металла для безрукого парня, который несет его на бедре. Там, внутри, есть слишком много народу, который перережет горло даже за половину его. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я понесла ее? Смотри, тебя могут ненароком толкнуть, а то и случайно зарезать. Лучшее оружие должно быть в лучших руках.

— В ваших мечтах, Великая, — ответил Павек, используя фразу, которую использовали одни темплары. Между друзьями это была дружеская подначка, между врагами — оскорбление. Но Павек улыбнулся, и это стало вызовом, который Джиола мудро отклонила.

— Тогда пошли, — сказала она, пожав плечами. — Но не ожидай от меня, что я рискну своей головой за твои жалкие четыре куска. Если что-нибудь пойдет не так, будешь расхлебывать сам.

— Достаточно честно, — согласился Павек. — Если что нибудь будет не в порядке, ты все равно получишь свое. — Он никогда не был мастером в тонком искусстве вымогательства, вот почему он всегда оставался бедным. Он не обижался на Джиолу за попытки потрясти его кошелек, но не намеревался давать ей больше денег. — Пошли. Мы ищем путь под землю, пещеру, ход, что-нибудь в таком духе, достаточно большое для человека-Для халфлинга, — поправил его Руари, заговорив в первый раз с того времени, как они вошли в сторожевую башню и ожидая одну из самых кислых усмешек Павека за вмешательство.

— Для халфлинга, человека, дварфа, короче для любого, — продолжал Павек, едва ли обратив внимание на вмешательство полуэльфа. — Может быть склад или катакомбы — если они есть в Кодеше.

— Нет, совершенно нет, нет даже публичных выгребных ям, — ответила Джиола. — Это место построено на камне. Они сжигают все, что могут, — она почесала нос и показала на несколько клубов дыма, которые отравляли воздух Кодеша. — То, что остается они или продают фермерам или отвозят на тележках в Модекан.

Совершенно нет. Единственный звук, который Павек услышал после этих слов — звук ударов собственного сердца. Он был так уверен в себе, когда увидел сверкающие костяные платформы и обшитые кожей котлы. Обычно он знал себя слишком хорошо, чтобы доверять своим суждениям… или суждениям Руари. Он посмотрел на мальчика, возраста Звайна, который вел цепочку животных через ворота. Они были предназначены для убийства, и Павек увидел свое собственное безнадежное лицо у каждого из них.

Джиола провела их за ворота вслед за мальчиком и его животными.

Кодеш оказался очень запутанным местом, сжатым внутри внешних стен. На его улицах два человека едва могли пройти, не задев друг друга. Серые здания твердо стояли на своих фундаментах, вытянувшись вверх, к солнцу, так что на узких улицах царил вечный полумрак. Когда одна из тележек с помоями, которые описывала Джиола, проезжала по такой улице, пешеходы разбегались в стороны, лезли в двери, если им везло и они были открыты, а то и карабкались на навесающие над улицей крыши домов, если у них были силы, стараясь уберечься от грязи; неудачникам приходилось бежать перед тележкой до ближайшего перекрестка, который редко находился ближе, чем в двадцати шагах.

Каждый булыжник и каждая стена на улице были запятнаны засохшей кровью. Даже пыль была темно-красного цвета, одежда, которую Кодешиты носили, была такая же темно-красная, как и их кожа. Запах смерти и гниения был повсюду, и становился еще хуже, когда смешивался с запахом готовящихся сосисок.

Звуки смерти смешивались с видами смерти и запахами смерти. Не было такого места в Кодеше, где бы не было слышно блеяние, визга и воплей животных, ожидавших смерти, крики которых прекращались только тогда, когда тесак падал на их шею.

Павек подумам о сосисках, за которые он заплатил хорошие деньги у ворот Урика, и почувствовал как его затошнило. На какое-то мгновение он решил никогда больше не есть мясо, но это было бессмысленно. На разоренном, сожженным темным солнцем Атхасе, еда означала жизнь. А человек ест то, что он может добыть своими руками, и он должен есть это сырым и неприготовленным, если так получается. Привередливые и разборчивые умирают молодыми. Павек сглотнул свою тошноту, вместе со своим недовольством.

Он начал побольше смотреть по сторонам, на те места, по которым Джиола вела их — в конце концов он заплатил за эту экскурсию. Они вышли на одну из площадей Кодеша: перекресток, где встречались пять улиц и бил фонтан, высотой с человека, из которого черпали воду все жители района. При всей своей кровавой атмосфере и унынии, Кодеш был обычной общиной, как и все остальные. Женщины приходили к фонтану с пустыми ведрами для воды и кучей стирки. Они вставали на колени рядом с камнями, оттирали грязь и пятна костяными скребками и вывешивали мокрую одежду на ребрах животных. Струи воды падали на землю рядом с женщинами, все вокруг их и включая их самих было мокрым. Вода крутилась вокруг их коленей и уходила в дыры между булыжниками.

— Вода. Откуда она берется? И куда уходит? — спросил Павек.

Джиола уставилась на него с неприкрытым презрением. — Из фонтана.

— Но где она была перед фонтаном? Как фонтан наполняется? И куда девается вода?

— Откуда, клянусь этим кровавым солнцем, мне знать? Я, что, похожа на ученого? Иди в архив Урика и найди себе жукоглазого сухаря, который знает, откуда вода берется и куда девается!

Несколько колких ответов прыгнули на поверхность сознания Павека. С некоторым трудом он отогнал их всех, напомнив себе, что большинство людей — и определенно большинство темпларов — не имеют его любознательности. Вещи являются тем, чем они есть, без всяких почему и зачем, перед и после. Жизнь Джиолы не измерялась сомнениями и вопросами, как его.

Но без ответов на вопросы он не мог ничего сказать, кроме, — Тогда пошли дальше. Мы все еще ищем путь под землю. Что-то вроде туннеля-Или здания, — прервала его Матра. Ее странный, лишенный эмоций голос хорошо подошел бы темплару низкого ранга. — Очень старое здание. Стены так же высоки, как и широки. Крыша плоская. Внутрь ведет только одна дверь, а в полу есть дыра, которая ведет под землю.

Павек обругал себя полным идиотом. Если уж он такой умный, что ищет второй проход в пещеру с резервуаром, почему он даже не подумал спросить о здании, которое выглядит точно так же, как то на эльфийском рынке, из которого Матра провела их под землю.

Джиола почесала свои лохматые белокурые волосы. — Да-а, — сказала она медленно. — Маленькое здание прямо в середине скотобойни. Не используемое, так я всегда думала. Я никогда не замечала там дверь, но, впрочем, я и не искала.

— Скотобойня, — вслух подумал Павек. Скотобойня, где, как сказал Нанк, живет халфлинг, уже целую луну. Он сверкнул на Матру улыбкой и схватил ее за руку. — Это оно! Это то самое место.

Матра отшатнулась и рванулась, пытаясь высвободиться из его хватки, ее глаза были так широко открыты, что, казалось, вот-вот упадут на землю. — Что такое скотобойня? Я не знаю такого слова.

Он расслабился и освободил руку Матры. Как и элеганта, скотобойня была словом, которое скрывало больше, чем открывало. И зная, что она во многих отношениях была еще ребенком, Павек инстинктивно не хотел разрушать эту загадку точным значением. — Это… это…. — он искал фразу, в которой была бы правда, но не слишком много. — Это место, где животные умирают, — наконец сказал он, а потом быстро добавил, — и там мы найдем халфлинга, которого ищем.

Матра посмотрела на крыши домов. Как всегда воздух был наполнен звуками страха, пыток и смерти. Она вздернула голову, поводила ей из стороны в сторону, пытаясь найти главный источник звука. Когда она сделала это, она кивнула своим лицом в маске и сказала. — Я понимаю. Убивающая земля. Мы найдем его на убивающей земле.

* * *

Скотобойня была сердцем Кодеша. Это было очень старое сооружение, похожее по стилю на то маленькое здание, которое они надеялись найти внутри него, и отмеченное теми же самыми угловатыми непереводимыми символами, которые Павек заметил на эльфийском рынке. Многочисленные пятна, темные контуры и обрывки изображений на стенах заставляли взгляд поверить, что когда-то там были фрески, быть может великолепные, но каким-бы величием скотобойня не обладала в прошлом, в настоящем это было мрачное и угрюмое место.

Еще одна сторожевая башня темпларов поднималась рядом с разинутым ртом арки, вырезанной в толстой известковой стене. Здесь было ничуть не меньше мужчин и женщин в желтом, наблюдающих за скотобойней, чем у Нанка, стерегущего внешние ворота Кодеша. Стеллаж с самыми разнообразными копьями стоял по одну сторону двери башни, а стойка со щитами, сделанными из чешуек эрдлу, прикрепленных к деревянному гибкому каркасу, по другую. Внутри самой башни каждый темплар был вооружен мечом и носил на себе кожаную броню; это было совершенно необычно для гражданского бюро, зато прекрасно соответствовало репутации Кодеша, как занозе в пятке Урика.

Они приветствовали Джиолу с довольно дружескими лицами — так, как если бы она не была их врагом — но выглядели так, как будто надвигается Тирский шторм.

— Старший инспектор Нанк сказал, чтобы я привела эту деревенщину во двор, — сообщила Джиола темплару, возглавлявшему караул, дварфу, на чьем рукаве было немного меньше нашивок, чем на рукаве Нанка.

Дварф смахнул капли пота со своего лысого черепа, прежде чем соизволил подойти и приветствовать Павека и его товарищей.

— А кто будет отвечать, если я дам тебе и этим червям войти внутрь, а потом начнутся беспорядки? Мне это надо?

Он схватил Павека за рубашку, обычный жест, так темплары обращаются к любому обычному жителю Урика, но при этом схватился и за медальон Павека; мгновенный шок, и он отлетел на пару шагов.

— Будь я проклят, — поклялся он, частично испуганный, частично заинтересованный.

Павек мог видеть, как его мысли — вопросы, сомнения, колебания, возможности — промелькнули в прищуренных глазах дварфа. Он решил, что пришел момент раскрыться и вытащил медальон наружу, выемкой вперед.

— Будь я проклят, — повторил дварф.

На этот раз клятва определенно была ругательством, и прямо по отношению к себе. Павек даже испытал симпатию к дварфу; у него была точно такая же гнилая удача.

— Я Павек, Лорд Павек, и то, что я хочу на площадке для убийств, тебя не касается.

Стоя позади дварфа и будучи выше его по меньшей мере вдвое, эльфийка Джиола хорошо рассмотрела керамический диск, который Павек держал в руке. Она побледнела так, что вполне могла бы сойти за сестру Матры.

— Тысячи извинений, Великий, простите мою наглость, Великий, — пробормотала она, опускаясь на коленоо и ударяя себя в грудь кулаком. Но при всей ее внешней униженности и покорности, Павек уловил вспышку бешенства в ее глазах, когда она бросила взгляд в направлении сторожевой башни у внешних ворот, где ждал Нанк, втянувший ее во все это дело.

— Простите и меня тоже, Великий, — быстро сказал дварф. — Могу ли я спросить, не вы ли тот самый Павек… Лорд Павек, который был когда-то выслан из Урика?

Павек не получил никакого удовольствия от их замешательства. — Я тот самый Павек, который сбежал из Урика, вместе со своей головой, оцененной в сорок золотых, — весело сказал он, стараясь развеять мрачное настроение.

Джиола встала. Она поправила свою одежду и сказала, — Великий, как приятно видеть вас живым, — удивив Павека ничуть не меньше, чем он удивил ее, показав свой медальон. — Никогда не было регулятора, живого или мертвого, чья голова стоила сорок золотых. Я не знаю, что вы сделали, но ваше имя шептали во всех тенях. Вы не остались без друзей. Удача сидит у вас на плечах.

Она сделала шаг своими длинными ногами, обогнула дварфа и протянула свою открытую ладонь, на которой были четыре куска керамической монеты, которые Павек дал ей раньше. Все говорили, что Атхас сильно изменился за последние несколько лет с тех пор, как Тиряне убили Дракона. Нанк сказал, что бюро сильно изменилось за время с ухода Павека и частично из-за него. И не могло быть большего символа изменений, чем регулятор, предлагающий деньги назад. Или сказать ему, в присутствии других темпларов, что она пришла к продавцу счастья и хочет купить у него немного для себя.

Человек мог изучать эльфов Атхаса всю жизнь и никогда не понять, что эльф на самом деле хотел сказать, когда он — или она — назвал его другом. Теперь есть целых два эльфа, которые за последние дни назвали его другом — если считать эльфом и Руари. И это всегда включало в себя какой-то жест, ярко-окрашенную ящерицу или четыре куска монеты. Вчера ночью Павек точно знал, что нужно принять ящерицу. Но и сегодня он точно знал, что все испортит, если возьмет эти грубо-обломанные куски.

— Друзьям нужно все счастье, которое они могут получить, — сказал он и осторожно взяв ее за руку, сжал ей пальцы в кулак.

Джиора вскинула голову, обдумывая его поступок, но потом решила, что ее чувство принято. Она сначала коснулась указательным пальцем правой руки своей груди, потом тем же пальцем его. Судя по отвисшей от изумления челюсти Руари, его удостоили редкой чести; в точности так, как он и предположил. Дварф, самый старший, за исключением самого Павека, по рангу темплар в сторожевой башне, должен быть почувствовать то же самое.

Он вышел вперед и встал перед Джиолой. — Великий, для нас будет большая честь помочь вам. Разреши мне лично сопровождать тебя.

Были некоторые традиции, которые сопротивлялись изменением больше, чем другие. Джиола отступила, и дварф повел их вниз по лестнице.

Скотобойня была не столько зданием, сколько открытым пространством, окруженным стенами и двухэтажной галереей, открытой к безжалостному солнцу Атхаса, и наполненному от начала до конца и от одной стороны до другой смертью и только смертью. Павек решил, что площадка для убийств ничуть не меньше, чем рыночная площадь Урика, квадрат, каждая сторона которого была по меньшей мере в шестьдесят двойных шагов. Трупов животных было во много раз больше, чем людей, но и люди так и кишели на всем его протяжении. Найти Какзима в такой толкотне уже было бы подвигом, зато найти двойника того здания в Урике, которое Матра использовала, чтобы спускаться и подниматься в пещеру с резервуаром, было проще простого: достаточно было поискать в центре площадки для убийств.

Было и еще одно дело. На скотобойне не стало тихо, когда одетый в желтое темплар и четыре незнакомца появились на галерее сторожевой башни, но их присутствие заметили, и не сказать что б с радостью. Павек быстро оглядел площадку для убийств, но не заметил никакого халфлинга со шрамами среди лиц, глядевших на него оттуда. И хотя Матра надела свою длинную черную шаль и накинула на голову капюшон плаща, ее белое лицо в маске выделялось так, как серебристая луна, Рал, на небе ясной ночью.

— Держитесь поближе ко мне, — прошептал Павек своим товарищам, когда они начали пересекать двор. — И не забывайте о Какзиме — особенно вы двое. — Он кивнул Матре и Звайну. — Вы знаете, как он выглядит. Но сегодня мы ищем не его. Мы дойдем до маленького здания, войдем внутрь, спустимся вниз, в резервуар и вернемся в Урик низом. — Последнее слово было решением, которое они принял только что. С каждым шагом к цели Павеку все меньше и меньше нравилось настроение толпы, заполнившей скотобойню.

Матра протянула руку вниз и схватила Звайна за руку.

Было ли это сделано, чтобы почувствовать себя более уверенно, или, напротив, чтобы Звайн почувствовал себя более уверенно, Павек не сумел угадать; он решил никак не отреагировать на этот жест. Дварф еще не вытащил свой меч, но держал руку на рукоятке и упрямо пробивался вперед, склонив голову и имея в голове одну единственную цель; именно таким образом у дварфов начинались неприятности, если дела шли не так, как они того хотели.

Джиола не видела двери в маленьком здании, потому что на первый взгляд ее и не было, просто четыре ровные каменные стены. Потом Павек заметил почти уничтоженные солнцем остатки той самой зашифрованной надписи, вырезанной когда-то на одной из стен. Он ударил кулаком по на вид совершенно твердой стене под надписью, и камень покачнулся.

— Фальшивый фасад, Великий, — удивленно сказал дварф и крепко выругался. Не имело значения, что находилось за дверью или кто подвесил этот фальшивый фасад. Открытие было сделано именно в его стражу, и он один отвечал за него. Это была еще одна традиция Урика, которая не изменится никогда. — Внутри засада, Великий?

Павек с трудом удержался, чтобы не сказать что-нибудь глупого и обидного. Он был высший темплар; в случае необходимосто он мог открыто обратиться к силе Короля-Льва. Простое заклинание и любые магические устройства, охранявшие дверь, разлетятся при этом на куски, как и любая охрана внутри, если она там есть. Но проблема была в том, что Павек не хотел использовать преимущества положения высшего темплара. Нравится это ему или нет, но он мог потерять все свое тяжелым трудом заработанное друидство, если вернется на путь темпларов. Когда-нибудь он сделает окончательные выбор, но не сейчас.

Их враг-халфлинг был, судя по всему, великолепным алхимиком, но не использовал магию. Он мог купить свиток с заклинанием и нанять кого-нибудь, кто бы произнес его — Кодеш выглядел местом, где можно было купить любую нелегальную магию, были бы деньги. Но халфлинги, как правило, не пользуются деньгами и, кстати, не покупают почти ничего. Так что возможно они имеют дело только со скрытым запором.

Возможно.

Он несколько раз ударил в дверь, стараясь почувствовать ее движения и положение замка и петель.

Наконец он решил, что петли находятся наверху, и уже занимался проблемой задвижки, когда настоение за его спиной резко изменилось.

— Вот он! — взвизгнула Матра, и вытянула вперед руку, указывая на место на галерее второго этажа.

Расстояние было слишком большим, а тени на балконе второго этажа были слишком глубокими, чтобы Павек смог распознать лицо халфлинга, но силуэт абсолютно точно принадлежал одному из лесного народа. У него появилось ощущение, что и халфлинг смотрит на них, и это ощущение, увы, перешло в уверенность, когда халфлинг махнул маленькой рукой в их направлении. Только мгновение Павек колебался, что бы этот жест означал; в следующий миг он уже это знал.

Какзим подал сигнал своим сообщникам, находившимся на площадке для убийств. Хорошо-откормленные и хорошо-вооруженные мясники уже бросились на них.

Павек вытащил меч и пробормотал прощальную молитву.

— Магия! — крикнул дварф. — Магия, Великий. Король-Лев!

— Нет времени! — выкрикнул Павек, и это было самой настоящей правдой, а не отговоркой.

Ему нужно было держать рукоятку меча обеими руками и полностью сконцентрироваться, чтобы отбивать удары тяжелых тесаков, обрушившихся на них. Их спины прикрывала фальшивая стена-дверь, на какое-то мгновение это дало им преимущество, но потом стало еще хуже, когда соратники Какзима забрались на крышу. Теперь их атаковали со всех сторон, в том числе и сверху. Их смерть была вопросом нескольких ударов сердца, они исчезнут не оставив за собой ни следа, ни воспоминания.

Конечно Король-Лев умеет поднимать мертвых и заставить их говорить, но даже он не сумеет допросить сосиски.

Темплары гражданского бюро умели сражаться теми же пятью видами оружия, как и темплары военного бюро. Дварф тренировался трижды в неделю. Павек держал себя в форме, обучая фермеров в Квирайте. Если бы они сражались один на один, или даже по два на одного, он и дварф без проблем проложили бы дорогу до ворот, где — он надеялся и молился — им помогли бы одетые в желтое подкрепления из сторожевой башни.

Если бы они могли договориться, выбрать единую цель и атаковать сами, а не защищаться от сыплющихся со всех сторон ударов, совершенно бесполезная оборона. Не было времени для тактики, не было времени подумать, удар, отбой, и еще один, и еще и еще…

Последний проблеск сознания Павека услужливо сообщил ему, что решающий удар пришел сзади.

* * *

Матра почувствовала, как зашита создателей выходит из ее тела: полая сфера звука и света, которая сбивает с ног всех, вокруг нее. Она увидела, как падают все: Павек, дварф и Руари в том числе. На этот раз ее зрение не затуманилось, ноги и руки были тяжелые, но не парализованные. Может быть потому что, хотя опасность была достаточно реальна, она решила сама защищать себя. А может быть разница из-за того, что она изо всех сил ухватилась за трепещущую руку Звайна. В любом случае она и Звайн были единственными, кто стоял на ногах в очень немаленьком круге вокруг них.

Тем не менее они оба оказались не единственными, стоящими на этой убивающей земле. Защита создателей — ее защита — не достала до стен. Все стоявшие вне круга — мужчины и женщины — ругались, сердито глядя на нее. Те, которые упали около края круга уже начинали, неуверенно, подниматься на ноги. Балкон, на котором она видела Какзима, был пуст. Матра хотела бы верить, что он упал с него, но она знала, что он попросту сбежал.

— Было бы лучше всего, если бы ты могла сделать это снова, — прошипел Звайн, на этот раз он уже сжал ее руку так сильно, как мог, но недостаточно сильно, чтобы ей стало больно.

Ей никогда не случалась защищаться дважды подряд, но сознание Матры сформировало вопрос, а тело дало ответ. — Я могу, — уверила она Звайна. — Когда они подойдут поближе.

— Мы не можем ждать так долго. Мы должны бежать к двери и укрыться за ней. — Звайн подтолкнул ее к двери.

Она оттолкнула его. — Мы не можем оставить наших друзей снаружи.

Мальчик-человек не сказал ничего, но появилось изменение в хватке, с которой он держался за ее руку. Это изменение не понравилось Матре.

— Что? — спросила она, пытаясь взглянуть на него и одновременно не выпускать из виду шевелящуюся толпу.

— Нет необходимости заботиться о них. Они мертвы, Матра. Ты убила их.

— Нет. — Ее всю перекосило, тело выгнулось, отрицая слова Звайна. Хотя самые близкие к ним люди, как друзья так и враги, лежали там, где они упали, их руки и ноги были выгнуты самым невероятным и неудобным образом, и они не делали нкаких попыток пошевелиться. — Нет, — повторила она тихо. — Нет.

Какзим не умер тогда в Доме Экриссара, больше года назад, а ведь он держал кинжал у ее кожи. А Руари был на расстоянии вытянутой руки, когда она высвободила свою защитную силу. Он не мог умереть.

Не мог.

И тем не менее он не шевелился.

— Уже слишком поздно, — печально сказал Звайн. — Они идут опять.

Но это были не мясники Кодеша. Шум и движение пришло от фаланги одетых в желтое темпларов, которые атаковали толпу с пиками наперес и щитами в руках. Без Какзима, отдающего приказы, мясники не были заинтересованы в драке. Они уже было ринулись в круг, сделанного силой Матры, но исчезли, как только заметили подходящих темпларов. По всему двору задиры бысто затесались в толпу зевак.

Несколько голосов продолжали ругать Матру, благоразумно не выходя из гущи толпы. Они называли ее злой и уродливой. Некоторые даже называли ее драконом. Они все хотели ее смерти, и когда темплары прошли через толпу и заметили круг, который она сделала, защищая себя, Матра испугалась, что они могут поверить ее обвинителям. Они уставились на нее, оружие наготове, лица скрыты за щитами. Матра посмотрела на них, страх и злость зашевелились под кожей. Она не знала, что она сделает дальше, и тем более не могла понять, что они сделают.

Звайн отпусти ее руку. — Ветер и огонь, почему так долго? Мы уже начали волноваться.

Фаланга темпларов вздохнула с видимым облегчением. Копья поднялись, шиты опустились, и эльфийка Джиола вышла вперед.

— Что случилось? — спросила она дрожащим голосом. — Мы похватали оружие как только увидели, что толпа заволновалась. Мы были уже в воротах, когда услышали звук — это было как удар грома Тирского шторма.

— Матра решила, что вы не появитесь вовремя. Она взяла дело в собственные руки.

— Заклинание? Но ты же не осквернитель. Может быть ты из Союза Масок?

Осквернитель? Союз Масок? Эти слова не имели значения для Матры, но эльфийка смотрела именно на нее, и не было никого другого, о ком она могла говорить, за исключением этого мальчика-человека, который говорил очень быстро и за них обоих.

— Нет, никогда! Матра не волшебник, ни жрец или священник, нет. С тех пор как она пришла, она делает это все время. Не меч, не копье и не заклинание, просто бум, бум, бум и все валяются. Гром и молния одновременно.

Звайн говорил так искренне, что Матра сама почти поверила ему. Однако эльфийка, Джиола, недоверчиво покачала головой, не убежденная Звайном, затем пошла между тел, внимательно глядя на них.

— Не имеет значения. Не все ли равно, верно? А что с остальными. Лорд Павек? Лорд-?

— М-Мертв, — прошептал Звайн, мгновенно потеряв свою напускную браваду после одного единственного слова.

Слезы потекли по его лицу, Матра протянула к нему руку, но он отшатнулся. Рука Матры опустилась, стала тяжелой, даже тяжелее чем тогда, когда ее хватала защита создателей. Она сама бы заплакала, если бы ее глаза могли плакать. Вместо этого она стояла молчаливо и печально, а Джиола опустилась на колени и приложила пальцы к шеям Павека и дварфа.

— Их сердца еще бьются, — объявила женщина-эльф.

Слезы Звайна мгновенно высохли. — Они живы? — недоверчиво спросил он. — Она не убила их? — Он рухнул на колени рядом с Павеком. — Просыпайся! — он начал трясти руку Павека.

Джиола встала на ноги, ничего не сказав о Руари. Она подошла к темпларам, и те разделились на две группы. Одна группа встала спиной к маленькому каменному зданию, внимательно следя за Кодешитами, которые вернулись к своим делам, как будто никакого бунта никогда не было. Другая группа сняла с себя желтую одежду. Они связали их вместе и расстелили копья по земле, чтобы сделать из них двое носилок, одну для Павека, вторую для дварфа.

Когда они ехали сюда из Квирайта, Руари сказал ей, что народ ее матери пальцем о палец не ударит, чтобы спасти его жизнь. Матра не поверила ему — ее создатели не были так жестоки. Теперь она увидела правду и ей стало стыдно за ее сомнения. Зато они заставили ее схватить руку Джиолы и храбро выдержать недовольный взгляд эльфийки, когда та посмотрела на ее маску.

— Ты должна спасти Руари, — сказала она, молча поблагодарив Короля Хаману за магию, благодаря которой все понимали ее.

— Она имеет в виду этого, — добавил Звайн. Он сам встал на колени рядом с полуэльфом, когда темплары подняли Павека. — И помни: бум, бум, бум.

Дрожь пробежала по спине Матры, потом перекинулась на руки, и глаза Джиолы расширились. Эльфийка попыталась высвободиться. Матра отпустила ее руку. Слушая болтовню Звайна Матра осознала, что она не может использовать свою защиту, пока она не испугана. Она и не хотела; она просто не знала, как ограничить ее действие, сделать так, чтобы та ударила по кому-то одному, но сила принадлежала ей, не создателям, и когда она задержала свой взгляд на Джиоле, женщина-эльф мгновенно поняла, что ей надо делать.

Павека и остальных выживших перенесли в сторожевую башню скотобойни. Они уже могли сидеть и выпить глоток воды, когда от внешних ворот появился Нанк, но никто из них не мог говорить или стоять. Старший инспектор Кодеша поглядел на побитое лицо высшего темплара, его рассеянный пустой взгляд и решил, что ситуация ухудшилась настолько, что он уже не в состоянии управлять ею.

— Их надо переправить в город, во дворец! — Он немедленно приказал доставить ручные тележки и возчиков. — Милосердие Хаману, мы все лишимся головы, если Павек — Лорд Павек — умрет здесь.

Звайн начал было возражать, но план страшего инспектора показался Матре самым лучшим. Она посмотрела на Звайна тем же взглядом, как и на Джиолу, и мальчик сделал то, что она от него хотела.

* * *

Павек только начал собирать разбежавшиеся мысли вместе, когда ручная тележка запрыгала по камням дороги на Урик. Когда, наконец, он собрал вместе все то, что случилось с ним с того момента, как он отключился, похожие на сон образы закрутились в его сознании: Матра спасла его от неминуемой смерти на скотобойне. Она и сейчас была с ним; он мог видеть ее голову и плечи, пока она бежала рядом с тележкой, легко удерживая темп, с которым эльфы толкали ее. Хотелось бы знать, что случилось с Руари и Звайном, но Павек слушал другую тележку, громыхавшую рядом, и надеялся, что его товарищи там. Еще он надеялся, что они живы, а больше всего надеялся на то, что найдет что сказать Лорду Хаману, и тот милостиво разрешит им остаться в живых.

Вдохновение, однако, не посетило его на дороге до Урика. Оно не ожидало его и около западных ворот, где Павек настоял на том, что вполне в состоянии идти на своих ногах. Оно не пересекло его дорогу и на любом из перекрестков между воротами и дворцом, где еще один высший темплар, представившийся как Лорд Бхома, получил распоряжение немедленно привести их зал для аудиенций.

Лорд Бхома разрешил Павеку сохранить свой меч, знак, что король-волшебник не собирается убивать их на месте — впрочем, это могло означать и то, что Хаману прикажет ему убить их всех своими руками, и себя последним. У Руари все еще был его посох, причем они оба, и посох, и Руари, были перевязаны. Лорд Бхома, однако, уверил их, что ничего не угрожает их жизни, кроме их самих. Звайн был просто в панике; да и они все были в панике, кроме Матры, которая уже бывала здесь.

Хаману, Король Гор и Равнин, был уже в зале для аудиенций, когда Лорд Бхома приказал дворцовым рабам открыть двери. Он сидел на черной мраморной скамье, задумчиво глядя на воду, которая вытекала из черного камня, и встал, чтобы встретить их. Король-волшебник Урика был именно таким, каким Павек помнил его: огромная фигура в доспехах из чеканного золота, выше, чем самый высокий эльф, сверкающая золотая грива волос, окружавшая жестокое совершенное человеческое лицо.

— Просто-Павек, наконец-то ты вернулся домой.

Король улыбнулся и протянул ему руку. Павек нашел где-то силы шагнуть вперед и сжать руку не вдрогнув — даже когда когти Льва поскребли его по коже. Воздух вокруг Хаману как всегда пылал жаром, и был сине-зеленый, как и его глаза. Павек обнаружил, что ему тяжело дышать, он не в состоянии сказать ни слова, и был до глупости счастлив, когда ему разрешили отойти.

— Матра, моя девочка, твоя поездка оказалась удачной.

Сердца Павека забыло стукнуть, когда она приняла объятье Хаману без страха или каких-то болезненных эффектов. Король погладил белую голову Матры и каким-то образом Павек понял, что она довольно улыбнулась под своей маской. Потом Хаману перевел свои сверкающие желтые глаза на Руари.

— Да — я помню. Ты скорчился на полу перед Телами, когда я хотел поговорить с ней в ту ночь в Квирайте. Ты боялся даже тогда, когда опасность прошла. Так ты все-еще боишься?

Король-Лев изогнул губы в улыбке, которая приоткрыла страшные желтоватые клыки. Бедняга полуэльф задрожал так сильно, что упал бы, если бы не опирался на свой посох. Последним был Звайн, который стоял как статуя с широко-открытыми глазами, полностью парализованный ужасом, когда Хаману тронул его за щеку. Тогда его глаза закрылись и он остался стоять так, пока король не отошел.

— Звайн, это имя из Балика, но ты же никогда не был в Балике, а?

— Не-е-е-т, — прошептал мальчик, Павеку показалось, что звук донесся из глубины его души.

— Правда лучше всего, Звайн, всегда помни об этом. Есть намного более худшие вещи, чем смерть, на так ли, Лорд Павек? — Король взглянул на Павека, и Павек понял, что допрос сейчас начнется. — Рассказывай.

Слова потекли потоком изо рта Павека так быстро, что он едва успевал придать им форму, но это были его собственные слова. Он не чувствовал, что его жизнь выкачивают из него; Хаману не разматывал его память псионическим веретеном, как тянут шелк из кокона шелкового червя. Он говорил только правду, всю, начиная с Квирайта, перешел от Квирайта к Модекану, затем на эльфийский рынок и под землю, через охраняющее заклинание. Когда он дошел до пещеры, давление на его мысли смягчилось. Он описал как впервые заметил котлы и платформы: магический свет, сверкающий с дальней стороны пещеры. И потом, когда он проник за сияние, он узнал, что на самом деле это было сделано из сложенных вместе костей и выделанных шкур, и наполнено отвратительной жидкостью, которая скорее всего является ядом.

— И я подумал о Кодеше, Всемогущий Король. Но я хотел доказательств, не только моих собственных догадок, прежде, чем придти сюда.

— Ты хотел собрать эту слизь, потому что ты забыл сделать это в первый раз, и ты поверил, что твоих собственных слов будет недостаточно.

Павек вдохнул воздух. Король должен был использовать Невидимый Путь. Тем не менее его воспоминания в целости о сохранности, он не умер, и он даже не знает, как это случилось…

— Расскажи мне остальное, Лорд Павек. Расскажи мне твои выводы, которые не часть твоей памяти. Что ты думаешь?

— Я думаю, что Какзим нашел способ отравить всю воду в Урике, но у меня нет доказательств, за исключением нескольких пятен на посохе Руари.

Король-Лев переместился, быстрее, чем Павек мог увидеть, он просто исчез и появился около Руари, а когда полуэльф не отдал ему немедленно свой посох, так зарычал на него, что перепугал их всех до смерти. Его руки рванулись вперед, когти обнажились, он выхватил дерево из рук полуэльфа. Руари со стоном упал на четвереньки. Павек даже не шевельнулся, чтобы помочь своему другу; гнев Лорда Хаману приковал его месту.

Человеческие черты лица Хаману исчезли. Челюсть выдалась вперед, поддерживая ряд совершенно одинаковых острых зубов. Львиная грива исчезла, ее место занял темный чешуйчатый гребень. Он казался не столько выше, сколько длиннее, его зубцы бежали по спине и по гибкой шее. Черные неубираемые когти вонзились в посох Руари и сорвали с него повязку. Узкий раздвоенный язык появился из пасти и тихонечко коснулся пятен, затем, с еще одним рыком, Лорд Хаману отшвырнул посох в сторону. Тот разломался на куски, ударившись о стену, на пол упали уже обломки.

Почему это заняло так много времени?

Слова громом прозвучали под черепом Павека. Он не был уверен, слышал ли он их ушами и даже не попытался ответить распухшим от страха языком. Вместо этого он стал создавать образы, которые псионик мог без труда прочесть: Он пытался. Он сделал все, что в его силах, чтобы решить проблему, но не сразу все понял. Он только мужчина-человек, не более того. Если они допустили ошибку, это потому, что он ошибся, и он один должен отвечать за это. Но их ошибка не преднамеренная, хотя и смертельная.

Павек уставился в глаза существу, которое было все, а он был никто. Он приказал самому себе не мигать и не дрожать, и после вечности именно существо отвело свой взгляд. Напряжение сломалось, и когда их жизни были спасены, по меньшей мере до следующего удара сердца, Павек дал голове опуститься и вздохнул воздух, наполнив им горевшие легкие.

— Достаточно. Я удовлетворен. Я удовлетворен тобой, Лорд Высший Темплар, и тем, что ты уже сделал. Но ты не закончил.

Тень пересекла спину Павека. Он мог видеть львиные-королевские ноги не поднимая головы. Это были самые обыкновенные человеческие ноги, одетые в простые кожаные сандалии. На какое-то быстро пролетевшее мгновение он подумал, что скорее умрет, чем подымет голову — потом задрожал, ожидая окончательного удара, который все не падал, хотя Павек был уверен, что у него нет секретов от своего короля. Похоже, что Лорд Хаману хочет, чтобы он прожил немного подольше.

Вздохнув, Павек с трудом напряг мышцы шеи, поднял голову и посмотрел на короля, который опять преобразился, став на этот раз человеком, не выше его самого. Человек с твердым, тяжелым лицом, не молодой, но человек, самый обыкновенный человек с усталыми глазами и седыми волосами.

— Что я еще должен сделать, Всемогущий Король?

— Я дам тебе манипул из военного бюро Поведешь его в пещеру. Уничтожь платформы. Уничтожь котлы и их содержимое. Потом найди проход в Кодеш. Еше один манипул будет ждать тебя там. С этими двумя манипулами найди Какзима, найди тех, кто помогает ему. Убей их, если тебе станет их жалко; приведи их ко мне, если не хочешь их пожалеть.

— Сейчас?

— Завтра… после рассвета. Эта слизь, как ты называешь ее, не обычный яд; она должна быть уничтожена с теми же самыми предосторожностями, которые были приняты, когда она создавалась. Какзим проломил туман времени и сотворил заразу из старых времен, которая может отравить любую каплю нашей воды, когда созреет. Это очень опасно: если, когда ты будешь уничтожать котлы, даже капля или две случайно попадут в нашу воду, кто-нибудь обязательно отравится и умрет. А если точно в срок… — Хаману внезапно замолчал и провел рукой по своим волосам, преобразовывая их в львиную гриву, а себя в Короля-Льва. — Ну конечно! Рал закроет Гутей ровно через тринадцать дней. Освободи яд именно в этот день, и зараза распространится не только на воду, но и на воздух, и на все остальные элементы. Весь Атхас заболеет и умрет. У нас нет выбора, мы, ты и я, должны не дать ему ни одного шанса. Я займусь ужасом Какзима, компонент за компонентом, пока не узнаю все его секреты, а ты будешь в точности следовать моим приказам, когда будешь уничтожать его-Милорд, — Павек потратил все свое мужество, прерывая короля Урика. — Мой Великий и Всемогущий Король. Атхас слишком велик для одного человека. Я прошу вас — уничтожьте котлы сами. Нельзя доверять весь Атхас неудачнику вроде меня.

— Ты вовсе не неудачник, Просто-Павек; это не в твоей природе. И не проси меня сделать то, что я доверяю сделать другим. Я сам знаю, что надо делать мне, а что надо делать тебе. Ты должен уважать мой суд и делать в точности то, что я скажу тебе сделать. Завтра ты спасешь Атхас. А сегодня ночью ты и твои друзья будете моими гостями. О твоих нуждах позаботятся… и о твоих желаниях тоже.

Лорд Хаману протянул руку. Золотой медальон, от которого Павек отказался вчера, висел на его закопченой, мозолистой ладони прирожденного воина.

Павек не колебался. — Я недостаточно мудр, чтобы знать, чего пожелать, о Всемогущий Король.

— Ты достаточно мудр. Я с удовольствием жил бы жизнью, похожей на твою, если бы был мудр, как ты. Но если ты сейчас ничего не пожелаешь, твои просьбы никогда не будут услышаны.

Он подумал о Квирайте и о своем желании, чтобы он жил в безопасности и по-возможности в тайне, но он не хотел брать золотой медальон, даже для Квирайта.

Хаману усмехнулся. — Как пожелаешь, Лорд Павек, как пожелаешь. — Он повернулся к Матре, и его внешность опять изменилась, он превратился в прекрасного юношу, который грациозно протянул свою руку к ней. Она взяла ее и они покинули зал для аудиенций вместе.

Глава 10

В течении одной ночи Павек и его товарищи жили так, как будто каждый из них король Урика. Толпа рабов проводила их в роскошную комнату с широким балконом, с которого можно было видеть сад, ничть не менее пышный, чем роща друида. Стены были украшены решеткой с золотыми прутьями. Музыка, которую играли музыканты, скрытые в галлереях за этой решеткой, плыла на ветрах, производимых шелковыми веерами. Пол были сделан из мрамора и отполирован так, что сиял как стекло. Между комнатой и балконом был бассейн для купания, наполовину в тени, наполовину на солнце. Рядом с ним стояло еще больше рабов. Вооруженные кувшинами с ароматным маслом, они обещали избавить от малейшей боли в мышцах самого усталого человека на свете. Шелковые простыни, одеяла и подушки всех цветов радуги были свалены в одном из углов комнаты, а в центре рабы устроили настоящий королевский пир.

Самые обычные блюда были приготовлены таким образом, как никакой обыкновенный человек никогда не видел. Хлеб, выпеченный в форме лепесков цветов, был так разложен на тарелке, что напоминал букет цветов. Холодные сосиски были изогнуты и перевязаны так, что складывались в силуэты диких животных. Необычные блюда были приготовленны проще, но не менее изысканно. Было блюдо с самыми разнообразными фруктами, причем Павек ни один из них не видел раньше, и даже Руари, несмотря на свою подготовку друида, не знал их названия. Было множество блюд с сочным мясом, тонко нарезанным и с гарниром из самых редких приправ. Но центром всего великолепия было поднос с серебряным кувшином, в который был налит ароматный напиток, и бесцветными камнями, холодящими при прикосновении.

— Лед, — объяснил раб, когда камень, который Павек попытался взять, выскользнул из его онемевших от холода пальцев. — Твердая вода.

Павек все-таки поднял камень и осторожно приложил язык к его поверхности. Вкус был как у воды, холодный и мокрый. Было только одно объяснение для камня, который источал из себя воду.

— Магия, — заключил он и положил неестественный камень обратно на поднос.

Жидкость, находившаяся в кувшине, была смесью фруктовых соков, одновременно терпкой и сладкой, пожалуй больше, чем Павек любил, но никакое количество чудес или роскошь не могло стереть из его памяти картины преображения Лорда Хаману. Руари и Звайн были потрясены даже больше его самого. Они оба ели, и юноша и мальчик всегда ели столько, сколько их живот мог вместить не лопнув, но без того воодушевления, которое было бы у них к таким блюдам в любом другом месте и в любое другое время.

Темплары, выросшие в приюте, очень рано учились приспосабливаться ко всему. Павек мог спать в любой кровати, или вообще без нее, мог есть и любое мясо, сухое, жилистое или червивое, а мог есть и редчайшие деликатесы Лорда Хаману, было бы что. Он положил себе на тарелку те блюда, которые знал, потом подошел к террасе, где садящееся солнце окрасило небо в кроваво-красный цвет.

Звайн последовал за Павеком как тень. С тех пор, как они вышли из зала для аудиенций, Звайн только и тер свою щеку, уже расцарав ее куда больше, чем Король-Лев, по крайней мере снаружи. В глаза мальчика поселились призраки, и он совершенно ясно боялся отходить от Павека дальше, чем на несколько шагов. Когда Павек уселся на скамью, чтобы съесть свое мясо, Звайн сел на пол рядом с ним. Он оперся спиной но не скамью, а на ногу Павека и тяжело вздохнул, а потом резко вдрогнул.

Чувствуя в себе скорее необходимость сказать что-либо, чем сочувствие, Павек спросил, — Ты хочешь поговорить? — и даже испытал облегчение, когда мальчик ответил нервным и мрачным пожатием плеч.

Заранее было ясно, что нытье Руари будет намного более шумным. Когда полуэльф присоединился к ним на балконе, он поставил свою тарелку рядом с Павеком, а сам стал описывать овалы вокруг скамьи Павека. Негромко ругаясь, он, похоже, в отличии от Звайна, хотел привлечь к себе внимание.

Когда шея Павека начала ныть от попыток уследить за передвижениями Руари, он сдался и задал необходимый, но совершенно ненужный вопрос:

— Что не так?

— Я испугался, — немедленно залопотал Руари, как если бы он предал самого себя полчаса назад в зале для аудиенций Короля-Льва. — Я так испугался, что не мог двигаться, не мог думать.

Павек поставил свою тарелку рядом с тарелкой Руари. — Ты был лицом-к-лицу с Львом Урика. Конечно же ты испугался. Он мог убить тебя десятью различными способами — всеми десятью различными способами.

Это было не то утешение, в котором нуждался Руари.

— Я стоял там. Я просто стоял и смотрел, как его рука — ужасная рука с этими когтями — как она схватила мой посох. И потом я упал. Я упал и застыл, как покойник, а ты — ты спорил с ним.

— Благодари судьбу, что ты в это время был на полу. Страх сделал меня настолько глупым, что я решил поспорить с богом.

В смехе Руари прозвучала фальшивая нота. — Хотел бы я быть таким же глупым как ты, а не стоять на четвереньках и думать, что мои руки и колени стали как у глупого животного, слишком испуганного, чтобы встать. Ветер и огонь! Она посмеялась надо мной.

Она. Единственная личность, о которой Руари мог так сказать, была Матра. Но Матра не смеялась. Может быть она и улыбнулась, кто знает; из-за маски они вообще не знали, как выглядит ее лицо, а уж тем более не знали выражение этого лица. Но она совершенно точно не смеялась вслух. Павек был растерян. Он не понимал, почему или каким образом полуэльф решил, что Матра посмеялась над ним; почему это вообще имеет какое-то значение; он не понимал, пока Звайн не объяснил все одной слащавой фразой.

— Ты втюрился в нее.

— Нет, не правда! — возразил Руари с таким пылом, который убедил Павека, что Звайн знает в точности, о чем говорит. — Ветер и огонь — она ушла с ним под руку! — Длинные медные волосы облепили лицо Руари, когда он отвернулся от них. — Как она могла? Неужели она ничего не видит?

— Кто знает, что видит Матра, Ру? — мягко сказал Павек. — Ясно только одно, что по другому. Она новая и она элеганта-Она ушла, рука в руке, с этим чудовищем — Хаману даже хуже, чем Элабон Экриссар!

— С этим она тоже ходила, — правдиво добавил Звайн, подливая масла в огонь воспламенившейся страсти Руари.

Руари немедленно ответил, махнув рукой в направлении Звайна, но Павек ожидал этого и успел перехватить кулак до того, как он попал в цель. Если у него и были какие-нибудь сомнения о том, что гложет Руари изнутри, они исчезли в тот же момент, когда их глаза встретились. Павек не собирался спорить, по меньшей мере на эти темы. Он совершенно не собирался оправдывать ни действия Матры, ни поступки Короля-Льва. Он хотел закончить с едой, выкупаться в бассейне и заснуть беспробудным сном.

Но Руари без колебаний невнятно зарычал на него, он, тоже без колебаний, зарычал в ответ. Ничего, из того что они кричали не имело смысла. Имело смысл только стрх, напряжение и опустошение, которое они оба больше не могли выдерживать даже один удар сердца. Он не мог остановить это; он и не хотел остановить это, потому что чувствовал себя хорошо, как в самом начале двухдневной пьянки.

Так они и обменивались обвинениями и оскорблениями, стоя по краям балкона и едва удерживаясь от кровопролития. В любом поединке, с оружием или без, Павек всегда имел преимущество над полуэльфом. Даже если полуэльф ударял первым и внезапно, большие кулаки и человеческая сила быстро и больно заканчивали бой. На этот раз Руари попытался использовать грязный удар между ног, но Павек этого ждал. Он схватил полуэльфа за рубашку, прижал его одной рукой к стене дворца, размахнулся и собирался впечатать удар в меднокожий подбородок. Но прежде, чем удар опустился, вопящая помеха прыгнула ему на спину.

— Перестаньте! — заорал Звайн, испуганный и злой. — Хватит драться! Так вы искалечите друг друга.

Павеку удалось овладеть собой и своим гневом прежде, он успел выплеснуть его на двух юнцов. Он посмотрел на Руари, потом на свой кулак и разжал пальцы. Он мог покалечить Руари — именно это он и собирался сделать — но как-то раз он убил мальчика ростом со Звайна одним неудачным ударом. Рубашка Руари освободилась, и — очень мудро — полуэльф ускользнул, а Звайн начал медленно сползать со спины Павека. Он встав на пол ногами, обнял сзади Павека за ребра, уткнул лицо ему в спину.

— Хватит драться, — повторил он. — Не деритесь больше друг с другом. Пожалуйста, не заставляйте меня выбирать сторону. Я не хочу выбирать. Я не могу выбирать. Не между вами.

Не сказав ни одного слова, Павек протянул руку назад и поставил мальчишку перед собой. Руари подошел ближе, не сводя с Павека настороженного взгляда, и слегка подтолкнул Звайна локтем.

Все еще тяжело дыша, Руари сказал, уставившись в макушку Звайна, — Никто не просит тебя выбирать, — но его глаза, встретившись с глазами Павека, превратили утверждение в вопрос.

Павек решил, что одно дело успокоить мальчика, чья голова не доставала ему до подмышки. Совсем другое дело успокоить Руари, который был выше его на голову. Может быть именно в этом и был корень проблемы в отношениях между ними, и источник неожиданной страсти Руари к Матре. Женщина Новой Расы была, возможно, единственной женщиной, из тех, которых Руари встречал в своей жизни, которая была достаточно высока, чтобы смотреть ему в глаза, не будучи не эльфом ни полуэльфом, и, одновременно, не вызывая у него болезненых мыслей о своем происхождении.

— Ты… ты говорил с ней? — спросил Павек и почувствовал себя неудобно, когда Руари вместо ответа пожал плечами. — Может быть она… В пещере она почувствовала что-то, что заставило ее взять под контроль ее силу. Милосердие Хаману, Ру, да если она даже не знает, что ты чувствуешь… — Он пожал плечами и уставился в ранний полумрак за окном, не в состоянии найти нужные слова. Это было даже еще труднее, чем говорить об Акашии.

— Если она не знает, — посоветовал Звайн, полностью пришедший в себя и даже отважившийся отойти от Павека на приличное расстояние, — тогда и не говори ей. Забудь об этом, навсегда. Женщины приносят только несчастья, запомни.

Это прозвучало настолько мудро и уверенно, и настолько детским голосом, что Павек с трудом удержался, чтобы не расхохотаться.

В отличие от него Руари свое сражение проиграл и рассмеялася сквозь сжатые губы. — Просто подожди немного лет. Тогда придет и твое время.

— Никогда. Для меня женщин не существует. Слишком много забот.

Вот тогда Павек не выдержал, громко расхохотался и наконец-то сбросил с себя напряжение дня. Еда сразу стала намного более аппетитной, а притяжению бассейна просто было невозможно сопротивляться — так что Павек приказал рабам разделить с ним и еду и воду. Даже музыканты выбрались из своего укрытия и, на что бы не рассчитывал Лорд Хаману, сегодня вечером честные люди получили немного невинных удовольствий в его дворце.

Наевшись и вымывшись, Павек отдал свое усталое тело рабам, которые, угостившись редчайшими деликатесами, пообещали изгнать боль из его мышц всеми доступными им способами. Массажисты сдержали свое слово, даже слишком хорошо. Как только его шея, спина и плечи расслабились, Павек уснул, прямо на столе. Он проснулся только затем, чтобы обнаружить себя лежашим на роскошной шелковой простыне под не менее роскошным одеялом, опять уснул и спал, пока громкий удар в дверь не разбудил его. В комнате царила полуночная темнота, и единственными звуками были слабые посапывания Звайна, свернувшегося клубком меджу Павеком и стеной, и Руари, лежавшего неподалеку.

С бьюшимся сердцем Павек стал ждать следующий звук, одновременно осознав, что он почти не одет и совершенно безоружен. Прошлым вечером он настолько расслабился, что хотя и помнил, что снял с себя пояс с ножнами, в которых лежал его великолепный металлический нож, прежде чем нырнуть в бассейн, он совершенно не помнил, куда положил его.

— Лорд Высший Темплар! Ваше присутствие требуется на нижнем дворе!

Приказ или просьба, не имеет значения, будем считать, что приказ. Он позвал посланца в комнату, заставил его зажечь все лампы при помощи трута, который он всегда держал при себя для подобных случаев. Рабы унесли остатки пира, пока он спал. Чистая одежда трех разных размеров лежала на столе вместо еды. Новый посох, вырезанный из древесины дерева агафари, к верхушке которого была прикреплена бронзовая голова льва, лежал рядом с одеждой, которая, судя по размерам, предназначалась для высокого и худого полуэльфа. Золотой медальон лежал на одежде, предназначеннй для Павека. Руари решил, что он доволен подарком, но сам Павек оставил медальон на столе.

Было все еще совершенно темно, когда посланец привел их на нижний двор, вымощенную булыжником площадь внутри периметра дворца. Манипул из двадцати темпларов из военного бюро во главе с сержантом, жилистой рыжеволосой женщиной, уже ожидал их. На вид все двадцать один были ветеранами. Каждый был в броне из выделанной кожи иникса. Ноги, голени и лодыжки защищали поножи, тоже из кожи инекса, а могучие руки и запястья прикрывали наручни. Что касается оружия, то их обсидиановые копья и кроткие составные мечи имели по краям тонкие металлические или каменные полоски. Составные мечи была стандартным вооружением в военном бюро; как и темплары, владевшие ими, они были крепки и смертельны.

Несмотря на металлической меч на своем поясе — вооружение по меньшей мере помошника командующего, если не самого командующего — у Павека не была достаточного опыта и знаний, чтобы руководить этими людьми. Он знал это, и они знали это. Но приказ есть приказ, а в запечатанном пергаменте, который сержант протянула Павеку и который они вместе открыли, было написано, что командует он.

— Что тебе сказали на словах? — спросил он сержанта, человеческую женщину с мрачным лицом, не уступавшей ему в росте.

— Великий Лорд, мне сказали, что вы поведете нас под землю, а потом в Кодеш, где в середине дня нас будет ждать еще один манипул. Мы будем выполнять ваши приказы до заката, а потом вернемся в казармы, если останемся в живых.

На пергаменте были написаны другие слова и включали предостережение от Хаману. Лорд Урика ожидал проблем в пещере и призывал своего Высшего Темплара быть максимально внимательным. Он, Лев Урика, решил не посылать никаких темпларов в пещеру раньше времени, чтобы не спугнуть Какзима. Он предпочитал — судя по его словам — дать Какзиму возможность безопасно готовить отраву, пока Лорд Павек не уничтожит ее полностью. Уверенность Хаману, что Павек сумеет это сделать, была не самой большой гарантией успеха для человека, который видел, как умирал Элабон Экриссар. Павек смял пергамент в кулаке и опять посмотрел на сержанта. — Я могу провести вас в пещеру, но если будет бой — а я уверен, что будет — я не буду говорить тебе, как надо сражаться.

— Великий Лорд, вы говорите как мудрый человек, — сказала сержант, бросая на Павека взгляд, в котором был слабый намек на одобрение.

— Именно поэтому я прожил достаточно долго и хочу жить и дальше. Что тебе еще сказали? Что-нибудь о котлах?

— Котлы? Какие котлы? — сержант бросила взгляд через плечо. Павек не понял, в глаза какого темплара она пыталась взглянуть и каковы результаты их молчаливых переговоров, но когда она опять взглянула на него, слабое одобрение ушло из ее взгляда. — Великий Лорд, ведь мы ждем еще кого-то, правда? Может быть у нее есть ответ на ваш вопрос.

Матра. Мысленным взглядом Павек увидел, как Хаману говорит Матре каким образом нейтрализовать слизь Какзима. Опять развлечение. Хаману мог бы решить все сам, но он развлекается, глядя на жалкие потуги обычных смертных.

Им не пришлось долго ждать. Матра вышла на нижний двор из другой двери. Как всегда на ней была темная, с разрезами одежда, типичная для ночного народа. Сержант вздохнула, Павек пожал плечами, а Матра протянула Павеку еще один запечатанный свиток.

— Мой лорд написал инструкции, только для тебя. Он сказал, что ты должен быть очень осторожен и делать в точности то, что он пишет. Он сказал, что ты не будешь наказан за любую ошибку.

— И кто твой лорд? — спросила сержант, вероятно озадаченная тем, что ее лорд не Павек, а кто-то другой. Пока Павек ломал печать, Матра ответила:

— Лорд Хаману. Король-Лев. Он лорд всего Урика.

Инструкции Хаману были не сложны, но очень подробны: легковоспламеняющиеся битум, нефть и масло бальзамина — кожаные мешки и запечатанные кувшины, которые будут ждать их на сторожевом посту около эльфийского рынка — должны быть аккуратно смешаны с содержимым каждого из гигантских котлов Какзима, а потом подожжены при помощи огнепроводного шнура, который тоже будет ждать их. Результирующий взрыв превратит слизь в безобидную золу, но все три инградиента были почти так же опасны, как сама слизь. Выделенная фраза, написанная черными чернилами, предупреждала Павека держаться подальше от пламени.

Павек проверил, как он запомнил все инструкции, прежде чем опять посмотрел в глаза сержанту. Они были, помимо всего прочего, не просто темплары, но темплары из соперничавших бюро, традиционно недолюбливающих друг друга.

— Эти инструкции написаны самим Львом, — дружески сказал Павек. — Они упоминают нефть, битум и масло бальзамина, — сержант побелела, как поступил бы любой, понимающий о чем идет речь, когда эти названия употребляются вместе. — Стража у эльфийского рынка охраняет их для нас. Мы должны взять их под землю.

Он говорил достаточно громко, так, чтобы весь манипул услышал его, и Павек, в свою очередь, услышал коллективный вздох. Их была двадцать темпларов, двадцать два, считая сержанта и Павека. А на эльфийском рынке были сотни торговцев, наемников и бандитов всех рас и сортов, каждый из которых охотно рискнул бы жизнью, лишь бы добыть эти вещества, которые они должны были доставить под землю.

— Великий Лорд, — начала сержант, прочистив горло. — С уважением — с огромным уважением — я бы хотела оставить ваших родственников здесь. Куда бы мы не пошли сегодня, что бы мы не делали, там не будет места для необученных и неподготовленных. Я полна уважения к вам, Великий Лорд.

Павек должен был бы обидеться — не говоря уже о сомнениях, не включила ли она и его в неподготовленные, почтительно или нет — но главным образом он перепугался ее предположению, что его пестрые спутники это его семья. Отрицание сформировалось на его языке — он проглотил его. Пусть верит в то, во что хочет верить: отрицание сделает дела только хуже, намного хуже.

— Я с удовольствием выслушал твое преложение, но они знают больше тебя и заслужили право идти с нами.

— Великий Лорд, если будет бой-Не беспокойся обо мне и о них. Твоя единственная забота — сохранить эти котлы в безопасности на платформах, пока не подавишь сопротивление. А теперь — вперед! У нас очень много работы, а ведь нам нужно в полдень уже быть в Кодеше, где нас будет ждать другой манипул. Я надеюсь, ты заплатила своим продавцам счастья. Сегодня нам будет нужно много удачи, вся удача этого мира.

Сержант бросила еще один взгляд за спину. На этот раз Павек увидел, что ее взгляд упал на молодого человека, стоявшего в последнем ряду манипула, тоже рыжего. Он позвал солдата вперед. Сержант застыла, и весь остальной манипул тоже. Что бы это ни было, секрет знали все. Павек попросил медальон рыжего темплара. Еще один обмен мрачными и понимающими взглядами, особенно среди двух ярко-рыжих темпларов, но молодой человек достал свой медальон и вручил его высшему темплару.

Портрет Короля Хаману в виде льва был вырезан очень аккуратно и четко, но не было смутной ауры могучей силы, окружавшей любой настоящий медальон. Не сказав ничего Павек перевернул медальон обратной стороной. Как он и ожидал, обратная сторона была гладкой — наказание за обман выдавшего себя за темплара — смерть, награда выдавшему того, кто носит фальшивый медальон — десять золотых. Медальон, который Павек держал в руках — фальшивый, однако крапчатые глиняные бусины, которые он видел под желтой туникой «темплара», было похожи на настоящие.

Под землей жрец земли будет намного более полезен, чем вся удача, которые продавцы счатья могли предложить.

— Когда начнется битва, — посоветовал Павек, возвращая медальон, — стой поближе к Звайну и Матре, — он показал на них, — потому что они в любом случае остнутся невредимы — и ты вместе с ними.

— Великий Лорд, вы действительно умный человек. Быть может мы все выживем и увидим, как солнце опять встает.

Павек скривился и взглянул на восток, который уже начал светлеть. — Нет, если мы не начнем двигаться немедленно.

Несмотря на коррупцию, лень и междоусобное соперничество, раздиравшие темпларов, мужчины и женщины, служившие Королю-Льву Урика, свои обязанности в основном выполняли и выполняли их компетентно. Сержант провела их усиленный манипул по предрассветным улицам к воротам эльфийского рынка без проишествий и задержек. Три зашитых и запечатанных кожаных мешка ожидало их. Их швы были тщательно смазаны смолой; на каждом была ясная метка и личная печать Лорда Хаману. Мешки были принесены из городской таможни восемью темпларами гражданского бюро, посланцами и регуляторами одного ранга, которые остались у ворот рынка с приказом присоединиться к манипулу военного бюро, когда придет время опять тащить эти мешки.

Эльфийский рынок был совершенно тих, когда построенная клином колонна из примерно тридцати темпларов прошла через ворота. Было настолько тихо, что звуки, которые они слышали время от времени, скорее всего означали, что они перешли с территории одной банды на территорию другой. На каждой крыше виднелись неясные силуэты, глаза смотрели из каждого переулка и из каждого окна. Но тридцать темпларов означало бы слишком много проблем, намного больше, чем любой самый амбиционный смотрящий мог себе позволить, а на заключение союза не было времени. Так что за ними смотрели, но напасть так и не решились, и они достигли приземистого старого здания на пустой площади к тому времени, когда первые пылающие пятна солнечного восхода появились на восточном небе.

Темплары гражданского бюро дальше не пошли. Павек взял мешок с маслом бальзамина на свои плечи, а пара темпларов военного бюро, оба дварфы, взяла остальные. Сержант открыла дверь и прошептала слово перед сияющим сине-зеленым охранным заклинанием, оно исчезло достаточно надолго, чтобы колонна могла пройти не разрываясь. Еще одно слово, и заклинание вернулось на место.

Потом она послала двух эльфов и одного полуэльфа вниз по туннелю, не для того, чтобы использовать преимущество их ночного зрения, но чтобы они пропели несколько заклинаний поменьше, которые обеспечат им безопасный проход. Павек, со своей стороны, был неприятно поражен тактикой сержанта. Он сказал себе, что это просто предрассудок гражданского бюро против опоры военного бюро на магию — предрассудок родившийся из зависти, потому что гражданское бюро должно было оправдываться за каждое примененное заклинание, а военное бюро нет.

Тем не менее он невольно обрадовался, когда один из заклинателей вернулся назад и сообщил, что там собрались люди со скучными глазами, и что они находятся слишком глубоко, чтобы певцы могли давить, используя силу своих медальонов и не создать эфирного дисбаланса, который легко засечь со стороны Кодеша по магическому шуму.

Сержант не стала скрывать своих предпочтений. — Если в этой проклятой пещере вообще есть хоть один маг.

Но певец смотрел на вещи по-другому. — Не имеет значения, есть они там или нет, Сержант. Чем глубже мы зайдем, тем больше придется давить, и тем больше будет эфирный дисбаланс, который будет распространяться как сфера и достигнет Кодеша задолго до нас. Я уже не говорю о том, Сержант, что чем сильнее мы давим, тем меньше получаем. Я думаю, что так мы вообше не добъемся ничего полезного, и не имеет значения, насколько сильно мы надавим. Сила Лорда Хаману, похоже, не в состоянии проникнуть через камень под городом.

Они еще посоветовались с рыжеволосым жрецом в одежде темплара. Тем не менее и он не смог разрешить проблемы, с которой столкнулись певцы заклинаний. В Урике он и остальные жрецы земли работали довольно спокойно, потому что сила Хаману легко достигала их святилищ.

— Здесь совсем другой камень, Эдийа, — сказал он, обращаясь к сержанту не по рангу, а по имени, что подтвердило подозрения Павека, что они родственники. — Я могу исследовать проблему, но это займет время, по меньшей мере день.

Эдийа прошептала несколько крепких ругательств. По ее мнению, они должны были вернуться во дворец; военное бюро не любило сражаться там, где Хаману не мог им помочь, но сегодня Павек был старшим командиром, и окончательное решение принадлежало ему.

Новость о том, что сила Короля-Льва не в состоянии достичь резервуара, поколебала уверенность Павека в успехе. Он был полностью уверен, что Хаману просто играет с ними. А теперь оказалось, что великий король действительно нуждался в помощи кучки самых обыкновенных людей, чтобы сорвать план Какзима и не допустить отравление воды Урика. Павек все еще считал себя и своих товарищей пешками в большой игре между Хаману и сумашедшим халфлингом, но ставки поднялись до головокружительных высот.

— Котлы, — наконец сказал он. — Уничтожить котлы — это самое важное. Если мы вернемся во дворец и не сделаем это, мы все будем трусами и предателями. Лев дал нам приказ — сжечь все котлы, а потом соединиться с другим манипулом в Кодеше в полдень. И мы сожжем их, или умрем, пытаясь сжечь, потому что если у нас не получится и мы вернемся, наша смерть будем намного ужаснее.

Последовал дружный одобрительный шепот от ближайших темпларов. Даже сержант кивнула головой, соглашаясь.

— Меня вчера видели и узнали в Кодеше на плошадке для убийства животных, — продолжал Павек. — Наш враг знает, что я вернусь, так или иначе. У него наверняка есть стража в пещере — и рабочие, тоже — но нет магии, за исключением псионики. Он псионик, мастер-псионик, я так думаю. Скажи всем, пусть будут наготове, в их головах могут появиться чужие мысли. Здесь темно, как в могиле, куда он хочет нас всех отправить. Пускать твои эльфы идут впереди. Пускай полагаются только на свои глаза. Забудь о заклинаниях. Вас здесь двадцать, Сержант. Если вы не сможете без всякой магии победить толпу, в которой будет втрое больше, даже милосердие Хаману не спасет ваши жизни.

При свете зажженных факелов раздражение сержанта, недовольной тем, что регулятор гражданского бюро рассказывает ей, как готовиться к битве, было особенно заметно. Тем не менее она отдала приказы, которые Павек хотел услышать. Вся магия была убрана, и они закончили спуск по тоннелю пригибаясь и стараясь не высовываться. Он получил еще большее удовлетворение, когда прбежавший эльф сообщил, что в пещере есть несколько десятков Кодешитов, некоторые работают на верху светящихся платформ, а остальные одеты в доспехи и вооружены.

Оставив масло бальзамина дварфам, Павек вместе с сержантом отправился в голову колонны. Как и в предшествующий день, он соскользнул вниз по обрыву и осторожно пробрался вдоль резервуара. Котлы и платформы сияли прежним ярким и нежным светом, он услышал возбужденные и удивленные вздохи своих товарищей. В отличии от предыдущего дня, однако, в пещере шла лихорадочная работа. Рабочие были как на самих платформах, так и на земле, перетаскивая корзины с берега и добавляя хрен-знает-что из них в сияющую слизь. Рядом с рабочими размещалось кольцо стражников — Павек насчитал по меньшей мере восемнадцать — стояших спинами к платформам с тесаками наготове.

Иногда у тебя нет никакого удовлетворения от того, что ты прав.

Сержант выругалась, и они поползли обратно к входу в тоннель, где быстро выработали очень простой план атаки: Оставляем нетемпларов сзади с запечатанными мешками; остальные пробираются вперед вдоль берега так далеко, как только возможно, пока их не заметят дварфы из Кодеша. Как только их заметят, они атакуют и будут молиться, чтобы в темноте не было лучников. Но даже если и есть, план не изменяется.

Кто-нибудь обязательно побежит с сообщением в Кодеш. Руари и рыжеволосый жрец получили приказ проследить путь, который выберут гонцы. Потом, с помощью Матры и Звайна, они должны были перенести мешки к платформам, как только будет возможно.

— Немного удачи, и эти платформы сгорят задолго до того, как появятся подкрепления со скотобойни, — заключил Павек.

Темплары военного бюро вверили себя Милосердию Хаману. Павек обнял друзей. В темноте это не заметно, но его глаза были мокры, когда он присоединился к остальным темпларам, ждавшим его на берегу подземного озера.

* * *

Керк сидел на камне около входа в туннель, ведущего обратно в деревню. В родных лесах халфлинги не чурались физической работы, но в Пустых Землях, которые были переполнены большими тяжелоногими людьми, умный халфлинг всегда останется в стороне, какую бы работу не надо было сделать.

Он заслужил свое право отдохнуть. Потребовалась вся его сообразительность, до последнего кусочка, чтобы собрать столько костей для платформ и шкур для котлов. Даже просто перенести их в пещеру уже было настоящим испытанием. Когда-то в далеком прошлом проход из Кодеша обрушился. Когда Брат Какзим нашел его, извилистый туннель был недостаточно высок для человека и недостаточно широк для дварфа. И совершенно не было возможности пронести длинные кости, которые были нужны Керку для платформ. Пришлось нанять бригаду рабочих, которые работали каждую ночь в течении недели, чтобы убрать обломки и починить свод, прежде чем самые длинные кости смогли оказаться в пещере.

Брат Какзим рвал и метал. Старший брат хотел монументы из камня, которые поддерживали бы его алебастровые котлы для приготовления зелья. Во имя тени великого Черного Дерева, даже если бы его бригады копали в течение года, все равно не было бы достаточно места, чтобы пронести в пещеру котлы, которые Брат Какзим хотел иметь — при условии что вообще он смог бы найти хотя бы один алебастровый котел, не говоря уже о десяти, которые, как клялся старший брат, были абсолютно необходимы. Керку пришлось совершить чудеса, чтобы собрать достаточно шкур на обшивку пяти котлов, которые они сделали.

Небольшое одобрение его блестящей работы не помешало бы. Вместо этого Брат Какзим напал на него, физически и ментально. Рубцы от кнута на спине Керка уже зажили, но они еще болят и тянут. В конце концов — по меньшей мере до конца жизни Керка — сумашествие старшего брата пройдет и разум восторжествует.

Отрава варится в пяти котлах, которые сделал Керк, и вся эта помойка замаскирована замечательным свечением.

Керк до сих пор не понимал, зачем это свечение вообще было нужно. Понадобились все их золотые монеты, спрятанные в яме в Урике, чтобы создать его: надо было найти осквернителя, готового наложить такое сложное заклинание, а половина денег ушла на инградиенты. Впрочем половина суммы вернулась, так как они убили осквернителя, после того, как свечение возникло, но остальные деньги ушли, их не воротишь. И для чего? Рабочие, которые видели иллюзию, были те же самые, которые связали кости вместе, чтобы сделать платформы и поранили себе все пальцы, делая котлы. Сам Керк определенно был не в восторге от этого света, и они не собирались приглашать короля-волшебника в пещеру, чтобы тот лично смотрел, как отрава выльется в воду, уничтожая его город.

Так что единственным, кто видел эту иллюзию, был человек со шрамом, Паддок, и его товарищи. По меньшей мере так сказал вчера Брат Какзим, когда группа из четырех человек появилась в Кодеше и направилась прямо к старому зданию, которое стояло над тонелем. Из-за этого Паддока Керк был вынужден провести ночь под землей, приглядывая за людьми, которые стерегли платформы.

Когда бездельники-темплары появились на плошадке для убийств чтобы спасти человека со шрамом и его товарищей, старший брат отколол один из своих номеров. Он закусил язык, упал на землю и стал извиваться, как зубастая змея. Керк даже оспугался, что Брат Какзим умрет на месте — и покончит со своим зловещим предприятием — но не тут-то было. Он встал на ноги и вытер лицо, как если бы вообще ничего не случилось. А потом начал отдавать приказы. Старший брат потребовал охрану для платформ и охрану на площадку для убийств. Он захотел добавить в котлы еще больше инградиентов, и он хотел, чтобы зелье постоянно помешивали.

У них была еще ночь и день, чтобы уничтожить Урик. Они не могли себе позволить ждать до тех пор, пока отрава не станет самой сильной, до сопряжения лун. По меньшей мере именно так говорил Брат Какзим, когда не отдавал очередные приказы и не ругался последними словами, проклиная человека со прамом, Паддока, который, по его словам, был безжалостен как дракон. Для самого Керка все это казалось просто чрезмерно-преувеличинным страхом, глупой паникой и последним доказательством того, что его наставник сошел с ума, навсегда. Используя Невидимый Путь Керк заглянул в сознание демона-дракона Паддока, пока тот бил в стену посреди плошадки для убийств, и обнаружил, что этот человек выделяется только своей обыденностью, и больше ничем.

На самом деле это было трагедией — трагедией самого Керка. Хотя он и принес клятвы Брату Какзиму, он больше не считал себя связанным ими. Но он дал и клятву святому Черному Дереву, и если он ее нарушит, его судьба будет намного хуже, чем если он будет продолжать подчиняться приказам сумашедшего страшего брата. Так что Керк сидел на камнях, очень жестко и неудобно, и мыслей в его голове не было, не считая слабого любопытства о лампе и о том, как долго будет гореть ее фитиль, прежде он должен будет опять наполнить ее маслом.

Потом Керк услышал крик. Он поднял голову, но прошло несколько мгновений, прежде чем его убежавшие мысли вернулись, образовали сознание, и он сообразил, что на стражей, которых он нанял, напали. Прошел еще один момент, прежде чем Керк сообразил, что одинаково одетые люди в желтом это темплары из города, и только в третий момент он увидел огромного черноволосого человека со грубым лицом, изурованным страшным шрамом.

Паддок!

Брат Каказим вовсе не сошел с ума — по меньшей мере по отношению к этому темплару Паддоку. Кодешиты сражались за свою жизнь, они дрались изо всех сил, но им было далеко до темпларов, которые сражались парами, один нападает, другой защищается, они убивали, не получая даже царапины от отчаявшихся Кодешитов.

Керк сделал попытку затуманить мысли ближайшего темплара. Он внушил ему сомнение, потому что это была самое простое и самое эффективное. Темплар заколебался, Кодешит ударил его и сбил с ног, как привык это делать на площадке для убийств. Но партнер упавшего темплара, женщина, не поддалась на сомнение Керка. Двумя ударами меча она прикончила Кодешита, убившего ее товарища, и присоединилась к другой паре. Еще один темплар — Керк даже не понял какой — не только отверг псионическое сомнение, но и ударил обратно по самому Керку.

Псионическая атака неизвестного темплара была просто обороной нетренированного сознания. Керк подумал, что он легко уйдет из под нее, но не тут-то было. Теперь у него родились сомнения. Которые превратились в уверенность. Он понял, что невозможно спасти Кодешитов, охранявших платформы, как и тех, кто был наверху, добавляя компоненты в котлы с отравой. Они не в состоянии сражаться с настоящими воинами. И сами котлы обречены, нет сомнений, Паддок знает, как уничтожить их.

Брату Какзиму придется изобрести еще один трюк, но Брат Казим должен об этом узнать, а это значит, что Керк должен бежать и выбраться на поверхность. Схватив фонарь — глаза халфлинга видят в темноте ничем не лучше, чем глаза человека — Керк бросился бежать через россыпь каменных осколков в самые темные тени.

Он бежал так быстро, как мог, и так далеко, как мог. Потом, когда легкие уже горели огнем, а шатающиеся ноги стали такими тяжелыми, что он едва мог поднять их, Керк остановился и оперся на стену. В туннеле было тихо, не считая его собственного судорожного дыхания. Звуки боя стихли, и было похоже на то, что за ним никто не идет. Какая-то часть его сознания закричала, что он должен потушить лампу и скрыться в спасительной темноте.

Но темнота его не спасет. Кто-нибудь обязательно последует за ним через тоннель, темплар или Кодешит, и кто бы это ни был, они будут врагами, когда повстречаются. Он будет в безопасности только тогда, когда уляжется рядом с Братом Какзимом в их комнате над плошадкой для убийств.

Пещера была ближе к Урику, чем к Кодешу. Керку надо было еще долго идти, бежать или тащиться. Как только он был в состоянии двигаться, он пошел, и так быстро, как только мог.

Глава 11

Слабый свет, сочившийся через крышу маленького здания в центре площадки для убийств, оказался самым сладким светом, который Керк видел в своей жизни, хотя к тому времени он уже твердо решил, что вовсе не убегает от темпларов, а ищет Брата Какзима. С этой мыслью в голове напуганный халфлинг потратил еще несколько мгновений, чтобы наполнить свою лампу маслом из бутыли внутри здания и взять новую с полки за дверью. Он почистил одежду и пригладил волосы, и только потом открыл дверь и вышел на площадку для убийств, где, если повезет, никто не обратит на него внимания.

Ну и конечно его заметили.

Детям запрещалось находиться на площадке для убийств, а халфлингов, покинувших свои любимые леса, часто по ошибке принимали за детей — особенно в Кодеше, где жили сотни детей и только два халфлинга, он сам и Брат Какзим. Большинство членов кланов занимались своим обычным делом — убивали животных, собирали отходы — и предупреждали его держаться подальше от них. Почти все они знали только то, что двое халфлингов нашли старый туннель под старым зданием, но некоторые из них в точности знали, где он был — где он должен был быть — и почему. А у некоторых из них были родственники в том месте, которое стало новой площадкой для убийств.

Вот эти люди и заинтересовалсь его неожиданным появлением, Керк видел это на их лицах, эти мысли были на поверхности их сознания. Но он не осмелился сказать им что произошло под землей с того момента, как начался бунт. Во всяком случае не раньше, чем он переговорит с Братом Какзимом. Так что Керк проходил мимо них, верный своей священной клятве, которая ставит преданность Братству Черного Дерева выше всего на свете. Снаружи он казался совершенно спокойным, но внутри в совесть юного халфлинга впились первые клыки мучительной боли, и он знал, что они будут терзать его долго, очень долго. Эти клыки сказали ему, что юность кончилась: Сумашедшие амбиции Брата Какзима изменили его взгляды на мир и на самого себя.

Так что не говоря ни слова он поднялся по лестнице на галерею скотобойни и вошел в комнату, которую они снимали. Брат Какзим сидел за столом, занимаясь вычисленями при помощи абака[2] и записывая результаты на куске свежей глины. Обычно Керк ждал, пока старший брат закончит то, чем занимался. Но сегодня все по другому. Он глубоко вздохнул и выпалил даже прежде, чем пересек порог:

— Брат! Брат Какзим — со всем уважением…

Брат Какзим медленно повернулся на своем стуле. Капюшон был откинул на плечи, и его лицо, со шрамами и огромными, совершенно сумашедшими глазами, увенчанное дикими клочками коричневых волос, было настолько ужасно, что Керк едва не упал.

— Что ты делаешь здесь?

Гнев мыслеходца налетел на более младшего халфлинга как порыв Тирского урагана. Керк отшатнулся и с силой ударился головой о дверной косяк, вполне достаточно, чтобы отразить вызванную гневом атаку и заменить ее обычной болью.

— Разве я не приказал тебе оставаться около котлов?

Керка оттолкнулся от двери, вздрогнув; ощущение было такое, как если бы грубые деревянные руки схватили его за волосы, выдирая их с корнями. — Несчастье, Брат Какзим! — затараторил он. — Темплары! Отряд темпларов, по меньшей мере-Паддок?

— Да.

Брат Казим изменился, и сильно изменился, пока имя темплара еще висело в воздухе. Несколько мгновений он не двигался вообще. Глаза старшего брата был открыты, рот тоже. Одна рука поднята над головой, как если бы он хотел наложить проклятие. Другая опиралась на стол, как если он хотел встать на ноги. Но он не встал. Он не делал ничего, вообще ничего.

Потом, пока Керк глядел, затаив дыхание, шрамы на лице Брата Какзима потемнели, налились кровью, став похожими на лучи садящегося темного солнца, и вся паутина ран, которые никогда не заживут до конца, задрожала, забила, завибрировала…

Керк прижался к косяку двери и закрыл глаза, ожидая псионическй атаки, а она все не приходила. Он начал считать удары сердца: один… два… двадцать… В голове полегчало, он начал дышать и даже сумел открыть один глаз. И в этот момент произошло еще одно изменение: Брат Казим опустил руку. Его глаза стали концентрическими кругами, желтый вокруг черного, белый вокруг желтого: нормальные глаза халфлинга, пожалуй Керк никогда не видел таких нормальных глаз над изуродованными щеками старщего брата.

— Сколько? — спокойно спросил Брат Какзим. Керк не понял вопроса и не смог ответить. Брат Какзим уточнил, — Сколько времени понадобится нашему проклятию и его компаньонам, чтобы найти дорогу сюда? — Его голос остался совершенно спокойным.

— Я не знаю, Брат. Они все еще сражались, когда я убежал из пещеры. Я бежал, когда мог, но иногда должен был остановиться, чтобы отдохнуть. Возможно они вообще не придут. Возможно они не найдут проход и вернутся в Урик.

— Желания и надежды, маленький брат. — Брат Какзим схватил глиняные таблички, на которых только что писал, сжал их, превращая в бесполезные куски глины и забросил в самый дальний угол комнаты, но это были единственные признаки его разочарования. — Наше проклятие последует за нами. Ты можешь быть совершенно уверен в этом. Он мое наказание, моя беда. Пока он жив, я буду собирать только неудачи и поражения с ветвей дерева моей жизни. Были предзнаменования, были, но я не сумел прочитать их. Ты видел его шрам? Как он идет от правого глаза ко рту? Правый глаз, не левый. Предзнаменование, Керк, предзнаменование, простое как день, простое как ночь, когда я впервые увидел его…

Он только кажется нормальным, а на самом деле он был и остался сумашедшим, осторожно подумал Керк, самой тайной частью своего сознания, в которое может прорваться только самый могучий псионик. Брат Какзим нашел новый способ сойти с ума, далеко за пределами обычного сумашествия.

— Я рассказывал тебе о той ночи, маленький брат? Я должен был бы немедленно, с первого взгляда понять, что это мое проклятие. Элабон попытался убить его руками великаныша. Полугигант, смешно! — Брат Какзим засмеялся, но не истерически, как обыкновенный сумашедший, а негромко, как над обычной шуткой. — Сколько времени потеряно; сколько времени… Пока он жив, ничего хорошего меня не ждет. Я должен уничтожить его, чтобы Черное Дерево могло цвести. Я должен убить его. Но не здесь. Не здесь, где его корни. Надо обрубить его корни! Вот то, что мы должны сделать, маленький брат, обрубить корни нашего проклятия!

Керк стоял спокойно, пока Брат Какзим с энтузиазмом обнимал его. Это было лучше, чем нерассуждающий гнев, лучше, чем побои, но все равно это было безумие.

— Вместе мы сможет сделать это, маленький брат. Собери наши пожитки. Мы должны уходить — уходить в лес, после того, как я поговорю с остальными. Мы потерпели поражение, но мы не перестанем пытаться! Всегда пытайся, маленький брат! Предзнаменования не всегда то, чем они кажутся!

Это безумие, подумал Керк своим потайным местом. Чистое безумие, и я часть его. Я не сделаю ничего, но пойду за ним до тех пор, пока мы не окажемся в лесу — если мы окажемся в лесу. А тогда я обращусь к Старшим Братьям Черного Дерева. Я пролью свою кровь на его корни, и Черное Дерево освободит меня от клятвы.

Он прижал руку к груди и нащупал пальцами крошечный шрам, сама близкая вещь, которой мог молиться брат Черного Дерева.

— Не печалься, маленький брат. — Брат Какзим внезапно схватил Керка за руку. — Эта неудача — последняя неудача! Больше неудач не будет. Собирай наши вещи, пока буду говорить с другими. Мы должны уйти прежде, чем начнутся убийства.

Мрачный Керк кивнул, подчиняясь. Брат Какзим освободил его и вышел на открытую галерею, где схватил кожаную колотушку и ударил в тревожный гонг.

— Слушайте меня! Слушайте меня, каждый и все вместе. Кодеш предали!

Керк услышал, как на плошадке для убийств внезапно стало тихо. Даже животные поддались псионической силе Брата Какзима. Потом старший брат начал свой длинный монолог, в котором обвинял Урик, его жителей и особенно темпларов, этих одетых в желтое негодяев, которые вот-вот появяться на площадке для убийств. Правда и ложь в его речи были переплетены так тесно, что даже Керк, который был в пещере, когда атака началась, и знал правду, невольно рванулся к двери со сжатыми в кулаки руками и оскаленными зубами. Только около порога ему удалось остановить себя и закрыть дверь.

Закрытая лакированая дверь и своя собственная подготовка дали Керку силу сопротивляться голосу Брата Какзима. Никому другому на скотобойне так не повезло.

Он едва успел уложить второй рюкзак, как комната затряслась. Это было так, как если бы затряслась сама земля, и даже хотя он знал, что Дракон мертв, первой в голову Керку пришла мысль, что он пришел в Кодеш и съест их всех.

Карта с черно-белыми линиями и ориентирами, которая привела его в Урик год назад, и которую он уже собирался засунуть в свой рюкзак, вылетела из пальцев Керка. Он попытался подойти к двери, но страх, поднявшийся из самой глубины его существа, приклеил его ноги к полу, и вместо этого он упал на колени.

— Ты только послушай их! — воскликнул Брат Какзим, толкая дверь. — Падшее великолепие, великолепное падение. Мой голос наполнил их яростью. Желтое станет красным! — Он даже проделал несколько па замысловатого танца на вздрагивающем полу, и ни разу не потерял равновесия. — Они рванулись в ворота, собираясь поджечь башню. Они умрут все, Кодешиты и темплары. Смерть каждого желтого червя я дарю моему проклятию! Пускай его дух запутается между корней!

Только тут потрясенный Керк сообразил, что дрожь стен и пола вызвана кувалдами и тесаками, бившими в стены скотобойни и в основание сторожевой башни, в которой день и ночь находился отряд темпларов. А когда он вдохнул поглубже, почувствовал запах дыма. Его ноги мгновенно отклеились от пола, и он бросился к двери, где запах стал сильнее. Темные усики огня уже наполнили лестницу. Пора бежать. Помимо всего прочего он не собирался быть в Кодеше, когда темплары выйдут из маленького здания в центре.

— Мы в ловушке!

— Еще нет. Ты все собрал?

Самые сумашедшие глаза на Атхасе безусловно принадлежали Брату Какзиму, которой только-что вызвал бунт прямо под своими ногами и не обращал на него внимания. Керк схватил рюкзаки, лежавшие на столе. Он повесил на одному на каждое плечо.

— Я собрал все, — сказал он от двери. — Время уходить, страший брат. Самое время.

* * *

Когда Элабон Экриссар привел когорту наемников в Квирайт, там была смерть, кровь и раны. Был и честный героизм, тоже. Павек был настоящим героем, и когда он сам сражался и когда он призвал помощь Короля-Льва, но он был далеко не единственным героем в тот день. Руари, к примеру, сделал меньше и рисковал собой меньше — зато он оказался в нужный момент рядом с Павеком, дал ему медальон и защищал его, пока Павек призывал Лорда Хаману. Руари было чем гордиться в этот день. Он до сих пор гордился собой.

Но не сегодняшней работой.

Может быть и не надо было быть героем, когда ты с самого начала находишься на стороне сильнейшего, и можешь погибнуть только из-за своей собственной ошибки. Темплары военного бюро ошибок не делали, и, не считая одного единственного случая из-за сомнения, насланного каким-то псиоником, среди Кодешитов героев не оказалось. Два темплара погибли. Еще двое были ранены, хотя и могли ходить. Рыжеволосая сержант собрала медальоны мертвых, а раненым поручила стеречь пленных.

Среди пленных не было раненых, только мужчины и женщины со скучными глазами, которые знали, что они уже рабы. Большинство из мертвых Кодешитов пало с оружием в руках, а немногие раненые были безжалостно добиты после боя, темплары перезали им глотки, а не перевязали раны.

Может быть им повезло.

Руари не был уверен в этом. Он принес мешок с маслом бальзамина из прохода на Урик и помог распределить его легковоспламеняемое содержимое по пяти сияющим котлам. Он сказал себе, что сделал правильную вешь, героическую вещь, когда они зажгли очищающий огонь. Какзим и Элабон Экриссар одного поля ягоды, а Кодешиты ничуть не лучше наемников Элабана Экриссара, которые нашли свою смерть на обломках Квирайта. Но живот Руари плохо отреагировал на убийство раненых пленников, как и на все остальное, впрочем, и Руари уже не был уверен ни в чем, кроме того, что он полностью потерял интерес к героическим поступкам.

Он был бы счастив, если бы удалось призвать всех вернуться в Урик, или, еще лучше, в Квирайт, но до этого было еще далеко. Он и жрец заметили фонарь, мелькнувший в темноте в самом начале стычки. Они видели, где он исчез, и когда бой закончился, они нашли начало прохода в Кодеш среди самых глубоких теней. Раненых темпларов отправили домой. Пленники, с руками связанными за спиной веревками, сорванными с платформ, будут отведены прямиком в обсидиановые шахты. А сам Руари шел по направлению к Кодешу, между Звайном и Матрой, впереди темпларов и позади Павека, сержанта и жреца.

В полдень они должны были повстречаться с другим манипулом военного бюро. Надо было убить Какзима, или взять его в плен. Руари должен был бы быть возбужден; вместо этого его тошнило — поэтому он обрадовался, когда холодная рука Матры обвилась вокруг его.

Проход в Кодеш был намного длиннее прохода в Урик. Охваченный мрачным, безнадежным настроением, полуэльф уже начал верить, что они идут в никуда, что они обречены вечно блуждать среди непроницаемой тьмы. Но наконец настал момент, когда он убедился, что находится недалеко от Кодеша, однако слабый запах горящего дерева и воняющего мяса не успокоил Руари, а, напротив, вызвал еще большую тревогу. Впрочем и товарищи Руари его тоже почувствовали. Хватка Матры на его руке стала болезненной, заставив его высвободить руку, а Звайн прошептал:

— Он зажег Кодеш, чтобы избавиться от нас. — Это были первые слова, которые Руари услышал от своего юного друга с того момента, как они ушли из эльфийского рынка.

— Никто не состоянии сделать это, — возразил жрец.

— Он собирался отравить целый город, — сказал Павек, — и даже больше чем город. Что ему какая-то деревня, его это не остановит. Если это действительно Какзим. Мы пока ничего не знаем, просто чувствуем, что где-то что-то горит. Это может быть что-нибудь совсем другое. Мы опаздываем, я думаю, другой манипул может закончить работу без нас. Мы ничего не узнаем, пока не окажемся там. — Павек мог сколько угодно не брать свой золотой медальон, но он был высший темплар, и когда он говорил, спокойно и просто, никто не спорил с ним.

Сержант быстро перестроила их в живую цепь, потом отдала приказ потушить фонари. Для Руари, чей посох был подвешен за спиной и немилосердно бил его по голове или по ногам на каждом шагу, это была настоящая передышка. Они медленно шли через темный дымный проход, но с руками, соединенными сзади и спереди, он не ощущал страха. Более высокий, чем те, кто был впереди его и унаследовавший от своей матери ночное зрение своих родственников-эльфов, Руари первый заметил более светлый проход впереди и прошептал об этом всем окружающим. Эдийа вызвала добровольца, и первый темплар в колонне отправился вперед на разведку.

Руари видел силуэт темплара, когда тот вошел в слабый свет, потом потерял его, когда человек исчез за очередным поворотом тунеля. Потом доброволец крикнул им, что он видит отверстие над головой, резко вскрикнул одним ударом сердца позже и замолчал.

Отдав всем приказ оставаться на месте, сержант вытащила свой меч и осторожно пошла вперед. Матра, стоявшая сразу за Руари, на мгновение отдернула руку, потом опять схватилась за него. Он услышал несколько тяжелых, ледянящих душу звуков, как если бы она жевала булыжники, и уже хотел сказать ей быть потише, когда в тоннеле раздались звуки столкнувшися клинков и крик. Эдийа еще не повернула за поворот; Руари видел ее силуэт, и силуэты напавших на нее врагов, но кричали не они, а кто-то в колонне, и выкрикнул он одно единственное слово, — Засада!

Проход заполнился паникой, еще более осязаемой, чем дым. Колонна заволновалась, все толкались и рвались куда-то бежать. Темплары закричали, но громче всех закричал Звайн:

— Нет! Матра, нет!

Покалывающее ощущение перешло из руки Матры в руку Руари. Это была сила, хотя и совсем не похожая на силу друидов. Он подчинился ей, потому что не мог вывести ее наружу или сражаться с ней, и странное оцепенение перешло в него из руки, которую держала Матра. Оно пробежало по его плечам, а потом вниз, в другую руку, которую держал Павек, и все это за один удар сердца. Второй импульс, сильнее и быстрее чем первый, пришел со следующим ударом сердца.

Время все еще стояло в темноте, когда сила вырвалась наружу из каждой поры медной кожи Руари. Он почувствовал вспышку света, не видя ее; почувствовавал удар грома, хотя был абсолютно глух. Он умер, он был уверен в этом, и вновь родился, испуганный до смерти.

Воздух был полон пыли. Более крупные частицы носились вокруг него, как песок во время пыльной бури. Он не знал, что случилось, или где он вообще находится, пока не услышал одной единственной фразы где-то сзади:

— Потолок валится!

Затем спереди закричал рыжеволосый жрец, — Я не могу удержать его!

Другие голоса закричали, — Хаману! — но не было ни времени ни места призвать помощь короля-волшебника.

Темплары, стоявшие в хвосте колонны, бросились бежать вперед, убегая от неминуемой смерти, уже не думая от опасности, которая лежала впереди. Матра толкнула Руари, тот толкнул Павека, а тот вытолкнул жреца под наполненный пылью свет. Руари споткнулся обо что-то, что не было камнем. Его сознание сказало ему, что это тело сержанта, его нога отказалась сделать следующий шаг. Он качнулся вперед, и обязательно бы упал, если бы Павек так сильно не дернул бы его за руку, что сухожилие чуть не лопнуло. Нога сделала шаг, потом еще один, по чему-то мягкому и молчаливому. Следующее тело было легче, следующее еще легче, а потом он увидел свет, падающий на него сверху.

Чтобы Матра не сделала — а Руари предполагал, что именна она и ее «защита» привели к оседанию потолка — но она уничтожила маленькое здание в центре скотобойни и любое сине-зеленое охранное заклинание, если оно там и было. С Павеком впереди они оказались в самой середине разрушения, царившего на площадке для убийств. Повсюду лежали большие кучи камней, костей, тел людей и животных. Из-за дыма пожара и пыли, вырвавшаяся из-под земли после обвала прохода, было трудно видеть дальше, чем на расстояние вытянутой руки, но они были не одни, и не среди друзей.

Руари удостоверился, что Звайн и Матра находятся позади него, и едва успел снять со спины посох, как здоровяки-кодешиты бросились на него из гущи пыли, размахивая тесаками. Он без труда отразил их удары — он двигался намного быстрее их, а дерево его нового посоха было намного тверже любого дерева, которое он знал — но его тело должно было принять на себя силу ударов тяжелых тесаков. Отдача от ударов последовательно проходила через запястья, локти, плечи и спину, через каждую кость, потом в бедра и ступни, чтобы только потом исчезать в земле. После каждого отраженного удара ему приходилось еще немного отступать, и его силы постоянно уменьшались.

Не было никакой надежды на передышку, ни на мгновение. Он и темплары были окружены. Те же, кто сражался, могли только защищаться, и молиться, чтобы кто-нибудь призвал силу Короля-Льва.

И словно в ответ на отчаянные молитвы два огромных прищуренных желтых глаза появились в пыли над полем боя. Кодешиты отпрянули назад, зато темплары хором приветствовали их. Одни требовали пылающих мечей, другие огненных шаров и заклинаний, а кто-то затянул песню и приветствие. Но у самого Руари и так в руках было все, что Лев Урика дал ему. Воспользовавшись передышкой, он скользнул вперед и быстро нанес несколько хороших ударов бронзовым наконечником своего посоха. Три мясника с окровавленными головами упали на землю, прежде чем Руари вернулся обратно; он совершенно не собирался быть среди Кодешитов, когда Лорд Хаману начнет заклинание.

Зеленовато-желтые глаза сузились до горящих щелей, сфокусировавшись на одном человеке: Павек, ну конечно, он стоял с окровавленным мечом, а невооруженной рукой держал свой самый обыкновенный керамической медальон.

Единственная змееобразная золотая искра вылетела из глаз Короля-Льва. С ослепляющим светом она ударила в руку Павека. Когда Руари мог видеть опять, парящие глаза исчезли, а Павек стоял на коленях, согнувшись, его меч валялся в стороне, с невооруженной рукой прижатой к животу. Темплары были в ужасе. Они знали, что их властелин бросил их, хотя Кодешиты этого еще не осознали и сохраняли расстояние. Все изменилось за один удар сердца. Бунтовщики бросились в атаку. Матра подбежала к Павеку; блестящие метки на ее лице и плечах сверкали так ярко, как глаза Короля-Льва.

Ее защита, подумал Руари. Сила, которая чуть не убила его на том же самом месте вчера, и обрушила проход за ними несколько мгновений назад. По меньшей мере я не почувствую, как топор убивает меня.

Но в этот момент что-то еще высвободилось на площадке для убийств. Все почувствовали это, как темплары, так и Кодешиты. Все смотрели с ужасом и страхом, ожидая, что король-волшебник появится опять. Все, за исключением Руари, который знал, что происходит, Павека, который сделал все, чтобы это произошло, и Матры, чьи глаза стали молочно-белыми и чья странная магия станет их смертью, если он, Руари, не сумеет остановить ее.

Как-то раз он дотронулся до Матры, когда ее кожа засверкала; это было самое неприятное ощущение в его жизни. Но Павек сказал, что она остановилась, потому что почувствовала его, Руари, рядом с собой.

Если он сможет сделать так, что она опять почувствует… Это была единственная надежда Руари, и не было времени придумать что-нибудь другое получше. Он оказался рядом с ней одним шагом своих длинных ног, обнял ее и прижал свои губы к ее уху. Жар, который шел от нее, наполнил его тело мучительной болью. А запах горящего мяса, без сомнения, шел от его собственного тела.

— Матра! Это Руари — не делай этого! Мы и так спасены. Я клянусь тебе — Павек спасет нас.

Пыль и песок закружились вокруг него. Земля вздрогнула, но не из-за Матры. Крепко схваченная Руари за плечи и талию, ее магия рассеялась, рука стали холодеть с каждым ударом ее пульса. Он мог почувствовать ее дыхание даже через маску, два слабых дуновения коснулось его шее. Два дуновения. В самом центре хаоса Руари спросил себя, что же скрывает ее маска, и в это мгновение это было любопытство, а не отвращение. Потом крутящаяся вокруг пыль отвлекла его внимание.

Земля охраняется, — эта была первая аксиома друидов, которую Руари выучил в роще Телами. Следствием этой аксиомы был парадокс: Если весь Атхас — одна земля, тогда должен быть и единый страж, и все друидство происходит из одного источника. Тем не менее на Атхасе было столько стражей, сколько и различной природы, зачастую они налагались друг на друга, а их число не поддавалось исчислению. Страж Квирайта был частью природы Атхаса. И страж маленькой рощи Руари был как частью Квирайта, так и частью Атхаса.

И страж, который вышел на призыв Павек через утоптанную землю площадки для убийств, был частью природы Атхаса, просто сам Руари никогда не видел ничего подобного.

Воздух внутри скотобойни очистился, так как появившая фигура впитала в себя грязь, пыль, осколки, дым, даже языки пламени; она была не выше эльфа и не толще дварфа. Но земля дрожала под ее тяжелыми шагами, а воздух свистел, когда она поднимала руку. Мятежники Кодеша, которые почувствовали на себе силу ее кулаков, взлетали вверх по арке, которая заканчивалась по ту сторону стены, оставляя свои топоры и тесаки на месте. Это не был страж, это было подобие стража — стражи совершенно реальны, но они не материальны; это еще одна аксиома друидства — и это подобие вооружилось топором и, махнув, снесло головы еще двоих.

Это отрезвило большинство мятежников Кодеша. На остальных, самых наглых, напало подобие, вызванное Павеком. Они умерли, благодаря своей храбрости. Самый сообразительный бросился к Павеку, который по-прежнему не вставал с колен. Руари нагнулся за своим посохом и встал перед ним, готовый защищать жизнь Павека. Удар, защита, удар сбоку, блок, ритм и реакция, и опять не было времени вздохнуть, пока они не отбили атаку Кодешитов. Потом было время и вздохнуть и посмотреть, кто стоит на ногах, а кто упал и не может встать.

Время, чтобы заметить через теперь ясный воздух четкую линию тел в желтой одежде, повешенных на ограде их сторожевой башни.

Пока он не повстречал Павека, и еще много времени спустя, Руари только обрадовался бы зрелищу повешенных темпларов. Он был зачат, когда его отец-темплар изнасиловал его мать-эльфа, и он вырос, веря, что хороший темплар — мертвый темплар. Даже теперь он не хотел бы, чтобы кто-нибудь из этих мужчин и женщин, с которыми он вместе сражался, стал его другом, но все-таки он понял, что желтую одежду носят самые разнообразные личности, со своими собственными желаниями и проблемами. Он не удивился, когда выжившие темплары военного бюро издали жуткий, почти сверхъестесвенный военный клич и бросились на Кодешитов, ряды которых сломались и те в панике бросились за ворота. То, что удивило Руари, что нашлось четверо темпларов, которые встали кругом вокруг Павека вместе с ним сами, рыжеволосым жрецом, Матрой и Звайном.

Подобие стража, которое поднял Павек, двигалось медленно, но было совершенно безжалостно. Что бы бунтовщики из Кодеша не делали, они не могли ни ранить его, ни уменьшить его силу. Самое лучшее, что они могли сделать, защищаться, как защищался сам Руари со своим посохом от их резаков — и с тем же результатом. Хотя и образованное из почти невесомых пыли и обломков, подобие вкладывало силу земли в каждый из своих ударов. Сухожилия смертных не могли сколько-нибудь долго сдерживать такие удары. Кодешиты валилились на землю, один за одним, пока не настал критический момент, когда те, кто остался, не сообразили, что они не могут победить, и перестали пытаться. Они тоже смешались и побежали к воротам, которые оставались единственным местом на площадке для убийств, где еще шел бой между темпларами и оставшимися в живых бунтовщиками.

Руари сделал было пару шагов, преследуя их, когда подобие стража рассыпалось и опять стало кучками пыли. Два из четырех темпларов побежали на помощь своим, но двое остались, тяжело дыша, прекрасно сознавая, что они находятся в опасности, пока Павек без сознания лежит в грязи на убивающей земле.

Глаза Павека открылись, когда Руари склонился над ним, и он застонал, когда с помощью Матры Руари снял с него верхнюю одежду. Кровь сочилась через через прекрасную льняную рубаху, которую Король-Лев дал ему. Кровь был на его руках и ногах. Руари стал бояться самого худшего.

Жрец встал на колени рядом с Павеком и осторожно взял его левую руку в свою. — Это его рука, — сказал жрец, слегка поворачивая руку, чтобы показать Руари что случилось, когда медальон взорвался. — Он потеряет ее, но будет жить, если я остановлю кровь.

Когда Руари взглянул вниз на кости, сухожилия и разодранную на куски плоть, его страх превратился в холодную тошноту. Он тоже встал на колени рядом со жрецом, как из желания помочь, так и от слабости.

— Здесь была сила-Сила, которую он поднял? — Жрец отказался от предложения Руари, покачав головой. — Она слишком колючая, слишком злая. Я бы не стал даже пытаться обратиться к ней — если бы я был тобой.

Жрец был прав. Руари не чувствовал никакой симпатии к стражу Павека. Эдесь был Урик, во всех своих проявлениях; корни Павека, не его. Но рыжеголовый жрец не был целителем. Единственная помощь, которую он мог предложить, мог сделать любой: снять с шеи Павека остатки шнурка, на котором висел медальон и перевязать им запястье, чтобы остановить кровь.

— И мы можем молиться, — посоветовал он.

Павек открыл глаза и приподнялся на правом локте. — Если ты хочешь вместо этого сделать хоть что-нибудь полезное, найди Какзима, — Искаженная старым шрамом и новой болью, на которую он пытался на обращать внимание, улыбка Павека было чем-то таким, что нормальный человек видит только в страшном сне. — Подонок должен быть где-то неподалеку.

Звайну, бледный и молчаливый с самого начала, который и так смотрел повсюду, не понадобилось других слов. Он как стрела понесся к той галерее, на которой они видели вчера Какзима. Матра направилась за ним, но для Руари Какзим был только именем, а Павек потерял слишком много крови.

— Иди с ними, — потребовал Павек. — Возьми свой посох. Присмотри, чтобы с ними ничего не случилось.

— Тебе нужен целитель — дело плохо.

— Не слишком плохо.

— Ты потерял слишком много крови, Павек. И — И твоя рука плоха, очень плоха. Тебе нужен хороший целитель. Каши…

Павек потряс головой:

— Какзим. Дай мне Какзима.

— Ты будешь здесь, когда мы сбросим ошметки халфлинга с лестницы?

— Я не собираюсь никуда идти.

Руари отвернулся от Павека. Он посмотрел в голубые глаза жреца, молча задавая вопросы.

— Больше ничего нельзя сделать, — ответил жрец. — Я останусь с ним. Самого плохого мы избежим, и эти двое останутся. — Он показал головой на двух темпларов, которые остались с ними. — Если у кого-нибудь из Кодашитов появится блестящая идея закончить то, что они начали, великий король придет и воздаст каждому по заслугам.

— Лев закрыл глаза, — проворчал Руари и встал на ноги. Он с удивлением почувствовал, что зол на короля-волшебника и одновременно разочарован. — Он не придет.

— Он придет, — уверил его Павек. — Держу пари, он появиться еще до того, как бой закончится. А ты должен найти Какзима и подать ему его на блюдечке.

Судя по крикам, ругательствам и звону оружия, вокруг ворот скотобойни по-прежнему сражались.

Руари не был уверен, но подумал, что скорее всего появилось еще больше темпларов — возможно Нунк и его товарищи, а возможно еще один манипул из военного бюро — по ту сторону ворот, удерживая бунтовщиков с площадки для убийств внутри, пока бойцы военного бюро не закончат свое возмездие. Зато он точно был уверен, что Павек, с двумя темпларами и жрецом, наблюдающим за ним, сейчас в большей безопасности, чем Матра и Звайн, ищущие Какзима на галерее, без оружия и здравого смысла.

— Я вернусь еще до того, как Лев будет здесь, — уверил Руари Павека со жрецом и побежал к лестнице на галлерею, держа посох в руке.

Найти Матру и Звайна оказалось не сложнее, чем услышать изобретательные ругательства Звайна с верхушки обожженой, но в остальной целой лестницы. Хотя галерея казалась пустынной, Руари неслышно встал рядом с дверным пролетом так, чтобы видеть не только своих друзей, роющихся в пустой комнате, но и остальную галерею и площадку для убийств, на которой по-прежнему стояли два темплара рядом со жрецом и лежащим Павеком.

— Нашли что-нибудь? — невинно поинтересовался из тени Руари.

— Нет, — сказала Матра так же невинно, но Звайн подпрыгнул в воздух и зашарил глазами по комнате, вглядываясь любую тень, темнее чем Матра.

— Ты напугал меня! — пожаловался Звайн, когда сообразил в чем дело и перестал ругаться.

— Ты должен был бы бояться намного больше, если бы я не стоял здесь, — возразил Руари, и почти услышал, как эти же слова сказал Павек. — Вы, проклятые идиоты, оставили дверь открытой и шумите так, что вас слышно и в Урике.

— Я слышала, — сказала Матра. — Я бы увидела, если бы приближалась опасность; тебя же я увидела. Я могла бы защититься-Что? Что бы ты увидела? Здесь никого нет! — прервал ее Звайн. — Он слинял. Собрал вещички и улетучился. Сделал ноги. Убежал, пока не стало поздно — в точности так же, как из дома мертвого сердца, Экриссара.

Душа Руари рухнула в пропасть. Павек хотел Какзима; если они не схватят его, это ударит по нему сильнее, чем потеря руки. — А хоть что-нибудь здесь есть? Павек…

— Ничего! — заорал Звайн, пиная со злостью стул. — Никакой проклятой вещи!

— Есть, — сказала Матра, протягивая кусок того, что по виду казалось корой дерева.

— Мусор! — Звайн опять пнул стул.

Руари прислонил свой посох к двери и осторожно взял то, что Матра дала ему. Это точно была кора, но не с одного из деревьев, росших в Пустых Землях. Он взял ее, почувствовал своими пальцами ее строение, отпустил воображаение. Бесконечное число деревьев, вокруг горы, дымящиеся, как вулкан Дымящаяся Корона… нет, не вулканы, верхушки гор окружены облаками, такого он никогда не видел.

В другое время он мог бы нежно любить эту кору только за видение, которое она подарила его сознанию друида, но сейчас на любовь нет времени, и эта кора намного больше, чем просто кора. Кто-то покрыл ее прямыми черными линиями и странными значками.

— Письмо, — сказал он вслух.

Это привлекло мгновенное внимание Звайна. Мальчик выхватил кору из его рук. — Не-а, — сказал он, — это не письмо. Я узнаю буквы, когда увижу их; я умею читать — здесь нет ни букв ни слов.

— Я тоже умею читать, — уверенно сказал Руари, хотя он скорее умел распозновать различные виды букв, а не читать их. — Это написано буквами, буквами халфлингов, держу пари. А остальные вещи-Это гора, — сказала Матра, касаясь коры своим длинным красным ногтем. — А это дерево — вроде тех, которые я видела там, где ты живешь.

— Это карта! — в восторге воскликнул Звайн, подпрыгивая и бросая кусок коры в воздух. — Какзим оставил нам карту!

Руари выхватил кусок коры из воздуха, пока он еще плавал над головой Звайна, и влепил тому хорошую затрещину по уху. — Не будь канкоголовым дураком. Какзим не собирается звать нас к себе в гости и оставлять карту, как приглашение.

— Что такое карта? — спросила Матра.

— Указания, как найти место, где ты никогда не был, — быстро ответил Руари, не желая показаться невежливым.

— Тогда он мог оставить ее потому, что она ему больше не нужна.

Руари положил свою руку на руку Матры. Ей было только семь лет, моложе чем Звайн. Она не только не знала, что такое карта, она вообще не понимала, как работает ум взрослого мужчины. — Это или мусор, как сказал Звайн, или ловушка.

— Ловушка? — повторила она, освобождаясь и беря кусок в руки, чтобы рассмотреть его внимательнее.

Она не понимала, и Руари все еще мучался, пытаясь найти слова получше, когда они услышали громкие удары гонга и, секунду спустя, рев, который заглушил даже звенящий кимвал.

— Король-Лев! — сказал Звайн, когда они все повернулись на звук, к внешним воротам Кодеша.

— Пирена сохрани и помилуй! — Руари схватил кусок коры, быстро скатал его и спрятал внутри подола рубашки. — Есть еще что-нибудь? Хоть что-нибудь?

— Абсолютно ничего, — сказал Звайн, и Матра кивнула, соглашаясь.

Руари подхватил свой посох и пошел на площадку для убийств; остальные двое шли за ним.

Темплары и Кодешиты все еще сражались у ворот скотобойни. Потом Руари перевел взгляд на двор и заметил, что они передвинули Павека в тень.

Павек сидел на земле, прислонившись спиной к одному из огромных столов, на котором Кодешиты разделывали тела животных. Его голова свешивалась на сторону; казалось, что он отдыхает, может быть спит. Его лицо было бледное и серое, и Руари не обратил на это внимание, пока не подошел достаточно близко и не заметил, что его левая рука находится в ведре в водой. Вода конечно замечательная штука для того, чтобы промыть и прочистить рану, но если погрузить в воду руку с такой гадостью как открытая рана, человек может просто истечь кровью, насмерть.

— Проклятье! — крикнул он, хватая свой посох за основание и наставляя бронзовый конец на трех людей, которые стояли рядом с Павеком, пока тот медленно умирал.

Самый близкий к нему темплар поднял меч, чтобы отбить удар. Темплар мог бы атаковать в ответ, мог бы зарезать Руари, который бросился вперед с сердцем, не с головой, потому что сердце разрывалось на части; но одетый в желтое воин не собирался убивать или даже ранить его. Он только парировал бешенные удары Руари, сохраняя дистанцию, пока не улучшил момент и не ударил одетой в сандалию ногой в поддых Руари. Пока полуэльф пытался вздохнуть, он одной рукой выхватил у него из посох и отбросил его в сторону, а другой попытался схватить самого Руари.

Полуэльф уклонился и тяжело упал на землю, на расстоянии руки от Павека. Не обращая внимание на боль в животе, он пополз вперед. Нащупав пальцами кожаный шнурок, лежавший в грязи, он поднял его, а потом попытался выдернуть руку Павека из ведра.

— Мой выбор, — сказал Павек, его голос был так слаб, что Руари скорее прочитал слова по губам, чем услышал их.

Священник слегка придерживал Звайна. Блестящие отметки на на коже Матры опять засветились, а ее глаза, величиной с пьичьи яйца, раскрылись так, что казалось еще немного, и они вывалятся с лица.

— Что случилось? — спросила она.

— Он убивает себя! — воскрикнул Руари. — Он хочет истечь кровью и умереть!

— Король будет здесь через несколько минут, — сказал жрец, как если бы это было объяснение.

— Вы нашли Какзима? — спросил Павек до того, как Руари успел потребовать от жреца объяснений.

— Нет, он убежал, — огорченно признался полуэльф, тряхнув головой и подняв вверх пустые руки. В глазах Павека появилось разочарование, как если бы произошло именно то, чего он боялся, а потом он, пожав плечами, закрыл глаза, как если бы этот огромный человек оставлся в живых так долго только потому, что надеялся на успех друзей. Струдом вздохнув Руари закончил, — Он опять вышел сухим из воды. Не оставил за собой ничего.

— Мы нашли карту, — поправила его Матра. — Покажи ему карту.

Но Павек поднял свою здоровую руку и махнул ей. — Нет. Нет, я не хочу видеть ее. Не говорите мне о ней. Просто бегите из Кодеша — и побыстрее. Все трое.

— Почему? — в один голос спросили Руари, Звайн и Матра.

Павек посмотрел на жреца.

— Во время сеанса некромантии мертвый человек должен говорить правду, но он не сможет открыть то, что не знал, когда был жив.

— Некромантии? — медленно переспросил Руари, а булыжники на площади уже начали дрожать. — Мертвые сердца? Хаману?

Темплар, который сражался с Руари кивнул. — Мы убиваем наших пленников прежде, чем отдаем их некромантам с мертвыми сердцами. — Мертвые не страдают. Они не чувствуют боль.

— И они ничего не помнят, — уточнил второй темплар. — Все останавливается для них, когда они умирают. У них нет ни настоящего, ни будущего; только прошлое.

— Нет!

— Я могу надеяться, Ру, — сказал Павек слабым голосом. — Но что хорошего ждет меня без руки?

— Нет, — повторил Руари тихо, но твердо.

— Я поднял стража здесь — в Кодеше, в его владениях. Он этому не обрадуется, и не успокоится, пока не сможет управлять им или уничтожить его. Я не могу позволить ему сделать это, и единственный путь, каким я могу остановить его от того, чтобы попытаться… и преуспеть — быть мертвым, когда он найдет меня. Нужен друид, чтобы поднять стража. Король-Лев не друид, Ру, и я, после того, как умру, тоже не буду.

Еще один рык, на этот раз громче, чем первый, предупредил их, что осталось совсем мало времени.

— Ты тоже не сможешь поднять его, Ру. Я знаю это, и я знаю и то, что ты не веришь мне, когда я говорю тебе это — на самом деле — и тебя убьют, если ты не уберешься отсюда… сейчас.

Павек говорил правду: Руари действительно не верил, что не сумеет поднять стража Урика, и еще больше не верил, что Король-Лев сможет использовать его неверие. Да он просто умрет, пытаясь поднять не правильного стража, и тем более умрет, если сумеет. Он должан уходить, он обязан забрать Матру и Звайна с собой, но вместо этого он обнял Павека.

— Я не забуду тебя, — выдохнул он, стараясь быть мужчиной и не плакать.

— Иди домой и посади дерево за меня. Большое, отвратительное на вид дерево. И вырежи мое имя на его коре.

Хлынули слезы, так много их не было никогда. Звайн возник между ними, молчаливо дождавшись своего мгновения и получил его, прежде чем Руари поднял его на ноги.

— Погоди, — позвал его Павек, и Руари мгновенно повернулся, надеясь что Павек изменил свое решение, но тот хотел только отдать ему свой кошелек, в котором находилось несколько менет, и свое самое ценное имущество: маленький кинжал со стальным лезвием в узких ножнах.

— Некоторые из червей побежали к тому дальнему углу, — сказал один из темпларов, указывая рукой на то, что он имел в виду. — Там должен быть запасной выход. Мы выйдем с тобой за стены деревни.

Жрец сказал, что он останется до конца, на случай, если Павек захочет «отделить свой дух от дела прежде, чем Король-Лев подойдет совсем близко». Он сказал, что он не боится Хаману, и это была ложь — но может быть он действительно потерял все, что любил и за что беспокоился в этой жизни после того, как рыжеволосая Эдийа осталась в проходе.

Руари не сказал слова прощания, просто взял Звайна и Матру за руку и пошел, стараясь догнать темпларов, которые уже пошли вперед. Он шел, не оглядываясь.

Не сейчас.

Не до тех пор, пока не выйдет за стены Кодеша.

Глава 12

Павек ушел.

Павек мертв.

Один из многих рыков, которые Руари слышал, пока тащился по кольцевой дороге в Фарл, мог бы означать момент, когда Король-Лев нашел бледное тело своего высшего темплара. А другой быть может означал момент, когда заклинание мертвого сердца в последний раз подняло Павека на ноги. Последний рык, самый громкий и самый долгий из тех, которые он, Матра и Звайн слышали, мог означать разочарование короля, когда он обнаружил, что Павек, Просто-Павек, перехитрил его.

Руари быстро провел суставом пальца под глазом, смахивая слезу прежде, чем она потекла по щеке, и осушил подозрительное пятно слишком много говорящей влаги, образовавшееся на бриджах. Жизнь идет дальше, сказал он себе, повторяя слова Телами, которые та использовала каждый раз, когда он оплакивал насилие и жестокость, приведшее его в этот неприветливый мир. Глядя назад никогда не добъешься ничего хорошего.

Он былу наполовину эльф, наполовину темплар, ничто не могло изменить этот факт. Павек не взял свой золотой медальон, он не хотел взять то, что Хаману хотел ему дать, вот Хаману и наказал его, и этот факт тоже ничто не в состоянии изменить. Как жизнь так и смерть темплара Урика принадлежит Хаману, Павек достаточно часто повторял это Руари.

А потом Павек поднял призрака-стража Урика, никакой другой друид даже не мог бы мечтать сделать такое. Павек изменил — попытался изменить — способ жизни во всей области короля-волшебника, и Павек заплатил полную цену за свою глупость.

Жизнь идет дальше, не гляди назад.

Но Риари посмотрел назад. Несколько мгновений он глядел через плечо на силуэт Кодеша, над которым висело облако пыли и дыма, становившееся меньше каждый раз, когда он смотрел на него.

— Ты идешь из Кодеша? — позвал его надсмотрщик с одного из придорожных полей, бич, которым он хлестал рабов, свисал с его руки. — Что там за гам?

— Проклятые мясники попытались убили своих темпларов. От некоторых им удалось избавиться, но Хаману ответил на призыв оставшихся в живых.

Надсмотрщик задумчиво почесал свой нос. — То есть они убили нескольких темпларов и Великий Лорд пришел отомстить за них. Это должно было нагнать страх на них. Давно бы так.

— Давно бы так, — согласился Руари, заканчивая разговор.

— Руари, говори правильно, или ты вызовешь подозрения у народа, — горячо сказал Звайн, когда они отошли подальше от этого поля и надсмотрщик не мог их слышать. — Это Лорд Хаману, или Король Хаману, или Великий и Могучий Лорд Король Хаману. Вот как ты должен говорить с тем, кто держит в руке плеть! Ты не можешь говорить о Хаману так, как будто встречался с ним за завтраком!

— Но я действительно встречался с ним, хотя и вечером, — возразил Руари. — Да, он запугал нас, но он и дал нам подарки. Он обнадежил нас, а потом бросил на произвол судьбы. «Хаману ответил на призыв оставшихся в живых» — это самая большая ложь, которую я когда-либо говорил в своей жизни, Звайн: он закрыл глаза!

— Не имеет значения. Я еще раз повторяю тебе, ты не можешь говорить о Лорде Хаману таким образом. Говори так, как говорю я, или народ чего-нибудь заподозрит и начнет задавать вопросы.

Руари пожал плечами. — Хорошо. Я попытаюсь.

Звайн прожил в Урике всю жизнь, Матра жила под ним, и только сам Руари вырос там, где его не было и близко. Конечно, никто из них не имел и половины опыта и осмотрительности Павека, но Павека больше нет. Мертв. И Звайн внезапно стал кладезем мудрости во всем, что касалось города и его обычаев. Руари знал, что ответственность легла тяжелым весом на плечи Звайна и мальчик шатается под ее тяжестью…

Ветер и огонь! Они все качаются, едва ставя одну ногу перед другой, потому что остановиться означает начать думать, а думать означает Павек. Он знал Павека где-то около года, кошмарного года — и большую часть года они были друг для друга угрозой… Нет, это он был для Павека угрозой, пытаясь разозлить его, чтобы он показал всем свой темпларский характер, пытался убить его ядом кивета потому что… потому что?

На пыльной дороге до Фарла, посреди самого длинного полдня в своей жизни, Руари так и не смог вспомнить, почему он отравил обед Павека. Но еще не так давно он с такой страстью хотел смерти Павека, что это ослепило его. Сейчас он не видел для этого ни одной причины, и быстро смахнул с себя еще одну слезу, прежде, чем она выдала его.

— Что мы собираемся делать, когда дойдем до Фарла? — спросила Матра, когда еще один кусок жаркой и пыльной дорого остался позади. — Мы останемся там? На ночь? Больше? Где мы возьмем ужин? И сколько монет у нас есть?

Руари не знал, печалится ли Матра или нет. Она не пыталась плакать, когда он и Звайн пытались не плакать. «Ее глаза не созданы для слез», сказала она, и тон ее голоса не менялся никогда, не имело значения, о чем она говорила или какие вопросы задавала. Руари сейчас не было дела ни до чего, включая Фарл, куда они направлялись. Они пошли туда только потому, что два темплара, которые вывели их из Кодеша, сказали, что они не должны возвращаться в Урик, а в этот момент дорога в Фарл была прямо перед ними. Без вопросов Матры Руари даже не вспомнил бы, что они должны остановиться и отдохнуть, когда окажутся в деревне, или что он уже давно ничего не ел.

Матра была живым доказательством того, что жизнь продолжается и совершенно бесполезно смотреть назад. Ее вопросы требовали ответов — его ответов. Если Звайн стал их сокровищницей мудрости, то, сообразил Руари, он стал вожаком их маленькой группы.

— Мы бедны, — сказал он. — Не настолько, чтобы умереть с голода, но тем не менее. Я знаю запасы, которые нам нужным чтобы добраться до Квирайта: три верховых канка, по меньшей мере семь кувшинов с водой, еды на десять дней, и еще кое-что, на всякий случай. Это то, что всегда имели Каши, Йохан и я, но жуки была наши собственные, кувшины с водой тоже, и Каши покупала всю еду на всю дорогу. Так что сейчас я не знаю, сколько денег нам надо, чтобы добраться до дома, и хватит ли для этого того, что у нас есть.

— А ты не мог бы продать это? — предложила Матра, указывая на посох Руари.

Звайн предложил другию идею еще до того, как Руари ответил. — Я мог бы — хорошо — я кое-что поднял с земли. — Мальчик запустил руку глубоко в подол своей рубашки. Он выудил оттуда маленького льва вырезанного из темно-красного камня. — Я поднял его прямо под носом Хаману.

— Лорда Хаману, — иронически заметил Руари, потом, более серьезно:

— Ветер и огонь, Звайн — подумай о неприятностях, в которые ты мог бы нас втравить!

— Наоборот, у нас они были бы, если бы не я, — ответил мальчишка, и на это никто из них не сумел возразить.

Но похоже ничто не могло остановить вопросы Матры. — Можно мне взять это? Взять себе?

— Для чего? — спросил Руараи. — Если нас схватят с любой вещью из колевского дворца… — он прервал сам себя, представив лезвие ножа, перерезающее его горло.

Матра взяла фигурку из рули Звайна и поднесла ее к своей маске. — Если это киноварь, нас с этим не схватят.

Руари вскинул голову, молчаливо задав вопрос.

— Я жую ее и глотаю, — ответила она. — Это киноварь. Я не могу показать это тебе из-за моей маски. Но если это она, то чем больше я проглочу, тем лучше я смогу защитить себя. Лорд Хаману дал мне много… — она начала рыться в маленьком кошельке, висевшем на поясе. — Но, без Павека, я даже не знаю, где я смогу раздобыть еще киновари.

Звайн с отвращением сплюнул, и первым побуждением Руари было проделать тоже самое. Но он никак не мог позволить себе действовать так, как велели ему инстинкты, не сейчас, когда Павека больше нет.

Горло Руари сжалось, его тошнила, к горлу поднялась рвота, но он победил в себе и это, и остальные воспоминаня. Он буквально заставил себя подумать о чавкающих звуках, которые он услышал в пещере перед тем, как сила прошла через него и заставила обрушиться проход. Если ему придется выбирать между тем, что продать — посох, который Хаману дал ему, или красного льва, которого украл Звайн — надо будет выбрать посох, а льва сохранить. Он всегда сумеет вырезать себе другой, тем более у него есть теперь великолепный металлический нож, спасибо Павеку, но способность Матры преобразовывать воздух вокруг них в могучий кулак, сметающий все на своем пути, было намного лучшим оружием.

— Тогда сохрани его. Делай с ним все, что хочешь.

— Если это киноварь.

Он кивнул. Он сделал десять шагов, а может быть двадцать, и ни разу не вспомнил о Павеке. Он собрал свои мысли вместе и принял решение — решение, которое принял бы Павек на его месте, понадеялся он, и на этой надежде его защита развалилась. Печаль, ноющая пустота, боль накинулись на него в десять, а может быть в двадцать раз сильнее, чем раньше.

Неспособный ни скрыть ни остановить внезапный поток слез, Руари уселся на камень на краю дороги. Он хотел побыть один, но Звайн оказался рядом с ним в то же мгновение, оперся о его плечо и слезы мальчика хлынули на его рукав. Он хотел побыть один, но вместо этого обнял этого человека-мальчика одной рукой, думая о том, что сделал бы Павек на его месте. Если бы Матра встала на колени или села рядом с ним, Руари точно так же обнял бы и ее, но она стояла за ними и просто смотрела.

— Там есть кто-то, он идет по дороге, — сказала она наконец. — Идет из Кодеша.

Со вздохом Руари встал на ноги, подняв и Звайна. Далеко за ними на дороге виднелся одинокий путник, а за ним простирались зеленые поля, переходящие в желтую пыль пустыни. Круговая дорога поворачивала в сторону Фарла; Кодеш исчез из виду.

— Пошли. Нам еще много идти.

— Куда?

Опять этот вопрос.

— Куда после Фарла? Что мы собираемся сделать?

Он не сказал ничего, совсем ничего, и Звайн спросил опять:

— Это канки и Квирайт, или мы собираемся сделать что-нибудь другое?

Для Руари самым простым оказалось озлобиться на нытье мальчишки. — А куда еще? — закричал он. — Куда еще нам идти? Обратно в Урик? Ты думаешь, что мы можем вот так, запросто, вернуться в дом высшего темплара? Проклятье, Звайн, сначал подумай, а потом уже открывай свою пасть!

Рот Звайна беззвучно заработал. Ноздри затрепетали, гляза выпятились, и с агонизирующим криком он повернулся на пятках и помчался в сторону Кодеша, похожий на слепого, спотыкающегося на каждом шагу бегуна. Руари какое-то время колебался, ругая себя последними словами, потом без усилий догнал его и положил руку на плечо.

— Звайн, прости…

Звайн сбросил его руку с плеча, но бежать перестал и просто встал, с опущенной головой и сложенными на груди руками, весь его вид говорил о печали и злости, да и стоял он так, чтобы Руари не мог его коснуться.

— Я же сказал, что я прошу прощения. Ветер и огонь, мне тоже очень тяжело, внутри все болит. Я тоже хотел бы его здесь. Хотел бы вернуться в то утро и дать ему этот проклятый золотой медальон в руку.

— То есть из-за этого-? — Звайн поднял голову. На его щеках остались дорожки от слез.

— Из-за этого Хаману закрыл глаза. Разве ты помнишь, что в том зале с черным камнем Хаману предупредил Павека, что если тот не возмет медальон, то он не услышит его слова? Утром он дал Павеку еще один шанс; медальон лежал на груде одежды. Я сам видел, как Павек оставил его там, где он был. Проклятье! — голос Руари дрогнул.

— Это не твоя ошибка, — быстро сказал Звайн, прежде чем его голос сорвался в рыдание. Он бросился к Руари и обнял полуэльфа, объятие слегка приглушило их внутреннюю боль. — Это не твоя ошибка. И не наша.

Матра присоединилась к ним, но не для чтобы горевать, а чтобы сказать, — Человек все время приближается к нам. Не должны ли мы идти?

Ответ был да, и как раз сейчас поворот кольцевой дороги, который скрыл Кодеш из глаз, открыл им Фарл. Фарл, место в котором Руари никогда не был, первое место в которое он пришел после Павека. А после Фарла? Он должен решить.

— Я же сказал, мы как можно скорее раздобудем канков и пойдем домой — в Квирайт.

— Да, ты так сказал, — без энтузиазма согласился Звайн.

Но ни у кого из них не было и капли энтузиазма. Во всяком случае Руари было трудно представить себе, как он возвращается в Квирайт и рассказывает Каши об их кошмарных приключениях, но ему просто в голову не приходило ничего другого.

— У тебя есть карта Какзима, — напомнила ему Матра, как если бы услышала мысли полуэльфа. — Мы можем пойти в то место, в котором никогда не были.

— Эта карта — ловушка, — ответил Руари.

Звайн немедленно возразил:

— Павек не хотел видеть ее и не хотел слышать о ней. Павек не думал, что это ловушка. Он думал, что это что-то серьезное.

Павек тогда вообще ни о чем не думал; Павек умирал, хотел сказать Руари, но остановился. Вместо этого не переставая идти он пошарил в складках одежды, вынул карту и развернул ее. Если вот эта грубая картинка около правого края куска коры гора… если смазанное пятно над ней не пятно, а дым… тогда эта гора должна быть вулканом, Дымящейся Короной, а круг в нижнем правом углу может быть Уриком. Черная линия связывает круг и гору. Линия продолжается дальше, влево и вверх, постоянно извиваясь, кусками, и каждый кусок отделяется от другого символами: вот эти волнистые линии могут быть водой, за ними невысокие горы, за ними более маленькие круги, которые Риари не был в состоянии интерпретировать, потом еще какие-то странные символы. Черная линия заканчивалась у подножия огромного черного дерева, единственный символ, который был того же цвета, что и сама линия, и это дерево, судя по карте, было не ниже Дымящейся Короны.

И Павек не хотел видеть этой карты, не хотел даже слышать о ней.

Потому что он не хотел сказать Хаману, куда они пошли?

Это было возможно. Павек умел рисковать. Сегодня он поднял стража, которого ни один друид даже не мог себе представить, и только благодя этому они все остались в живых. А год назад он сам отдался в руки друидов только потому, что считал, что уничтожение Лага важнее, чем его собственная жизнь.

Иди домой и посади дерево… Большое, отвратительное на вид дерево. И вырежи мое имя на его коре.

— А потом, — сказал Руари вслух, привлекая внимание своих товарищей, — мы пойдем по карте, куда бы она нас не привела — вплоть до большого черного дерева.

* * *

Он уснул в неудобном положении, лежа на кровати, которая была тверже камня. Все суставы его тела болели и жаловались, когда он зевнул, просыпаясь… Но он проснулся. Павек знал, что он проснулся; более того, он знал, что жив. Он помнил Кодеш и как опустил руку в ведро с водой, надевясь умереть раньше, чем Хаману схватит его. Это были его последние воспоминания, но он не умер. По меньшей мере Павек не помнил как умирал, хотя предполагается, что ничто после смерти вспомнить невозможно, именно поэтому он и опустил руку в ведро: он не хотел быть живым — чувствующим и помнящим — когда Хаману найдет его.

Может ли быть так, что он умер и возвращен к жизни? Хаману мог превратить жизнь в смерть бесчисленным количеством способов, но насколько мог понять Павек из истории, легенд и черных слухов, даже Король-Лев не мог превратить смерть в жизнь. Умный человек никогда не поставит свою жизнью против силы короля-волшебника. Тем не менее Павек готов был держать пари, что он не умер… Хотя он почти хотел бы рискнуть и поклясться, что Хаману не нашел его. То, что Павек увидел, открыв глаза, было очень похоже на Квирайт: дом из одной комнаты, стены, сплетенные из ивовых прутьев и соломенная крыша. Дверь была закрыта, а окно открыто. Со своей очень жесткой кровати он мог видеть ветки, покрытые листьями, и безоблачное небо.

Павек подумал о том, чтобы встать, но прежде всего надо подумать: должна же быть причина, по которой последней вешью, которую он помнил, была рука, свесившаяся в ведро. Она не болела тогда, несмотря на все те раны, которые наделал взорвавшийся медальон, не болит и сейчас. Глубоко вздохнув, Павек поднял левую руку в воздух, на солнечный свет, и в полном изумлении выкрутил ее направо и налево. Ладонь, суставы, костяшки пальцев, его изувеченная рука полностью восстановилась. Движения и ощущения были такие, как будто с рукой ничего не случилось. Кончик каждого пальца послушно коснулся кончика большого.

Его уже лечили раньше — несколько раз в лазарете темпларов и однажды в неизвестном подземном убежище — и у него осталось достаточно шрамов, чтобы доказать это. Но на руке Павека не было шрамов — по меньшей мере тех шрамов, которые он ожидал. Тщательное сравнение с правой рукой открыло потрясающую симметрию: каждый шрам, который был на правой руке, повторялся и на левой, а те шрамы, которые были на левой раньше, исчезли.

Любое исцеление это чудо, того сорта или другого, но это заклинание вообще было за пределами понимания Павека. Он встал с кровати, подошел к окну, где было больше света — результат остался тем же, его руки абсолютно одинаковы, зеркальный образ одна другой.

Павек был жив, здоров и достаточно мудр, чтобы не терять времени, пытаясь понять свою счастливую судьбу. Держась обеими руками за подоконник, он высунулся наружу, чтобы получше осмотреть окрестности. Там были не поля, а стены, и за деревом, которое он видел из кровати, стояли стены особняка, постоенные из четырех рядов одинаковых камней, каждый из которых был высотой в человека. И слабые звуки, приходившие из-за стены, были звуками города, Урика. Павек знал стены Урика так же хорошо, как и любой другой, проводящий на них каждую пятнадцатую ночь на страже под светом лун. Он знал, как стены соединяются, и знал, что единственное место, откуда он мог видеть именно эти стены, находится во дворце, что означало Хаману, а это в свою очередь означало, что он на самом деле умер.

Да, похоже в этой азартной игре ему не повезло.

Сандалии лежали на грязном полу около кровати, а одежда, точно такая же прекрасная льняная одежда, как та, которую он изорвал в Кодеше, висела на колышке этой невероятной деревенской двери. Павек даже не удивился, обнаружив золотой медальон старшего темплара, висевший под ней. Когда он закончил одеваться и пригладил волосы пальцами — он не нуждался ни в ванне ни в бритве, и это сказало ему кое-что о времени, протекшем с момента событий в Кодеше или о качестве ухода за ним — он сунул голову в золотую петлю и открыл дверь.

— А, наконец-то ты проснулся!

Голос пришел от человека-мужчины, примерно его возраста и сложения, хотя и более красивого, человека, который шлепнул руками по бедрам, стоя около каменной скамьи.

— Как ты себя чувствуешь? Как рука?

Павек протянул руку вперед и пошевелил пальцами. — Хорошо, как новая… не хуже другой.

Улыбка скользнула по губам незнакомца. Павек вздохнул и опустился на колени.

— Тысяча благодарностей, Великий Лорд и Всемогущий Король. Я не заслужил таких чудес.

— Хорошо — то я сомневался, что ты хоть когда-нибудь и хоть в чем-либо согласишься со мной.

Все еще стоя на коленях, Павек уставился на свою левую руку и потряс головой. — Великий Король, я очень благодарен, но я был, есть, и всегда буду тупоголовым и упрямым болваном.

— Но честным болваном, а в наше время это очень редкое качество. Я не слепой, Лорд Павек. Я знаю, что делают от моего имени. Я все, что ты можешь представить себе, и еще много чего, что не можешь. Элабон Экриссар забавлял меня; у меня на него были большие надежды. Я и не надеялся на честного болвана, достойного было бы вполне достаточно. Но хотя бы для спасибо, Лорд Павек — разве ты не мог просто взглянуть на эту карту?

Когда стоишь на колене, падать невысоко, какая удача для Павека. — Разве я не умер, Великий Король? Я ничего не помню. Я был мертв? Этот ярко-рыжий жрец — я так и не узнал его имени — он не… А вы не…

— Я не что, Лорд Павек? Смотри на меня!

С тоской и ужасом Павек заглянул в глаза Короля-Льва.

— Так ты на самом деле думаешь, что я должен убить человека, чтобы разобраться в его воспоминаниях? Ты думаешь, что я должен оставить его бормочущим идиотом? Посмотри на свою руку еще раз, Лорд Павек. Вот то, что я могу сделать. Был ли ты мертв? Разве это важно? Сейчас ты жив — и упрям как всегда.

— Тысяча лет, Лорд Павек. Тысяча лет. Я знал, как убить человека, когда был моложе, чем ты сейчас. Я убил больше людей, чем могу сосчитать; вот это и есть сущность скуки, Лорд Павек. Каждая смерть одинакова. Каждая жизнь отличается. Каждая рука отличается.

Павек тяжело сглотнул, беспокойно оскалил зубы и сказал, — Мои нет, Великий Король — больше нет.

Хаману захохотал, раздался львиный рык. Его человеческая личина сползла с него, вместе с раскатами непринужденного хохота. Король-Лев стал выше, шире, превратился в желтоглазого тирана Урика с черной гривой, портрет которого глядел с внешних стен города. Он смеялся до тех пор, пока, как у обычного смертного, у него не заболели ребра и, схватившись на бока, он не грохнулся на свою скамью.

Земля вздрогнула, когда камень принял на себя его вес.

— Ты развеселил меня, Лорд Павек. Нет, ты не умирал. Ты подошел очень близко, но этот маленький жрец не дал тебе уйти. Когда я появился там, он держал тебя только твоей любовью к матери, и ничем больше. Я изьявил ему мою благодарность, и он имел достаточно ума чтобы принять то, что я предложил ему. О, между нами, мы могли бы выдернуть тебя обратно, если бы ты уже ускользнул, но оно того не стоит. Поверь мне, я знаю.

Павек моргнул, львиноподобный Хаману исчез, и на его месте появился человек. Он был страше, чем показалось Павеку, когда он прошел через сплетенную из ивы дверь: человек почти в конце своей жизни, усталый от прожитых лет, со шрамами на лице и седой прядью в его черных волосах.

— Я родился здесь, — сказал смертный Хаману. Он говорил негромко; Павеку пришлось потянуться вперед, чтобы услышать его. — Свои первые шаги я сделал в предке этого дома, который тогда стоял во дне езды на север отсюда, прежде чем армия троллей прошлась по тому месту, уничтожая все на своем пути — кроме меня. Тогда я был в армии Сжигателя. Позже, много позже, когда тролли остались только у меня в памяти…

Ровные коричневые глаза Хаману сузились, и, казалось, он всматривается в точку за головой Павека, точку, находящуюся далеко отсюда, как в пространстве так и во времени. Его голос казался эхом другого голоса, раздававшего в том далеком, уже не существующем месте. И я отправился в Башню Пристайн, потому что тролли уничтожили этот дом. Я победил в войне, в которой меня заставили сражаться; в войне, в которой остальные не могли победить. Слово «тролль» ничего не значит для тебя…

Король опять взглянул прямо на Павека.

— Когда война закончилась, и пыль, много пыли, осела, я вновь построил свой дом, и попытался вернуть жен и детей, которых убили тролли. Но они были другими.

Чувство потери, сохранявшееся тысячу лет, наполнило дворик, в котором они сидели.

— Прошу прощения. Я никогда не думал… даже не мог себе представить… Нас учили: вы бог, бессмертный, всемогущий, неизменяющийся. Я сомневался, но… — Слова текли в языка Павека, пока он со стоном не сумел задушить их в себе.

— Ты? И в чем ты сомневался? — Еще одна мгновенная трансформация, и король стал прекрасным юношей. — В моей силе? В моем бессмертии? Давай — выскажи мне свои сомнения. Дай мне укрепить твою веру.

Павек остался где был, молчаливый, стоящий на колене.

— Очень хорошо, ты сомневаешься во всем. Сила имеет пределы. Вечность имеет начало и конец. Я родился — как и ты. Я умирал много раз — Посмотри на меня, Лорд Павек!

Неспособный не подчиниться, Павек выпрямил спину и шею. Человек-Хаману исчез, его заменила та жуткая фигура, которая напугала их всех до смерти в зале для аудиенций, когда он проверял посох Руари. Длинная змееобразная шея обвилась вокруг его, толстой и короткой. Похожий на кнут язык вырвался изо рта и коснулся шрама на его щеке. Порыв горячего, пахнувшего дымом воздуха последовал вслед за языком.

— Гляди, какой я есть на самом деле, Лорд Павек. Борс-Дракон мертв. Хаману-Дракон скоро родится!

Еще один обжигающий порыв воздуха обхватил Павека, по прежнему стоявшего на колене, но он был недостаточно горяч, чтобы растопить холодный ужас, парализовавший все его тело.

Тысячу лет я собирал изменения. И охотился за любым темпларским заклинанием; я хранил Урик от изменений, Лорд Павек. Каждое слово моей магии это песчинка, падающая через стекло, отметка на линии, подходящая к пределу, за которым дракон может родиться. Эта форма, которую ты видишь, сумма моих изменений: тысяча лет, больше чем человек, но на десять тысяч… двадцать тысяч жизней меньше, чем дракон. Этот воплощенный дурак, Калак, готов был пожертвовать всей жизнью в своем городе, только бы стать драконом. Я не пожертвую Уриком ни для какого дракона. Урик мой, и я буду защищать его — но каждый день, пока я нянчу дракона в себе, приближает момент, когда он должен родиться.

Король протянул свою длинную шею к кровавому солнцу. Его массивные, клыкастые челюсти открылись, и, ожидая могучего рыка или языка пламени, Павек закрыл глаза. Но последовало только шипящее проклятие. Когда Павек опять открыл глаза, Хаману опять был в самой знакомой львиноподобной форме.

— Ты можешь оценить мою дилемму.

Павек мог понять, что Урику угрожают как трансформация в Дракона его собственного короля-волшебника, так и трансформации одного из оставшихся королей-волшебников, но что имел в виду Король-Лев говоря о дилемме, осталось за пределами его понимания. Однако он кивнул, так как любое другое могло вызвать еще одно преобразование.

— Хорошо, тогда ты с радостью и желанием расскажешь мне все, что ты знаешь об этой вещи, которую ты поднял, этом друидском страже, этой особенности природы Атхаса, этом подобии, которое сформировалось в Кодеше.

Павек хотел бы скорее истечь кровью до смерти, как он собственно говоря и собирался, чем отвечать на это требование. Хотел бы он быть таком же умным как Телами — и тут он вспомнил слова Телами, что когда-то она и Король Урика были больше, чем друзьями.

— Великий Король, едва ли я смогу рассказать вам больше, чем Телами уже рассказывала вам. Я совсем новичок в тайнах друидов — неофит — не намного больше, чем регулятор третьего ранга.

— Телами говорила, что наши города омерзительны. Зияющие раны на теле Атхаса, так она называла их, в которых естественный ход вещей исказился.

— Она еще говорила, что Урик уничтожил землю, из которой вырос, и клялась, что никакой страж не вынесет моего присутствия. Я поверил ей тогда, и верил все эти годы, пока ты явился в Урик — не в этот раз, а в прошлый. Что-то зашевелилось, когда ты стоял за стенами Дома Экриссара.

Кровь отхлынула от лица Павека. Неужели, развлекаясь или с другой целью, король вытащил все его воспоминания? Каждый момент его победы? И каждый момент его многочисленных неудач?

Да, Лорд Павек, ответил король, его голос прозвучал как в ушах Павека, так и между ними. Я знаю о Доме Экриссара. Потом он улыбнулся своей жестокой совершенной улыбкой. Я знал это уже тогда; для этого не надо было зарываться в глубь твоего прошлого.

— Великий Король, что я могу рассказать тебе, если ты и так все знаешь?

— Расскажи, как ты поднял стража, если Телами клялась чем угодно, что он не существует.

— Великий Король, я не могу ответить на этот вопрос. В тот первый раз, вне Дома Экриссара, я вообще не знал, что я сделал. А в Кодеше я был в отчаянии, — Павек не стал упоминать почему. — И, внезапно — я ничего специального не делал — страж оказался там.

— Если отчаяние это настоящее побуждение… — Король-Лев выпустил когти. — Подними стража сейчас.

Павек, который все еще стоял на коленях, поставил свои одинаковые ладони на землю. Если отчаяние явлется необходимым условием для друидства, он способен поднять десять стражей. — Скажи своему стражу, что Лев Урика, Король Гор и Равнин, требует гарантии, что тот не является пешкой моих врагов.

В Кодеше, и почти год тому назад, когда они в поисках Акашиии были рядом со стенами Дома Экриссара, сила стража прыгнула в тело Павека, но здесь, во дворце, в сердце сердца Урика, земля была пуста — выжжена — в точности, как Телами описывала ее. Деревья, в тени которых они сидели, оказались обыкновенными безжизненными палками, рожденными магией Хаману и питающимися ею. Каждый камень в стенах города был могилой, проявлением огромного, но давно исчезнувшего стража.

Что бы Павек не делал, ничто не могло оживить эту землю: никакая магия друидов, даже самое простое заклинание воды не работало там, где он стоял на коленях. Он опять сел на пятки.

— Ничего нет, — прошептал он, даже забыв упомянуть королевский титул Хаману. — Совсем ничего, как если бы никогда и не было.

— И тем не менее в ту ночь за домом Элабона Экриссара что-то зашевелилось, да и в Кодеше ты поднял невообразимое создание из пыли и отбросов.

Павек кивнул. — Да, но теперь нет ничего. Ни стража, ни природы, ничего. Магия друидов не должна работать в Урике, Великий Король — тем не менее она действовала, и не только для меня. Я не понимаю; наверно я что-то сделал не правильно. Тысячу извинений, Великий Король. Я не Телами; у меня нет ее мудрости или силы. Возможно если бы я попытался опять, если бы я вернулся в Дом Экриссара-Возможно, — согласился Хаману и нахмурился. Кара, которой боялся Павек, похоже откладывалась, так как Хаману задумчиво почесал свой подбородок острым черным когтем. — Телами могла заставить свои заклинания действовать по всему Урику, но только не тогда, когда я был поблизости. Но даже и так, она использовала только более низшие формы друидства, никогда не высшие, и никогда даже не пыталась вызвать стража. Загадка в тебе, и я разгадаю ее, когда ты вернешься в Урик.

Павек спокойно посидел несколько мгновений, наслаждаясь жизнью, потом переспросил, — Когда я вернусь?

— Какзим остался в живых. Допрошенные Кодешиты сказали, что именно Какзим склонил их к бунту, а потом бросил на произвол судьбы. Некоторые видели его и еще одного халфлинга бегущими от пожара. Ты должен найти их и привести обратно, Лорд Павек. Справедливость — главная обязанность высшего бюро, твоя обязанность.

— А Кодешиты знают, куда Какзим может пойти?

Король-Лев вытянул руку. Появилась цепочка с узлами. Она свисала с конца черного ногтя, узлы оказались прядями выцветших белых волос, завязанных вокруг нее. — Команда исследователей нашла волосы в съемной комнате, они висели на дверном косяке, довольно низко. Держи их так, чтобы их не сдул ветер, и они приведут тебя к халфлингу.

Павек взял цепочку аккуратно и почтительно, но не стал скрывать свой скептецизм. — Как вы можете быть в этом уверены? Волосы — это волосы, и ничего больше. Мои друзья тоже обыскали эту комнату.

— И нашли карту, на которую ты отказался даже взглянуть, — тяжело вздохнул Король Хаману. — У Матры вообще нет волос. Как у Руари, так и у Звайна волосы достаточно темные, а сами они достаточно высокие, если, конечно, Руари не был на четвереньках, когда ударился головой о дверь. Это волосы халфлинга, Павек, и они приведут тебя к Какзиму. Тщательно храни их. Поиски начнешь завтра; канки будут ждать тебя в Кело. Двойной манипул военного бюро будет ждать тебя там. Несколько выживших Кодешитов захотели добровольно пойти с тобой; остальные крепкие ветераны. Мы еще исследуем стража Урика, когда ты вернешься; а ты должен вернуться с Какзимом, или с доказательством его смерти.

Приказы были отданы — эти приказы Король-Лев собирался отдать Павеку с самого начала, сомнений нет. Хаману уже шел к стене и к двери, которую Павек раньше не видел.

Действуя по наитию, что так часто приводило к неприятностям раньше, Павек окликнул его:

— Великий Король…

Лорд Хаману повернулся и показал недовольное лицо:

— Что ты не понял на этот раз, Лорд Павек?

— Мои друзья — Руари, Звайн и Матра — что случилось с ними?

— Если бы ты провел хотя бы наполовину больше времени думая о себе, а не о других, ты продвинулся бы дальше в этом мире. Твои друзья убежали из Кодеша прежде, чем я появился там. Они пошли в Фарл. Пять дней назад Руари продал пастуший посох, который я дал ему; что было с ними дальше, я не знаю. Ты знаешь мою дилемму, Павек: магия ускоряет приход дракона. Я не собираюсь рисковать Уриком, чтобы найти одного человека — ни Какзима, ни твоих друзей. Если тебя это устраивает, мы сможем вместе поискать их, после того, как ты поднимешь стража.

— Меня это устраивает, Великий Король, — сказал Павек спине великого короля.

* * *

С кошельком, который Руари взял у Павека перед тем, как тот умер, и серебром, который он получил в обмен на свой посох, с пригорошней монет, которые, как настойчиво говорил Звайн, он «нашел» под кучей мусора в одном из переулков Фарла, и еще тремя серебряными монетами, которые Матра взяла он-не-стал-спрашивать-как, у них оказалось достаточно денег, чтобы приобрести трех невозмутимых канков из деревенского загона и купить для них поношенные седла, облезлую упряжь и прочие припасы сомнительного достоинства.

После шести дней пути на запад от Фарла у них осталось только два канка. Терпения не было ни у кого, и они проводили часть каждого дня горячо обсуждая, какая из примет местности подходит под обозначения на их карте из белой коры. Если бы не врожденное чувство расстояния и направления Руари, они бы давно и безнадежно заблудились. Каждый раз, когда они шли в направлении, которое одобрили все трое и тем не менее оно было не правильным, он уверенно приводил их обратно на место, которое они знали.

Солнце было высоко в небе и нигде не было даже намека на тень — за исключением тех самых трех огромных валунов, рядом с которыми они провели прошлую ночь.

— Я же говорил, что эти три камня соответствуют вот этим трем точкам, — проворчал Руари, спустившись с канка. Он стреножил жука, а потом протянул руку Звайну и Матре, которые вместе ехали на другом.

— Они чересчур малы, — ответила Матра.

— Ну хорошо, тогда они не соответствуют этим трем точкам, и мы идем по проклятой карте Какзима в центр ничего. В случае, если вы не заметили, мы скоро выйдем с равнины! — Руари махнул рукой от севера до востока, где горизонт был линией неровных, зазубренных пиков. — Этот круг должен быть на север отсюда, между нами и горами, или вообще неизвестно где!

— Тебе не обязательно кричать, — пожаловался Звайн, спрыгивая с седла канка.

Матра попыталась их помирить, — Давайте пойдем на север. Мы всегда проверяем два направления, прежде чем выбрать правильное.

— По меньшей мере два.

Последние слова Руари проговорил стреноживая жука и давая ему еду. Канки выживали лучше, чем их всадники. Жуки могли есть все, за исключением песка и камня; люди были намного более разборчивы. Последняя деревня, в которой они купили еду, была два дня назад. Руари не считал это большой проблемой; он легко мог найти личинок или убить несколько жуков и ящериц — этого добра здесь хватало, вполне достаточно, чтобы подкрепить силы всем троим — но Звайн был очень привередлив в еде, а Матра, кажется, просто заболевала, если еда начинала извиваться. Так что она охотнее съела бы фураж для канков — что она и делала, после того, как Руари ограничил порции воды.

Был уже полдень, когда они опять сели на канков и направились на север. Руари не был таким хорошим организатором как Павек, и конечно не так эффективно организовал передвижение Звайна и Матры; прости, дружище, как умею…

Полуэльф закрыл глаза и ударил сжатым кулаком в бедро. Имя Павека не приходило ему на ум с рассвета. Ему стало стыдно, что он забыл о своем друге на столько много часов, и он опять погрузился в печальные воспоминания. Так он и переходил от печали к стыду, пока Матра и Звайн одновременно не крикнули его имя.

— Смотри! — Матра вытянула свою белую длинную руку.

Клубы дыма поднимались в обжигающем воздухе. Это мог быть и мираж — солнце жарило так, что буквально все шевелилось и мерцало кругом в этот поздний полдень. Но дым как раз не мерцал, и не так давно они видели и другие признаки близкого жилья. Звайн пошевелил антенны жука, заставив того идти быстрее; Руари сделал тоже самое — пока его канк не догнал другого и тогда он заставил их остановиться.

— Не так быстро! Мы не знаем, что здесь происходит, кто это и настроены ли они к нам дружелюбно или нет. — Ветер и огонь, да он невольно говорит как Павек, когда открывает рот. — Это может оказаться ловушкой. Мы едем медленно и очень осторожно. Так сказал бы Йохан…

И Павек, тоже, но по молчаливому соглашению они не упоминали его имя. — Понятно?

Они оба сказали что поняли, и, вероятно, действительно поняли. Но путешественники не слишком часто встречаются в этом далеком уголке Пустых Земель. Куча народу вывалила встречать их, когда они были еще довольно далеко от поселка. В основном здесь были люди и полуэльфы, как и он сам — но это не гарантировало дружеского приема, особенно учитывая, что каждый из них был вооружен ножом, мечом и копьем. Матра глядела на них во все глаза; этого можно было ожидать, но и сам Руари был удивлен и слегка напуган. У него был металлический нож Павека и посох из зеленого дерева, лежавший поперек седла канка, но в бою это не дало бы ему ничего.

Тем не менее за их канками смогли бы угнаться только самые быстрые эльфы. Руари заставил канка остановиться и дал незнакомцам подойти к ним.

— Что привело вас троих в Джект? — спросил один из людей.

И прежде, чем Руари сумел придумать подходящий ответ, Звайн уже заявил во весь голос, — Мы идем по карте! — а Матра добавила, — Мы ищем двух халфлингов и большое черное дерево.

Глава 13

А ведь он говорил им наклонить головы и молчать.

Матра, впрочем, не знала способа действовать лучше. Она очевидно думала, что если кто-нибудь более старший спрашивает, надо отвечать. Но Звайн-? Руари не мог извинить своего друга-человека за излишнюю разговорчивость, выдачу всех их секретов. Звайн-то отлично знал мудрость умолчания и красоту обмана. Он достаточно часто советовал им что говорить, когда они были еще в окрестностях Урика. Но когда они очутились в пустыне, следуя по карте, нарисованной на обрывке коры, которую Руари все еще считал ловушкой, здравый смысл и обычная настороженность Звайна куда-то испарились.

Женщина, которая спросила об их делах, еще раз бросила внимательный взгляд на Звайна и Матру, а потом перенесла внимание на Руари. Она была женщина и стояла, он был полуэльф и сидел в седле канка, и тем не менее она глядела на него сверху вниз, успешно передавая свое презрение изогнутыми бровями.

— Вы все выглядите детьми, совершенно не приспособленными для гор и лесов, — сухо сказала она. — Вы вообще знаете, где находитесь?

Без колебания Руараи покачал головой. Может быть в нем больше от Матры, чем он думал.

— Джект, — сказала она.

Он не был уверен, что это такое: ее имя, имя поселка или вообще оскорбление, пока не вспомнил, что кто-то приветствовал их как раз этим именем, когда они еще ехали.

Она схватила антенны канка и заставила его идти вперед. Он без труда мог контролировать сознание жука при помощи друидства и помешать ее намерениям даже не пошевелив ни одним мускулом. Но это было бы еще более глупо, чем упоминать карту или халфлинга, которого они искали. Над магами любого сорта всегда была аура, что-то такое неопределенное, но отличающее от обычных людей всех друидов, жрецов, осквернителей и даже темпларов. Но ни один из окружавших их людей не имел ничего подобного, во всяком случае Руари ничего такого не чувствовал. Так что пока надо спрятать гордость и упрямство в карман, нужен повод получше, чтобы показать свое весьма ограниченное мастерство.

Джект оказался размером примерно с Квирайт, если считать число зданий или людей, но на этом сходство кончалось. Дорогие камень и дерево были самой обычной вещью здесь, на границе Пустых Земель. Здания Джекта выглядели такими же крепкими, как и стены Урика, но казались так же поспешно и небрежно построены, как и плетеные хижины Квирайта. На каждой стене висели шкуры и куски шкур животных, имена которых Руари не мог назвать. Черепа с рогами и клыками висели над каждой дверью и окном. Оружие, главным образом копья и дубинки, стояли в стеллажах около самого большого здания. Судя по шкурам и черепам Джект постоянно с кем-то воевал или, по меньшей мере, конфликтовал.

Скорее всего так оно и было. Люди и полуэльфы должны есть, а здесь не было ни полей или садов, просто пустыня и кусты, растущие с задней стороны зданий, стоящих кольцом. Руари слышал рассказы о четырехпалых гитах, которые не ели ничего, кроме мяса, и о гладиаторах Тира, которые пожирали мясо тех, кого побеждали, но большинству людей и полуэльфов требовалось диета поразнообразнее, чтобы оставаться здоровым. Если жители Джекта такие же, как и обычный народ, им надо где-то доставать зелень и зерно, возможно из леса, если у них нет полей.

Эта женщина упомянула горы, которые Руари мог видеть, и леса, которых не мог. По всей видимости леса находились за горами, и в них местные добывали еду, а животные, чьи черепа и шкуры висели на домах, жили на свободе, и там же росли деревья с достаточно бледной и гладкой корой, которая могла служить папирусом.

В первый раз с тех пор, как они выехали из Кодеша, Руари подумал, что они оказались в нужном месте. Хотел бы он, чтобы Павек был с ними, отпраздновал их триумф — и договорился с жителями поселка о проводнике, который нужен чтобы сделать следующий шаг в их путешествии. Но Павека здесь не было. Руари уставился на горы, позабыв обо всем остальном, и стал ждать, когда боль отступит.

К тому времени, когда Руари пришел в себя, они обогнули самое большое здание Джекта и остановились перед рядами загонов для животных. В большинстве загородок содержались канки, иниксы и еще множество домашних животных, зато в некоторых были живые экземляры тварей, чьи черепа и шкуры украшали стены домов Джекта.

— Кирр, — сказала женщина-человек, заметив что Руари восхитился огромной восьминогой кошкой.

У кирра были загнутые рога, которыми он мог защищать свою голову сзади, и более привычные львиные зубы, двойной ряд лап и острые шипы, торчащие из хвоста. Полосы черного и медного цветов, соответствовавщие коже и волосам самого Руари, пересекали его мех. Именно такие шкуры Руари видел на стенах многих домов, где их, очевидно, высушивали. Полуэльф представил себе силу зверя, представил, сколько силы и ловкости надо было проявить, чтобы убить такого, а уж тем более поймать, но тут же все вытеснило желание подойти, погладить его мех своими пальцами и услышать его хриплое мурлыкание.

— Они короли горных лесов, — объяснила женщина. — Так ты уверен, что по-прежнему хочешь карабкаться вверх по горам в поисках халфлингов и черных деревьев?

Руари забыл ответить. Как полуэльф он обладал уникальной особенностью, которая не была ни у одного из его родителей: общностью с дикой природой, а друидство еще усилило и дополнило ее. В этот момент, в бездне своего собственного горя, он особенно глубоко воспринял печальный взгляд глаз кирра. Если бы он был один, он немедленно спрыгнул бы со своего жука, ничего не боясь вошел бы в загон и почесал коту голову.

Но Руари был не один, и он заставил себя отвлечься от кирра. Когда он так и сделал, огромный кот ударился со всех сил о стену загона и испустил странных звук, то ли рев, то ли плач, который заставил мурашки пробежать по коже Руари.

Женщина бросила на Руари пренебрежительный взгляд. — Полуэльфы, — пробормотала она, тряхнув головой. — Вы и ваши зверюшки. Даже и не думай освободить эту тварь. Она предназначена для арены Тира. Только попробуй ослабить ее веревки, и мы пошлем туда тебя вместо нее.

Печаль Руари тутже перешла в гнев, хотя он ничего не мог сделать ни для себя ни для кирра, которому была суждена кровавая смерть от руки Тирского гладиатора — и который после этого сожрет его мясо. Он этой мысли ему стало и плохо и тяжело. Вынув почти пустые мешки из-за седла, Руари спрыгнул со спины канка и пошел ко входу в большое здание.

В Квирайте вместе с ним жили несколько кивитов, пушистых и жизнерадостых хищников, размером с голову кирра. Он держал их в своей роще и не показывал почти никому, так что только его самые близкие друзья знали о той нежности, даже любви, которую он питал к ним. Когда он вернется в рощу, он по-прежнему будет ласкать и заботиться о них, но, тем не менее, оставляя плачущего кирра позади, Руари поклялся себе, что придет день, он вернется в Джект — и освободит кирра, если сможет.

Самое большое здание в Джекте оказалось таверной, открытой закатному небу и такой большой, что все жители Джекта могли бы там усесться, и на лавках остались бы еще свободные места.

— Мы торговцы и охотники, — объяснила женщина. — И вы попали к нам в неудачное время. Наши запасы пусты. Почти все наши охотники в лесах. А все наши посыльные передают приказы или носят им припасы. Если у вас есть какие-нибудь городские изделия и вы хотите что-нибудь из леса, мы может вам дать. Если вы пришли из леса и хотите что-нибудь городское, это тоже возможно. Нет ничего, что мы не могли бы вам продать, за соответствующую цену. Но что касается нас самих — мы остаемся здесь круглый год и у нас есть все, что надо.

Она повела рукой кругом. Огромная груда боченков была сложена пирамидой рядом с одной из стен. Длинные столы и скамьи заполняли единственную комнаты таверны.

— А что о вас, мой меднокожий друг? Что вам надо? Запасы? На мой взгляд вы слегка поиздержались в пути.

Она ткнула пальцем в почти пустой мешок, свисавший с его плеча, при этом, как бы случайно, ее мозолистые пальцы пробежались по его запястью. Он в ответ хорошо приложился бы и к ее руке и к ее щеке, если бы какая-нибудь женщина в Квирайте позволила себе такую наглость, но здесь был не Квирайт, и Руари был слишком потрясен, чтобы сделать или сказать что-нибудь в таком роде.

— Проводник? Мне нужно узнать дорогу.

Она, пожав плечами, пошла к одному из столов, и ясно дала понять Руари, чтобы он шел за ней. Он остановился на мгновение, перевел дух и взглянул на открытую дверь.

Матра обвила своей рукой мула, чьи плечи до такой степени бугрились мускулами, что, казалось, голова растет прямо из них. Мул вертел длинную бахрому черного платья Матры своими толстыми пальцами. Она делала точно то же и в Фарле в ту единственную ночь, которую они провели там, и не имело значение, сколько раз Руари говорил себе, что она элеганта, и что может позаботиться о себе лучше, чем он или Звайн, это зрелище по-прежнему ему не нравилось.

Что это там сказал ему Павек в ту ночь, когда Матра приехала в Квирайт? Ты слишком красив. На улицах Урика с твоим лицом покончили бы в первое утро, может быть и еще раньше. Руари надеялся, что он переживет свой первый вечер в Джекте. Женщина указала пальцем на пустую скамью, противоположную той, на которой она уже сидела. Она сказала ему, что может продать все, за правильную цену. Она посылает кирров в Тир, и еще она угрожала послать его вместе или вместо кирра. Руари спросил себя, не может ли она сделать это за «правильную цену» и решил, что ничего не будет пить здесь, даже воды.

Пока он рассуждал, принимая решение, Матра испарилась вместе со своим мулом. Звайна вообще было не видно; Руари сообразил, что не видел мальчика с того момента, когда заметил кирра. Даже когда он карабкался по стенам желто-красного дома Элабона Экриссара он боялся не так, как сейчас, посреди дружеских взглядов людей Джекта.

Он подошел к пустой скамье и сел напротив откровенно усмехавшейся женщины, зная, что она может сделать с ним все, что захочет.

— Сначала немного расслабимся, а потом и поторгуемся. Что ты будешь пить? — спросила она. — Эль, брой? Халфлинги делают кровавое вино, оно сладко как мед, а сбивает с ног как бешеный эрдлу.

— Эль, — прошептал Руари, его желудок не перенес бы даже мысль, не говоря уже о виде, двух других напитков, даже если бы он не собирался пить их.

Женщина громко щелкнула пальцами и потребовала две кружки того, что звучало не очень-то похоже на эль. Он почувствовал себя преданным, но ничего не сказал.

Они молча глядели друг на друга, пока скучающий одноглазый дварф не принес два кружки, каждая из которых была размером чуть ли не с ведро. Женщина с размаху поставила свою кружку против себя, часть пенистого пива пролилась на стол, потом сделала хороший глоток. Руари сделал вид, что выпил не меньше.

— Итак — у тебя есть карта, которая показывает путь к черному дереву? Но даже с картой, есть огромное расстояние между нами и ими, и весь путь полон ловушек и преград, особенно для новичка, вроде тебя. Кирры царят на кряже, но и помимо кирров там есть много способов умереть. А уж сами халфлинги…

Внезапно она что-то проборматала, быстро и на непонятном языке — Руари решил, что это на языке xалфлингов — оно было полно чириканье и щелканья, как если бы певчая птица попыталась заговорить.

— Даже и не думай, — сказала она на общем и сделала еще один длинный глоток из своей гигантской кружки. — Переговоры с халфлингами — трудное дело, даже если знаешь их язык — а ты не знаешь. Так что тебе нужен проводник, мой медный друг. И не всякий проводник, но такой, который хорошо знает горы. Дай мне твою карту, и я смогу сказать тебе, кого надо нанять.

Похоже на то, что Матра и Звайн были не единственными, кто считал, что карта настоящая. Руари решил, что будет лучше всего, если он будет выглядеть очень юным и очень наивным. Неужели она думает, что он не помнит взгляд, который она бросила на него, когда он еще сидел на жуке, или ее угрозы? Хотя внутри него все клокотало от обиды, он отчетливо слышал голос Павека где-то у основания черепа, который говорил ему, что некоторые битвы можно выиграть без боя. По меньшей мере без видимого другими боя.

Он сдул пену со своей кружки.

— Ты хочешь? — спросил он с нервной улыбкой. Улыбка была приворной, нервность — нет. В Квирайте не было таверн, и он учился мошенничать от своих эльфийских кузенов, которые множество раз обманывали его и издевались над ним. — Так трудно знать, кому можно доверять. Я думаю, что мне надо начать с чего-то…

Кружка опрокинулась, залив его от пояса и вниз тягучим золотым пивом — это было не то, что собирался сделать Руари, хотя это и сработало на него, так как женщина осушила свою собственную кружку, прежде чем потребовать у бармена наполнить ее еще раз.

После определенной точки и определенного количества эля, человеческий мозг — и любой другой мозг тоже — становится легко внушаемым, как у канка. Руари много чему научился в искусстве псионики, как и в друидстве, но практиковался исключительно на жуках. Несколько солнечных лучей еще падали на их стол с открытого вечернего неба, когда Руари создал свою первую мысль-хищника и вплел ее в сознание женщины. Звезды ярко сверкали над крышами домов, а на столе между ними стояли два пустых кувшина из-под эля, когда Руари наконец решил, что узнал от женщины все, что хотел узнать.

Зевнув, она положила руки на стол, на них голову, а он встал. Бармен бросил на него внимательный взгляд. Рураи подошел к стойке бара, которая находилась рядом с пирамидой из боченков.

— Леди, — он указал на женщину, которая так и не удосужилась сказать свое имя. — Позаботься о ней, ладно? Она сказала, что заплатит за все.

— Мади? — Бармен посмотрел на него с очевидным недоверием.

— Даю слово, она поклялась.

Глаза бармена перебежали с Руари на женщину, потом отправились в обратное путешествие.

— Эт' на нее не похоже.

Руари пожал плечами.

— Она сказала, что чувствует себя нехорошо. Может быть она выпила слишком много эля.

— Да-а, — согласился бармен, задумчиво потирая подбородок. — Может быть и так. А у тебя нет никаких проблем?

— Абсолютно, — ответил Руари и поторопился к двери, где он старательно занялся своими проблемами. — Звайн, Матра? — прошептал он в темноту.

Руари думал, что с тем, что он узнал от этой женщины, Мади, со своим, хотя и невеликим, друидством и врожденной способностью идти путем природы, он сумеет провести их через горы и леса. Насчет халфлингов он был уверен куда меньше. Мади сказала, что местные халфлинги совсем не каннибалы, зато любят пожертвовать странников духам леса и отпразновать это радостное событие, если жертва будет благосклонно принята. Отличие было слишком тонко для него, чтобы вздохнуть свободно, но с халфлингами придется разбираться тогда, когда до них доберемся, не раньше.

А сейчас необходимо найти друзей и убраться из Джекта раньше, чем Мади проснется.

— Звайн? Матра?

Мир оказался залит эльфийским серебром, когда его глаза привыкли к темноте. Обычные цвета исчезли, остались только серебристый дрожащий блеск зведного света. Руари мог видеть здания с висящими шкурами и черепами, и светом свеч, льющимся через неплотно закрытые окна. Он мог видеть, как что-то пробежало от его ноги к самой дальней стене самого дальнего здания, но не видел ни Матры, ни Звайна.

Все более и более нервничая и опасаясь, что придется уезжать без них, Руари побежал к загонам, где они оставили канков. Кирр опять завыл, как только почувствовал его запах. Он едва расслышал, когда кто-то позвал его по имени.

— Руари! Здесь!

Это оказался Звайн, скрывавшийся в тени пустых боченков между загонами для канков и таверной. Руари осмелился надеяться, что тень, скорчившаяся позади Звайна, это Матра, но надежда тут же рассеялась, когда он осознал, что тень стоит и вовсе не сгибается. Серое ночное видение иногда играет злые шутки с привычным к цвету умом. Руари так и не сумел определить, кого он видит: незнакомец был слишком высок и плотен для халфлинга, а его голова была покрыта густой шапкой волос, которые падали ему на плечи, так что это не мог быть безволосый дварф. Он уже было решил, что Звайн нашел кого-то из Новой Расы, когда незнакомец потянулся, схватил свои волосы и снял шапку, сделанную из шкуры мертвого животного, со своей лысой головы.

Незнакомец оказался дварфом, а его шапку Руари не хотел бы увидеть при свете дня.

— Я решил все наши проблемы, Ру, — возбужденно прошептал Звайн, выталкивая дварфа вперед. — Это Орекэл. Он говорит, что отведет нас к черному дереву.

Это была правда, что бриджи Руари все еще были мокрые, а пахло от него потом и элем, но воздух вокруг Орекэла опреденно был легко воспламеняющимся. Руари на ощупь потряс руку дварфа — не вдыхая — потом отступил. Даже учитывая то, на что он пошел, чтобы избавиться от Мади, Орекэл был не слишком большим улучшением.

— Мы уже обо всем договорились — Орекэл и я, — продолжал тараторить Зевайн, не обращая внимания на молчаливое недовольство Руари. — Мы должны отдать Орекэлу наших канков — он уплатит ими свои долги бармену — а потом будет нашим проводником. Это хорошая сделка, Ру — в любом случае мы не сможем взять жуков в горы. А Орекэл много раз пересекал горы и леса. Ты бы только послушал истории, которые он рассказывает! Он сказал, что сможет найти все, что…

— Постой, постой, — прервал его Руари. — Ты сказал, что мы дадим ему своих канков? А как мы сможем вернуться домой без жуков?

— Никаких проблем, — сказал Звайн, поворачиваясь к дварфу. — Расскажи ему, Орекэл.

— Золото, — сипло сказал дварф, хватая запястье Руари и так сильно дергая его на себя, что полуэльфу пришлось согнуться. Черное дерево — оно полно золота и серебра, рубинов и алмазов. Великое сокровище халфлингов! Понимаешь, мой друг?

Похоже все в Джекте считали Руари своим другом.

— Нет, — пробормотал он, стараясь высвободить запястье.

Но кулак дварфа был как каменный. Орекэл потянул сильнее, и Руари невольно упал на колено, чтобы сохранить равновесие. Сейчас они были лицом с лицу. Руари даже слегка захмелел от дыхания дварфа.

— Гляди здесь, — Орекэл указал Руари на горы. — Ты видишь эти два пика, которые очень похожи друг на друга? Мы пройдем между ними, мой друг, и спустимся в лес. Это дорога, правильная дорога в сердце священной земли халфлингов, прямо к стволу этого огромного черного дерева. Теперь ты понимаешь? Там так много сокровищ, что у тебя не хватит рук, чтобы унести их. Купишь себе канков на золото халфлингов. Да купи хоть птицу-рок и лети домой. Теперь ты понимаешь, сынок?

На этот раз Руари изогнул руку и сумел вырваться из хватки дварфа.

— Если ты знаешь все это, почему бы тебе не стать богатым самому?

— Ру, — прошипел Звайн и стукнул Руари в подбородок.

Орекэл перекинул свою ужасную шапку из одной руки в другую, было такое сильное ощущение, что он в замешательстве.

— О, я так и делал. Я там был по меньшей мере тысячу раз и был богатым, как дракон. Но у меня есть свои маленькие слабости, ты понимаешь, особенно когда у меня что-то звенит в поясе. Да, есть у меня маленькая слабость к вину, оно такое сладкое на вкус… А когда я прихожу в себя, мне уже плохо, голова болит, а этот бармен ругает меня последними словами. Я сожалею о своей слабости, Лорд, я очень сожалею и раскаиваюсь. Никогда больше, говорю я себе каждый следующий раз, а потом что-то опять звенит в моем поясе, и все повторяется сначала. Кирка и лопата, я понимаю свои пороки, я прекрасно вижу их, но они кидаются на меня сзади и держат мертвой хваткой. Но ты пришел в правильное время, сынок. Сейчас я трезв, уже целый день, и все из-за этого проклятого бармена, которому ты не хочешь продавать твоих жуков. Мы будем партнеры, все трое, верно, сынок?

Руари отступил еще на шаг.

— Звайн, — сказал он более вежливо, чем надо и чем он чувствовал. — Пожалуйста, ты не мог бы подойти ко мне? Звайн заколебался, но потом сделал пару шагов к нему.

— Что ты хочешь? Неужели ты считаешь, что лучше заключить сделку с этой женщиной?

— Да ты только взгляни на него. И вдохни — если осмелишься. Твой Орекэл — непроходимый болван. Я бы не дал ему и мертвого жука.

Но мальчишка стоял на своем.

— А твоя сделка лучше?

— Я кое-что узнал. Мы должны пройти через эти две горы-А ты говоришь на языке халфлингов? А ты знаешь, что они обожают приносить в жертву полуэльфов?

Нет, он не знал не того ни другого.

— Это не имеет значения. Ветер и огонь — я вообще не люблю такие места. Да я охотнее заблудился бы на эльфийском рынке, чем провести ночь в этом месте, где все так хотят помочь нам. Ты бы доверил ему свою жизнь, Звайн? Потому что если вещи и дальше…

Тирада Руари резко оборвалаось вместе с ударом грома, разорвавшего сухую, безоблачную ночь. Звайн выругался, дварф нырнул в укрытие, поклявшись, что он тут не при чем, а Руари уставился на одно из зданий, через ставни верхнего этажа которого повалили клубы пыли.

— Эта белокожая девица ваш друг? — спросил Орекэл из своего укрытия.

— Да, — рассеянно ответил Руари. Он спросил себя, что еще пойдет не так, как надо, а голос Павека от основания черепа посоветовал ему перестать спрашивать и начать действовать.

— И с кем она пошла?

— Мул. Большие плечи. Чудовищно большие плечи.

— Бевт. Это плохо, очень плохо. Вы — мы — должны бежать из Джекта сейчас, сынок. Прямо сейчас. Забудь о ней. Слишком поздно. Извини, сынок, но Бевт — у него бывают приступы. Не стоит оказываться на его пути в это время, совсем не стоит, сынок. Мы просто оставляем канков и делаем ноги, на цыпочках. Сынок, сынок — ты меня слушаешь, сынок?

— Руари? — добавил Звайн тревожным шепотом. — Руари — что нам делать?

Он не знал — он еще не принял решение, еще нет. Матра вылетела из дома и помчалась к ним по единственной улице Джекта, полы ее одежды летели за ней. У нее не было ночного видения Руари; им пришлось громко позвать ее по имени, чтобы она поняла, где они стоят. На улице стал появлятся народ, все оглядывались по сторонам и видели Матру, бегущую к ним.

— Она — Ее — Она наверно убила его, — пробормотал Орекэл дрожащим голосом.

Вот это было вполне возможно. Похоже им лучше бежать со всех ног, пока жители Джекта не обнаружили мертвое тело мула. А тогда остается единственное, совершенно ненавистное Руари решение: Орекэл с его бегом на цыпочках по горам. Конечно возможно прыгнуть на канков и помчаться в пустыню, тоже выход. Нет. Он был уверен, что позже пожалеет об этом, но он выбрал Орекэла, а не канков, потому что кто-то уже расседлал их.

А без седел они не смогут ни ехать ни управлять канками.

Разозленный мул — Бевт — вывалился на улицу. — Где она? — заревел он, глядя налево и направо. Мулы обычно брали о своих родителей-дварфов силу, но не ночное зрение.

Руари повернулся к дварфу. — Выводи нас отсюда, быстро. Прежде, чем он нас заметит.

Орекэл бросил озабоченный взгляд на таверну.

— Немедленно — если хочешь идти с нами к черному дереву. Идите. Я вас догоню. — На земле полуэльф в состоянии буквально бегать кругами вокруг самого быстрого дварфа. — Присмотри за Матрой; у нее обычное человеческое зрение, а я еще должен кое-что сделать, прежде чем догнать вас.

— Ру-!

— Я должен улучшить наши шансы, — сказал он Звайну. — Вперед!

С последним взглядом на таверну, Звайн и Орекэл бросились в лабиринт между загонами для животных. Руари вытащил стальной нож Павека, когда Матра подбежала к нему.

— Я сказала ему, что не сниму маску. Я сказала ему!

Руари подумал, что эти слова как извинение, так и объяснение. С Матрой было очень трудно говорить; ее голос никогда не менялся, независимо от того, о чем шла речь. Бевт наверняка просто не сообразил, на какой риск он пошел, когда она предупредила его, но в любом случае он не должен был пытаться снять с нее маску силой.

— Все в порядке, — сказал он Матре, присев рядом с дверью в загон кирра и стараясь перерезать веревку из кожи чатранга, которую жители Джекта использовали, чтобы держать дверь запертой. — Звайн бежит впереди — вот там — ты видишь его? Он с дварфом. — Заинтересованный кирр подошел к нему. Он осторожно коснулся рукой мохнатой лапы. Теперь между ними есть связь, главное заинтересовать кирра. Даже полуэльфам-друидам нужно время, чтобы привеязать к себе животное такого размера и жестокости — но времени у них нет вообще.

— Ты видишь их, Звайна с дварфом? Они пошли к горам. Было бы лучше, ели бы ты побежала за ними. Я даже не представляю, что сделает кирр, когда я открою загон.

— Я вижу тень, — ответила Матра, с опаской глядя на кирра. — Руари — быстрее. Они бегут сюда. Я уверена, что они видели, как я бежала вокруг таверны. Прости меня.

Руари тоже слышал приближающиеся крики возбужденной толпы. Он с еще большим ожесточением стал пилить жесткие нити. Без стали у него вообще не было бы шансов. — Просто иди. За дварфом и Звайном. Я догоню тебя.

— Хорошо, — сказала Матра и пошла, не произнеся слова ободрения или надежды.

Но она всегда была такой; Руари подумал, что он лучше понимает выражение темно-желтых глаз кирра, чем женщину из Новой Расы.

— А ну, пацан, отойди от загона, — издали крикнул один из подбегавших людей. — И позови своих друзей. Вы ответите за то, что сделали.

Некоторые из толпы отделились от нее и вернулись к таверне, где перед дверью стояло подставки с копьями. Остальные, однако, остановились не доходя до загона. Руари резко дернул ножем и перерезал последнюю нить из чатранга. Теперь он держал дверь только своим коленом.

Замечательный кирр, Руари осторожно ввел свою мысль в сознание дикой кошки. Храбрый кирр. Дикий кирр. Свободный кирр. Он вспомнил картину леса, которую увидел, держа в руках кусок белой коры. Уши кирра расслабились. Глаза начали закрываться и он довольно замурлыкал.

Эти люди. Руари передал вид деревни в сознание кирра, хотя ночное зрение кирра была скорее всего лучше, чем у него. Он не знал, сколько времени он был в неволе, но тут он вспомнил битву на развалинах Квирайта и передал ей те моменты, когда он сам был больше всего напуган и возбужден. Эти картины громко отозвались в памяти кирра. Он увидел копья, услышал шорох развертывающихся сетей и невразумительную болтовню людей. Эти люди, повторил Руари и открыл дверь.

Кирр сбил Руари на землю, выпрыгнув наружу. Он вскочил на ноги, пока жители Джекта кричали во весь голос, а кирр ревел. Убегая к своей собственной свободе, он старался заглушить ростки своей вины глупой мыслью: что бы не случилось с кирром теперь, все равно это лучше, чем смерть на арене Тира. Он еще слышал рев гигантской кошки, когда заметил Матру, чьи белые плечи сверкали в свете звезд, быстро идущую через пустыню за деревней.

— Ветер и огонь, накройся! — посоветовал он, догнав ее.

Звайн и этот дварф, Орекэл, тяжело дышали в изнеможении, стараясь не отстать от нее, ее ноги были длинные и тонкие, как у эрдлу, и такие же сильные.

— Мы можем идти помедленне. — Руари перешел на шаг, а потом совсем остановился, когда заметил, что Орекэл никак не может отдышаться. — Они сейчас слишком заняты, им не до нас. Успокойся и отдышись. Как далеко до укрытия?

Дварф указал дрожащей рукой на горы. Руари подавил рвущееся с языка ругательство. Без канков им потребуется вся удача без остатка, чтобы добраться до подножия гор раньше восхода солнца и… погони. Если гостеприимные жители Джекта решат поохотиться, они поймают их еще в пустыне.

Здесь не было абсолютно ничего, скрыться негде. Руари подгонял своих товарищей, но не осмеливался давить на них слишком сильно, особенно на дварфа. Медленно и безостановочно, вот так ходят дварфы. Любой дварф, даже такой вышедший из формы как пьяный Орекэл, мог идти так бесконечно, но заставь его бежать, и он упадет после сотни шагов. Если бы он начал жаловаться, Руари с удовольствием оставил бы его позади, но Орекэл молчал и шел всю ночь.

* * *

К утру Орекэл прорезвел, вино и эль вышли из него вместе с потом. Когда они дойдут до своей далекой цели, Какзима и черного дерева, Руари не поверит ему даже на ноготь гита, но в более простых делах — вроде того, как проложить дорогу через каменные россыпи у подножья гор — он дал дварфу вести их: лодыжки Орекэла рискуют ничуть не меньше, чем их.

Каменные россыпи, которых они достигли незадолго до рассвета, были, наверное, самым противным местом на Атхасе. Камни самых разных видов и размеров, от огромных обломков скал, размером с мекилота, до булыжников, размером с кулак халфлинга, заполняли дыру между двумя горами. Можно было только гадать, сколько их здесь или сколько времени понадобилось, чтобы собрать их вместе, но было не до того, куда важнее было не сломать ноги во время ходьбы для длинноногого народа, вроде него самого или Матры.

Руари горько пожалел о своем посохе, который он оставил рядом с загоном для канков в Джекте, но остальное имущество, оставленное там, здесь бы им не помогло. Самые важные вещи: полоски кожи для починки сандалей, запечатанные кувшинчики с заживляющим бальзамом, которые они несли из Квирайта, набор огненных камней для костра, кремень, топор и еще дюжины полезных вещей, которые он вез во вьюках на седле канка, висели у него на плечах. Самой важной вещью — не считая белого куска коры, который надежно спрятан в рукаве и вовсе не так полезен, как надеялась эта женшина, Мади — был нож Павека со стальным лезвием, слишком большая драгоценность, чтобы нести ее в рюкзаке. Руари хранил его в ножнах, надежно привязанных к поясу. Он воспользуется им, чтобы вырезать себе новый посох из первого же молодого дерева, которое они увидят, хотя, кстати, когда они уже выйдут из гор, он ему будет меньше нужен, чем сейчас.

Наконец к середине утра они вышли из каменной россыпи, отделавшись только расцарапанными коленками и лодыжками. Но самое худшее лежало впереди, в самой крутой щели между двумя горами. Орекэл сказал, что будет и безопаснее и легче, если они вытянутся в цепочку, так как придется идти по узким тропинкам по краям почти отвесных откосов. С другой стороны, они могли двигаться по этим опасным и предательским местам так медленно, как было нужно: глядя обратно, в сторону Джекта, они не видели никаких столбов пыли, признаков погони, над пустыней.

Больше всего проблем с карабканием по скалам прохода было у Звайна. У мальчика были самые короткие и слабые руки и ноги. Однажды он упал, когда его нога не смогла дотянуться от одной точки опоры до другой. К счастью, ничего серьезного не произошло — он скатился на два или три своих роста вниз и упал на достаточно широкий выступ, который остановил и поддержал его. Он и Оракэл подняли парня вверх, используя длинную шаль Матры как импровизированную веревку.

Звайн получил пару плохо-выглядящих царапин, зато потерял добрую часть уверенности в себе, что было намного хуже, и в который раз Руари захотел всем сердцем, чтобы Павек был еще жив и находился вместе с ними.

Даже Орекэл старался ободрить убитого горем мальчика, предлагая ему свою счастливую шапку, на время.

— Этот маленький весс спас мне жизнь не один раз, сынок, — настойчиво сказал дварф, натягивая меховую шапку на руку, а не на уши, как обычно. — Эти вессы — осторожные маленькие бестии. Заставили меня думать, что я нахожусь где-то в другом месте, а не там, где был. Старались заманить меня к себе в логово. Сгрызть мои косточки, вот чего они хотели. Но я поймал этого за хвост. Сжал так сильно, что он показал мне, где я был. Так что я съел его на обед, а из его шкуры сделал счастливую шапку. Но сегодня ты выглядишь так, что тебе счастья надо больше, чем мне, так что поноси ее.

Это была искренняя, хотя и абсурдная попытка заставить их двигаться вперед, и она сильно подняла дварфа в глазах Руари, но ничего не сделала для Звайна, который прижался спиной к утесу и отказывался сделать следующий шаг.

— Просто оставьте меня здесь. Я и так зашел так далеко, как мог.

Руари и Орекэл попробовали все, от ободрения до мольбы, но магические слова нашла только Матра.

— Если это так далеко, как он может зайти, почему бы нам не сделать то, что он просит и не оставить его здесь, одного? Солнце уже всходит. Скоре здесь будет жарко, как на Кулаке Солнца, а из-за этих камней и еще больше. Мы все должны умереть, потому что он не хочет идти?

— Она права насчет солнца, сынок, — тихо сказал Орекэл Руари, хотя Звайн был между ними и слышал каждое слово. — Мы должны двигать отсюда, сынок, иначе изжаримся.

Они и так уже страдали от жажды, но Руари мог исправить это при помощи магии друидов. В горах было намного больше жизни, чем на Кулаке Солнца. Если бы здесь было ведро, он смог бы наполнить его несколько раз. Ни и без ведра он надеялся, что рано или поздно они найдут яму в камнях. Здесь, на краю обрыва, не было никаких ям, и он мог просто сложить руки в чашку и вытащить немного воды из водуха.

— Пойдем, Звайн, — молящим тоном сказал Руари.

Матра уже пошла вперед. — Я ухожу. Найти Какзима важнее.

Орекэл пожал плечами. — Леди права, сынок. Мы не можем оставаться здесь. Будь. — Он пошел за Матрой.

— Звайн-?

Мальчик медленно отвернулся от Руари и сделал шаг в направлении Орекэла.

Руари нашел свою ямку у самой вершины прохода. Встав на колени с закрытыми глазами и вытянутыми руками, он прочитал друидское заклинание добывания воды в присутствии камня и воздуха. Страж этого места природы оказался остым, как утесы вокруг, и тяжелым, как сами горы. В первый раз Руари не сумел его удержать, и заклинание не сработало. В конце фразы яма осталась пуста и суха, как и в начале. Полуэльф мрачно достал нож Павека из ножен и сделал небольшой надрез на запястье. Его кровь послужила искрой, заклинание начало действовать и в ямку стала набираться вода. Когда ее набралось уже достаточно, Руари уселся на пятки, дав остальным попить, пока он восстанавливался после использования магии в незнакомом месте.

— Маг, а? — спросил Орекэл.

— Друид, — поправил его Руари, назвав правильное имя для его сорта магии.

— А, не убиваешь растений, да?

— Ветер и огонь, конечно нет — я не осквернитель, но и не сохранитель. Я вообще не волшебник. Моя сила происходит от самой земли, от всех ее видов и особенностей.

— То есть ты не перекачиваешь растения в золу. Западло брать в лес того, кто из них делает пепел.

— Не беспокойся.

Звайн напился. Орекэл пил следующим, с разрешения Руари, потом Руари пил сам, пока не почувствовал, что сейчас лопнет. Когда он выпрямился, вода все еще с бульканьем текла в ямку, быстрее, чем он мог бы ее выпить. Вот она заполнила ее целиком и полилась через край, замочила подошвы его сандалей, а Матра все стояла и смотрела.

— Тебе лучше попить, — посоветовал ей Руари. — Я не смогу вызвать воду по меньшей мере до заката, а нести ее нам не в чем.

— Не пока вы все здесь. Почему бы вам не пойти вперед. Я догоню.

Мальчику и дварфу второго приглашения не понадобилось, но Руари остановился на противоположносй стороне ямки с кулаками, упертыми в бедра.

— После всего этого времени — после всего того, через что мы прошли — ты до сих пор на самом деле думаешь, что мы засмеемся или убежим с криками прочь?

— Да, можете, — честно сказала она, оставив в голове Руари больше вопросов, чем ответов.

Полуэльф покачал головой и опустил руки. — Ты сама выбираешь свой путь, — разочарованно сказал он, отвернулся и пошел. Не успел он сделать и нескольких шагов, как она позвала его:

— Подожди!

Руари повернулся. Руари повернулся как раз в тот момент, когда она опустила руки с задней стороны головы, держа маску перед собой. Да, маска — хорошая мысль, немедленно решил он. Ее лицо было так необычно, что он не смог удержаться, чтобы не вытаращить глаза. У Матры вообще не было носа, просто две совершенно одинаковых щели. Не было ни подбородка, ни губ. Рот был крошечный — размером примерно с те бусины киновари, которые она так любила — и наполнене острыми зубами, которые он мог видеть даже издали. И при всей своей странности, ее лицо не казалось искаженными или деформированным. Учитывая ее глаза и кожу, обычное человеческое лицо пришлось бы деформировать, чтобы получить такое. Но лицо Матры было ее собственное.

— Другое, — вслух признался Руари. — Настолько другое, что лучше носить маску, но это твое лицо и оно принадлежит тебе, как и все остальное.

— Уродина, — возразила она, и он увидел, как и ожидал, что ее рот произнес что-то совсем другое, не соответствующее голосу и словам.

— Нет — Павека… — Он вздохнул, и начал сначала. — Лицо Павека было уродливо.

— Акашия сказала, что нет. Она сказала, что он не урод.

Еще один вздох. — Каши сказала, на самом деле? — Было слишком поздно думать о том, что Каши имела в виду. — А что она сказала обо мне?

— Ничего. Совсем ничего — мы не говорили о тебе.

— Пей быстрее, — сказал он, потирая запястье, хотя болела не эта часть его тела. — Я посижу здесь, наверху. Конечно мы можем нагнать этих двоих в любой момент, но медлить нечего.

Руари уселся на камень, спиной к Матре, так что она могла чувствовать себя в безопасности, и какое-то время приходил в себя, глядя на Звайна и Орекэла, которые продолжали подниматься к перевалу. Он вытащил нож Павека и спросил себя, чей волос вделан в рукоятку. Не Каши, точно. И Павек вообще ни разу не упоминал об этом человеке. Может быть их привязанность усилилась бы, если бы у них было побольше времени. Может быть нет. Но одну вещь он знал точно: он был полный дурак, когда пытался привлечь к себе внимание Каши; Павек уже опередил его.

Матра появилась опять, с маской на лице, и вместе они полезли вверх, легко догнав Звайна и Орекэла. Безжалостное полуденное солнце обжигало их тела в ошеломляющей тишине. Трое жителей равнин — которые никогда даже не видели горы так близко, не говоря уже о том, чтобы взбираться на них — думали, что подьем к перевалу никогда не закончится, но они все-таки добрались до конца подъема, когда солнце уже садилось. Черное сменилось зеленым, и они увидели впереди себя густой лес, который протянулся перед ними настолько, насколько они могли видеть.

Для Руари это зрелище было ожившей мечтой. Роща Телами в Квирайте помнила леса, и глядя на нее оживала надежда, что леса должны вернуться. А это огромное пространство — это было тем, чем перестали быть пустыни и пустоши Атхаса, и, если надежды Телами когда-нибудь исполнятся, чем станет Квирайт. Он мог бы просидеть здесь всю ночь, просто глядя на лес, но в горах ночью еще холоднее, чем в пустыне, и он замерз бы раньше, чем даже осознал бы это.

Они сгрудились все вместе среди камней, стараясь сохранить тепло, но не получилось. Орекэл сказал, что в темноте спускаться вниз слишком опасно, легко сбиться с пути и упасть в пропасть. Разжечь костер было не из чего, и хотя друидские заклинания Руари могли привлечь воду и безвкусную но питательную еду прямо из холодного воздуха, тем не менее даже он не знал заклинания, которое обеспечило бы их теплом.

Быть может Павек знал такое заклинание. Павек утверждал, что он запомнил все заклинания, которые был способен прочитать в архивах Урика. Но скорее всего за всю долгую историю сожженных солнцем Пустых Земель никто даже не подумал найти заклинание, создающее тепло, так что им оставалось только прижиматься потеснее друг к другу и ждать рассвета. Когда первые лучи солнца показались из-за горного кряжа, они застали их окоченелыми, мрачными и неотдохнувшими.

Спуск с перевала оказался для их ног даже труднее, чем вчерашний подъем. Руари обнаружил на голени и бедрах своих ног множество новых мускулов, и каждый из них болел не переставая. Было бы лучше всего, если бы все его тело одеревенело, а так он чувствовал каждый шаг, от пятки до основания черепа. Ему было трудно даже думать о том, что чувствуют другие; весь его мир начинался и заканчивался болью во всем теле.

Когда Орекэл попросил его показать карту, Руари, не думая, вынул ее из рукава и молча протянул дварфу.

— Сынок, это что-то, но это не карта, сынок.

— Я никогда не говорил, что это карта, — возразил Руари, слабо улыбаясь и ища глазами куда бы сесть так, чтобы потом сидеть долго и уютно.

— Сынок, у нас проблема.

Руари уже сидел на стволе поваленного дерева и хотел бы никогда не вставать с него. Он хотел бы, что у него хоть что-нибудь перестало болеть. Лес был совершенно замечательным местом — обещанием, которое каждый друид давал в своей роще, выполненным в максимально возможной степени. Тут были птицы и насекомые, дополняющие деревья, были и серые невысокие облака, обещавшие настоящий — не магический — дождь. Земля здесь кипела жизнью, все ползло и копошилось, в пригорошни грязи здесь было больше жизни, чем в пустыне на протяжении дня пути.

Но Руари никак не мог заставить себя восторгаться этим. И не только потому, что у него все болело. Он пришел сюда не для того, чтобы погрузиться в мечту всех друидов. Он пришел в лес, чтобы найти черное дерево, найти Какзима и совершить над ним правосудие. За Павека. Все правосудие, какое только возможно, потому что Павек мертв, и только из-за Какзима. Он возьмет Какзима в Урик и швырнет его к ногам Хаману. Потом он поедет домой, в Квирайт, и посадит дерево за своего друга.

— Сынок. — Орекэл потряс его за рукав, — Сынок, я сказал, что у нас большая проблема.

— Ты больше не можешь помочь нам, — медленно сказал Руари. — Это и есть твоя проблема, не так ли? Ты не в состоянии найти черное дерево. Все, что ты говорил в Джекте о сокровище халфлингов, которое ты приносил из леса и пропивал из-за своих «маленьких слабостей», это был просто порыв ветра в пустыне. Ты ничем не отличаешься от Мади: ты думаешь, что у нас есть карта, но мы слишком глупы, чтобы воспользоваться ею.

Орекэл снял с себя шляпу. — Ты поставил слишком тонкую точку на вещи, сынок. Черное дерево, оно в лесу, и под его корнями зарыты сокровища, клады, золото, все что хочешь. И оно не дальше, чем в двух днях ходьбы отсюда, это факт. Но это, — он протянул карту. — Ты не умеешь говоришь на языке халфлингов, и ты не умеешь читать на нем. Так что поверь мне, сынок, это не карта, как дойти до черного дерева, это скорее карта, как дойти до твоего места, Урика, я думаю — ведь вы все оттуда пришли, точно?

Руари попытался вспомнить, упоминал ли он, Звайн или Матра Урик, с тех пор, как повстречались с дврфом, но его память отказалась иметь с ним дело. Может быть и да, тогда Орекэл разыгрывает из них дураков, а может быть и так, что он действительно умеет читать эти каракули, и одна из них означает Урик. В любом случае Руари слишком устал, чтобы врать.

— Да, рядом с Уриком.

— Самое лучшее всегда быть честным, сынок, — посоветовал Орекэл, и внезапно его глаза стали острее, а движения решительнее. — А теперь может быть ты сам сможешь решить нашу проблему — в конце концов ты же друид, или как — может быть ты сможешь найти черное дерево без всякой карты. Так или иначе, встань, например, на колени, как ты это сделал на кряже, пробормочи чего-нибудь себе под нос, и покажи нам дорогу, очень просто.

Руари сказал нет, покачав головой.

Звайн приковылял к нему. Мальчик поглядел на ствол дерева и — мудрее чем Руари — решил не садиться. — Конечно ты можешь, Ру. Просто попробуй. Давай, Ру — пожалуйста.

Он опять покачал головой; он уже пытался. Как только Орекэл предложил свою идею, Руари — почти не думая — положил руку на покрытую мохом кору и открыл себя лесу. Поток хлынувшей жизни смыл бы его и унес за собой, если бы у него было желание сопротивляться ему — а так он просто потек через него, как через пустую колоду, вливаясь с одной стороны и выливаясь из другой.

Тем не менее Руари решил, что ему повезло, так как этот поток унес с собой изнеможение и приглушил боль. Но та часть местной природы, которая стала стражем, не привыкла иметь дела с друидами и вообще не привыкла, чтобы ее касались, ни друид вообще, ни он в частности. На мгновение листья вокруг стали открытыми глазами и открытыми ртами, с зубами вместо прожилок.

Это мгновение прошло только тогда, когда он поднял ладони и сознательно выбросил себя из потока жизни. Листья опять стали листьями, но ощущение, что на них смотрят, осталось. Большую часть своей жизни — даже в своей роще, в которой были главным образом кусты и трава, и совсем немного редких деревьев — Руари или был внутри четырех стен или глядел на горизонт, до которого было по меньшей мере четыре дня пути. Здесь в лесу он мог дотронуться до горизонта из зеленых листьев, и лес, который казался раем, пока он не уселся на это дерево, стал местом скрытой угрозы.

Сейчас он боялся даже подумать о том, чтобы вырезать себе посох, так как тогда все вокруг стало бы еще более враждебным.

— Сынок, давай, пытайся, — настойчиво сказал Орекэл. — Что нам терять?

— Я слишком устал, — ответил Руари, и это была правда, хотя и не вся. — Может быть позже, — а вот это была ложь, просто он не хотел напугать остальных.

— Ну, и что мы собираемся делать? — спросил Звайн тем самым слезливым, детским голосом, которым он говорил когда был напуган, устал, или то и другое одновременно. — Сидеть здесь, пока ты не отдохнешь?

Орекэл взял Звайна за руку и осторожно развернул его. — Лучше всего идти дальше, сынок. Те, кто слишком долго стоят на одном месте, привлекают аппетит местных.

— И куда идти? — прежним плаксивым тоном спросил Звайн.

— А разве это имеет значение, — спросила Матра. Карабкаться вверх, спускаться вниз, ей было все равно, ее это волновало не в большей степени, чем любое другое событие в жизни. Если все Новые Расы сделаны из чего-то, то, чтобы это не было, это не эльф, человек или дварф. — У нас больше нет карты. Одно направление ничем не хуже другого, если мы не знаем настоящей дороги.

Она предложила свою руку Руари, который принял бы любую помощь, лишь бы встать на ноги. Они не успели уйти далеко, когда притаившееся чувство, что за ними наблюдают, стало хуже, а потом еще через несколько шагов он почувствовал, как старые упавшие листья, покрывавшую землю разноцветным ковром, зашевелились под его ногами.

Удар сердца позже их бросило одного на другого, они оказались в сети, которая подняла их с земли. Звайн заорал от ужаса, Орекэл выругался, как если бы это случилось с ним не в первый раз и — хотя это было глупо — Руари почувствовал себя лучше, вися на веревке, чем стоя на ногах.

Удар защитной силы Матры прошел через тело Руари, а потом еще раз. Звук был достаточно силен, чтобы сорвать листья с веток и заставить их заплясать в воздухе, а потом они опустились на сеть, облепив ее со всех сторон, так что они стали похожы на бусину на нитке. Но недостаточно силен, чтобы разорвать сеть и заставить их упасть на землю, а третий удар Матры был слабее, чем первые два. Четвертый оказался просто вспышкой света, даже без грома.

Через несколько ударов сердца они услышали шевеление под кустами и на тропе под ними появились халфлинги. Посмотрев вниз, Руари решил, что их здесь слишком много. Никто из них не выглядел дружелюбно, но у одного, который поднял копье и ткнул им полуэльфа в бок, было по-настоящему угрожающее лицо, его щеки покрывала паутина выжженных шрамов, а глаза были темны и глубоки, как тьма между звездами. Он еще раз ткнул Руари своим копьем под ребра.

— Уродливый человек — Темплар Паддок — где он?

Глава 14

— Я слышал, что в дне езды отсюда есть деревня охотников. Они называют ее Джект. — Это перевалочная стоянка для зверей по дороге на арену в различные города. Там полно негодяев, мошенников и шарлатанов всех мастей, но некоторые из них могут провести группу людей через горы и леса халфлингов. Это неблизко, в дне езды на юго-восток, зато там мы могли бы нанять проводника и дорога станет легче, Лорд Павек.

В отличии от поездки из Квирайта в Урик, на гигантском канке, на котором ехал Лорд Павек, не было колокольчиков, так что нельзя было не услышать слова Командора Джаведа и не ответить на незаданный вопрос.

Тем не менее, под предлогом тщательного обдумывания предложения Командора, Павек нашел время, что пошевелиться, расслабить напряженные мускулы и суставы. Лучшую часть этих трех дней он провел на спине канка, и те части его тела, которые не болели, стали просто деревянными, когда стены Урика еще виднелись вдали.

Павек подумал, что установил своеобразный рекорд скорости, когда он сам, Матра, Руари и Звайн доехали в Урик из Квирайта за десять дней. С тех пор, как он выехал из Кело после вскоре после разговора с Лордом Хаману, Павек узнал много нового о выносливости, как канков, так и своей.

Вместе с Командором Джаведом из военного бюро, двумя манипулами и столькими же рабами, Павек день и ночь скакал без остановки на самых больших и выносливых жуках военного бюро, следуя за линией, которую он видел, подвешивая вырванные с корнем волосы халфлинга внутри маленького ящика, который свешивался с его седла.

И теперь, когда они были почти у подножия гор, которые они в первый раз увидели только вчера утром, командор предлагает сделать петлю, и они потеряют два дня. Даже больше чем в два дня: безусловно придется дольше идти пешком через лес по ту сторону гор, и это после того, как они прискачут в этот Джект и обратно. Но за эти несколько дней Павек научился проверять ценность советов Командора Джаведа.

— Это рекомендация, Командора? — На этот раз Павек использовал любимый трюк темпларов, отвечая на вопрос Джаведа вопросом. Так он казался несколько умнее, чем был, и иногда избегал ловушек командора.

— Факт, Лорд Павек, — сказал Джавед с улыбкой, на его лице не было ни малейшего признака боли, которая терзала Павека. — Вы возглавляете отряд. Вы принимаете решения; я просто сообщаю вам факты. Мы сворачиваем на юго-восток или едем прямо?

Выбор. Еще один вопрос, такой же, но отличающийся.

Хаману сказал, что темплары в сдвоенном манипуле все добровольцы, но Лев ничего не сказал о командоре; интересно, хотел ли Джавед побегать по пустыне в поисках халфлинга или не хотел, а если хотел, то почему? Эти факты могли бы помочь Павеку понять, что скрывается за улыбкой Джаведа.

Командор Джавед служил Урику и Льву уже шесть декад, и здорово прославился. Он давно перешел в тот возраст, когда большинство эльфов перестают бегать по пустыне, оседают где-нибудь и спокойно проводят остаток дней, но единственной уступкой, которую командор сделал своим старым костям и старым ранам, была спина канка, на котором он ездил так, как если бы родился в седле.

На стальном медальоне Джаведа пламенели три рубина, один за тот раз, когда лично Хаману признал его лучшим воином Урика, и еще два в ознаменование его подвигов, как Героя Урика.

Тогда он командовал четырех тысячной армией и повел их в Раам, чтобы спасти посла Урика из дворца великого визиря. Как наиболее доверенный командир Короля-Льва Джавед водил корабли по Иловому Морю. Он водил экспедиции через те самые горы и леса, которые были перед ними сейчас, и даже дальше, за легендарные горы Короны Дракона на краю мира.

Среди немногих наиболее дорогих Павеку воспоминаний о его жизни до приюта, было и такое, когда он стоял на Королевской Дороге, держа руку матери, и смотрел за парадом, когда великий Командор Джаред возвращался победителем после войны с Галгом.

Фермеры и друиды Квирайта называли Павека героем; Павек сохранил эту честь для чернокожего и черноволосого эльфа, едущего рядом с ним.

— Решение, Лорд Павек, — потребовал командор. — Решение сейчас, пока мы еще легко можем повернуть. — Он указал жестом на скачущих позади него темпларов. — Время решает все. Не дайте решению стать несчастным случаем или потерянной возможностью, милорд.

Замечательный совет. Великолепный совет. Но тогда почему не Джавед возглавляет эту экспедицию? Не имеет значения, что высшие темплары выше по рангу, чем командоры: для Павека это доказывало только то, что Командор Джавед более успешно сохранил свой стальной медальон, чем он сам свой керамический регулятора.

Тогда почему Джавед вообще здесь? Почему победив во всех вызовах, которые ему предлагало военное бюро и успешно отказавшись от золотого медальона, почему Командор Джавед решил отправиться в леса халфлингов вместе с регулятором и ожидать от него приказов?

— Немедленно, Лорд Павек. — Командор опять улыбнулся, желтые зубы показались в черной прорези рта выдубленного погодой лица.

Павек отвернулся от этого лица и уставился на горы впереди.

— Никаких проводников, — сказал он. — У нас уже есть проводник. — Он стукнул по ящику позади себя, и бросил короткий взгляд на командора, чья улыбка превратилась в менее-чем-одобрительный хмурый взгляд. — Когда мы принесли пещерный яд Лорду Хаману, он сказал, что у нас еще есть время уничтожить его, потому что Рал еще не «закрыл» Гутей — что бы это не означало — и есть еще тринадцать дней. Хорошо, от яда мы избавились, но мы не поймали Какзима. Может быть он отправился домой зализывать раны, и тогда у нас в запасе все время мира, но может быть и так, что у него есть еще кое-что за пазухой, и он может спустить это с цепи через четыре дня, когда одна луна «закроет» другую.

— Если мы отправимся на юго-восток и наймем проводника, мы, я уверен, потеряем по меньшей мере два дня, чтобы вернуться на след халфлинга. Может быть и больше двух дней, без канков на дальней стороне гор. Мой зад оценит более легкий переход, но лично я нет, особенно если упущу случай схватить Какзима.

Недовольный взгляд командора стал еще более тяжелым, пока Павек объяснял тонкую логику своего решения. Он подумал было поменять мнение, но упрямство, которое держало его в ловушке в нижних рангах гражданского бюро, схватило его за шею и укрепило его решимость.

Он неторопясь повернул голову к Джаведу, искаженная шрамом усмешка против тяжелого взгляда эльфа. — Вы хотели моего решения, Командор. Теперь оно у вас есть: Мы едем прямо, в эти горы впереди и в лес за ним. Я хочу своими собственными руками свернуть Какзиму шею прежде, чем луны закроют друг друга.

— Хорошо, — сказал командор настолько тихо, как если бы говорил сам себе, хотя его светло-желтые глаза глядели в лицо Павека. — Лучше, чем я ожидал. Лучше, чем я надеялся услышать от Героя Квирайта. До тринадцати осталось четыре дня. Тогда надо прибавить скорость, Лорд Павек. Я могу вести отряд быстрее, чем сейчас. Этой ночью мы будем спать на перевале, и мы найдем этого халфлинга прежде, чем Рал пройдет через лицо Гутея. Мое слово, Лорд Павек.

* * *

Слово Командора Джаведа оказалось таким же твердым, как и та сталь, которую он носил на шее. Оставив у подножия гор канков, рабов и вообще все, что темплары не могли нести на спине, эту ночь они спали на верхушке кряжа, и на опушке леса на следующую. По дороге они потеряли двух темпларов, одного при подъема, второго на спуске.

«Безалаберность», оба раза сказал Джавед, и отказался замедлить шаг.

У лесистого подножия гор темплары, включая Павека и Джаведа, переоделись, заменив рубашки на туники с длинными рукавами и кожаные доспехи, которые закрывали тело от горла до пояса и спускались перекрывающимися полосами до середины бедра.

Это все было частью оборудования, которое Павек получил в начале пути, и он не думал ничего особенного о приказе Джаведа, пока не коснулся тускло-коричневой плотной материи нижней рубахи.

— Шелк? — недоверчиво спросил он, ощупывая пальцами непривычный материал, который ассоциировался в его сознании с расфуфыренными аристократами, глупо-улыбающимися купцами и женщинами, которыми он не мог обладать.

— Он плотнее, чем выглядит, — невозмутимо ответил Джавед. — Крепче, чем кожа или даже сталь, в особых обстоятельствах. Эти халфлинги очень любят засады. Они прячутся на своих проклятых деревьях и пускают стрелы из своих крошечных луков; эти стрелы могут тебя только поцарапать, зато яд на них убъет тебя почти мгновенно. Кожа, конечно, предохранит твои самые главные органы, а это… — Джавед разгладил ткань на своей руке. — Нравится это им или нет, но стрелы халфлингов соскользнут с шелка — а даже если нет, твоя собственная кожа скорее лопнет, чем этот шелк, и стрела вобъет его внутрь тебя.

— То есть это защита от стрел? — Из всего того, что командор приказал им надеть в лесу халфлингов, Павек первым выкинул бы эту скользкую рубаху.

— Конечно, что б я пропал. Шипы на головках стрел не вопьются в твои кишки. Распусти шелк и сбросишь с себя стрелы, вместе с ядом на них.

— С ядом на них?

На лице Джаведа мелькнула загадочная улыбка. — Я сам не верил в это, пока не поучаствовал в бою с белгами к северу от Балика. Сам видел, как целитель вынимал стрелу из человеческого живота; шелк был как новый, и таким же был мужик, десять дней спустя. С тех пор поверил. Мой совет, милорд, не снимайте ее. Мы знаем, что ваш халфлинг без ума от ядов.

* * *

Защита, которую создатели дали Матре, действовала только против живых созданий, и никак не повредила сети, сплетенной из лиан. К сожалению она истощила ее всю против сделанной халфлингами сети прежде, чем осознала это. Так что у нее не осталось ничего, когда халфлинги опустили их на землю, и она беспомощно стояла, едва не падая, пока Какизм лично связывал ее запястья за спиной и срывал с нее маску.

Пять дней позже, запертая под огромным Черным Деревом, окруженная мокрой, темной грязью, когда Звайн и Орекэл были не многим больше, чем голосами во тьме, она еще вздрагивала от воспоминаний.

Эта кража была личной местью Какзима, и именно ей. Он, конечно, унижал и остальных, особенно Руари. Когда полуэльф сказал Какзиму, что Павек уже мертв, бывший раб Элабона Экриссара так отшатнулся назад, как если бы Руари ударил его в самое чувствительное место, а потом перенес всю свою злобную ненависть с Павека, который был вне его досягаемости, на Руари, который был совершенно беззащитен.

Во время двух дневного, тяжелого и голодного пути через похожий на лабиринт лес, Какзим не только издевался и подкалывал Руари, но и регулярно избивал его. Так что полуэльф был весь в крови от могочисленных ран и едва мог стоять на ногах, когда они достигли своей цели: Черного Дерева.

Ни на одном витке своих воспоминаний Матра не видела ничего, что бы даже отдаленно напоминало зрелище крепости халфлингов. На грубой карте из куска коры, которую они нашли Кодеше, было нарисовано одно единственное дерево, такое же большое, как Вулкан Дымящаяся Корона, мимо которого они проехали по пути в лес. И когда они приехали в этот мир, в котором деревья находились от тебя на расстоянии вытянутой руки, черное дерево казалось чуть ли не выше вулкана.

Даже если бы десять таких как она взялись за руки, они не смогли бы обнять его ствол. Многочисленные корни, толщиной не меньше дварфского торса Орекэла, вылезали из мрачной, покрытой мхом поляны вокруг ствола дерева, а потом ныряли обратно в землю.

Но даже не ствол или корни черного дерева отложились в памяти Матры, не воспоминание о них она рассматривала, сидя в темноте между этих самых корней. Она глядела в то мгновение, когда она подняла голову, надеясь увидеть небо через ветки, большие как тела канков. Там не было неба, только подошвы ног мертвого человека.

Она закричала. Какзим засмеялся и — еще хуже — ноги задергались, и Матра сообразила, что это не труп человека, а живой халфлинг, висящий над ней на веревке, привязанной одним концом к громадному суку. Второй ее конец крепко обвивал руки несчастного.

И еще хуже, этот живой халфлинг был не один. С других веток свешивались тела других халфлингов, их было больше, чем она могла сосчитать. Некоторые из них были еще живы, вроде того, чьи ноги были прямо над его головой, но остальные были просто гниющие трупы, в которых с трудом можно было узнать халфлингов.

А хуже всего — даже сейчас, в тюрьме под деревом, Матра никак не могла заставить это воспоминание уйти из памяти — были огромные капли крови, которые падали сверху, ударяя ее между глаз, пока она стояла, застыв от кошмарного зрелища над своей головой. С руками, связанными за спиной, она не могла вытереть кровь со своего лица, а когда она попыталась попросить о помощи или о жалости, ее похитители только расхохотались.

Ее кожа все еще была мокрой, когда Какзим приказал своим товарищам-халфлингам засунуть ее, Звайна и Орекэла в дыру между корнями. Избиваемые острыми копьями, они заползли как змеи в дыру, узкий тоннель, заканчивавшийся ямой, мокрой и темной, в которой они были, как в тюрьме.

Орекэл упал в яму первым; он повредил ногу, упав с высоты в несколько своих ростов. Потом Звайн, который приземлился прямо на дварфа, а потом она. Она приземлилась на них обеих.

Они ждали Руари, но он все не падал. Матра попыталась вспомнить, полз ли по туннелю вслед за ней, но ее воспоминания были слишком беспорядочны. Возможно он и был там, но быть может халфлинги заставили его упасть в другую яму, или в другой туннель.

А может быть — ее даже передернуло при этой мысли — его повесили на дереве.

Это воспоминание было слишком отчетливо. Она смогла стереть кровь со своего лица, ползя на животе по туннелю, но она ничего не могла сделать с кровью, текущей в ее памяти.

Наверху был день; она могла сказать это, так как слабый свет лился через трещины в потолке их тюрьмы, там где чудовищные корни разрывали землю. Света было достаточно, чтобы видеть Звайна и Орекэла, который жаловался, что его нога ужасно распухла. А когда приходила ночь, она вообще ничего не видела.

С того времени, как их бросили в ямы, ночь приходила уже дважды.

И еда появлялась дважды, оба раза в виде каких-то помоев, брошенных сверху в их яму. Она была отвратительна и ужасно пахла, но приходилось есть, ведь они умирали от голода. Жидкость сочилась по грязным стенам их тюрьмы. Язык Матры чувствовал воду, а ее память видела кровь.

Орекэл, который понимал язык халфлингов, сказал, что их тюремщики собираются устроить огромное жертвоприношение, когда маленькая луна, Рал, пройдет перед большой, Гутеем. Когда боль немного отпускала его, он строил планы побега:

Звайн был самый маленький; он мог вскарабкаться по их спинам в дыру туннеля. Потом, используя шаль Матры, которую Какзим ей оставил, забрав только нож Павека и маску, Звайн мог вытянуть Матру наверх, к свободе. Они могли найти веревку — вокруг было полно лиан — и выташить из ямы его, найти сокровще и убежать прежде, чем халфлинги придут в себя после громого удара Матры.

Это был план Орекэла, когда его лодыжка не стреляла острой болью и он мог думать и говорить. Может быть, если бы он смог встать на ноги или она была уверена в том, что ее защита сработает, они могли бы попробовать.

Но Орекэл не мог стоять на ногах, а она, хотя сжевала и проглотила до последнего кусочка маленького льва, которого Звайн украл из дворца, не была уверена, что в состоянии использовать защиту, которые создатели дали ей, еще один раз. Что-то было не так, чего-то не хватало. Внутри нее было темное место, место, в котором раньше горело пламя, хотя она и не замечала этого, а теперь это пламя погасло.

А теперь было уже поздно говорить о побеге. В третий день их плена в тюрьме было тихо — не считая стонов и бормотания Орекэла. Она и Звайн молчали, им было нечего сказать друг другу.

Матра свернулась в клубок там, где сидела, на самом дне ямы. Она прижала колени к груди, положила на них щеки и обхватила руками голени.

Ее жизнь из спирали превратилась в круг. Она вернулась туда, откуда пришла: в мрачную, молчаливую темноту.

* * *

Проведя столько времени в роще Телами Павек думал, что он готов очутиться в любом лесу, но оказалось, что почти нет ничего общего между заботливо выращиваемой рощей друидов и диким изобилием настоящего леса.

Вместо стража, который связывал всю рощу вместе, толкал ее к единой цели и говорил от ее имени, лес халфлингов оказался полем боя самых разных видов жизни, и все они дрались за свое место в нем.

Это место было враждебно к ним — ничего удивительного. Манипулы военного бюро никогда не ходили в тишине, тайком, и не имело значения где именно, хотя как раз сейчас они шли налегке, по меньшей мере в том, что касалось магии. За исключением медальонов и вырванного с корнем волоса халфлинга, они не принесли из Пустых Земель в лес халфлингов какой-нибудь магии, по меньшей мере Павек ничего об этом не знал. С ними не было ни волшебников-осквернителей, ни жрецов, ничего — если только лес не мог почувствовать магию темпларов, заимствованную от Короля-Льва или за неуклюжим любопытством Павека распознать друида.

Но даже без всякой магии живой лес имел вескую причину сопротивляться их вторжению. Двойной манипул темпларов, каждый из которых был вооружен одноручным мечом с широким лезвием, прорубал широкую просеку под сенью деревьев, мимо которых маршировал, следуя прямо за белокурым волосом, который Павек теперь нес в маленьком ящичке, подвешенным на золотой цепочке его медальона высшего темплара.

Утром двенадцатого дня они начали свой первый полный день в лесу. Последней ночью обе луны были на небе от заката до рассвета. И обе они были почти полные, и серебряный Рал совсем немного не дотянул до золотого Гутея.

Павек помнил несколько раз, когда обе луны одновременно показывали миру свой полный лик, но никогда не видел, как они чуть не столкнулись, как это было прошлом ночью. Павек решил, что Рал врежется в сияющий край Гутея сегодня или, скорее, завтра ночью, когда будет как раз та самая тринадцатая ночь. Он рассказал о своих подозрениях командору, как только они снялись с лагеря и шли через лес. Он опасался, что Рал будет уничтожен.

— Если Какзим знает, что луны должны столнуться…

Командор Джавед оборвал его коротким испепеляющим взглядом.

— Хаману не даст этому произойти. Он отправил маленький Рал направо через лицо Гутея, когда я был еще мальчиком, и он сделает это опять. Почему, как ты думаешь, у нас тут нет ни единого волшебника среди бойцов обеих манипулов, и никто нас не ведет, не считая этого куска волоса халфлинга? Наш король не хочет тратить магию в эти несколько дней, и луны выживут.

Павек прикусил губу вместе с языком, но не сказал ни слова, пока взвешивал то, что Король-Лев сказал ему о магии, и как ее использование губит Урик. Куда легче верить, что никакое заклинание не сработает до тех пор, пока Король Хаману не предотвратит катастрофу в небесах, чем думать, что Хаману был абсолютно серьезен, говоря о своем возможном превращении в Дракона и гибели Урика.

Эти мысли заставили Павека задуматься, а не соврал ли ему Король-Лев об этом деле, если правда так тесно связана с его миссией. Но это был не тот вопрос, который можно было задать Командору Джаведу.

— Я никогда не смотрел на это дело с такой точки зрения, Командор, — сказал он. — Вы правы. Конечно.

— Вы еще молоды, Лорд Павек. Вам есть еще чему поучиться, что узнать. Вы сами должны научиться складывать все куски вместе — помните об этом.

Павек заверил более старшего и мудрого эльфа, что он обязательно научится, и они продолжили свой путь через лес. Чувство, что лес враждебно смотрит на них, все усиливалось, и наконец стало настолько сильным, что даже Джавед и темплары манипула почувствовали его.

— Слишком тихо. Проклятая тишина, — заключил Джавед. — Деревья. Ненавижу деревья. Лес — рай для засад. Они могут разместить своих разведчиков на ветках и приказать воинам залечь в тени под ними. Выньте ваш волос, Лорд Павек; поглядим, не собирается ли наш халфлинг устроить нам засаду прямо здесь.

На самом деле сами деревья глядели на них сверху вниз — по меньшей мере Павек думал именно так. И волос тоже показал это. Его линия не изменилась с тех пор, как они вышли из Кело: Какзим был все еще впереди их.

Но двукратный герой Урика не оставлял места случайностям. Он укрепил свой небольшой отряд и отдал приказ каждому третьему темплару, — Разведчики вперед, будете осматривать все деревья перед нами, особенно по бокам и за ними. Все движутся, никаких разговоров. Да я сам скорее буду нырять в каждую тень, чем дам халфлингам погрызть наши косточки.

Они проверили множество теней этим утром, но и получили предупреждение за удар сердца до того, как первая стрела полетела в их сторону. Доверяя своим шелковым рубашкам и кожаной броне, Командор Джавед приказал манипулам встать в тесный круг. Он скомандовал всем встать на колени, чтобы преставлять более маленькую цель невидимым стрелкам и обезопасить незащищенные ноги.

— Берегите лица! Только там вы уязвимы, — крикнул Джавед, когда стрела свиснула мимо него. — Отмечайте, откуда летят стрелы. Мы возьмем этих лесных червей, когда они опустошат свои колчаны.

Тихий шепот послышался в ответ на слова командора, и легкие, медленно летящие стрелы раз за разом не сумели найте себе цель. Только одна из женщин-темпларов вскрикнула, когда стрела попала ей в руку и спустя несколько мгновений она упала без сознания. Но это был только случай, постепенно поток стрел прекратился и снова стало тихо.

— Отметьте места, где вы видели их. Двигайтесь парами, — на этот раз командор говорит так тихо, чтобы его не было слышно с деревьев. — Нам не нужны они все, только один или два. — Потом он повернулся к Павеку. — А вы отметили место, милорд?

Павек указал на искривленное посредине раскидистое дерево, на одной из веток которого он заметил темный силуэт халфлинга.

Джавед сверкнул своей черно-белой улыбкой. — Давайте поохотимся и мы…

Но переменчивая фортуна на этот раз была против героев. Их жертва спрыгнула на землю и бросилась бежать со всех ног. Эльфийские ноги Джаведа были уже не те, что раньше, а Павек никогда не был хорошим спринтером. Так что халфлинг быстро оторвался от них и исчез среди кустов ежевики.

Остальным парам повезло больше. Когда оба манипула собрались около тела лежащей без сознания женщины-темплара, у них в руках было четыре халфлинга, и ни один из них на первый взгляд не понимал слова Командора Джаведа, когда тот потребовал сказать ему, где находится их деревня.

Запугивание — великое искусство, которым темплары владели в совершенстве. Сам Павек изучал его основы еще в приюте. Он стал довольно рано стал уродливым и страшным на вид, так что сейчас, став взрослым и большим, Павек имел естественное преимущество. Шутка бы в том, что он просто родился для должности устрашителя, но правда состояла в том, что он не любил заставлять других трястись от ужаса или беспокойства. Он был хорош в этом, так как ненавидел это искусство, а теперь, когда он достиг высшего возможного ранга, он вообще не собирался никого устрашать, тем более профессионально. Он дал рукой разрешающий жест и отошел в сторону, чтобы командор закончил то, что начал.

— Вы все лжете, — сказал командор пленным, которые на коленях стояли перед ним. Он бросил взгляд на Павека, стоявшего в стороне, и начал говорить склонненым перед ним головам, находившимся где-то на высоте его бедра. — Мое имя — Командор Джавед из Урика, и я даю вам слово, как командор, что мы ищем только одного мужчину, халфлинга с белокурыми волосами и шрамами раба на лице. Он совершил преступление в Урике, и он ответит за него. Никому другому бояться нас не надо. Мы не повредим ни вам, ни вашим семьям, ни вашим домам, если вы выдадите преступника, за которым мы пришли. И вы поможете нам — поймите это. Живые или мертвые, один из вас приведет нас к вашим домам. Ну, кто из вас сделает это?

Голос командора был совершенно спокоен и ровен за все время его короткой речи. Просто глядя на него или слушая его твердый голос, халфлингам было трудно понять, о чем же он говорит и чем им грозит — при условии, что они действительно не понимали его слов на общем языке. И именно это впечатление халфлингы постарались передать: никто из них не захотел добровольно стать проводником темпларов.

Павек, глядя со стороны, прекрасно знал, что будет дальше.

Он увидел, как два халфлинга вздрогнули, когда командор пригрозил им некромантией, которой «славились» темплары Урика. А третий опустил глаза, когда командор предложил кому-нибудь стать добровольцем. Хотя некромантия была намного более сложным заклинанием, если невозможно было занять силу у Хаману, Павек верил, что командор не стал бы угрожать просто так, если бы у него не было средств действительно осуществить свою угрозу. Он также верил, что один из темпларов заметил реакцию халфлингов, и уже сообщил о ней командору. Его не волновало, когда убивали в бою врага, который стрелял в него отравленной стрелой, но осудить на смерть и даже на нечто худшее мужчину только за то, что он не захотел предать свою родину и свою семью, это кое-что такое, что сам Павек не мог сделать.

Как Руари и говорил ему, когда они спорили в саду Экриссара, у него была удобная совесть.

Долго ждать ему не пришлось. Темплары манипула не хуже него уловили реакцию всех четырех халфлингов на речь командора. Командор схватил единственную женщину из группы, не из-за ее пола — решил Павек — но потому что она невольно старалась держаться поближе к одному из мужчин. Когда темплары любого ранга и из любого бюро хотели от устрашения быстрых результатов, они обычно выбирали самого слабого в паре, если видели пару.

Пока один из темпларов держал женщину сзади, а второй прижал меч к ее пульсирующему горлу, Командор Джавед вынул из своего рюкзака свиток. Он сломал тяжелую черную печать и начал читать слоги того самого некромантического заклинания, которое, по мнению Павека, Король-Лев должен был бы использовать на нем самом в Кодеше. Когда он дошел до середины заклинания, темплар, державший меч у горла женщины, слегка надрезал ей кожу острым как бритва лезвием меча.

Женщина отреагировала на боль и на собственную теплую красную кровь, капли которой сочились по ее одежде, не больше, чем на слова командора, но это зрелище было уже слишком для того мужчины, который стоял на коленях рядом с ней. Он прыгнул на ноги.

— Пожалейте ее, и я отведу вас в нашу деревню, — сказал он на чистейшем уличном языке Урика.

Его товарищи халфлинги, включая женщину, чью жизнь он пытался спасти, посыпали быстрыми словами на своем щелкающем птичьем языке. Женщина получила еще один надрез на шее; на двух оставшихся халфлингов посыпались сильные удары рукоятками мечей. Темплары не терпели в других того предательского поведения, которое они с таким успехом практиковали в своей среде.

— А белокурый халфлинг со шрамами? — спросил Джавед.

Предатель развел руками. — Такого не знаю.

Длинная рука Джаведа махнула, халфлинг получил могучую затрещину и полетел на своих возмущенных товарищей.

— Мы знаем, что он прошел здесь, — прогрохотал командор. — Я узнаю правду, из твоего рта или из ее. — Он потряс свитком, который все еще держал в правой руке и опять начал читать слоги.

С рукой, прижатой к окровавленному рту, халфлинг бросился на колени перед Командором Джаведов. — Великий, — выкрикнул он в ужасе, — в деревне нет такого мужчины. Клянусь чем угодно.

— Что вы думает, Лорд Павек? Говорит ли он правду?

Все глаза повернулись к Павеку, который почесал щетину, отросшую за это время на подбородке, прежде чем спросить, — В каком направлении ваша деревня?

Радуясь, что есть вопрос на который он может ответить, халфлинг показал направление, в котором они и так шли, но относительно его правдивости… Павек опять почесал подбородок. Халфлинги были редкостью в Урике, среди темпларов, например, не было ни одного из них. Он мог бы пересчитать всех, которые знал, на пальцах одной руки, и еще оставался большой палец для Какзима. Для него самого лица халфлингов были совершенно непроницаемы. Мужчина-халфлинг перед ним мог быть в возрасте Звайна, его самого, а может и также стар, как Джавед; он мог говорить абсолютную правду, а мог и врать через оставшиеся зубы.

Единственное, в чем Павек был совершенно уверен, так это в том, что жизнь этого халфлинга находится на кончике его языка. Он взглянул на Джаведа; лицо командора было также непроницаемо, как и лицо халфлинга. В конце концов Павек решил положиться на надежду, а не на логику.

— Что касается деревни, он сказал правду. А о другом, — следуя примеру камандора Павек не назвал имя «Какзим» вслух, — обыкновенные жители иногда не знают ответа на важные вопросы. — Судьба свидетель, он сам жил в невежество большую часть своей жизни. — Мы поговорим со старейшинами, когда будем там.

Джавед наклонил голову. — Воля ваша, Лорд Павек. — Он скомкал свиток, который читал и тот исчез вместе со вспышкой серебряного света.

Деревня, к которой привел их захваченный в плен халфлинг, была недалеко. Если бы они были в пустыне, а не глубо в лесу, темплары решили ли бы, что здесь их может ждать засада. Впрочем без леса не могло быть засад, и никаких домов халфлингов, разумеется. Халфлинги жили в огромных раскидистых деревьев, окружавших тенистую, покрытую мхом поляну. Некоторые из их домов, вырезанных в стволах деревьев, были настолько стары, что дерево вылечило себя, нарастив новую кору. Деугие дома были устроены на ветках: прямо как насесты. Все дома выглядели живыми и старыми, и все были настолько малы, что даже дварфу в них было бы неудобно.

Крошечные грубые лица — дети халфлингов — выглядывали из покрытых мохом окон, в то время как все мужчины и женщины деревни собрались на поляне, с оружием наготове. Дуэт поющих халфилингов появился между темпларами и встревоженными жителями деревни. Один из темпларов перевел:

— Наши товарищи рассказали, что у них не было выбора; вы бы всех их убили и получили информацию от их трупов. Старейшины находятся в центре, они говорят от имени деревни и они хотят знать, почему вы пришли и что ищете.

Командор Джавед кивнул головой. Отчетливо выговаривая слова на диалекте Урика так, чтобы старейшины могли его понять, он сказал, — Мы идем по следу предателя-халфлинга, он привел нас в эту деревню. Это мужчина с белыми волосами и шрамами раба на щеках. Если вы немедленно выдадите нам его и дадите противоядие от яда, которым ранен наш товарищ, мы немедленно уходим. В противном случае мы разрушаем деревню и убиваем всех, кто в ней находится, один за другим. Дети первые.

Когда старейшины запротестовали на всех возможных диалектах, что у них нет ни противоядия, ни халфлинга со шрамами на шеках, Командор Джавед обратился к Павеку.

— Милорд? — спросил он самым холодным голосом, какой только может быть у эльфа.

Павек опустил вниз меч, который он держал наготове с момента начала переговоров. Он вынул волос халфлинга и дал ему свободно повернуться, а заодно дал старейшинам немного времени чтобы обдумать свою глупость — может быть они и отличные бойцы для своего роста, но против манипулов Джаведа шансов у них нет. В первый раз за все время волос показал в другом направлении, почти перпендикулярном к тому, которым они шли с самого Кело. Халфлинги, которые видели этот маленький кусочек загадочной магии Пустых Земель, были впечатлены, но мнения не изменили.

Старейшины повторили, что у них не существует противоядия против яда, которым халфлинги смазывают кончики стрел. Женщина-темплар умрет не просыпаясь. И нет никакого халфлинга с белыми волосами и шрамами раба на щеках в этой деревне, и в любой другой. Разве темплары не знают, что любой халфлинг скорее умрет, чем станет рабом?

Столкнувшись с такой непримиримостью, Павек не мог сделать ничего, чтобы спасти их или их деревню. Он встретился глазами с командором и кивнул. Джавед пролаял команды своим манипулам:

— Первый манипул с мечами наголо окружает вооруженных взрослых и старейшин, уже собравшихся на поляне. Второй собитает пылающие головни из очагов и поджигает деревянные дома халфлингов — и будет наготове, чтобы бросить детей халфлингов в огонь, как только они попытаются вырваться из пылающих хижин.

Когда темплар-человек схватил первого ребенка, волосы и одежда которого были в огне, бросившегося к своим родителям, вооруженные халфлинги бросились на своих врагов в отчаянной попытке спасти своих детей.

Но у темпларов были приказы; кровавая бойня уже шла в своему следующему неизбеждому этапу, но как только кровь начала течь:

СТОЙТЕ!

Это была отчаянная псионическая атака против всех, как темпларов так и халфлингов, невидимые и неслышимые крики были, по своему, громче, чем крики халфлингов или треск пламени. Она отдалась в сознание Павека, и достаточно громко, чтобы убедить его отступить и прекратить грязную работу, убийство халфлингов. И не только он один отступил: большинство темпларов тоже опустили свои мечи и отступили без колебаний, некоторые нет, и даже сопротивление халфлингов ослабело.

Паддок! Еще один Невидимый крик, на это раз сопровождавшийся образом, в котором Павек узнал свое собственное лицо. Заставь их остановиться Паддок! Я дам тебе то, что ты хочешь.

Второе лицо появилось перед мысленным взглядом Павека, лицо покрытое тонкими, похожими на паутину шрамами, лицо, окруженное спутанными космами темно-коричневых волос, лицо, которое он никак не мог узнать, пока не вгляделся в глаза.

Глаза черные, как бездонные щели, глаза бесконечной ненависти и сумашествия.

Глаза Какзима.

— Остановитесь! — завопил Павек. — Джавед! Командор! Отдай приказ остановиться! Сейчас!

На какое-то мгновение он даже не был уверен, что командор подчинится его приказу, но Джавед остановил удар меча до того, как он снес голову халфлинга с плеч, а как только командор остановился, другие темплары последовали его примеру.

Из-за кустов, окружающих деревню, выщел халфлинг — как раз из того направления, куда указывал волос. Его волосы были белые, а лицо темное, но это был не Какзим, и отметки, покрывавшие его лицо, были не шрамами раба, но кровавыми обетными рубцами.

Опираясь на костыль и волоча перевязанную ногу, с рукой, привязанной к телу, он медленно шел к темпларам, с любопытством глядевшим на него. Когда он подошел, Павек осознал, что старые рубцы были тщательно вылечены давным-давно, зато свежим нет и нескольких дней. Его правый глаз распух так, что полностью закрылся, а на левом была мучительная гниющая рана. Хотя ни одна из его ран не была смертельной, пройдет очень много времени, прежде чем этот халфлинг сможет нормально ходить и видеть. Может быть и никогда.

— Паддок, — сказал покалеченный халфлинг своими разбитыми губами, как только доковылял до края поляны.

— Павек, — поправил его Павек и вопросительно поглядел на него, не говоря больше ни слова.

— Меня зовут Керк, — сказал халфлинг, потом добал что-то по халфлингски. — Я сказал им, что это моя вина. Моя и только моя, я проклят; это приговор Черного Дерева. Они сказали вам правду: от нашего яда нет противоядия, и они не знают никого с белыми волосами и на чьих щеках есть шрамы раба. Вот если бы вы спросили о Какзиме…</