Book: Лучшее эфирное время



Лучшее эфирное время

Джоан Коллинз

Лучшее эфирное время

Всем актрисам, познавшим горечь и разочарование жестокой фортуны, и отцу, который так много значил в моей жизни, посвящаю.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Стремительной походкой Хлоя Кэррьер шла через зал вылета аэропорта «Хитроу», тщетно пытаясь избежать назойливо-любопытных взглядов привычной толпы пишущей братии. Как только фотографы и репортеры зажужжали вокруг нее, несколько бизнесменов, сидевших в ожидании вылетов, отвлеклись от своих утренних газет, уставившись на самую знаменитую звезду английской эстрады.

– Как долго вы пробудете в Голливуде, Хлоя? – приставал с вопросом прыщавый газетчик из «Сан».

Хлоя улыбнулась, ускоряя шаг. Подбитое соболем пальто изящно облегало ее вновь обретшую стройность фигуру. Хлоя провела изнурительную неделю в загородной клинике в Уэльсе: пагубно отразились на ее внешности и размолвка с Джошем, и полгода труднейших гастролей по провинции, и первая игровая роль в документальной драме Би-би-си о женщинах-заключенных. Ей пришлось прежде всего выдержать борьбу со своим весом, и вот наконец она выглядит и ощущает себя превосходно – сейчас, в 1982 году, гораздо лучше, чем в прежние времена.

– На какую роль вас приглашают? – скалил зеленые зубы репортер из «Миррор». – Это будет новая телевизионная «мыльная опера»?

– Я, в самом деле, еще толком ничего не знаю, – отвечала она уклончиво. – Знаю только, что в основе сценария – нашумевшая «Сага».

– Вы хотите получить роль? – задавал вопрос от «Рейтера» тип с огромным кадыком и явно страдающий аденоидами.

Хотела ли она роль? Какой глупый вопрос! Конечно, она хотела эту чертову роль. Вот уже двадцать лет, распевая свои песенки и исколесив с ними всю Англию, Европу и Штаты, Хлоя Кэррьер болезненно жаждала получить роль. Но тем не менее она непринужденно отвечала на вопросы: конечно, если повезет и ее пригласят на роль Миранды Гамильтон, это могло бы изменить ее карьеру, принести ей громкую славу, может быть, даже славу суперзвезды. Ей не хотелось, чтобы какие-то ублюдки – как эта шантрапа, что суетится сейчас вокруг нее, так и те, рангом повыше, что ждут ее в Голливуде, – знали о том, как она мечтала об этой роли, как отчаянно в ней нуждалась, знали о ее волнениях – ведь на роль претендовала не она одна.

Пробы! Конечно, унизительно, но к черту эмоции. Хлоя понимала, что этот бизнес не сказка доброй крестной. Сколько же их было, взлетов и падений, падений и взлетов, в ее долгой жизни на сцене! Семь самых «горячих» дисков за два с лишним десятилетия, включение в первую «десятку», и вот – полный провал! – в этом году она не смогла попасть даже в первую «сотню».

Но, как бы то ни было, двадцать пять лет на сцене – и, слава Богу, еще жива и здорова.

Задержавшись у выхода на посадку, она подарила репортерам улыбку, дружески помахала рукой и, пока фотографы торопились запечатлеть ее в выгодном ракурсе, с надеждой подумала о том, что завтрашняя пресса должна быть к ней благосклонна.

Комфорт салона первого класса «Бритиш Эруэйз» помог ей расслабиться, она взяла предложенное приветливым стюардом шампанское, но затем передумала, вспомнив о предстоящем испытании под строгим оком студийных богов, и попросила минеральной воды.

Она отказалась от орехов и икры, взяла «Геральд Трибюн» и «Дэйли Экспресс», сняла свои кремовые лайковые туфли и пояс, максимально откинула сиденье и углубилась в мысли о своей неотразимой героине.

Миранда Гамильтон, из «Саги». История интриг, разврата, предательства, амбиций и страстей на фоне неземного богатства, среди роскошных вилл и яхт, в интерьерах ультрасовременных офисов в небоскребах Ньюпорт-Бич в Калифорнии. Сказка, в которой любят и ненавидят со страстью, большей, чем жизнь. Полгода в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» – и вот теперь приступали к съемкам телесериала. Судя по тому, что говорил Джаспер Свэнсон, агент Хлои, многие роли уже были распределены среди известных на телевидении актеров, но роль божественной злодейки Миранды до сих пор оставалась незанятой. Телекомпания хотела иметь пленительную, искусную шлюху, испорченную до мозга костей, бессердечную дрянь, дьявольски честолюбивую, но сексуально-элегантную светскую особу, женщину подлую и в то же время столь блистательную, что, глядя на нее, у любого мужчины должно было возникнуть желание или тут же затащить ее в постель, или жестоко отомстить за содеянное, а любая телезрительница сгорала бы или от зависти, или от желания ей подражать. В случае успеха постановки актрису, сыгравшую роль Миранды, ожидала бы хотя и мимолетная, как это бывает на телевидении, но слава, ну и, естественно, большие деньги, которые всегда сопровождают подобный успех.

Но Миранда Гамильтон никак не соответствовала привычному образу голливудской секс-бомбы. Ей должно было быть по крайней мере сорок, еще лучше – около сорока пяти. Пережившая три-четыре замужества и десятки любовных романов, мать троих-четверых детей, владелица многочисленных поместий, разбросанных по всему миру, обладательница драгоценностей миллиона на три-четыре долларов, не говоря уже о солидных банковских счетах в две-три сотни миллионов. Актриса, которой выпала бы такая блестящая роль, безусловно, должна была бы иметь много общего с Мирандой, чтобы зритель поверил ей, чтобы ненавидел и обожал ее – сочетание, которого добиться непросто. Она должна быть хищницей, но в то же время очень ранимой. В ней бушует огонь, а она должна излучать мягкую теплоту. Она повелевает всем и всеми, и в то же время любой мужчина должен ощущать себя ее единственным господином.

И вот неделю назад режиссерам, энергичному Эбби Арафату и его не менее динамичной партнерше Гертруде Гринблум, пришла идея попробовать на эту роль Хлою.

Хлоя привлекла внимание Эбби Арафата на коктейле в доме леди Крэнли на Итон Сквер. Только что вернувшись с гастролей по Скандинавии, Хлоя, не решившая еще для себя, стоит ли отправляться в Лос-Анджелес для очередного примирения с Джошем, задержалась на несколько дней в Лондоне, где жил еще один, не менее дорогой ее сердцу, человек.

Хлоя чувствовала, что надежды на примирение с Джошем очень мало. Она всегда была любящей, преданной женой, и в этом не было никаких сомнений. Но Джош, казалось, никогда не преодолеет неудержимой тяги к другим женщинам. С Хлоей он был вялым, безучастным, хныкал, если ее не было рядом, но стоило ей появиться – изводил своими придирками. Это был человек, который почти погубил свою карьеру, и все из-за своего вздорного характера. Студии грамзаписи вынуждены были расторгать с ним контракты, отменялись его гастрольные поездки. Часто случалось, что он целыми днями ходил мрачный, дулся на Хлою и, запираясь в своей роскошной студии, часами гонял записи своих пластинок, полностью отключаясь от внешнего мира. Так могло продолжаться неделями.

За день до своего отъезда, проходя мимо его ванной, она случайно увидела, как, склонившись над порножурналом, он занимается онанизмом. Ей стало дурно, но она не могла позволить себе сказать ему об увиденном. Если он возбуждался от картинки в дешевом журнале, то почему больше не мог заниматься любовью с ней? Прошли недели – нет, месяцы со дня их последней близости. Ей хотелось верить, что все изменится теперь, после их разлуки. Но это было явной ошибкой.

Хлоя вздохнула, возвращаясь от мечты к реальности. Табличка «Пристегните ремни» погасла, и Хлоя, прихватив свою дорожную сумку «Морабито» из бежевой крокодиловой кожи, прошла в кабинку туалета. Ее всегда удивляло: почему при таких грандиозных затратах на конструкцию туалетов в самолете, они не приспособлены даже для того, чтобы причесаться, не разбив себе локоть? Она осторожно стянула с себя юбку и кремовую шелковую блузку от Джанни Версаче и надела голубой велюровый дорожный костюм. Пробежав расческой по роскошным черным волосам, она сняла с лица грим, чтобы кожа могла дышать, обильно увлажнила ее кремом – полет определенно испортил цвет лица – и, закончив туалет, прошла на свое место.

Ее перевоплощение не осталось незамеченным для женской половины пассажиров, но Хлою это совсем не волновало. Она не была слишком щепетильна в отношении своей внешности, считая, что выглядит прекрасно и без грима, в простой одежде. И никогда не прибегала к замысловатым ухищрениям, которыми пользовались многие актрисы, скрывая от публики свое лицо.

Хлоя улыбнулась, вспомнив свою партнершу в телеспектакле, который они только что закончили на Би-би-си. Пандора Кинг, американская актриса, вот уже десять лет практически не исчезала с телеэкрана, постоянно мелькая в эпизодах бесконечных телесериалов и фильмов. Хотя зрители толком даже не знали ее имени, они всегда узнавали ее привлекательную лисью мордочку и роскошные каштановые волосы. Каждый день к шести утра Пандора являлась на съемку накрашенная и в одном из своих шикарных париков, которых у нее была целая коллекция. Она впархивала в студию в модной норковой шубке, коих в ее гардеробе было многоцветье, а затем исчезала в своей уборной часа на три. В ее косметическом наборе можно было найти любую мелочь из ассортимента аптек и парфюмерных магазинов – от накладных ногтей до вагинальных мазей. Только Господу Богу и ее гримеру было известно, чем она занималась в своей уборной, потому что, когда она в конце концов выплывала оттуда, выглядела несколько иначе, чем по приходе.

Как-то за обедом, в один из тех редких дней, когда, случалось, Пандора оттаивала в своем отношении ко всему свету и в особенности к другим актрисам, они с Хлоей провели немало веселых минут, обсуждая содержимое этого загадочного «ящика Пандоры», как она его называла.

Интересно, думала сейчас Хлоя, случаен ли был вопрос, который задал один из репортеров: будет ли Пандора среди претенденток на роль Миранды? Хотя, если это и так, сама Пандора была бы последней, от кого Хлоя узнала бы эту новость. Пандора не раскрывала никому своих секретов, особенно профессиональных.


Десять часов спустя Хлою уже мчал лимузин по просторным автострадам Лос-Анджелеса.

Нескончаемая череда безликих улиц и бульваров, мелькавших за окном, наводила на нее тоску. Серый смог, плотно окутавший город, обжигал глаза и горло, проникая даже сквозь закрытые окна «кадиллака». Не спасал и кондиционер, включенный на полную мощность.

За последние двадцать лет Хлоя подолгу жила в Лос-Анджелесе, но до сих пор не могла полюбить этот город. Он был такой уродливый, местами даже убогий, и его жители, казалось, питались исключительно гамбургерами, пышками и содовой, судя по числу заведений, торгующих подобной снедью. Повсюду как грибы вырастали новые спортивные клубы, центры гигиены, спортзалы. По пути она их насчитала уже шестнадцать. Горожанам они явно были нужны, чтобы хоть как-то компенсировать последствия такой чудовищной кухни.

За окном тянулись ряды обшарпанных зданий, вывески на них восторженно рекламировали прелести «города йогуртов», «дворца кукурузных хлопьев», «бутербродов с соусом «чили». Хлоя вздохнула. Ничего не изменилось за полгода, что ее здесь не было. Только смог, пожалуй, стал гуще.

Хлоя плотнее закуталась в пальто. Несмотря на жару в машине, ее знобило. Она снова была в Лос-Анджелесе, возвращаясь домой, к Джошу, в надежде спасти хоть что-то, оставшееся от тех волшебных дней, когда они были вместе.

Когда лимузин вырвался из сплетения городских улиц и, свернув вправо, помчался по Пасифик Коаст, Хлое стало легче, она распахнула пальто и, открыв окно, с наслаждением ощутила на лице прохладный морской бриз. Она любила океан, его тайну и силу. Сидя на берегу, могла бесконечно наблюдать, как вздымается зеленовато-серая океанская гладь, рождая сильные белые волны.

Когда они купили свой первый дом в уединенном уголке Транкас-Бич, вверх от Малибу, они с Джошем в ранние утренние часы и вечерами любили бродить по желтым пескам побережья, дразнить прибой, убегая от волны; под ласковым солнцем они вели долгие беседы, поверяя друг другу все свои мысли, забавлялись, наблюдая за птенцами песочников, дышали соленым свежим воздухом, который не имел ничего общего с тем удушьем, которое в городе принимали за кислород. Они были настолько счастливы, что Хлое казалось, другой такой преданной и влюбленной супружеской пары просто и быть не может. Но это было тогда, а сейчас все иначе, и неизвестно, изменилось ли хоть что-то в Джоше за те шесть месяцев, что они не виделись.


Он, как обычно, смотрел телевизор, утонув в своем любимом замшевом кресле. Они поцеловались как бы между прочим – любовники, чья страсть друг к другу давно уже стала бесстрастной. На нем были мятые темно-синие брюки из рубчатого плиса и кашемировый пуловер. Неухоженные черные волосы уже тронула седина. Зная о ее приезде, он даже не побрился, и она неприятно ощутила его колючую щетину на своей нежной щеке.

– Я привезла тебе какой-то особый мед от «Фортнума».[1] Говорят, чудесный – только что из Девоншира. – Он ничего не ответил, и тогда она крепко обняла его, почувствовав при этом, какой он весь обмякший и слабый.

«Неужели все уже позади?» – спрашивала себя Хлоя, вглядываясь в его лицо, которым любовалась все эти годы, целуя его холодные губы.

Несмотря на то что его интерес к ней почти угас, да и сам он «обабился», она все еще не могла поверить в то, что это происходило именно с ними. Почему, почему он отвергал ее? Почему после столь долгой разлуки он даже не попытался сблизиться с ней? Даже не сделал вид, что рад ее возвращению. Он даже не удосужился встать. В чем ее ошибка, чем она вызвала такое безразличие?

Слишком часто в последнее время, еще задолго до ее отъезда, находясь с ним в постели, где им всегда было так хорошо вместе, ей приходилось буквально заставлять его заниматься любовью. В такие минуты она чувствовала себя дешевой потаскухой. «Неужели это и есть то, что происходит с мужским либидо после десяти лет супружества?» – с горечью думала Хлоя. Соблазнительно прижавшись к нему, она ощутила пустоту – ни возбуждения, ни трепета, его тело не откликнулось на ее нежность. И это мужчина, который имел репутацию потрясающего любовника. Может быть, таким он и был. Но не с ней.

Она отвернулась, сделав вид, что занялась разборкой почты. Жгучие слезы обиды душили ее. Сколько же еще может продолжаться этот фарс?

– Звонил твой агент, – холодно сказал Джош, усилив звук телевизора. Взгляд его был прикован к Клинту Иствуду. – Перезвони ему. Он сказал, что это важно. – Последнее слово прозвучало с насмешкой.

Не замечая его тона, она со счастливой улыбкой на правилась к бару за запретной водкой со льдом. В клинике строго предупредили: никакого алкоголя, по крайней мере, неделю. К черту их рекомендации.

Она позвонила Джасперу из спальни – не хотела, чтобы слышал Джош. Любая мелочь могла вывести его сейчас из равновесия, а ей хотелось сохранить хрупкий мир как можно дольше.

– Дорогуша, как хорошо, что ты позвонила. – Судя по голосу, Джаспер и в самом деле был доволен. – Неплохие шансы на «Сагу», очень неплохие для тебя.

– Чудесно. – Хлоя улыбнулась, ощутив приятное возбуждение от первого глотка водки.

– Скорее всего, шесть-семь дней в месяц они будут снимать в Ньюпорте, – доносился до нее голос Джаспера. – Остальные съемки будут где-то на студиях. Или «Метро» или «Фокс».

– Отлично, Ньюпорт чудное местечко. А съемки на яхтах будут?

– Будут, будут, дорогая. – Джаспера всегда немного раздражал интерес его клиентов ко всяким деталям. – Послушай меня, Хлоя, двадцать пятого ты должна быть в форме. Эбби и Мот Арафат устраивают небольшой ужин – так, человек двадцать-тридцать элиты. Они хотят тебя видеть, девочка. Приоденься. У тебя еще двенадцать дней в запасе, так что доставай свое новое платье от Боба Макки. Я надеюсь, ты растрясла жирок в своем питомнике, а то толстые животы в Макки не смотрятся.

– Да, Джаспер, во мне нет ни одного лишнего грамма, – покорно отвечала она. – Я не подведу тебя, обещаю.

– Да уж, пожалуйста, милая. Этот вечерок, поверь мне, стоит многого. У тебя может появиться шанс стать великой, по-настоящему великой.

– Я знаю, Джаспер, знаю.

Она действительно знала, чего стоили эти «скромные» ужины на двадцать-тридцать персон. В Голливуде случайных ужинов уже давно не было. Любая встреча в этой стране сказочных снов означала только бизнес. За внешней непринужденностью обычных бесед за завтраком скрывались замыслы будущих грандиозных проектов. А уж когда двадцать-тридцать персон голливудской элиты собирались в доме известного продюсера, такое событие частенько приравнивалось к вашингтонской «встрече в верхах».

Зная Эбби и его партнершу Гертруду Гринблум, которая, несомненно, тоже будет на ужине, Хлоя предположила, что приглашены и остальные претендентки на роль Миранды. Хлоя понимала, что своим приглашением она обязана лишь счастливой случайности – той недавней встрече с Эбби в Лондоне, которая обернулась для нее такой удачей.




Разрез черной шелковой юбки от Валентине был достаточно глубоким, чтобы не скрывать упругих, великолепных бедер Хлои. Ее точеное лицо в обрамлении роскошной копны черных кудрей выражало некоторую отрешенность; фигура сочетала стройность и женственность.

Эбби уже одолел два мартини и отступать не собирался – умеренность в алкоголе не была его сильной стороной.

– А ты бы хотела сыграть Миранду? Я чувствую, что ты вполне могла бы справиться с ней, в тебе есть все, что нужно. – Его взгляд пронизывал ее лицо и фигуру, как луч лазера.

Хлоя засмеялась.

– Эбби, ты же знаешь, что я всего лишь певичка. – Отлично понимая, что отбор на ведущие роли в «Саге» был самой горячей темой, обсуждаемой сейчас в Голливуде, Хлоя тем не менее была достаточно осторожна, чтобы поддаться напору Эбби, и все же – все же – почему бы нет?

В последнее время пение уже не приносило удовлетворения. Публика сегодня жаждала видеть на сцене молодых девчонок, вроде Стиви Никс и Пат Бенатар, а не сорокалетнюю примадонну, и, видит Бог, гастроли становились все более изматывающими. И, как знать, может быть, осев в Калифорнии и получив постоянную работу, ей удастся сблизиться с Джошем.

– Стрейзанд и Гарланд говорили то же самое, да и Лиз Тейлор. – Эбби одобрительно улыбался, разглядывая Хлою. Она, несомненно, была великолепна; выше среднего роста, но на каблуках своих черных атласных туфель она легко встречала взгляд высоченного Эбби. – Они тоже думали, что всего лишь навсего певицы.

– Я, в сущности, не актриса, Эбби. Так, сыграла в одной пьесе для Би-би-си, вот и все. – Хлоя потягивала коктейль, время от времени бросая на Эбби взгляд из-под роскошных ресниц, которыми ее щедро наградила природа. – Я, правда, получила хорошие отклики, впрочем, я уверена, ты их читал. – Она улыбнулась ему мягко, как-то по-кошачьи, – эта улыбка была ее «коньком».

Он «поплыл». Эбби являл собой редчайший голливудский феномен: это был продюсер, который по-настоящему любил и ценил актрис. Попыхивая сигарой, он внимательным взглядом изучал ее с головы до ног. Да, в ней был класс, это несомненно. И к тому же красива, обаятельна, сексуальна.

– Кого волнует, как ты играешь? Внешность, обаяние, притягательная сила – вот что нам нужно для Миранды. Большинство великих актеров прошлого перед камерой не могли даже красиво извлечь гамбургер из бумажного пакета. Посмотри на Гейворта, Гэйбла, Бардо, Аву Гарднер. Никто из них не умел играть, клянусь Богом, но в них было нечто. И в тебе, детка, это есть – да еще как есть! Так что давай, к делу. Приезжай в Калифорнию, и начнем пробы. Ты будешь великой, я это знаю.

– Дай мне подумать, Эбби, честно говоря, я бы хотела все взвесить. – Хлоя подозревала, что с не меньшим энтузиазмом Эбби вполне мог «обрабатывать» и других претенденток. – К тому же Миранда в книге проходит возраст от двадцати до глубокой старости. Подумай, может, я сгожусь как раз для финала? – пошутила она.

– Да, да, – охотно подхватил Эбби. – Это все как раз войдет в четырехчасовой фильм, который мы отснимем до начала сериала. В первых кадрах Миранде восемнадцать, и она еще девственница.

– О нет, ни в коем случае! – расхохоталась Хлоя. – Я не потяну на восемнадцать!

– Еще как потянешь. – Ее бурный протест рассмешил его. – Мы взяли осветителем Ласло Доминика, у него даже Бэт Дэвис выглядела двадцатилетней, клянусь Богом. В тебе есть шарм, ты красива, сексуальна. И, думаю, у тебя есть талант. Прошу, дорогая, согласись на пробы, не пожалеешь.

– Ну ладно, Эбби, – сдалась Хлоя. – Я согласна, но предупреждаю: это будет ужасное зрелище.

– Отлично, – шумно выдохнул Эбби. – Оливье тоже всегда боялся проб – признак великого таланта. На следующей неделе, детка, я дам тебе знать, и, ради Бога, не волнуйся – ты будешь потрясающа, я почти уверен в этом.


– Ну, и кого еще пригласили на пробы? – спросила она Джаспера, пожалуй, чересчур безразличным тоном.

Джаспер рассмеялся.

– Ты знаешь, есть просто невероятные предложения, чистый бред. Эта роль, конечно, лакомый кусочек, и все посходили с ума, гадая, кому же она достанется. Ничего подобного не было с тех пор, как Селзник носился в поисках Скарлетт О'Хара. Но, впрочем, давай поговорим о твоих конкурентках.

– Кто они? – В голосе Хлои уже не осталось и оттенка безразличия.

Ей была необходима эта информация.

– Сисси Шарп. Ни для кого не секрет, что за последние годы ей не перепало ни одной хорошей роли, так что ей она нужна позарез. Великолепная актриса. Она, правда, ноль в плане секса, но зато имеет «Оскара».

– Я знаю, – уныло сказала Хлоя. – Я как раз была на церемонии, когда ей вручали его, помнишь, Джаспер? Я еще пела там эту праздничную песню – как же она называлась?..

– Кого волнует ее «Оскар»? – вспылил Джаспер. – Никто не помнит победителей прошлого года, а ты говоришь о том, что было пятнадцать лет назад. Другое дело, что Сисси жаждет заполучить эту роль. Хотя при этом она и делает вид, что телевидение ее не интересует, а нужен лишь большой экран, но кому она сегодня там нужна? Как бы то ни было, насчет нее не стоит волноваться: Эбби и Гертруда считают, что она не совсем годится.

– Она неважно выглядит в последнее время, тебе не кажется? – спросила Хлоя. – Не то что я хочу ее обидеть, но я видела ее на прошлой неделе в «Стиле жизни» – она выглядела какой-то изможденной, что ли.

– Голодает, как малохольный подросток, – грубо сказал Джаспер. – Сумасшедшая, она думает, что этими идиотскими диетами она себя омолаживает, я уж не говорю о бесконечных пластических операциях. За последние пять лет она по крайней мере раза три подтягивала лицо и грудь.

Хлоя содрогнулась – мысль о скальпеле, орудующем на ее теле, всегда ужасала ее.

– Есть еще Эмералд, – вкрадчиво продолжил Джаспер. – Вот кто действительно может составить тебе конкуренцию, Хлоя, и не стоит ее недооценивать.

Эмералд Барримор. Ей не было равных в мире звезд. Ни Брандо, ни Келли, ни даже Монро не поднимались так высоко. Но и никто так низко не падал. Наркотики, алкоголь, мужчины, скандалы – через все это она проходила в своем падении.

– Она мелькала на первых полосах газет, пожалуй, чаще, чем ты на приемах, – продолжал Джаспер. – Но выжить после такого ада – это поразительно. И публика просто боготворит ее.

– И до сих пор она великая звезда. – Хлоя заметила в своем голосе благоговение, которое всегда испытывала при упоминании имени Эмералд.

– То же можно сказать и о Ким Новак, дорогая, – сфальшивил Джаспер, – и она тоже, между прочим, без работы. Да и Эмералд сидит без гроша. С тех пор как последний любовник ободрал ее как липку, она отчаянно нуждается в наличности. Поэтому будет бороться за эту роль, пустив в ход все свои связи.

– Кто еще, Джаспер?

– Розалинд Ламаз. Она, правда, потаскуха, как всем известно, – промурлыкал Джаспер в своих мягких английских интонациях. – Но публика ее любит, особенно мужская половина. Они все мечтают отделать ее так, чтобы окончательно вышибить ее крошечные мозги. В ней, пожалуй, слишком много южного колорита для Миранды, но за ней стоит толпа поклонников, хотя ее последние три фильма себя даже не окупили.

Хлоя сделала большой глоток водки. Да, конкуренция действительно жесткая. Она не могла понять, почему ее вообще включили в эту компанию. Единственным объяснением могло быть то, что телевидению всегда нужны новые, свежие лица. А ведь действительно – в Америке ее практически не знали. И к тому же она уже давно сошла с авансцены. Значит, она как раз и может быть новым лицом! Хлоя залпом допила водку.

– Джаспер, я в отчаянии, из всей этой компании у меня самые ничтожные шансы.

– Чепуха, – тут же парировал тот. – У тебя есть все данные для этой роли. На примете у Эбби еще несколько актрис, но, уверяю тебя, ни Мэрил Стрип, ни Жаки Биссе, ни Сабрину Джоунс это не заинтересует, хотя звону будет много, если пройдет слух об их возможном участии. А теперь отдохни, дорогая. Не волнуйся и всегда помни две вещи: надейся на лучшее и гони отрицательные эмоции.

Он повесил трубку, оставив Хлою в попытках следовать его совету и «надеяться на лучшее», но шансов на это было крайне мало. В гостиной Джош все еще сидел, приклеившись к телевизору, излучая как раз те самые «отрицательные эмоции». Она налила себе еще водки. Какие-то приятели Джоша появились в этот момент на экране, так что, когда Хлоя попыталась было рассказать ему о разговоре с Джаспером, он зашикал на нее, заставив замолчать. Она хотела, чтобы он подбодрил ее шуткой, как бывало раньше, но он был словно камень. Вся в слезах, она прошла в ванную и повернула кран. Огромная мраморная ванна когда-то была сделана на заказ у Жакуцци для них двоих. Сейчас Хлоя лежала в ней одна, пузырьки воды нежно пощипывали ее кожу, и, любуясь красотой пенящихся волн, она в очередной раз задавала себе вопрос, есть ли у них с Джошем будущее. Сколько еще расставаний и примирений стоит пережить, прежде чем она поймет, что бороться за этот брак бессмысленно, и даст им обоим долгожданную свободу? За долгие годы это было уже третье их расставание. Она вспомнила то, первое. Два года назад…

2

Восемь лет они блистали на небосклоне шоу-бизнеса как самая счастливая и удачливая супружеская пара. Но в прошлом году, после трех неудачных сольных дисков, Джош стал просто невыносим, и Хлое пришлось расстаться с ним в надежде, что разлука отрезвит его и он поймет, что теряет.

Струйки дождя скользили по стеклам вагона первого класса, уносившего ее в Шотландию.

Был холодный январский день. Предместья Эдинбурга встретили Хлою унылой чередой безликих серовато-коричневых домов, по крышам которых ветер гонял мокрый снег. Кругом было серо и мрачно, как и у нее на душе. На мокрых лугах озябшие овцы жались друг к другу, стараясь укрыться от холода, и, наблюдая эту безрадостную картину, Хлоя, казалось, страдала еще больше.

Она допила свое Liebfraumilch, мягкое вино наполнило ее теплом и покоем, и ощущение вины, которое она испытывала всю дорогу, покинуло ее.

Она оставляла в прошлом все: Джоша, его ложь, пьянство, наркотики, бесконечные флирты; Салли, свою падчерицу, упрямое отродье Беверли-Хиллз, чья любовь к отцу была столь же сильна, сколь сильна была неприязнь к мачехе.

Хлоя никогда не могла понять, почему Салли так ненавидит ее. Видит Бог, она изо всех сил старалась быть хорошей мачехой, понимая, какое глубокое потрясение испытала маленькая девочка, на глазах которой медленно умирала от рака мать. Но, несмотря на все попытки Хлои хоть как-то восполнить Салли утрату материнской ласки, та, казалось, ненавидела ее все больше.

В 1972 году, когда Хлоя вышла замуж на Джошуа Брауна, Салли едва исполнилось восемь лет. Маленькая худенькая злючка с мышиными косичками; ее глаза цвета неспелого винограда выделялись на крошечном, не по годам строгом личике. Всякий раз, когда Хлоя с Джошем уютно устраивались у телевизора и, всецело поглощенные друг другом, наслаждались пышным чаепитием с любимыми гренками из черного хлеба с маслом и медом, тут же, как из-под земли, вырастала Салли.

Она стояла тихонечко, притаившись где-нибудь в углу, стараясь не быть замеченной, с суровым осуждением наблюдая счастливых новобрачных. Джош никогда не был для Салли заботливым отцом, так что Хлою нельзя было обвинить в том, что она лишала девочку отцовской любви, но в сознании Салли Хлоя всегда оставалась соперницей. С годами ревность к мачехе переросла в ненависть и Салли, повзрослев, стала понимать, что чем больше она ссорится с Хлоей, тем больше внимания получает от отца.

Как-то, вскоре после свадьбы, обсуждая меню с хозяйкой, их слуга Роберто обратился к Хлое, назвав ее миссис Браун. Салли, увлеченно читавшая книгу, неожиданно обрушилась на испуганного филиппинца с гневными воплями: «Не смейте ее так называть! Есть только одна миссис Браун – моя мать!»

Всхлипывая, она убежала в свою спальню, закрывшись там до прихода Джоша, которому только и удалось в конце концов утешить дочь в своих объятиях, проявив при этом такую отцовскую нежность, на какую только был способен.

Женившись на Хлое, Джош, стараясь угодить Салли, стал постепенно приобщать дочь к музыке. Салли начала увлеченно заниматься: в восемь утра у нее были уроки игры на гитаре, в девять – на трубе. Фортепиано она уже освоила в раннем детстве, а с пяти лет брала уроки пения. Джош часто обсуждал с Салли свою музыку: она была строгим и взыскательным критиком, и он с уважением относился к ее идеям и мнению, а она почитала его талант.

Восемь лет со дня женитьбы Джоша и Хлои пролетели для Салли в шумных забавах с отцом: они возились, как дети, боролись, Салли любила забираться к отцу на колени, обнимать его, хихикая. Она старалась как могла отвлечь отца от Хлои, разозлить мачеху. Часто ей это удавалось.

Хлоя же с первых дней замужества мечтала о ребенке. Она чувствовала, что ребенок сплотит их семью, принесет им полное счастье. Но, как они ни старались, все было напрасно. Хлоя посетила, казалось, всех светил мировой гинекологии. Но врачи приходили к единому мнению, что зачатию ничто не мешает, и совет был всегда одним и тем же: «Отдохните и пытайтесь снова».

Хлоя понимала, в чем дело. Хотя доктора и говорили, что она абсолютна здорова, Хлоя чувствовала, что произошло что-то непоправимое, когда она в муках родила Аннабель. Роды продолжались двенадцать часов, и все это время Хлоя трудилась, почти теряя сознание от боли, а послеродовый уход за ней был минимальный.

Хлоя никогда не рассказывала Джошу о своем ребенке. Сначала она боялась, что он осудит ее, – ведь она отказалась от дочери. А потом, со временем, Хлоя подумала, что лучше скрыть от него правду, – она не хотела, чтобы Джош винил Аннабель в том, что своим рождением она лишила ребенка его семью.

Хлое был двадцать один год, когда родилась Аннабель. Молодость помогла Хлое быстро оправиться после тяжкого испытания, но неизгладимые шрамы оставили боль родовых схваток и мучительное сознание того, что пришлось отказаться от ребенка – своей прелестной маленькой Аннабель, почти ровесницы Салли, но такой непохожей на нее темпераментом.

Теперь было слишком поздно. Аннабель росла в семье брата Хлои, в маленьком домике в Барнсе. И никто ничего не заподозрил. Никто – ни «злые языки» Флит-стрит, ни персонал в клинике. Даже Аннабель ничего не знала. Хлоя с грустью закурила, несмотря на запрещающую табличку в вагоне. Никто, кроме брата и его жены, не знал о ее тайном ребенке и той глубокой привязанности, которую она испытывала к дочери.

Хлоя ни на минуту не забывала Аннабель. Все эти долгие годы, стоило ей увидеть женщину с ребенком, она чувствовала жгучую боль и горечь от сознания того, что она не может видеть, как растет ее милая дочурка. Сьюзан и Ричард регулярно присылали фотографии, с которых улыбалось милое дитя с темными глазами Мэтта и кудряшками Хлои, но эти снимки заставляли страдать еще больше. Вот Аннабель бегает по каменистым пляжам Брайтон-Бич; вот она в саду их имения в Суссексе стоит с Ричардом и его друзьями, все одеты для игры в крикет; вот Ричард гордо держит малышку на коленях. Аннабель с любимой куклой, Аннабель с котенком, Аннабель с новой лучшей подругой, Аннабель со своими двумя старшими братьями. И взрослеет… все время взрослеет. Без своей настоящей матери.

Хлоя хранила детский альбом. С любовью она вклеивала туда фотографии, памятки, записочки с детскими каракулями, которые исполнительная Сьюзан заставляла писать ребенка. Отовсюду Хлоя посылала Аннабель подарки и всегда получала письма с благодарностью. Игрушки, платья, книги, сувениры… Где бы она ни гастролировала, ей обязательно хотелось найти для Аннабель что-то удивительное, необычное.

Хлоя понимала, что становится просто одержимой, и это не ускользнуло от Салли. Как-то однажды она ехидно заметила: «Опять особый подарок для племянницы! Можно подумать, что это твой ребенок». Хлое стало не по себе от такой догадки.

Повзрослев, Салли стала частенько язвить по поводу навязчивой идеи Хлои родить ребенка.

– Ты бесплодная, правда? – злорадно спросила она как-то Хлою, когда они лежали у бассейна, пытаясь поймать загар сквозь густую пелену смога, окутавшего солнце. – Прямо как Мэри Баррен,[2] дочь Генриха Восьмого! – Салли изучала историю времен королевы Елизаветы. – Бесплодная, бесплодная, бесплодная! – Торжествующе расхохотавшись, она нырнула в бассейн, обдав Хлою брызгами.

В конце концов Хлое надоело создавать видимость дружелюбия, и их отношения с Салли стали напоминать своеобразное поле битвы.

Как-то весной, когда Хлоя с Салли были в Париже, где в «Олимпии» с аншлагом проходили концерты Джоша, Хлоя собралась за покупками в «Галери Лафайетт», и Салли, учуяв возможность в очередной раз разозлить мачеху, уговорила Хлою взять ее с собой.

Хлоя выбрала рубашки и свитера для племянников и с особой тщательностью – темно-красное пальто с бархатным воротником, шляпку от Диора и в том же стиле платье для Аннабель. Она собиралась в Лондон навестить брата и была взволнована предстоящей встречей с дочерью. Салли, следуя подростковой моде, была одета в какие-то лохмотья, которые как раз считались «писком» в частных школах Беверли-Хиллз. Выбор Хлои вызвал у Салли усмешку.



– Ужас, ну и зануда, видно, твоя Аннабель. – Сделав вид, что роется в пестрой куче носков, она незаметно засунула две пары в карман своего безразмерного жакета.

Неважно, что отец мог бы купить ей целую кучу таких носков – Салли обожала все запретное.

Аннабель была образцовой, хорошо воспитанной английской школьницей – полная противоположность Салли. Она любила красиво одеваться, была очаровательной, восторженной, застенчивой девочкой. Как-то после обеда, гуляя с Хлоей по усыпанным листвой аллеям английского парка, Аннабель поверила «тете» свою тайну: она хотела бы стать певицей и уже начала брать уроки игры на гитаре.

– Но ты еще так молода, – попробовала возразить Хлоя.

Она хотела для дочери лучшей доли.

– О, тетушка Хлоя, мне нравится гитара, и я люблю петь. Так люблю! – Аннабель подпрыгивала от восторга, щеки ее раскраснелись, темно-зеленые глаза сияли. Я все время слушаю твои альбомы, тетушка Хлоя. Мне безумно нравится, как ты поешь. Я никогда тебе этого не говорила… – Покраснев от смущения, она отвернулась.

– Что, что ты сказала, дорогая? – У Хлои перехватило дыхание, и она еле сдерживала слезы.

Эта милая, очаровательная и такая любимая девочка была ее единственным ребенком. Если бы только она могла быть с ней. Но это невозможно.

«Остановись, Хлоя, – усилием воли она заставила себя сдержаться. – Не устраивай здесь исповеди, это поломает жизнь многих и, в первую очередь, Аннабель».

Она внимательно слушала признания Аннабель в ее тайном обожании и почитании «тетушки».

– Я хочу быть похожей на тебя, когда вырасту, тетя Хлоя, – щебетала девочка, ее личико сияло от возбуждения.

– О, Аннабель, дорогая, деточка моя. – Хлоя опустилась на колени, крепко прижав к себе дочь. Сдерживать слезы уже не было сил. – Дорогая Аннабель, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, обещаю.

– Я так горжусь, что ты моя тетя. – Аннабель удивило, что тетушка Хлоя, всегда такая сдержанная, сейчас вдруг разрыдалась.

Аннабель была в замешательстве, но подумала, что взрослые порой бывают такими странными.


Поезд резко набрал скорость, и Хлоя встрепенулась, возвращаясь к действительности. Вздохнув, она сняла темные очки, за которыми все равно не удалось укрыться от взглядов узнавших ее официантов и некоторых пассажиров. Она выглядела совершенной развалиной. Две бутылки вина каждый вечер и следом за этим – бессонные ночи со снотворным, да еще трудные гастроли – все это не прибавляло красоты. Неделя в клинике совсем не помешает. Это было ее единственным спасением, и раз в год приходилось к этому прибегать. Если повезет, она вернется помолодевшей лет на пять. Ее высокие красивые скулы выплывут из горя жира, в котором они сейчас утопают, бирюзовые глаза, затянутые неизбежными красными прожилками от чрезмерного увлечения водкой, вновь зажгутся необыкновенным блеском, а пояса юбок вернут ей ощущение комфорта.

Хлоя медленно потягивала вино, стараясь рассеять грусть. Салли взовьется от радости, узнав об ее отъезде. Теперь отец будет принадлежать ей одной. Может, как раз сейчас они вместе слушают его последний сольный диск, включив музыку так громко, что даже их ньюфаундленд забился в винный погреб и жалобно скулит там от испуга. О, как они похожи – отец и дочь – оба из созвездия Скорпиона, одинаково эгоистичные, презрительные ко всем и всему, красивые и высокомерные. Ему было сорок, ей – шестнадцать, и они хорошо понимали друг друга. И, с тайной завистью наблюдая это родство душ, Хлоя еще больше страдала от разлуки с дочерью.

3

В 1964 году рождение внебрачного ребенка могло бы погубить стремительную карьеру Хлои. Она только начинала как певица; почти пять лет пробивалась она от рабочих клубов к первой «десятке» со своими новыми обработками джазовых композиций Кола Портера. Пять лет неистовой, упорной работы над голосом, кропотливого изучения фразировки Эллы Фицджеральд, голосовых оттенков Синатры, хриплых, чувственных обертонов Пегги Ли. Ей удалось вдохнуть чувственность в самые заурядные мелодии, наполнить их особым смыслом.

Еще с той поры, когда подростком она обслуживала столики в баре, где иногда разрешали спеть для посетителей, Хлоя, несмотря на усталость, каждый вечер слушала своих любимых исполнителей и, убаюканная их мелодиями, сладко засыпала; восемь часов сна были необходимы для здорового цвета лица, ведь лицо тоже было ее богатством – часами крутилась Хлоя перед зеркалом, подбирая губную помаду, тени для век, подправляя форму бровей, выписывая, как чародейка, прелестные контуры широко открытых наивных глаз, вздернутого носика, высоких скул, чувственных губ, пока в зеркале не являлось лицо, исполненное экзотической красоты и соблазна, которое вполне могло бы украсить обложки модных журналов.

Она соглашалась на любые выступления, из-за одного концерта могла мчаться куда угодно и всегда училась, наблюдая других, подражая лучшим, отбрасывая ненужное. Талант и горячее стремление к успеху помогли ей стать популярной певицей, которую отличали особая чувственность и элегантность.

На мужчин времени не оставалось. Те, кого она встречала в Лидсе, Глазго или Бирмингеме, были настолько глупы, что отвергнуть их ухаживания не составляло большого труда. Но во время гастролей, случалось, возникал какой-нибудь певец из той же труппы. Как правило, женатый, как правило, пережинающий творческий спад, в то время как Хлоя – она это знала – была на подъеме. Были в ее жизни и молодой барабанщик, саксофонист, кларнетист, и даже однажды сам Маэстро, руководитель оркестра. Но все они были жалким подобием того мужчины, которого представляла Хлоя в своих мечтах.

Она всегда с грустью смотрела на Сьюзан, свою лучшую подругу еще со школьных времен, жену брата Ричарда, отягощенную бесконечными домашними заботами – уборкой, кухней, магазинами, малышами, в постоянной беременности. Сьюзан уже утратила свой некогда цветущий вид и жизнерадостность, а ведь когда-то они были самыми популярными в школе девчонками. Ни один мужчина не стоит этого, думала Хлоя, не стоит стольких усилий и жертв. И она твердо верила в это – пока не встретила Мэттью Салливана.

Мэтт был журналистом. Он готовил репортажи о шоу-бизнесе для «Дэйли Кроникл», интервьюируя бывших американских звезд, которые стекались в Лондон в надежде протолкнуть свои угасшие таланты в бурно расцветающий английский кинематограф начала шестидесятых. Мэтт был большим любителем виски, не пропускал ни одной мини-юбки и славился своими непотребными шутками. Полуирландец-полуеврей, отъявленный плут, воплощенное очарование, «душа компании», циник, горький пьяница, неутомимый волокита. Гораздо чаще его можно было встретить в любом баре на Флит-стрит, где он потчевал своих приятелей очередной порцией анекдотов, чем застать дома в Шеффердс Буш со своей простушкой-женой и их близнецами. Его репутация заядлого бабника и транжира была хорошо известна всем. Всем, кроме Хлои.

Поглощенная стремлением к славе и успеху и не помышляющая о мужчинах, юная Хлоя, полная сил, радужно взирающая на мир, выступала в «Каверне» – сомнительном, но чрезвычайно популярном диско-клубе в деловой части Ливерпуля, который не так давно прославился своим открытием четверки местных парней, ставших знаменитыми «Битлз».

До этого она уже встречала Мэтта в нескольких клубах, где ей доводилось выступать, причем не в самых живописных уголках северной Англии. Он готовил статьи о новых рок-группах, появляющихся одна за другой на английской эстраде, что вызывало живой интерес у его читателей. «Битлз», «Стоунз», «Энималз», «Херманз Хермитс». В последний раз, когда Хлоя встретила Мэтта, от нее не ускользнуло, что он проявляет к ней повышенное внимание, хотя и был в тот момент с женой. Они все вместе отправились тогда выпить в ночной клуб. Хлоя была с Риком, своим кларнетистом. Но ее интерес к нему уже заметно угас. Рик знал об этом и потому уже обращал свои взоры на других женщин, готовясь к новым завоеваниям.

Восхитительная болтовня Мэтта и его лихие шутки развеселили Хлою. Она от души хохотала, пока не почувствовала устремленный на нее взгляд Мэтта. Их глаза встретились; слова были уже лишними. Когда он жестом пригласил ее на танец, Хлоя почувствовала, что краснеет.

Пел Вик Дэмон – что-то знойное и приторное. Дымный воздух клуба был пропитан ароматом желания, тела танцующих – тесно прижатые друг к другу, теплые, дышащие, влажные от пота – возбуждали. Мэтт осторожно держал ее в своих объятиях. «Не то что обычный лапотник», – благодарно подумала она. Мэтт держался с уверенностью мужчины, который сознает, что он привлекателен и может покорить любую женщину.

Мелодия поплыла медленнее, и его руки сомкнулись, теснее прижимая Хлою. Теперь она чувствовала его возбуждение, сама была полна желанием. Для Хлои это было неизведанным чувством – хотеть мужчину, хотеть его по-настоящему. Дрожь пробежала по ее телу, когда она осмелилась снова взглянуть в его черные глаза. Взгляд его был понятен. Сладкая щемящая боль охватила Хлою, она никогда прежде не испытывала ничего подобного, и это испугало ее. Словно зачарованная, она все смотрела в его глаза, прижимаясь к нему все теснее, пока его жена, похлопав Мэтта по плечу, не напомнила о том, что няня сидит с детьми только до половины первого и им пора домой.

Мэтт позвонил через три дня. Он опять был в Ливерпуле, но уже без жены. Не согласится ли она выпить с ним в «Каверне» после выступления?

Хлоя согласилась не колеблясь. Все это время она ловила себя на том, что слишком часто вспоминает его лицо, его крепкое тело, черные волосы, черные глаза под тяжелыми веками, агрессивно изогнутый рот. Прощай, Рик.

В клубе Мэтт был, как всегда, приятным и веселым собеседником, но они не обменялись ни одним многозначительным взглядом. И когда Хлоя пригласила его к себе на чашечку кофе, она вдруг засомневалась, не было ли физическое влечение, которое он к ней испытывал в тот первый вечер, плодом ее безумной фантазии.

Поднимаясь по шаткой лестнице своего дома, она попросила его ступать как можно тише. Ее хозяйка не одобряла ночных визитов, что часто служило Хлое хорошим предлогом, чтобы избавиться от чрезмерно настойчивых ухажеров. Сейчас этот предлог ей был не нужен. Ей нужен был Мэтт.

Утром, когда Хлоя проснулась, Мэтта уже не было. Она чувствовала себя невероятно счастливой. Эта ночь подарила ей неописуемое наслаждение. Мэтт пробыл с ней до рассвета, и с каждой минутой их близости Хлоя чувствовала, как растет ее страсть.

По крайней мере, это похоже на любовь, размышляла она; ее руки скользили по телу, которое еще хранило следы его нежной ласки. Она сладко потянулась. Неужели в эти шесть-семъ самых божественных часов она испытала любовь? Если даже и не так, то все равно это наслаждение несравнимо ни с чем, что когда-либо писал о любви Кол Портер. Сейчас она не могла, да и не хотела думать ни о ком другом, кроме Мэтта. Она испытывала необыкновенный трепет при одной мысли о нем. В двадцать один год в ней проснулась женщина.

Аннабель была зачата в Лондоне в один из выходных дней весны, когда жена Мэтта с детьми уехала навестить свою мать в Богнере. Мэтту необходимо было закончить очень важную статью о «Битлз», и он предложил Хлое остаться с ним на выходные. Она не смогла устоять. Хлоя уже давно была не властна над собой, плененная неотразимым сочетанием ирландского шарма и еврейского остроумия Мэтта, и не могла упустить возможность еще раз оказаться в его объятиях, да еще на целый уик-энд.

Она с волнением вдыхала аромат майского цветения, когда звонила в обшарпанную дверь его дома в Шеффердс Буш. Стоило Мэтту показаться на пороге, у Хлои невольно перехватило дыхание. Хотя и старше ее на восемнадцать лет, Мэтт был на редкость красив. Черные волосы, тронутые легкой сединой, небрежными завитками обрамляли лицо, черные глаза горели страстью.

– О милый, я скучала по тебе, как я скучала! – тяжело дыша, прошептала она, целуя и крепко прижимая его к себе.

– Прошла всего неделя, любовь моя, да тебе и скучать некогда было на твоих секс-гастролях. Входи, входи – соседи увидят.

Пройдя в крошечную гостиную, он налил в стаканы две щедрые порции виски и жестом пригласил Хлою сесть на потертую софу. В окне висела клетка с канарейкой, поднос на подоконнике был усеян пометом. Пепельницы были полны окурков, груды старых газет и журналов устилали пол. На столе, рядом с древней пишущей машинкой, валялась заплесневелая пицца, стояли полупустые чашки с остывшим кофе, а на пианино Хлоя с грустью увидела большое цветное фото, с которого на нее смотрели ничем не примечательная женщина и пара похожих на нее близнецов. Хлоя сделала вид, что ничего не заметила.

– Мэтт, о, Мэтт! Как я счастлива снова видеть тебя. – В страшном волнении, она никак не могла отвести от него взгляда, выпустить его из своих объятий.

– Ты хорошо выглядишь, малышка, просто замечательно. – Он шутливо стиснул ей руки и нежно погладил за шеей; сладкая дрожь пробежала по ее телу.

Она уже хотела его – хотела ужасно. Но он еще не был готов к этому.

– Сигарету? – спросил он, прикуривая две «Лаки Страйк» и протягивая ей одну.

– Я покурю твою, – тихо прошептала она.

Он затянулся сигаретой и потянулся к Хлое. Слегка касаясь друг друга, их губы – ее, нежные и влажные, словно свежие лепестки розы, его, холодные, но чувственные – слились в поцелуе, легком, как крылья бабочки. Она ощущала во рту горький привкус сигареты, чувствовала его губы, его язык. От Мэтта исходил мужской запах табака, виски, слабого пота, но его дыхание казалось ей сладким. Его рот источал вкус похоти. Горящие черные глаза неотрывно смотрели на нее, в то время как его язык лениво выписывал контуры ее губ. Она увидела, как расширились его зрачки от охватившего его желания. Он нежно дотронулся до ее блузки, слегка поглаживая проступавшие полные груди. И все это время он не отводил от нее взгляда, словно гипнотизируя ее, и его глаза горели тем же огнем, что бушевал в них обоих.

– О, дорогой мой, – шептала она. – Я так хочу тебя.

– Еще рано, детка, потерпи. – Он был слишком опытным любовником, чтобы позволить себе торопиться.

А она, хотя и казалась на сцене такой искушенной, была нетерпелива, словно глупый подросток, сгорая от желания чувствовать его в себе. Он же мог позволить себе не спешить, зная, что чем дольше он заставит ее ждать, хотеть, жаждать его, тем лучше им обоим будет потом.

Он играл ею, упиваясь своей игрой, как маэстро наслаждается скрипкой Страдивари. Медленно, терпеливо он расстегнул ей блузку и сначала пальцами, а затем губами легко коснулся ее напрягшихся сосков.

Когда она осталась наконец совершенно нагой, он бережно уложил ее на софу и начал легко скользить языком вдоль всего тела, что привело ее в исступленный восторг. Она чувствовала, как проступает его твердый член сквозь рубчатую ткань брюк. Она попыталась освободить его, но Мэтт не позволил.

Хлое казалось, она умрет от наслаждения. Мэтт позволял ей касаться только его рта. Он долго ласкал языком ее клитор, до тех пор, пока ее тело не содрогнулось в бурном оргазме. Каждая клеточка ее, казалось, полыхала огнем. Она никогда не думала, что можно доставить такое наслаждение одними губами, языком, кончиками пальцев и что ласки эти могут продолжаться так бесконечно долго.

Когда она почувствовала, что сойдет с ума, если он не войдет в нее, когда его прикосновение к клитору вызвало у нее новый оргазм, когда она, умоляя его, закричала: «Пожалуйста, Мэтт, дорогой, возьми меня сейчас, я хочу тебя сейчас! Я хочу тебя! Пожалуйста!» – только тогда он снял с себя одежду и их тела соединились в страстном порыве.

Эта ночь была несравнима ни с чем, что приходилось испытывать Хлое. Она знала лишь любовь случайных музыкантов и певцов, которые стремились поскорее снять ее трусики, тут же овладеть ею и, замерев в мимолетном оргазме, рухнуть в изнеможении. В лучшем случае это иногда возбуждало. Но никогда она не испытывала такого блаженства, как то, что подарил ей Мэтт.

Когда, несколько часов спустя, Хлоя лежала слабая и безвольная, пресыщенная ласками, но вновь желая Мэтта еще и еще, он перенес ее в крошечную спальню и там, в темноте, крепко держа ее в своих объятиях, долго говорил с ней так же нежно и с любовью, как до этого всю ночь ласкал ее. Прильнув к нему, она страстно шептала, повторяя снова и снова, как безумно любит его, как хочет его, как он ей нужен.

К сожалению, ему она стала не нужна уже через шесть месяцев, когда объявила о своей беременности.

За два месяца знакомства Мэтт настолько околдовал ее, что от страсти Хлоя просто теряла голову. В памяти все время жили его темные глаза, их тела, слившиеся вместе, руки, ласкающие ее плоть, губы, возносящие ее к вершинам блаженства.

Она знала его пороки. Пороки! Но ведь были у него и достоинства, помимо того что он был бесподобным любовником. Да, он лгал. Она знала, что он лжет всем – разумеется жене, но и Хлое тоже. Это было у него в крови. Ложь соскальзывала с его языка гораздо чаще, чем правда. Да, он, безусловно, слишком много времени проводил на Флит-стрит. Но она прощала ему все тут же, стоило ему оказаться в ее постели. Ей хотелось видеть его как можно чаще, но, увы, встречи были так редки: их было всего пять, и среди них – тот незабываемый уик-энд. Пять божественных, удивительных ночей, которые дарили ей ощущение неповторимого счастья, но обрекали на страдания от разлуки с ним на следующий день.

Но больше она не увидит его. Он ясно дал ей это понять в своей обычной грубоватой манере. Он не любил ее. По крайней мере, он честно сказал об этом. Его влекло к ней, он обожал ее в постели, но слишком хорошо знал себя: ему сорок, и он не собирается бросать свою семью; а если Хлоя оставит его, что ж – вокруг полно других молоденьких дурочек, можно подцепить любую. Да, у него был большой выбор, и ребенок Хлои его совсем не устраивал.

В своей наивности Хлоя никак не могла представить, как Мэтт мог с такой страстью предаваться любви с ней в постели и при этом не любить ее. Это было жестоко.

Хлоя не могла решиться на аборт, считала это преступлением, ведь это дитя их любви. Природный женский инстинкт заставил ее сохранить ребенка. И, несмотря на разрыв с Мэттом, она все-таки выносила беременность, и в 1964 году, в клинике Плимута, под вымышленным именем, дала жизнь Аннабель – дочери, которую назвала именем своей бабушки.

Одно испытание Хлоя преодолела; но впереди было гораздо более трудное. Она знала, что никогда не сможет быть со своей дочерью. Она должна зарабатывать на жизнь, а это означало, что впереди только сцена и вечная жизнь на колесах. В этой жизни Аннабель не было места.

И тогда Ричард, брат Хлои, и его жена Сьюзан согласились воспитать Аннабель вместе со своими двумя детьми. Любопытным соседям пришлось объяснить, что Аннабель – дочь кузины Сьюзан, которая трагически погибла в автокатастрофе в Австралии. Соседи не стали докучать расспросами, и вскоре Хлоя вернулась на сцену. Она работала как одержимая, не щадя сил и здоровья, словно в отместку самой себе за то, что совершила; она пела в любое время, на любой сцене, куда бы ни приглашали, исколесив вдоль и поперек Англию, Ирландию, Шотландию, Уэльс. И за семь лет достигла в своей профессии небывалых высот.

Хлоя привнесла особую чувственность в самые заурядные мелодии, стала певицей, которая давала своим слушателям нечто большее, чем те деньги, которые они выложили за концерт. И ее неоспоримый талант, в сочетании с необыкновенной сексуальностью, приводили в восторг и зрителей, и критиков. Она стала певицей номер один Великобритании, и вот уже появились первые предложения из Америки. В тот самый вечер, когда впервые увидела Джоша, она как раз обдумывала приглашение выступить в Лас-Вегасе.

4

Смотреть спектакль совсем не хотелось. Только что вернувшись с гастролей, объездив сорок городов в провинции, Хлоя чувствовала себя вконец изможденной, да и выглядела не лучшим образом. Она начала понимать, что двадцать девять это уже не девятнадцать. Теперь ей был необходим ежедневный, хороший, восьмичасовой сон, иначе – прощай, внешность. Поспешно щелкнув компакт-пудрой в мягкой темноте зрительного зала и оставшись довольной безупречным цветом лица, Хлоя перевела взгляд на сцену, где выступал в этот момент Джош. Она невольно улыбнулась. Боже, он был великолепен!

Джош пленил ее в тот же миг. В ней проснулся внезапный интерес к нему, нахлынуло невероятное возбуждение – чувства, давно забытые с тех пор, как она рассталась с Мэттом.

Джошуа Браун был общепризнанным королем шоу-бизнеса «Большого Лондона». В свои тридцать лет он был блестящим, талантливым артистом, кумиром, enfant terrible.[3] Его выступления всегда были свежи и оригинальны, и это, в сочетании с его исключительной внешней привлекательностью, повергло к его ногам весь Уэст-Энд, и Хлоя не была исключением.

Тысячи мужчин смотрели на нее с вожделением, когда она исполняла свои томные песни, и вот сейчас, находясь в зрительном зале, она испытывала те же чувства, любуясь артистом на сцене. Почему Джош Браун, почему именно он так взволновал ее? Уже – долгие годы она не знала такого физического влечения – да, это было именно оно. Она наслаждалась этим чувством, тонула в нем.

Ее огромные бирюзовые глаза сияли восхищением, любуясь атлетической ловкостью Джоша. Он изображал звезду немого кино двадцатых годов, что-то в духе Дугласа Фэрбенкса. Почти три часа он прыгал и танцевал на сцене и в зале, с отчаянной дерзостью выписывая такие виртуозные пируэты, что восторженная публика стоя рукоплескала ему.

Через три дня Хлоя вновь отправилась на его шоу. На этот раз вместо седьмого ряда она не колеблясь выбрала место в середине первого.

«Вот мужчина, который будет моим мужем», – думала Хлоя, не в силах оторвать глаз от его прекрасного сурового лица, сильного тела.

Когда упал занавес и он, отделившись от остальной труппы, вышел вперед, навстречу обращенным к нему овациям, и ладони ее уже были влажными от аплодисментов, она устремила на него призывный взгляд, умоляя обратить на нее внимание.

Он щедро рассыпал поклоны, упиваясь шквалом аплодисментов, в восторге от своей публики. Густые черные волосы падали на его загорелый лоб; шести футов роста, дьявольски красивый, он казался олицетворением мужской силы, шарма, юмора и сексуальности. В нем сочеталось все. Расстегнутая до пояса белая батистовая рубашка обнажала сильную мускулистую грудь, а сквозь тесные черные брюки явственно проступали контуры его мужского начала, довольно внушительных размеров. Манжеты сорочки были отогнуты, и Хлоя видела его сильные руки – руки, которые она хотела ощущать на своем теле. Она подумала о тех слухах, которые ходили о Джоше. Все были единодушны в том, что Джош был величайшим донжуаном в Лондоне. Да, но в этом бизнесе, если ты только не Джули Эндрюс, трудно не стать объектом сплетен. И именно сейчас Хлою не волновало, правда ли то, что она слышала о Джоше, или нет. Единственное, что она ощущала, – это невероятное, сверхъестественное физическое влечение к нему.

Их глаза наконец встретились. Его взгляд был оценивающим, в нем промелькнул явный интерес; легкий кивок головы – и вот она уже с несвойственным ей легкомыслием спешит за кулисы. Как четырнадцатилетняя пылкая поклонница Элвиса.

Перри, слуга Джоша и его друг-Пятница, предложил ей выпить, пока она сидела в терпеливом ожидании в обшарпанной прихожей гримерной, равнодушно рассматривая выцветшие портреты Эдмунда Кина и Генри Ирвинга, прикрывавшие облупившиеся желтые стены. Она слышала, как Джош напевал какую-то арию – неужели Верди? «Аида»? Трудно было представить, что этот певец-комик, композитор, кумир публики, непревзойденный мастер шоу-бизнеса мог подняться до оперных вершин. Она не успела разобраться в своих сомнениях – внезапно распахнулась зеленая, довольно неряшливого вида, плюшевая портьера, и в дверях появился Джош. Взглянув на него, Хлоя сразу поняла, что этот мужчина создан для нее. Навсегда, подсказал ей внутренний голос. Навсегда. Одно его присутствие рядом сокрушало ее.

– Мне нравятся все ваши диски, – не теряя времени, польстил он ей. – Особенно «Я потеряла голову из-за тебя». Мы все время его слушаем, правда, Перри? – Его энергия била через край, и Хлоя ощущала это.

Перри восхищенно улыбался, показывая Хлое стопку долгоиграющих пластинок.

– Синатра, Элла и вы, мисс Кэррьер, – вот вкусы молодого хозяина.

– Спасибо, – пробормотала Хлоя, переполненная чувством, но стараясь казаться невозмутимой.

Почему, ну почему рядом с этим мужчиной она чувствовала себя просто женщиной, такой слабой, такой – да, признайся, дорогая, подсказывал внутренний голос, – сексуально озабоченной? Именно так. Одиночество в твоем возрасте – это уже, пожалуй, неприлично, тебе не кажется? Так бери его, девочка!

– Не осмелюсь предположить, что вы свободны сегодня для небольшого ужина со мной, – робко сказал Джош.

Ответ был ясен для них обоих.

За ужином в маленьком ресторанчике в Сохо они много шутили и смеялись. Он забавлял ее рассказами о злосчастных гастролях его шоу, о неудачах, которые преследовали этот спектакль, прежде чем Уэст-Энд признал его самым грандиозным в истории Англии со времен «Оливера». Вопроса о том, чем закончится этот вечер, не возникало. У него была маленькая квартирка в Фулхэме, у нее – в Челси. Они разыграли монетку, он выиграл.

Хлоя всегда думала, что ни один мужчина не способен превзойти Мэтта в постели. За эти семь лет у нее было несколько увлечений, но со временем она поняла, что все они не стоят ее усилий. Лучше провести время в постели с книгой или сыграть с друзьями в карты, чем мять простыни с каким-нибудь незнакомцем, пытаясь изобразить страсть, которой не было. Так что сексуальные проблемы особенно ее не волновали. Она даже начала подумывать, что стала фригидной после рождения Аннабель. К счастью, она ошибалась!

С Джошем она ощутила почти забытое волнение еще до того, как он коснулся ее. Его изогнутый сексуальный рот впился в ее губы в лифте, когда они поднимались в его квартиру. Он умел целовать нежно и страстно – как мог целовать только мужчина, который знает женщин и любит их по-настоящему; она ощущала это по его губам, по движению рук, которые сплелись в ее волосах. Она почувствовала, как нарастает его возбуждение, но в этот момент допотопный лифт содрогнулся, остановившись на их этаже. Медленно их губы разомкнулись.

Обстановка в спальне была ничем не примечательна – простая мебель из очень темного дерева и огромная кровать, на которой можно было уложить четверых, но внимание сразу привлекало большое зеркало на потолке, которое поддерживали хромированные зеркальные колонны по углам кровати, нелепо застланной голубым вышитым покрывалом.

– Подарок отеля «Эмпайр» в Лас-Вегасе, – рассмеялся он в ответ на ее вопросительный взгляд. – В прошлом году я у них был юбилейным посетителем. Они мне предложили в подарок часы «Роллекс» с бриллиантами, но я предпочел кровать, так вот они мне ее и доставили. Забавная вещица.

«Не сомневаюсь», – отметила про себя Хлоя.

Спустя пять часов, сидя в тесной, неприбранной кухне за бодрящим алкоголем, опустошенная и счастливая, она уже знала, насколько это забавно. Ног она не чувствовала, словно после трехчасовых занятий в спортзале. Да, Джош был, конечно, удивительным любовником, но Боже, до чего же с ним было интересно говорить. В те короткие паузы, когда они отдыхали от ласк, которыми она наслаждалась так же, как когда-то с Мэттом, они разговаривали, шутили, смеялись. Им было так легко вместе. Сначала они долго-долго словно изучали друг друга пальцами, языком, губами, и, когда, казалось, сил уже не было ждать, она стала умолять: «Возьми меня, Джош, пожалуйста, возьми меня». Он же целовал, дразнил ее, пока она не достигла вершины экстаза, думая, что умрет, если он не овладеет ею. Желание возрастало с каждой минутой, обжигая ее тело, которое, казалось, было соткано из миллиона нервных окончаний, готовых воспламениться от прикосновения тела Джоша.

Когда он наконец вошел в нее, ощущение было настолько острым, что они оба уже не могли дольше сдерживаться. В считанные секунды они одновременно достигли такого бурного оргазма, что Хлоя совершенно обессилела. И когда потом он крепко прижимал ее к своей теплой мускулистой груди, поглаживая черные волнистые волосы, влажные от их разгоряченных тел, она уже знала, что это был Он. Мужчина, которого – Хлоя всегда в это верила – она однажды встретит. Ее мужчина, навсегда.

В душе она знала, что их близость может быть началом чего-то большего. Так и произошло. Они идеально подходили друг другу. Прекрасная пара. У них было столько общего. Период ухаживания длился недолго, и уже через три месяца была пышно отпразднована свадьба. Они оба были настолько популярны, что церемония бракосочетания в Дорчестере вылилась в грандиозное шоу, на которое собрались все – от Питера Сэллерса до сэра Лью Грэйда. Медовый месяц они провели на Капри, где, если только не купались или загорали, проводили время в постели.

С самого начала Джош настоял на полной откровенности с Хлоей. Он рассказал о своих многочисленных любовных связях, признался, что никогда не мог хранить верность женщине больше нескольких месяцев, но пообещал, что будет чертовски стараться, если Хлоя даст ему шанс. Ему уже тридцать – возраст, когда в конце концов пора повзрослеть. Он даже рассказал Хлое о своем пристрастии к белому порошку, к которому он иногда прибегал, чтобы выдержать напряжение спектакля. Ее все это не беспокоило. Она любила его. Любовь победит все. Их союз будет вечным. Они были безгранично счастливы, несмотря на его не по годам развитую дочь, которая жила с ними. И даже когда со временем, как это почти всегда бывает в браке, физическая близость потеряла некоторую остроту, их продолжали связывать глубокая преданность друг другу и нежная дружба. Они все делали вместе – смеялись, любили, спорили, работали. Идеальная пара, говорили про них. Хлоя верила, что узы, их связывающие, разрушить невозможно, и она трудилась во имя их союза, во имя любви.

Они ненавидели разлуки. Им всегда нужна была взаимная поддержка, нужно было чувствовать друг друга рядом. Часто на приемах хозяйка дома, случалось, злилась, видя, как Джош и Хлоя, которые дни и ночи были неразлучны, сидели на диване, смеялись, шутили, держась за руки, поглощенные только собой, не замечая никого вокруг. У них было полное взаимопонимание и доверие. Единственной причиной их разногласий оставалось его пристрастие к кокаину. Иногда случалось, что он месяцами не притрагивался к порошку, но когда работа становилась чересчур напряженной, он вновь тянулся к нему.

– Я занимаюсь этим с восемнадцати лет, клянусь Богом, – сердился он на протесты Хлои. – И никакого вреда мне это до сих пор не принесло.

– Но это самоубийство, Джош. – Хлоя всегда злилась, стоило ей застать его за наркотиком.

Она хорошо знала пагубные последствия этой привычки, видела, как быстро угасали ее друзья-музыканты. Она ненавидела наркотики. Ненавидела за то, что они калечили жизни.

Джош не давал обещаний бросить кокаин – только сократить. Хлое приходилось довольствоваться хотя бы этим, она понимала, что спорить бесполезно. В конце концов, главное было в другом – он же бросил всех своих женщин. А идеальных людей нет – взять хотя бы ее. И у них удачный брак. Удивительный. Восемь лет супружеского счастья. Все-таки она счастливая женщина.

И вот однажды ей открылась отвратительная правда его неверности.

Хлоя предупредила, что будет обедать с подругой в поло-клубе, а затем отправится с ней по магазинам на Родео-драйв. К этому времени они с Джошем уже приобрели красивый просторный дом на побережье в Малибу и маленький домик в Лондоне. Таким образом им сравнительно легко удавалось сочетать жизнь на обоих континентах, выбирая лучшее из того, что мог предложить каждый из них.

После обеда, выйдя во двор отеля «Беверли Хиллз» в поисках своего «мерседеса», Хлоя вдруг решила, что жара настолько невыносима, что поездку на Родео-драйв она просто не выдержит. К тому же она волновалась из-за задержки цикла – уже пять дней, и, может быть, им с Джошем наконец повезет и у них будет ребенок, о котором они так мечтали. И Хлоя решила ехать домой.

Она тихо вошла в залитый солнцем дом. Из репетиционной комнаты Джоша не доносилось ни звука – обычно даже сквозь звуконепроницаемые двери она могла слышать приглушенные звуки его мощной стереосистемы, на которой он бесконечно прослушивал свой новый сольный диск в надежде на его успех. Салли была в школе, экономка – на рынке.

Она скинула туфли и неслышно прошла по мягкому голубому ковру к их прохладной спальне. От того, что она там увидела, ей стало дурно.

Джош в свое время настоял на том, чтобы перевезти зеркальную кровать из Лас-Вегаса обратно в Лондон. И вот сейчас на этой кровати, под зеркалом, лежала очень молоденькая блондинка. Ее ноги были широко раздвинуты, длинные светлые волосы рассыпались по голубым шелковым простыням Хлои. Глаза были открыты и устремлены в изумлении вверх, на зеркало.

Над ней, стоя на коленях, склонился Джош, его темная кудрявая голова была между ее ног. Он делал то, от чего у Хлои, наблюдавшей эту сцену, возбужденно забилось сердце. Его сильные, мускулистые руки нежно гладили груди девушки, большими пальцами он массировал ее соски. По его телодвижениям, глубоким низким стонам Хлоя могла догадаться, какое наслаждение он испытывает.

Девушка была очень молода – лет пятнадцать или шестнадцать – и неопытна; Хлоя заметила, что ее руки, хотя и охватывали толстый пенис Джоша, не возбуждали его так, как он любил. Не в силах двинуться с места, Хлоя молча наблюдала отвратительную сцену, где двое были так поглощены собой, что даже не замечали ее. С ужасом Хлоя вдруг осознала, что девушка кончает – содрогаясь, она стонала от восторга, в то время как Джош все сильнее протискивал голову меж ее бедер.

Хлоя не смогла сдержать возгласа, который вырвался из глубины ее души. Девушка вскрикнула, и Джош обернулся – шок и ужас застыли на его лице. Хлоя стояла как вкопанная. Словно во сне, наблюдала она, как с визгом пронеслась в ванную девушка, как поднял свой плюшевый халат Джош и не сразу, пожалуй, чересчур непринужденно, надел его. Девушка, уже в голубых джинсах и майке, всхлипывая, выскочила из спальни.

И тогда Хлоя побежала в ванную и зарыдала.

Потом, вечером, Джош умолял ее о прощении.

– Я встану на колени, Хлоя, – всхлипывал он.

– Ты уже стоял на коленях сегодня днем, ублюдок. – Хлоя даже охрипла от крика, ее опухшие глаза были полны слез. – В моей постели, свинья. Гнусный извращенец. В нашей постели. Почему? Зачем тебе это понадобилось? Что я сделала не так? – Она была не в силах сдерживать слезы.

Не могла вынести предательства, измены.

– Ничего, Хлоя, ничего. Господи, я даже не знаю почему. Я был с ребятами в баре, там, на побережье… выпили немного, ну, ты знаешь, как это бывает, Хло…

– Да, я знаю! Знаю! – хрипло выкрикивала она, открывая ящики и шкафы, без разбору вышвыривая оттуда вещи в чемодан. – Ребята, ребята… ты до сих пор остаешься одним из них, таким же юнцом, не так ли? Сукин сын. – Она пыталась захлопнуть чемодан. – Не потому ли тебя тянет на молоденьких девочек?

Она должна была уехать – уехать от него. Невыносимо было находиться с ним рядом.

Услышав шум, Салли, только что вернувшаяся из школы, зашла в спальню понаблюдать за происходящим. Пожалуй, это было занятнее, чем телевизионная комедия.

– Убирайся вон! – закричал на нее отец – редкий случай, когда он повышал голос на дочь.

Хлоя знала причину, и это вызвало у нее еще большее отвращение. В той девушке она узнала школьную подругу Салли. Именно Салли все и подстроила. Она знала слабость отца к забавам с малолетками, которых в сугубо мужском окружении называли на английском рифмованном жаргоне «хрюкающими и хлюпающими», бесстыдно намекая на особенности женской анатомии. Та девушка, должно быть, была без ума от Джоша, и Салли не составило труда все устроить. Она слишком хорошо знала отца, его слабости. В конце концов, он всего лишь мужчина. А мужчины слабы – для Салли это уже не было секретом.

Джош все пытался удержать Хлою, но, что бы он ни говорил, это еще больше злило ее.

– Убирайся к черту, Джош! К черту! К черту! – кричала она, захлопывая чемодан. – Ты мне отвратителен! И я больше не могу быть с тобой – никогда. Сходи к психиатру – тебе надо лечиться!

– Выслушай меня, детка, пожалуйста… Я не смог удержаться. Господи, Хлоя, ну я же мужчина, а мужчине иногда нужно…

– Нужно что? – резко обернулась она, ее бирюзовые глаза сверкали яростью и негодованием. – Трахнуть малолетку? Заняться групповым сексом? Меня от тебя тошнит, Джош, просто тошнит. – Она направилась к двери, но он схватил ее за руку и крепко держал.

Его глаза смотрели мягко и грустно, в них стояли слезы. Он никогда не плакал – дитя военных лет. Как бы ни было больно, они не умели плакать.

– Я знаю, что я дерьмо, но я люблю тебя. Помни об этом, Хлоя. Я всегда любил тебя. Я хочу тебя – ты моя женщина и всегда будешь моей. Помни об этом, когда будешь ложиться в пустую постель.

Она попыталась перебить его, но он остановил ее:

– Я знаю тебя, Хлоя. Ты не искательница приключений и не будешь бегать от мужчины к мужчине, и ты никогда не найдешь никого, кто любил бы тебя, как я. Да, допустим, я совершил ошибку. Страшную ошибку. Но кто из мужчин не ошибается. Ты стала невольной свидетельницей, это ужасно, я знаю, Хлоя… но, пожалуйста, не оставляй меня, Хлоя, не оставляй меня, дорогая.

Хлоя невольно всхлипывала; он попытался обнять ее, поцеловать ее мокрые от слез щеки, но она не могла позволить ему этого, не могла.

Она отстранилась от него. Перед глазами были его руки, ласкающие девушку… его язык, губы – сколько же их было до этого, таких девчонок? От этой мысли ей опять стало дурно. Невыносимо было его присутствие. Невыносимо будет вновь чувствовать его руки на своем теле, его губы, прильнувшие к ее губам. Его рот касался той девушки…

Оттолкнув Джоша, Хлоя схватила свой тяжелый чемодан и бросилась к выходу; сев в серебристый «мерседес», ослепленная слезами и дождем, сыпавшим с неба над Малибу, она умчалась в мокрую калифорнийскую ночь.

Хлоя сразу же согласилась на полгода гастролей по английской провинции в надежде забыть Джоша. Но было совсем не так легко забыть человека, которого ты когда-то столь страстно любила, хотя боль обиды и начала затухать. Джош беспрерывно звонил ей. Он умолял. Он просил о прощении. Он орал, он льстил, осыпал подарками и розами, забрасывал телеграммами с клятвами в вечной любви и преданности. И наконец она дрогнула и простила. Она всегда прощала его. Смог бы он так же прощать ее?

Это был первый случай, когда она столкнулась с изменой Джоша.

Когда же в прошлом году Хлоя еще раз убедилась в его неверности, она была в таком смятении и отчаянии, что начала искать утешение в алкоголе. Водка помогала. Очнувшись от недельного запоя, она решила отправиться в загородную клинику в Шотландию привести себя в порядок.

И вот теперь, после ее столь долгого отсутствия, видя, как он далек от нее, Хлоя вынуждена была признать, что их брак окончен. Наблюдая, как лопаются пузырьки воды в ванне, растекаясь ровной гладью, она подумала, как все это печально. Их связывало так много хорошего. Море любви, счастья, безудержного веселья.

Все это ушло. Теперь она должна сосредоточиться на чем-то другом. Надо подумать о карьере – настроившись на лучшее, как учил Джаспер. Миранда – Миранда Гамильтон. Ей во что бы то ни стало надо добиться этой роли. Сейчас она нужна ей как никогда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

5

Сисси Шарп откинулась на диван, утонув в море розовых атласных подушек, и резко оттолкнула голову светловолосого «юного Адониса», который устроился меж ее ног.

– Кто? – взвизгнула Сисси в телефонную трубку так, что подпрыгнули ее крошечные грудки. – Какой еще Луис? Он не имеет права играть роль моего мужа, черт возьми. Ты обещал мне, что это будет Пачино, или Николсон, или тот английский актер – как же его имя, черт бы его побрал? Финни, что ли, неважно – а теперь ты мне говоришь, что я должна играть с каким-то грязным мексиканским ублюдком?

Оглушенный ее яростным криком, «юный Адонис», которого звали Ник, мрачно поднялся и прокрался в угол, сердито плюхнувшись в розовое антикварное кресло, накрытое целлофановым чехлом, и оттуда смотрел на Сисси с нескрываемой злостью.

Уже битый час его голова торчала в ногах у этой шлюхи, и по крайней мере два раза она уже была близка к оргазму, но тут звонил телефон, и она снимала трубку. Снимала трубку! И это в то время, когда его язык исполнял подлинный концерт, играя на ее клиторе. Сейчас она беседовала с этим своим чертовым агентом о каком-то актере, которому предстоит играть с ней в паре. Почему она не выбрала его, Ника?

Ник спал с Сисси не потому, что любил ее, его даже и не влекло к ней. Тощая фигура Сисси, ее плоская грудь и пристрастие к таблеткам не вдохновляли его на виртуозный секс. Ник, телевизионный кумир подростков, стремился прорваться в кинематограф раньше, чем достигнет тридцатилетнего рубежа. И связь с Сисси Шарп, этой доброй старушкой, была для Ника ступенькой в мир художественного кино. Во всяком случае, он на это надеялся.

Идея принадлежала Сэму. Сэм Шарп был женат на Сисси уже семнадцать лет, и за это время им удалось убедить американскую публику в том, что их брак – один из самых счастливых в Голливуде. В голливудских кругах хорошо знали слабость Сэма к особам мужского пола, так же как и сексуальные аппетиты Сисси, которые распространялись на мужчин, моложе ее лет на двадцать; но не в традициях Голливуда было бросать тень на репутацию наиболее выдающихся его жителей, и поэтому ни одна публикация в прессе не коснулась этих пикантных подробностей супружеской жизни Шарпов. Так что ничто не мешало им жить весело и беззаботно, лелея в глазах публики образ идеальной пары и продолжая, каждому по-своему, охотиться за молодыми самцами, которые наводняли Голливуд.

Сэм и Ник работали на одной студии, где Сэм вот уже тридцать лет возглавлял список звезд. Он регулярно зарабатывал по семьсот пятьдесят тысяч долларов за картину.

У Ника это был второй сезон на телевидении, и весьма успешный. Он блеснул в короткометражной комедии в роли секретного агента, и подростки с ума сходили от его светлой шевелюры, красивого лица и тела. Он красовался на обложках всех тележурналов и возглавлял скандальный список, а его личная жизнь – череда красоток из начинающих киноактрис и фотомоделей – расписывалась во всех подробностях. Но прежде всего Ника волновала карьера. Путь от телевизионного супермена к звезде художественного кино предстоял очень трудный, особенно если учесть, что Ник не располагал поддержкой именно в тех кругах, где могли оценить его актерское мастерство.

Ник знал, что за Сисси всегда было решающее слово в выборе актера на главную мужскую роль, и с особой тщательностью она следила за распределением женских ролей, опасаясь, как бы кто-то из актрис не затмил ее. Через две недели начинались съемки ее нового фильма. Ходили слухи, что все более или менее известные актеры отказывались от участия в нем; ни один уважающий себя актер не соглашался сниматься в паре с вышедшей в тираж Сисси. И это как раз могло стать звездным часом Ника.

Однажды за обедом Сэм все-таки уболтал Ника. Ник не стал сопротивляться, когда Сэм пригласил его в свой роскошный фургон, и не отказался выпить с ним бутылку «Дом Периньона». Он не стал сопротивляться, когда Сэм расстегнул ему джинсы и стал старательно обсасывать его член. Он не позволил Сэму целовать его в губы. И сам не коснулся его. Он просто закрыл глаза и представил на месте Сэма красивую девушку. Мужчины были не его амплуа. Но Ник был честолюбив, и ему нужно было добиться приглашения на один из ужинов в поместье Шарпов в Бель-Эйр. Он уже однажды побывал там – три месяца назад.

И встретил наконец Сисси. Она выглядела довольно недурно для своих сорока четырех: глубоко декольтированная, увешанная драгоценностями; густой грим на лице скрывал выражение вечного недовольства и зависти, заметное лишь с близкого расстояния. Очень близкого. К чему и стремился Ник.

Во время ужина Ник сидел слева от Сисси. За столом было обычное сборище разряженных динозавров, которые составляли окружение Шарпов согласно их положению в обществе. «Средний возраст – пятьдесят пять», – подумал Ник. Ни одной привлекательной женщины. Если только не считать леди Сары Крэнли, которой было все пятьдесят, утонувшей в кружевах, рюшах, оборках, жемчужных ожерельях и кольцах, так что на поверхности оставались лишь двойной подбородок и смеющиеся глаза.

Хорошо известная в Англии как любительница молодых мужчин, леди Сара великолепно проводила время в Лос-Анджелесе. Ежедневные поездки на побережье Санта-Моника приносили ей богатый улов молодых отборных самцов, каких в Англии трудно сыскать. Ее последняя добыча – юноша, которому едва исполнилось девятнадцать, сидел рядом с ней в страшном замешательстве, не зная, какую из трех золотых вилок ему следует выбрать, чтобы справиться с артишоком.

Леди Сара показалась Нику очень забавной, но уж слишком непритязательной в своих вкусах. Настоящий раблезианский персонаж, она со смаком поглощала одно блюдо за другим, одновременно пощипывая своего пляжного мальчика и заигрывая толстой коленкой с Ником. В отличие от нее Сисси, всегда следившая за своим весом, возрастом и внешностью, едва притрагивалась к еде, ее птичьи крошечные ручки часто тянулись лишь к венецианскому бокалу с шампанским, которое незаметно подливал дворецкий.

Ник обратил все свои чары и шарм на Сисси, хорошо сознавая, что в свои двадцать девять он уже, скорее всего, староват для ее вкуса. Он заметил, как хищно она смотрела на мальчика леди Сары, который, вероятно, вызывал у нее больший аппетит.

Эбби Арафат, один из самых плодовитых продюсеров Голливуда, рассказывал о своем последнем замысле – мини-сериях, которые выльются в телесериал.

– Рядом с ним «Унесенные ветром» будет выглядеть второсортной вещицей, – хвастался он. – Бюджет фильма будет около двадцати миллионов, съемки в Лондоне, Париже, на Карибском побережье, в Нью-порте, и с таким режиссером, как Дин, и «звездным» составом, который мы подберем на роли Миранды, Сайроп, Армандо и Стива, наш фильм побьет все кассовые рекорды. Это я вам обещаю.

– И как называется эта вещь? – спросила леди Сара, подчищая большим куском французской булки остатки артишокового масла на тарелке и знаком приказывая дворецкому налить еще шампанского.

– О, это самая взрывная вещица со времен «Тайпана», – продолжал надувать щеки возбуждённый Эбби. – Вы, наверное, слышали о «Саге» – уже полгода она в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Права на нее обошлись нам в два миллиона, но она стоит того! Все рвутся на роль Миранды – Дануэй, Стрип, Стрейзанд. Но что за роль! Величайшая со времен Скарлетт О'Хара. Миранда Бомон-Дюваль-Гамильтон. Боже, какой лакомый кусочек – «Эмми» ей обеспечена.

Сидящие за столом отвлеклись от артишоков, и Эбби наслаждался всеобщим вниманием.

– На роль Стива мы хотим пригласить звезду первой величины, – Эбби многозначительно посмотрел на Сэма.

Сисси навострила ушки. Как гончая чует лису, так она мгновенно чуяла возможность заполучить для себя роль.

– Я и не знала, что вы купили права на эту книгу, Эбби, дорогой, – сладко пропела она, обращаясь к нему через стол и досадуя, что посадила рядом с собой не его, а этого телекумира, у которого на уме явно было только одно – ее тело.

Сисси была убеждена, что все мужчины, которых она встречала, охотились за ее телом. Ее всегда окружала свита льстецов и подхалимов, которые восторженно уверяли ее в том, что она великолепна и сексуальна, тут же с ликованием разнося ее в пух и прах за ее спиной.

– Я просто влюбилась в эту книгу, не могла оторваться от нее, правда, Сэм? – Она улыбнулась мужу, который тут же согласно закивал.

Шарпы понимали друг друга с полуслова. Их обоих волновала карьера, и в этом они были опорой друг другу, а сексуальные загулы каждого не имели никакого значения.

Сэму хватило и доли секунды, чтобы по глазам Сисси понять, что она хочет эту роль.

– Так кто же будет играть Миранду? – непринужденно спросил Сэм.

– Кто? Кто? Ага, вот в чем отныне вопрос! – Эбби самодовольно откинулся на стуле и закурил сигару, несмотря на то, что с закусками еще не было покончено, а Сисси, он знал, не выносит сигарного дыма.

Он доверительно склонился через стол к леди Саре, которую, однако, гораздо больше интересовало бедро Ника, чем эти утомительные голливудские сплетни. Все это слишком банально. И так непохоже на милые лондонские беседы. В Англии никому бы и в голову не пришло обсуждать за званым обедом свои деловые проблемы. Но американцы такие грубые, особенно калифорнийцы. Она взглянула на своего юношу, который был совершенно сбит с толку перспективой расчленения маленького, но искусно приготовленного голубя, которого только что поставили перед ним. Она не могла дождаться момента, когда кончится этот обед и она заберет мальчика в свое бунгало в отеле «Беверли Хиллз». А пока ничего не оставалось, кроме как симулировать интерес к разговору и наслаждаться кухней, которая была недурна – совсем недурна. Она подцепила большой кусок голубя, не обращая внимания на сок, пролившийся из него на уже слегка заляпанное маслом платье от Эммануэль, и обратилась к Эбби, вся внимание.

– Кто, скажите же, будет играть главную женскую роль? – прошепелявила она с набитым ртом.

Сознавая, что его слова вызвали несомненный интерес, Эбби тем не менее не торопился с ответом, продолжая смаковать свою сигару и рассчитывая извлечь из ситуации максимум выгоды.

– Сегодня утром звонил агент Стрейзанд. Но здесь ничего хорошего не выйдет – как бы мы ни старались, Барбара все-таки не красавица, да и слишком бесхитростна. А если говорить о Миранде, то она прежде всего должна быть роскошной. – Для большей убедительности Эбби даже пронзил ножом своего голубя. – Эта роль слишком важна. Мы не можем отдать ее Стрейзанд, хотя она и великая звезда. Миранда красавица – красавица, которая способна свести с ума, и ее будет играть только красивая актриса. Может быть, Брук Шилдс.

– Забудь о ней, Эбби. У нее же мать сумасшедшая, – вмешался Артур Ван-Дайк, исполнительный вице-президент корпорации «Макополис Пикчерс», одной из немногих оставшихся в Голливуде солидных киностудий.

Основанная в 1911 году хитрым греком-иммигрантом, эта компания процветала и в тридцатые, и в сороковые, и в пятидесятые годы, благодаря деловой проницательности ее председателя, сурового Стэнфорда Фельдхаймера, который в конце пятидесятых весьма успешно сориентировал студию на производство телевизионных фильмов.

– Кроме того, – продолжал Ван-Дайк, – она слишком молода. Брук никогда не сможет выглядеть на сорок-сорок пять. – Сэм и Сисси обменялись мимолетными взглядами.

Хотя Сисси и не была склонна признавать свой возраст, тем не менее для стоящей роли она сыграла бы и все шестьдесят.

– Но что мы действительно хотим сделать, чтобы добиться как можно большей шумихи и споров вокруг четырехчасового мини-сериала, так это провести опрос среди зрителей: кто, по их мнению, может сыграть Миранду, – сказал Эбби с уверенностью, свойственной тем, кто привык, что их ошибки оплачиваются из чужого кармана. – Зритель проглотит это. Здорово придумано, а? – Он посмотрел на леди Сару, ожидая ее реакции.

Как и многие калифорнийцы, он испытывал особое уважение к английской аристократии. Разве все они не родственники королевы?

– Но, предположим, публика выберет Барбару Стрейзанд, или эту Брук, или кого-то еще неподходящего, что тогда? – Леди Сара, которой все это смертельно наскучило, тем не менее оставалась верна традициям застольной беседы.

В одной руке она держала лапку голубя, другая покоилась между ног пляжного мальчика.

– Выход один – новички. Мы пригласим на пробы только их. Десятки новых имен, – петушился Эбби, торжествующе вонзаясь в голубя. – Но, – подмигнул он, – пригласим на пробы и звезд. Какая реклама! Можете себе представить? Биссе, Стрип, Ламаз! Боже, это будет подобно динамиту.

Кровь застыла в жилах Сисси. Ламаз! И они собираются пробовать эту мексиканскую потаскуху? Они что, с ума спятили?

Вот уже пятнадцать лет Розалинд и Сисси были кровно враждующими фаворитками Голливуда. Сама мысль о том, что Розалинд Ламаз рассматривают в числе претенденток на этот лакомый кусочек, настолько взбесила Сисси, что она даже поперхнулась шампанским. Пытаясь обуздать свой гнев, она начала посылать ответные знаки внимания Нику, чьи пальцы блуждали по ее бедру, обтянутому платьем от Боба Макки, но мысли ее были очень далеко.

Сисси хотела эту роль. Она вдруг поняла, что это сможет оживить ее угасающую карьеру. Шикарные туалеты «от кутюр», драгоценности, роскошный особняк в Бель-Эйр и дифирамбы подхалимов не могли скрыть того, что она уже немолода, не так популярна и ей уже не предлагают роли в первоклассных фильмах, в которых теперь блещут, в основном, девятнадцатилетние, следуя по стопам «звездного» триумвирата – Фонды, Стрейзанд, Ланж. Она осушила еще один бокал шампанского и одарила Ника улыбкой, которая когда-то была лучезарной, а теперь выглядела скорее оскалом.

Блестящие мини-серии, популярный телесериал! Звучит неправдоподобно заманчиво. Сисси нужна была роль, и она была готова на все, чтобы ее добиться. Видит Бог, фильмы такого уровня выходили теперь все реже и реже. Кассу делали боевики – серии с Джеймсом Бондом, «Супермен», «Инопланетянин». В цене были и фильмы ужасов, дешевые комедии, рассчитанные на юнцов и подростков; новички, занятые в главных ролях этих фильмов, так же напоминали настоящих звезд экрана, как Лэсси. Зловещее предзнаменование. Время очаровательных любовных историй, на которых Сисси сделала карьеру в шестидесятых и семидесятых, безвозвратно ушло; что ж, значит, надо идти в ногу со временем.

То же происходило и с Сэмом. Эпические приключенческие фильмы, в которых он блистал в пятидесятых, шестидесятых и семидесятых, уже отжили свой век и пользовались популярностью лишь на телеэкране, появляясь в ретроспективных показах. Последние три фильма Сэма потерпели полное фиаско. Молодая зрительская аудитория сегодня уже не воспринимала главного героя почти полувекового возраста. Ньюман, Редфорд и Николсон – другое дело, они были специфичны. Совсем не похожие на героев Сэма, истинные суперзвезды. Сэм же был последователем старой актерской школы – школы Кэри Гранта, Роберта Монтгомери, Уильяма Пауэлла. Их стиль – живой ум, утонченность, недосказанность, блеск, романтизм, авантюра – сегодняшними детьми уже не воспринимался. А именно дети оставались единственной опорой кинематографа, заполняя пустующие кинозалы. Те, кто постарше, то есть все, кому за двадцать восемь, предпочитали оставаться у домашнего телеэкрана. Вечерний выход из дома обходился слишком дорого. Если в семье дети, надо заплатить няне, а уж если выбрался из дома, то, перекусив на улице хотя бы гамбургерами, запарковав машину и купив билеты в кино, рассчитывай на полсотни долларов за двоих. Так что семейная публика предпочитала оставаться дома, где можно было спокойно, не снимая тапочек, следить за хитросплетениями новейших телесериалов, таких, как «Старски и Хатч», «Ангелы Чарли» или «Даллас», и наслаждаться игрой любимых актеров шестидесятых – семидесятых, вроде Сэма Шарпа, в фильмах тех лет, которые охотно предлагало телевидение.

Сэма всегда приятно удивлял высокий рейтинг его фильмов на телевидении. Как правило, они выходили в лучшее эфирное время, наравне с новейшими телешоу, и неизменно «рейтинг Нильсена» свидетельствовал о популярности Сэма среди телезрителей. Его «телеквота» была одной из самых высоких, хотя он никогда не снимался специально для телевидения.

Несмотря на то что телекомпании и продюсеры не признавали этот показатель, «телеквоты» (ТВК) были своеобразным конкурсом на популярность, который проводился среди зрителей в обстановке полнейшей секретности, так как гильдия актеров кино считала это «неконституционным». Тем не менее конкурсы продолжались, и те актеры, которые получали наивысшие ТВК, имели высшие ставки. И лучшие роли.

Втайне от всех Эбби предложил Сэму сняться в «Саге». Устоять перед таким предложением было трудно. Пятьдесят тысяч за серию, по меньшей мере тринадцать серий в течение года, а в случае успеха сериала телекомпания гарантировала еще двадцать три серии на следующий сезон. Это означало миллион чистой прибыли за год. Сэм серьезно задумался, но Сисси пока ничего не говорил.

Ему предстояло сыграть главу семейного клана фабрикантов и модельеров одежды из Ньюпорта. Предполагалось несколько съемочных недель в Ньюпорте – две-три в сезон, и Сэма очень вдохновляла эта перспектива: он обожал океан, и, кроме того, была возможность блеснуть на своей огромной, девяностопятифутовой яхте. Его персонаж, Стив Гамильтон, имел преданную жену, двух бывших жен, враждующих за наследство, и шестерых детей – по мальчику и девочке от каждого брака.

Сэму предстояло сниматься два-четыре дня в неделю, не больше десяти часов в день. Внимание к его персоне обещало быть исключительным. Ему будет предоставлено право одобрения актерского состава, директора фильма, сценария, в его распоряжении будут дублер, круглосуточно – слуга и повар в студии, оплачиваемые компанией, гардероб, выполненный его лондонским портным Дугом Хайвардом, которого дважды в год за счет компании будут приглашать для примерок. Естественно, всю одежду он сможет оставить себе. Кроме того, его ожидали «кадиллак» с затемненными стеклами и шофером, который будет доставлять Сэма в студию и обратно, а также личные гример и парикмахер, которые займутся его внешностью.

Да, компания сулила щедрости небывалые – не сравнить с тем, что имеют другие актеры на телевидении. Сэм был серьезно заинтересован. Очень серьезно. Жаль, что отец не дожил до этого дня и не видит, каким большим человеком он стал. Не Джон Уэйн, конечно, но все-таки…

Джон Уэйн. «Настоящий мужчина, – говорил о нем отец, когда по субботам они, бывало, выбирались в кино в Талсе, где Сэм родился и вырос. – Вот мужчина, сын. Присматривайся, как он ходит и говорит. В нем нет ни капли чужого дерьма, парень. Таким должен быть настоящий мужчина. Он босс, глава семьи, кормилец, он всегда на виду, запомни».

Маленький Сэм кивал, с благоговейным трепетом взирая на огромное черно-белое изображение ковбоя на экране. Джон Уэйн был и без того мощной фигурой, но экран еще больше усиливал впечатление. По правде сказать, Уэйн немногим отличался от Хэнка, отца Сэма. Хэнк был огромного роста, мужчина ковбойского типа, с лицом, словно высеченным из гранита; он жевал табак и сплевывал его на тротуар, напивался с ребятами в баре каждый субботний вечер. Завершая попойку непременной дракой, он шел домой, в свою крохотную двухкомнатную хибару, будил Лиззи, мать Сэма, которая буквально цепенела под его взглядом, и без преамбулы, лишних слов, поцелуя или объятий набрасывался на нее, наполняя дом такими стонами, мычанием, ругательствами и звуками побоев, что Сэм оказывался невольным свидетелем происходящего. Он слышал крики матери, умолявшей: «О нет, Хэнк, нет, не сегодня, у меня кровотечение». Слышал хриплый, пропитой голос отца, который приказывал ей: «Заткнись и задери рубашку, женщина. Мне не надо смотреть на это, мне надо только кое-что туда засунуть». Слышал сдавленные крики матери, а потом ругательства отца: «Посмотри на это, посмотри, что ты со мной сделала, женщина. Посмотри на эту кровь. Ты порочная женщина, и господь Бог накажет тебя за эту грязь, что у тебя между ног». До Сэма доносился звук пощечины и приглушенные рыдания матери, когда дом уже сотрясал храп отца. Сэм шел на кухню, где, тихонечко всхлипывая, сидела мать, прижимая кусочки льда к припухшим глазам.

– Не плачь, мама, пожалуйста, не плачь, – умолял мальчик, обнимая мать.

– Я не плачу, милый. – Она пыталась сдержать слезы, прижимала Сэма к себе, убаюкивая его на теплой груди.

Это были самые нежные минуты в жизни маленького Сэма.

Когда вторая беременность Лиззи подходила к концу – до родов оставалось две-три недели, однажды вечером Хэнк возвратился домой более пьяный, чем обычно.

Несмотря на запреты доктора, он попытался опять изнасиловать Лиззи, но ей удалось справиться с ним и сбежать через другую дверь, укрывшись в доме соседей. Сэм тихонько лежал в своем закутке, переживая за мать, но с облегчением думая о том, что сегодня ночью не услышит обычной потасовки, стонов и криков. Вдруг дверь с шумом отворилась, и на фоне тускло освещенного дверного проема Сэм различил силуэт отца.

– Просыпайся, сын, – прорычал он. – Вставай, я хочу тебе кое-что показать.

Перепуганный до смерти, Сэм притворился спящим.

– Просыпайся, я сказал, – взревел отец. – Просыпайся, зассанец.

Одним рывком своей громадной ручищи он стащил Сэма с постели. Сквозь полузакрытые глаза Сэм увидел, что держал отец в другой руке. Его десятилетний разум звал на помощь, но он продолжал притворяться спящим. Это было лучше, чем смотреть на огромную красную штуку, которую зажал в руке отец.

– Проснись, сын. – Тяжелым перегаром виски Хэнк дышал прямо в лицо Сэму. – Я хочу показать тебе, как выглядит настоящий мужчина. – Спишь, да? Ну хорошо, ты сейчас проснешься, соня. Я буду учить тебя жизни.

Тяжелый удар обрушился на мальчика. Сэм съежился, забившись в угол кровати. Он с трудом осознавал, что делает отец. Его массивная штука, подобная шлангу, красная и опухшая, была у него в руках, и он все тянул ее, сильнее и сильнее.

– Видишь, парень, это член. Посмотри на него. Это вот то, что у Джона Уэйна и у всех нас, настоящих мужчин, между ног. Ну-ка, давай посмотрим, что там у тебя, сын. – Другой рукой он стянул с Сэма пижаму. – Ой, взгляните только! – Хэнк покатился со смеху. – Это не член, парень, это скорее похоже на маленький наперсток. Вот у меня – член, запомни, парень, и, если мужчина не загонит его в какую-нибудь бабу, тогда он должен делать вот так. – Сэм с ужасом смотрел, как рука отца все быстрее и яростнее терла член, и боялся, что он вот-вот взорвется.

Только он так подумал, это и произошло, и отец, по-волчьи взвыв, с тяжелым грохотом рухнул у стены.

Несколько лет спустя мальчик по имени Бобби завел Сэма в ванную после школьных занятий и, гордо вытащив из брюк довольно большой для тринадцатилетнего пенис, предложил Сэму дотронуться до него, и тогда Бобби сделает то же самое Сэму. Впервые в своей короткой жизни Сэм испытал сексуальное удовольствие. Его это настолько взволновало, что в последующие два года они с Бобби встречались два раза в неделю.

Даже когда Сэм уже оформился во вполне взрослого двадцатилетнего мужчину, его пенис далеко уступал в размерах отцовскому. Сэм думал, что он не такой «настоящий мужчина», как Джон Уэйн и отец, потому что вдруг осознал, что любит «проделывать это» с мальчиками. Ну что ж, может, он и не смог стать настоящим мужчиной по отцовским меркам, но у него вскоре появился шанс стать настоящей звездой.

Сэм считался надежным актером, одним из тех, на кого всегда можно положиться. Его игра была не слишком впечатляющей, иногда даже немного скучноватой. В конце концов, и роли ему доставались соответствующие – Сэм играл самых почтенных и солидных, после господа Бога, граждан Америки: Джорджа Вашингтона и Абрахама Линкольна, генерала Эйзенхауэра и Франклина Рузвельта. Все – национальные герои, безукоризненные до мозга костей. Для многих зрителей Сэм даже стал своеобразным олицетворением Президента.

Кроме этих ролей были и другие, более легкомысленные, за исполнение которых Сэма представляли к премиям Академии киноискусства, хотя ни одну из них он так и не получил. Четыре фарфоровые тарелки – сертификаты его представлений на «Оскара» – украшали стены его библиотеки наряду с фотографиями, запечатлевшими их с Сисси вместе с Нэнси и Ронни, Джеральдом и Бетти, Розалинн и Джимми и, конечно, с Джеком и Жаклин. Они как бы напоминали о том, что было когда-то возможным и не получилось. Агент Сэма заверял, что роль Стива Гамильтона без труда потянет на «Эмми». Это, конечно, не «Оскар», но зато на этот раз дело не ограничится одним лишь представлением. Теперь уже у Сэма будет настоящая золотая статуэтка, о которой он грезил все эти годы, когда сидел в концерт-холле Санта-Моники и с замиранием сердца вслушивался в то, как громко звучит его имя в списках претендентов на «Оскара», и как было горько и обидно, когда его имя исчезало из списка призеров, уступая таким именам, как Джек Николсон, Аль Пачино, Бен Кингсли и Дастин Хоффман.

Ему было неприятно сознавать, что «Оскара» он так и не добился, особенно после того как его получила Сисси. Ее «Оскар» был демонстративно выставлен на инкрустированном золотом рубиновом столике в мраморном холле их дома. Сисси уверяла, что держит его там только потому, что золото статуэтки великолепно сочетается с золотой инкрустацией столика. Но Сэм знал истинную причину. Сисси выставила «Оскара» именно туда, где каждый посетитель непременно мог бы его увидеть. Вполне естественно, что пару раз статуэтку похищали, но Сисси тут же звонила в Академию, и оттуда присылали новую. Одну статуэтку все-таки нашли, но Сисси, вместо того чтобы отослать в Академию, сохранила ее у себя, поместив в более укромное место – на полку напротив биде в ванной. И вышло так, что Сисси стала обладательницей не одного, а сразу двух «Оскаров». Сука. Сэм нахмурился. Прожив со своей женой семнадцать лет, он не часто позволял себе так о ней думать, хотя для многих других она именно такой и была.

Сэм был терпим к Сисси, у них был превосходный брак, но временами она становилась просто невыносимой. Сегодня утром она настояла на его участии в показе мод, который она устраивала для европейских журналов. Взъерошив ему волосы – черт бы побрал, как же он ненавидит это, ведь теперь придется укладывать прическу самому, – она уговорила его на эту дурацкую демонстрацию, хотя он и знал, что нужен ей лишь как фон для ее новых туалетов. Когда Сэм дал понять, что у него в час дня назначен деловой звонок, она надула губки, как будто они и впрямь были любящими супругами, какими и представляла их публика.

Теперь, когда перед Сисси забрезжила возможность получить роль Миранды, Сэму придется исполнить свою супружескую обязанность и попытаться протолкнуть Сисси на пробы.

Сэм застонал от такой перспективы. Сисси, конечно, и сама примадонна, и ей хватит сил прикончить их всех, но все-таки она его жена. А он верный муж и постарается использовать все свое влияние. Иначе его жизнь может стать довольно поганой.

Сисси умела это делать.

Прием в доме Сэма и Сисси закончился рано, как обычно заканчиваются голливудские приемы, независимо от их уровня.

Хотя и бытовало мнение, что Голливуд – это город веселья, блеска и фантазии, где живут экстравагантные, роскошно одетые люди, любители изысканных и утонченных бесед, действительность выглядела иначе, и заключалась она в том, что в Голливуде восьмидесятых было скучно. Блистательных мальчиков и девочек тридцатых, сороковых и пятидесятых годов больше не было. Теперь это был город бизнеса, который вершился на киностудиях.

Репортеры и газетчики, обступившие дом Шарпов в ожидании выхода гостей, среди которых было немало знаменитостей, хорошо знали сегодняшний Голливуд, знали и о том, что звезд осталось не так уж много. И когда такая прима, как Эмералд Барримор, появлялась на приеме, фотокамеры взрывались и репортеры знали, что такой вечер сулит им хорошие деньги.

Кэлвин Фостер молчаливо стоял в сторонке в терпеливом ожидании; сердце учащенно билось, хотя внешне он казался невозмутимым. Сегодня вечером он увидит ее. Своего идола, свою королеву: Эмералд.

Кэлвин был худощавым молодым человеком с грязными светлыми волосами и абсолютно не запоминающимся лицом; увидев Кэлвина, люди тут же забывали его – даже репортеры, с которыми он носился часами, таская их камеры и делая вид, что он один из них. Лишь его глаза, холодные, светло-серые, безжизненные, обращали на себя внимание, но только при ближайшем рассмотрении. Кэлвин знал об этом и поэтому обычно носил зеркальные солнечные очки.

Он слизнул капельки пота, проступившие на верхней губе.

Фотограф из «Америкэн Информер» жаловался, что все женщины пришли на прием в мехах и шалях и не получится ни одного достойного снимка.

– Когда выйдет Эмералд, ты увидишь, в каком она роскошном платье, – охотно вступил в разговор Кэлвин, возбуждаясь от одной только мысли об Эмералд.

– Черт, ее здесь нет, она в Южной Америке или где-то еще, – ответил парень из «Информера».

– Ее здесь нет? – с трудом сдерживая волнение, выпалил Кэлвин.

Его информация обычно не подводила.

– Нет, – ответил фотограф. – Ее картина не уложилась в график.

Она должна вернуться только на следующей неделе.

Кэлвин чувствовал себя опустошенным. Он уже два месяца не видел Эмералд. Это верно, она еще недавно была в Южной Америке, снималась в дешевом боевике с каким-то неизвестным испанским актером. Разочарование было так велико, что Кэлвин не сдержался, размахнувшись в воздухе кулаком. Стоявший рядом газетчик удивленно смотрел, как Кэлвин бросился к машине, не обращая внимания на болтавшуюся на животе огромную сумку от кинокамеры.

Эмералд не будет! Проклятье, проклятье, проклятье…

Его лишили счастья полюбоваться ее красотой, ощутить ее колдовскую сексуальность. Она неповторима, его Эмералд. Эмералд, с изумрудными глазами, в платье цвета морской волны. Эмералд, в золотых кудрях и с трепетно дрожащей верхней губкой. Эмералд, пережившая пылкие любовные романы с Джеймсом Дином, Джоном Гарфилдом и Гари Купером, не считая многих других. Близкая подруга Монро, Гарланд и Клифта. Выжившая после валиума и водки, аспирина и анисовой настойки, не раз бросавшая вызов любви и смерти. Воскресшая после двух автокатастроф, одна из которых унесла ее мужа, а другая – возлюбленного, шести замужеств, двух абортов, девяти преждевременных родов. Эмералд, снявшаяся в пятидесяти семи посредственных фильмах, трижды представленная к наградам Академии киноискусства, имевшая более сотни любовников, среди которых были не только мужчины и не только белые, выстоявшая после многочисленных кампаний, пытавшихся опорочить ее имя, одна из которых пришлась на эпоху «маккартизма», когда она еще была подростком и совсем не интересовалась коммунистическими заговорами…

«Звезда среди звезд» – Боже, как он любил ее, хотел ее, как она была ему нужна! Сев за руль своего зеленого «шевроле» – зеленого в честь Эмералд,[4] Кэлвин почувствовал знакомый прилив тепла в паху. Лицо Эмералд смотрело на него с бесчисленных фотографий, развешанных повсюду в его комнате. Он должен спешить домой, к ней.

6

Луис Мендоза вышел из дома Розалинд, шумно хлопнув дверью. Персидские кошки терлись о его ноги, когда он шел через сад. Он со злостью отшвырнул их. Луис терпеть не мог животных и детей. В его жизни было лишь два интереса – красивые женщины, с которыми можно заняться сексом, и он сам. По мере того как его нарциссизм расцветал, Розалинд становилась все более похожей на мать Терезу. Она была достаточно умна, чтобы объективно признать себя просто предметом потребления и не более, в то время как Луис считал себя самым красивым, самым талантливым, самым macho[5] в мире.

– Бо Дерек в мужском обличье, – льстиво заверял его новый менеджер Ирвинг Клингер, когда месяц назад Луис выводил свои каракули, подписывая пачку контрактов, которые хитрый Ирвинг составил так, что сорок процентов доходов Луиса шли к нему в карман.

– Секс-символ восьмидесятых! – восклицал его новый агент по связям с прессой Джонни Свэнсон, энтузиаст и великолепный знаток своего дела, который брался рекламировать своего клиента по всему миру всего лишь за пять процентов.

– Самый великолепный мужчина в мире! – прошептала Розалинд Луису после их первого свидания пять недель назад.

Он не испытывал особых чувств к Розалинд – она тоже была мексиканкой и напоминала ему одну из его сестер. Луис обожал блондинок, но он не был глупцом: романтическая связь с Розалинд была полезна его имиджу. Когда ты средний сын в бедной мексиканской семье и, едва научившись ходить, начинаешь бороться за свой кусочек хлеба, соревнуясь с девятью братьями и сестрами, ты или взрослеешь, становясь ловким и хитрым, или не взрослеешь совсем.

Луис Мендоза зарабатывал на жизнь так же, как и все его двенадцатилетние сверстники в Тихуане. Он парковал автомобили, мыл стекла за пять песо или больше, если повезет, продавал спички, жвачку или корзины, которые иногда вместе с другими, такими же голодными мальчишками, удавалось стащить со склада.

К тому времени, когда умерла его мать, Луис сумел тайком скопить тысячу песо, что составляло примерно восемьдесят четыре доллара. Он хранил эти деньги в старом носке, запрятанном в углу шкафа. Шел 1968 год. В Соединенных Штатах разворачивались бурные события. Только что был убит сенатор Роберт Кеннеди – Луис слышал об этом по радио. Рок-группа «Ху», откуда-то из Англии, штурмом завоевывала Америку. Красивая мексиканка Розалинд Ламаз приветливо улыбалась с афиш и газет, расклеенных по всей Тихуане. Ей было двадцать два, на десять лет старше Луиса, но его взрослеющее мужское достоинство наливалось твердостью при мысли о ее сладких губах и аппетитных округлых бедрах. Это была девушка, созданная для любви, и овладеть ею мечтал каждый, – не то что эти холодные, светловолосые североамериканские красавицы, которые были недоступны Луису даже во сне.

Уже тогда ему хотелось иметь все. Он хотел уехать в Соединенные Штаты и стать великой рок-звездой, как «Битлз»; заниматься любовью с такими роскошными женщинами, как Розалинд, и с той, другой – классической блондинкой – Эмералд Барримор.

Однажды это произойдет: у него будут слава, успех и деньги, и Розалинд, и Эмералд, и все другие очаровательные создания, которых он подолгу разглядывал на страницах мужских журналов. В этом он не сомневался.

Луис был любимцем матери.

«Guapisimo, – бормотала она, разглаживая своими натруженными руками копну его черных кудрявых волос. – Nino mio[6]».

Она прижимала Луиса к своему тощему телу, постоянно отягощенному очередной беременностью, и нашептывала ему нежные слова, к зависти остальных детей.

Красота Луиса была живым воплощением любви, которую Кармелита когда-то испытывала к его отцу, – любви молодой, красивой мексиканской девушки, которая с каждым годом становилась все старше и уродливей и уже нужна была мужу лишь как предмет домашней утвари и вместилище его случайной похоти. Год за годом семья росла, и вот однажды эта хрупкая женщина, измотанная к тридцати семи годам рождением десятерых детей, бедностью и равнодушием мужа, мирно ушла из жизни, скончавшись во сне. Кармелита передала Луису свою силу. Она дала ему уверенность в себе, научила быть гордым. Она заставила его поверить в то, что он может быть королем, богом, звездой. Она нашептывала Луису свои мечты и надежды, воспитывая в нем силу и стойкость, которые нужны были, чтобы выжить.

Когда она умерла, за три дня до его тринадцатилетия, Луис плакал последний раз в своей жизни. Теперь он должен был следовать путем, который начертала его мать.

Холодной февральской ночью, с тысячью песо, надежно запрятанными в стоптанные туфли, в одной из трех своих маек, джинсах и драном свитере, Луис пытался пересечь границу между Тихуаной и Штатами. К несчастью, он выбрал неудачный момент, когда американская иммиграционная служба особенно свирепствовала в погоне за «мокрыми спинами». Он был схвачен патрулем, и его побег за границу закончился в тюрьме, в компании пьяных бродяг, воров и подлецов, которые довольно быстро лишили его не только драгоценной тысячи песо, но и невинности. Для взрослого латиноамериканского юноши быть униженным и обесчещенным сворой вонючих пьяниц и развратных гомосексуалистов под глумливые вопли остального сброда, населявшего камеру, означало кровное оскорбление, и этот кошмар являлся Луису ночами еще долгие годы. С той поры ему стала особенно ненавистна мужская компания. Отношение его отца к вечно страдающей матери всегда вызывало у Луиса отвращение. В конечном итоге неприязнь к мужскому полу превратила его в отшельника, который любил и ценил лишь женское общество.

Тринадцатилетний Луис возвратился в родной дом грустным и умудренным. Через год, в день своего рождения, он сел в поезд, отправлявшийся в Мехико, в кармане были спрятаны деньги, которые ему вновь удалось скопить. Больше он свою семью никогда не видел. Луис был высоким для своего возраста, необыкновенно сильным и проворным. Его внешность была настолько привлекательна, что женщины всех возрастов были к его услугам по первому зову. С той самой ночи, проведенной в тюрьме, Луис не только стремился перепробовать как можно больше женщин, но и находил странное удовольствие в садистском избиении любого парня, которого подозревал в гомосексуализме. Его отвращение к любым формам гомосексуализма граничило с откровенным психозом.

В пятнадцать лет Луис работал официантом в одном из ночных клубов Мехико. К двадцати он уже был в составе группы, исполняющей латиноамериканские баллады, и источал такой откровенный секс, что степенные мексиканские матроны стонали от восторга, едва увидев его на сцене. К двадцати двум годам он покорил Мехико так, как не снилось и Кортесу.

Луис стал самым известным исполнителем романтических баллад не только в Мексике, но и в Испании и Италии; его диски вытесняли Хулио Иглезиаса, а его лицо и тело служили рекламой любому товару – от жокейских шорт до лосьона после бритья.

Юные девушки рыдали, видя его по телевизору. Они часами караулили у входа в его огромную квартиру в Мехико, чтобы хоть мельком увидеть своего кумира. Латинскую Америку буквально лихорадило от Луиса Мендозы. В двадцать четыре года он начал сниматься в кино и стал еще популярнее. Латинская Америка лежала у его ног. Но Северная Америка – Америка, которую он стремился завоевать, была к нему равнодушна.

– Латиноамериканцы никогда не смотрелись на экране, – уверял Эбби Арафат, главный эстет «Макополис Пикчерс».

– А как же Валентино? – спросил Ирвинг Клингер. – И Рикардо Монтальбан, он тоже был великим актером.

– Да-да, но он был никем до «Острова фантазий». И Валентино, между прочим, итальянец.

– Посмотри на Фернандо Ламаса, Цезаря Ромеро, Тони Куинна, – не сдавался Ирвинг.

– Зритель не хочет, чтобы его поучали мексиканцы, – причмокивая, рассуждал Эбби, внимательно разглядывая идеально ухоженные ногти. – Пачино и Траволта смотрятся несколько немытыми, но весь мир знает, что они итальянцы, верно? А с итальянцами нет проблем, как и с лягушатниками и англичанами. Но мексиканцы! Я еще не видел ни одного из них, кто бы мог сыграть в кино по-настоящему, разве только характерные роли. Мужчины возмутятся, увидев на экране мексиканца, обнимающего белую девушку. Они ведь считают, что мексиканец должен только парковать машины или заправлять их бензином.

– Вот что я тебе предлагаю, Эбби, – сказал Ирвинг. – Я сделаю пробы этого мальчишки в Мехико. Сам заплачу за эти чертовы пробы, и, если ты не согласишься, что парень стоит Брандо, я готов съесть свою собственную шляпу.

Ирвинг редко поддерживал неудачников, и месяц спустя, теплым апрельским днем, Луис Мендоза прибыл в Голливуд. В его кармане был контракт на три картины, и он уже мысленно представлял Голливуд у своих ног.

Он покидал Мехико, надеясь, что навсегда, окруженный толпой рыдающих поклонников, взволнованных газетчиков и репортеров, от которых он отмахивался с присущей ему очаровательной любезностью. В белом костюме от Армани, темных очках, загорелый, он сошел с трапа самолета в Лос-Анджелесе. Проходя через иммиграционный контроль и таможню, он не заметил и тени интереса к себе со стороны пассажиров и персонала аэропорта.

Он был величайшей звездой Латинской Америки, но в Калифорнии это, похоже, никого не волновало.

Жизнь в Голливуде оказалась намного сложнее, чем Луис мог предположить. Его унижали; эти гнусные голливудские свиньи попросту игнорировали его. О, он знал почему, очень хорошо знал. Потому что для них он был всего лишь грязным ублюдком, мексиканской «мокрой спиной». Это было оскорбительно. Ведь у него была «зеленая карточка»; он здесь находился под покровительством американского правительства. И у него был контракт на фильм. Почему же они так безжалостны к нему? Даже Ламаз, эта шлюха, оскорбила его прошлой ночью. Он спал с ней лишь потому, что Ирвинг сказал, они могут стать «горячей» парочкой, что было бы ему хорошей рекламой и помогло бы завоевать популярность у американской публики. Конечно, да, конечно. Но Луис с горечью признавал, что быть объектом сплетен гораздо выгоднее для карьеры Розалинд, чем для его.

Наконец Ирвинг добился для Луиса главной роли в картине. Ему предстояло играть в паре с этим мешком костей, Сисси Шарп, но, в конце концов, это был американский художественный фильм, хотя сценарий и оставлял желать лучшего.

Он взглянул на себя в зеркало и взъерошил черные кудри. Ричард Гир, сгорай от зависти! Перед тобой Луис Мендоза. Что касается внешности и сексуальности, Гир – ноль в сравнении с Луисом. Луис был на пути к успеху. И ничто не могло остановить его.


Есть два типа людей в этом мире, размышляла Розалинд Ламаз, сидя перед увеличительным зеркалом: те, кто трахает, и те, кого трахают. И прошлой ночью, уныло думала она, ей как раз пришлось первенствовать во второй категории.

Луис Мендоза даже не притворялся влюбленным. Судя по той дерзости, с какой он держался в ее спальне, Розалинд была нужна лишь для удовлетворения его похоти. Так в чем же дело? Неужели она теряет свое очарование? Она с тревогой всматривалась в зеркало, почти в упор разглядывая лицо близорукими глазами. Вздохнув, она нанесла на кожу увлажняющий крем доктора Рене Гино, с особой щедростью смазав тонкие лучики морщин, которые начали появляться под шоколадными глазами.

Невысокая, пухлая, миловидная тридцатишестилетняя женщина, Розалинд, умело применяя изощренные косметические средства, экзотические туалеты и затейливые парики, перевоплощалась в богиню – мечту любого шофера грузовика и рабочего-строителя от Хобокена до Голливуда.

Миллионы мужей, приступая к исполнению своих супружеских обязанностей, грезили о Розалинд Ламаз, представляя, как их ласкают ее загорелые руки, возбуждая чувства и желание. Миллионы школьников пробуждались от эротических снов, в которых им являлась Розалинд с ее шелковистой кожей, упругими грудями и атласными губами; пижамы приходилось торопливо застирывать под краном, пока мать не обнаружит на них липкие следы ночных грез.

Уже пятнадцать лет Розалинд процветала в образе дерзкой сексуальной латиноамериканской богини, это принесло ей много денег и мужчин. И тех и других она поглощала с присущей ей ненасытной жадностью.

Неужели она начинает увядать? Розалинд нахмурилась, вспомнив прошлую ночь, но тотчас же встрепенулась, заметив в зеркале следы глубоких морщин. Розалинд была соткана из бежево-коричневых тонов. Золотистый цвет лица плавно сгущался в темно-янтарный оттенок ее тела; в последние годы она старательно скрывала лицо от солнечных лучей. Она видела, что происходило с кожей женщин, которые валялись на южнокалифорнийских пляжах, словно останки кораблекрушения.

Волосы ее были очень темного коричневого цвета, но без отлива в черный, глаза – шоколадный миндаль, а соски… Она приспустила шелковую сорочку до талии, чтобы полюбоваться совершенством слегка смуглых, безупречной формы грудей с упругими коричневыми сосками.

Она вспоминала, как ночью Луис ласкал их до изнеможения, пока не вошел в нее, а потом один-два резких толчка – и все было кончено. Он скатился с нее, потянулся за сигаретой и, отвернувшись, заснул. Он использовал ее как puta – шлюху. Ее мать была puta. Некоторые думали то же и о Розалинд.

Ее рука непроизвольно потянулась к левой груди. Она еще оставалась скользкой от лосьона доктора Гино, и ощущение было особенно приятным. Нежно поглаживая грудь, Розалинд наблюдала в зеркале, как твердел ее коричневый сосок, пока он не стал похож на почку, которая вот-вот лопнет. Несмотря на злость и сексуальную неудовлетворенность от проведенной ночи, Розалинд почувствовала, как участилось ее дыхание.

Лаская себя в уединении своей роскошной мраморной ванной, она испытывала возбуждение, не сравнимое с тем постыдным сеансом секса, который устроил прошлой ночью Луис, даже не позаботившись об ее удовлетворении. В порыве злости она начала гладить себя более чувственно. Что бы подумали, увидев ее сейчас, те миллионы мужчин, которые все эти годы так жаждут ее?

Внезапно она отодвинулась от зеркала, прошла к стенному шкафу и вытащила оттуда изящную накидку из белого горностая. Бросив ее на пол ванной, она легла, устремив взгляд на зеркальный потолок.

От увиденного в зеркале большинство мужчин Америки пришло бы в состояние крайнего возбуждения. Янтарная кожа, аппетитные, упругие руки и ноги. Лицо и волосы были не так хороши, но близорукая Розалинд все равно этого не замечала и потому не переживала. Ее руки скользили по телу, пропитанному кремом доктора Гино по двести долларов за унцию (экстравагантно, но что делать!); она возбуждала себя так, как только сама умела это делать. Она застонала, наблюдая в зеркале свой оргазм. Ощущение взволновало ее, и Луис был забыт. Удовольствие, которое она получила от своего тела, вытеснило все другие мысли. И даже звонок телефона не смог прервать ее восхитительного блаженства. Один, два, четыре, пять звонков – телефон разрывался. В конце концов, изможденная и удовлетворенная, как никогда за последние недели, она перевернулась, отбросила меховую накидку на стул и сняла трубку.

– Ну, и как все прошло? – Звонила Полли, ее агент и лучшая подруга.

– Какой-то кошмар! – Розалинд почти кричала в трубку, одновременно нанося заново драгоценный крем на нежную кожу век. – У этого ублюдка еле встало, а когда наконец я дождалась этого, все прошло за две минуты Cabron! Putz!

– Нет-нет, я совсем не о том, – раздраженно сказала Полли. Думает ли Розалинд о чем-нибудь, кроме секса? – Как прошла встреча, куколка? Тебе удалось произвести впечатление на Эбби и Гертруду?

– А, это – о, да. – Розалинд опять плюхнулась на свой кремовый шелковый пуф, любуясь левой грудью, обнажившейся из-под кимоно.

Схватив сигарету, она попыталась сосредоточиться на своей карьере, которая всегда уступала ее первостепенному интересу.

– Вы обсуждали роль с Гертрудой или Эбби? – Полли тщательно подбирала слова, стараясь говорить доходчиво; она понимала, что сейчас внимание ее клиентки и подруги все еще сосредоточено на осечке с Луисом, а не на этой исключительно важной роли.

– О, да, я произвела хорошее впечатление. Гертруда считает, что я великолепна! – просияла Розалинд. – Я ей понравилась в «Той девушке из Акапулько».

Полли застонала.

– Твою героиню в этой гиблой картине и рядом не поставишь с Мирандой Гамильтон.

– Нет-нет, я забыла. Она видела «Госпожу» – это то, что я снимала в Лондоне.

– А, это хорошо, хорошо, ты была там бесподобна, дорогая, просто бесподобна.

– Спасибо. – Розалинд сощурилась, наклонившись к зеркалу; она углядела еще одну морщинку под глазом.

Они когда-нибудь перестанут появляться?

– Она что-нибудь упоминала о пробах, дорогая?

– Что? – переспросила Розалинд.

– Пробы – пробы на «Сагу».

– Да, вроде что-то говорила, – невнятно ответила Розалинд.

Прошлой ночью она попробовала все восхитительные мексиканские позы, которые показал Луис, и ее мысли еще были в тумане. Внезапно профессионал взял в ней верх, и она переключила внимание на разговор.

– Не волнуйся, Полли, не волнуйся. У меня есть идея, querida. Я настроена добиться этой роли, и она будет моей. Я хочу ее, а то, что Розалинд хочет, Розалинд получает.

– Умница. – Полли знала, что, когда Розалинд стремится к чему-то, ее уже ничто не может остановить. Когда ее мысли были сконцентрированы на чем-то другом, кроме секса, она могла быть упрямой и сильной, как бык. Правда, когда они были заняты сексом, она, как правило, становилась еще сильнее. – Итак, каков же твой план, дорогая?


– Почему ты не можешь добиться для меня этих чертовых проб, будь они неладны! – кричала в телефонную трубку Сисси Шарп на своего агента. – Если ты даже этого не можешь, Дуги, клянусь, я пойду к Моррису. Я действительно сделаю это, я не шучу. Сначала ты подсовываешь мне этого… этого паршивого Луиса Мендозу, чтобы он играл со мной в паре в этом дерьмовом фильме. – Она закашлялась, и услужливый дворецкий тут же подлил белого вина в ее пластмассовый стаканчик. – И потом я узнаю, что, оказывается, чуть ли не весь город, все, кроме меня, приглашены на пробы. Лучше поторопись, Дуги. Мне нужна эта роль. Иначе я уйду к ребятам Морриса. – Она резко бросила трубку и уставилась на бассейн, на краю которого Сэм выполнял свои обычные сорок приседаний.

Она невольно скользнула взглядом по его спине, довольно приличной для его пятидесяти лет, сильным мышцам, когда он, красиво раскинув руки, нырнул в бассейн. Ей бы хотелось быть в такой же хорошей форме, как и Сэм. Может, поэтому они и не желают приглашать ее на пробы – слишком стара? Да, они думают, что она слишком стара. И так оно и есть, с грустью подумала Сисси, позволив слезинке скатиться по чересчур загорелой, жесткой щеке. Сорок четыре… Черт. Хотя ее рекламные агенты и заверяли всех, что ей тридцать восемь, город знал правду. В Голливуде ничего нельзя было утаить: ни возраст, ни заработки, ни то, насколько ты популярна. В этих джунглях все было известно. Никаких секретов.

К черту этот город, подумала она, должен же быть какой-то выход, как-то же надо добиться этих проб! Налив еще вина, она в задумчивости разглядывала мышцы Сэма, когда зазвонил телефон. Сэм обещал, что сделает все возможное, чтобы ее пригласили на пробы, но она не замечала, чтобы он слишком старался. Надо было действовать самой, действовать тонко.

– Сисси, дорогая, слышала новости? – мурлыкала в трубке Дафни Свэнсон, лучшая подруга и доверенное лицо Сисси.

– Что за новости? – зарычала Сисси, чувствуя, что речь пойдет о ее роли.

– Они собираются пробовать на роль Хлою Кэррьер – можешь себе представить, дорогая? Певица в роли Миранды, и к тому же англичанка. Это уж слишком забавно! – Ее сдержанные английские интонации сменились взрывом девичьего хохота.

– Откуда ты знаешь? – рявкнула Сисси.

Взбешенная, она схватила пригоршню смеси орехов с изюмом, которой баловался Сэм, и, отбросив свойственное ей благоразумие, запихнула в рот. Она знала, что позже последует расплата за такое излишество – сотня лишних приседаний. В орехах калорий было больше, чем в ее дневном рационе. Сисси гордилась своим весом – девяносто восемь фунтов. Многие говорили, что от этого она выглядит моложе. Большинство же считали, что она похожа на помесь воробья с ястребом.

– Мне сказал Джонни, дорогая, – ответила Дафни, самодовольно чавкая шоколадом «Годива» на другом конце провода.

У нее не было проблем с весом. Рыжеволосая, аппетитная, и в свои шестьдесят все еще активная в сексе. Двое ее давних ухажеров, Фрэнк Тилли и Ричард Харрел, до сих пор регулярно наносили ей ночные визиты. Дафни не мучили внутренние конфликты, она была довольна собой. Ее сын Джонни поставлял ей все городские сплетни, некоторые из них он узнавал из первых уст – от своего отца, бывшего мужа Дафни, студийного агента Джаспера Свэнсона.

– Можешь поверить в это, дорогая?

Сисси заскрежетала зубами и запихнула в рот еще немного орехов.

– Почему ее? – презрительно фыркнула она. – Она ведь не актриса, всего лишь эстрадная певица, да к тому же англичанка, почему вдруг Эбби выбрал ее?

– Конечно, не для того чтобы затащить в постель, – рассмеялась Дафни. – Но ты все-таки должна признать, дорогая, что она весьма привлекательна.

– Эбби говорил мне, что он, возможно, пригласит Биссе, Кэнди Берген, Эмералд и, вполне вероятно, Сабрину Джоунс. А что еще ты слышала? Кого еще?

– Ну, – Дафни понизила голос и, поглубже забравшись под одеяло из гагачьего пуха, привезенное из Ирландии, вновь запустила руку в коробку с шоколадом. – Джонни сказал, что Розалинд Ламаз очень заинтересована в участии.

– Эта мексиканская помойка, – усмехнулась Сисси. – Вот уж кто никуда не годится, безнадежно. В ней совсем нет класса. А каково мнение Эбби? Ты с ним еще не говорила?

Утренние часы Дафни всегда проводила на телефоне, по крупицам собирая все новости, сплетни, скандалы из Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Лондона. Поистине глаза, уши и рот Голливуда, она подумывала о том, как бы направить этот поток информации, которую она перерабатывала, в прибыльное русло. Разумеется, с друзьями она готова и дальше делиться информацией бесплатно, но в рекламной газете она всерьез рассчитывала вести колонку сплетен.

– Конечно, говорила. Но, дорогая, выжать из него что-то практически невозможно, он хранит свои тайны, как гробница Тутанхамона. Кроме того, что он назвал Жаки, Кэнди, Эмералд и Сабрину, он мне больше ничего не скажет.

– Да, но эти имена уже объявляли в газетах, так что же это за новости? Я думала, Эбби расскажет тебе все, Дафни, – с укором сказала Сисси.

– Да, это так, но, дорогая, – Дафни понизила голос, – он сказал, что ему нужен ажиотаж вокруг Миранды, поэтому он и подогревает страсти в прессе. Каждый день звонит Лиз Смит и Сьюзи. Я замолвлю за тебя словечко, крошка, обещаю, обещаю. Напомню ему, что у тебя два «Оскара». – Дафни хихикнула.

Сисси повесила трубку и молча уставилась на мужа, который показался из бассейна, веселый и мокрый. Он игриво потрепал ее волосы, что всегда раздражало Сисси.

– Ты ведь сделаешь все, чтобы получить эту роль, не так ли, милая? – пошутил он.

– Все что угодно, – зловеще произнесла Сисси, – абсолютно все, Сэм. Даже трахну тебя ради этого. – Они оба деланно рассмеялись.

Сисси, как и Розалинд Ламаз, обладала поразительным качеством – если она что-то вбивала себе в голову, то шла напролом и, как правило, получала все, чего хотела. Когда-то давно она хотела Сэма и получила его, хотя он и редко делил с ней постель даже в первые дни их супружества. Она мечтала о славе и успехе и достигла того и другого.

Теперь ее помыслами владела роль Миранды, и Сисси не остановится ни перед чем, чтобы добиться ее.

7

Сабрина Джоунс лежала на берегу и с очаровательной улыбкой смотрела в объектив фотокамеры. Камера любовалась Сабриной. Сабриной любовались все.

Она была своеобразным символом «золотой» девушки Америки. В Сабрину ее переименовал шустрый студийный администратор, который обожал Одри Хепберн в фильме «Сабрина». Когда она появилась в его офисе три года назад, ей тотчас же дали одну из трех главных ролей в новом полицейском телесериале. Ее даже избавили от проб.

Высокая, стройная, с медовым загаром, она была великолепна. Густые светлые волосы, предмет зависти всех голливудских актрис, падали на плечи каскадом естественных волн. Сейчас на ней было золотистое открытое вечернее платье, которое изящно облегало ее восхитительную фигуру. Она лежала на песке, позируя перед нацеленным на нее объективом, и фотограф, взглянув на нее, ощутил благоговейный трепет. В Голливуде еще не было такого очаровательного создания со времен Авы Гарднер. Сабрина была само совершенство. Эти глаза! Эти ноги! Эта грудь!

Появившись в телесериале «Осторожно: работают девушки», Сабрина молниеносно завоевала популярность. Но вместо того чтобы просить о прибавке жалованья и дополнительных привилегиях, как это обычно делали новорожденные кумиры, она с удовольствием продолжала работать в телесериале со своими двумя партнершами, с благодарностью приняв разумное увеличение заработка, которое с готовностью предложили ее услужливые боссы. Ей нравился сериал, она любила актерскую команду, обожала своих партнерш – Патти и Сью Эллен и была очень довольна жизнью. Ей даже нравилось давать интервью и позировать для фоторекламы – к великому удовольствию ее агента по связям с прессой.

Сабрина была поистине счастливой актрисой; она любила жизнь, свою работу, благополучная и любящая семья служила ей хорошей опорой в жизни, но единственным, чего недоставало Сабрине в ее двадцать три года, была слава суперзвезды. Что ж, съемки в «Саге» могли бы исправить это положение, тем более что ее работа в телесериале завершилась.

Сабрина повернула голову и устремила на фотографа взгляд, полный соблазна. У него опять перехватило дыхание, он щелкнул камерой и увековечил Сабрину на пятидесятой по счету обложке журнала.

Сью Джакобс, ее агент, ждала, пока закончится съемка.

– Одевайся и пойдем куда-нибудь в тихое местечко выпьем, – сказала она, прошмыгнув мимо съемочной группы, которая все еще влюблено глазела на Сабрину. – Нам надо о многом поговорить.

– Как насчет поло-клуба? – предложила Сабрина. – Мне там очень нравится.


Одетый в шелковый пиджак от Бриони, черную шелковую рубашку и черные брюки, Луис стремительно вошел в поло-клуб и замер, увидев самую прелестную девушку, какую он когда-либо встречал в своей жизни.

Длинные светлые волосы, великолепная золотистая кожа, милый наивный взгляд – она что-то оживленно обсуждала с другой женщиной, сидевшей с ней рядом. Не раздумывая, Луис направился прямо к их столику.

– Senorita, – обратился он, сделав знак официанту, – позвольте мне представиться. Луис Мендоза, к вашим услугам, senorita. Я просто хотел сказать, что вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Я потрясен вашей красотой. Не согласитесь ли вы разделить со мной бутылочку «Дом Периньона», senorita?

Это был не слишком оригинальный подход, но Луис, благодаря своей чарующей внешности, редко встречал отказ. Очень немногие женщины могли устоять, когда их называли самыми красивыми в мире. Сабрина Джоунс не была исключением.

– С удовольствием. – Она приветливо улыбнулась Луису, к неудовольствию Сью, которая как раз в этот момент уговаривала Сабрину согласиться на контракт с «Юниверсал» на участие в трех фильмах, отказавшись от конкурса на «Сагу».

Через полчаса Сью заторопилась домой, бормоча: «Секс, секс, вот о чем они все сегодня думают». Последив за взглядами двух молодых людей, она поняла, что сила их взаимного притяжения слишком велика, чтобы с ней бороться. Она была права.


На следующий день Луис приехал на съемку совершенно вымотанным. Он чувствовал себя так, словно отработал целый день. Съемочная группа засуетилась вокруг него, устанавливая свет и оборудование для его большой любовной сцены с «магистром» Сисси Шарп. Луиса коробило от этого обращения «магистр», на котором настаивала Сисси. Кто она, как не уродливая старуха, к тому же так стыдящаяся своей женственности, что не позволяет называть себя «миссис» или «мисс». Действительно, магистр. Улыбка промелькнула на его лице, когда Луис вспомнил о прошедшей ночи и Сабрине. Сабрина. Какое имя! Какая женщина! Он почувствовал возбуждение при одной лишь мысли о ней. Сабрина Джоунс, секс-символ восьмидесятых. Так великолепна, сексуальна, молода поистине мечта любого мужчины.

Но только не его – о нет, ни за что. Для Луиса Мендозы такого понятия, как мечта, не существовало. Сабрина была его женщиной, теперь она принадлежала только ему. Гордость переполняла его, когда он вспоминал ее загорелое упругое тело, ее объятия. Их ласки были бесконечны, а физическое влечение друг к другу настолько сильным, что секс вылился в экстаз. Луис был искушенным любовником, но с Сабриной все получилось настолько естественно, легко и свободно, что его уловки оказались просто ненужными. Может быть, думал Луис, он действительно полюбил впервые в жизни. Счастливо улыбаясь, Луис очнулся от грез помощник режиссера звал его на репетицию. Сисси уже ждала. Она выглядела шикарно. Холодная и шикарная. Наверное, все женщины Америки будут отныне копировать ее туалеты в этой сцене. Закованная в роскошный наряд, она выглядела ничуть не сексуальнее старой клячи. Луис расхохотался от такого сравнения, пришедшего ему на ум.


Сисси нахмурилась. Она ненавидела Луиса, все в нем вызывало у нее отвращение. Безусловно, он был красив и неплохой актер, но она вообще не любила иностранцев. Иностранцами для нее были и евреи, и немцы, и французы, и англичане. Из неамериканцев она выносила лишь англичан; их было так много вокруг, что не принимать их было просто невозможно. Нравятся они или нет – приходилось их терпеть.

Сисси вздохнула и попыталась улыбнуться Луису, который с важным видом прохаживался по студии, пока режиссер не позвал на репетицию. Мысли были заняты «Сагой», и Сисси с трудом вспоминала свой текст.

«Прекрати это, Сисси, – жестко приказала она себе. Ты звезда, профессионал. Не забывай об этом».

Она должна получить эту чертову роль. Во что бы то ни стало!

8

«Поиск начался!» – сияла заголовком первая страница «Америкэн Информер».

«Крупнейшая охота за талантами со времен «Унесенных ветром!» – вопила «Ю-эс-эй Тудэй».

«Кто будет играть Миранду?» – задавал вопрос «Тайм», его рубрика «Люди» пестрела фотографиями Сабрины Джоунс, Жаклин Биссе, Эмералд Барримор, Рэкел Уэлч, Хлои Кэррьер и Розалинд Ламаз.

У Сисси начинался очередной виток истерии. Сдерживаемая до сих пор ярость, чувство ущемленного достоинства прорвались теперь в потоке бешенства и нескончаемых истерик. Она лежала на бархатном покрывале, в середине которого галльской золотой вышивкой сплетались в сложном узоре три геральдические буквы «S», и выплакивала душу. «Нет, – думала, глядя на нее, несимпатичная горничная Бонита, – души-то у тебя нет вовсе, мерзкая сука». Бонита суетилась вокруг хозяйки с носовыми платками, аспирином, водкой, тараторя по-испански слова утешения, пока Сисси билась в истерике, орошая черными от туши слезами бледно-лиловое покрывало.

Внизу, в своем кабинете, Сэм со смешанным чувством сожаления и безразличия прислушивался к доносившимся из спальни воплям. Сожаления – потому что он знал, что значила для карьеры Сисси роль Миранды. А безразличия – потому что он, в конце концов, был уже сыт по горло постоянными вспышками истерик и чрезмерными претензиями.

«Может быть, у нее начинается ранний климакс? – предположил он, переключая телевизор на другой канал. – Действительно, в последнее время она выглядит как черт – худая, словно рельса, сморщенная, как чернослив».

Сэм остановил выбор на тринадцатом канале и с удовольствием переключил свое внимание на молодого Рода Димблеби – крутили старый фильм с его участием. Сэм любовался жуликоватой внешностью и физической силой актера. Роду, безусловно, были подвластны все жанры. Даже по этому фильму пятилетней давности можно было сказать, что этот двадцатичетырехлетний начинающий актер подает большие надежды. Он был очарователен. Сэм ощутил знакомый прилив возбуждения, вспомнив их страстную встречу в его фургончике на съемке несколько дней назад.

Конечно, он понимал, что Род оказал ему эту услугу лишь в расчете на ответную милость. Он хотел получить роль второго сына Сэма в «Саге» и готов был на все ради этого.

Сэм знал, что не сможет надолго удержать при себе Рода, который был явно гетеросексуален и слишком привлекателен, но тем не менее он подсказал ответственному за распределение ролей в «Саге» Дэйлу Циммерману, что Род подходит на роль второго сына.

– Сэ-э-эм! – закричала Сисси из своего будуара, возвращая его к реальности. – Пойди сюда, Сэ-э-эм! – Ее голос выдавал крещендо отчаяния.

Вздохнув, Сэм выключил телевизор и поспешил в спальню супруги, выдержанную в фиолетовых тонах. Сисси, в сиреневом неглиже, лежала, распластанная поперек кровати, с нескрываемым ужасом уставившись на шесть фотографий в журнале «Тайм».

– Вот, полюбуйся! – пронзительно взвизгнула она, ее завитые взбитые волосы стояли дыбом, лицо заплыло от слез. – Эта мексиканская шлюха, как она смеет рассчитывать на мою роль! – Она швырнула журнал на пол и нажала кнопку «пять» автоматического набора телефона.

– Алло, – раздался в трубке голос Дафни Свэнсон.

– Ты видела «Тайм»? – зашипела Сисси; – Ты видела! Я не могу поверить, что эта мексиканская потаскуха участвует в конкурсе! Это правда? Скажи мне, что это не так, Дафни, ради Бога!

– Мне очень жаль, дорогая, – вздохнула Дафни, которая, несмотря на близкую дружбу с Сисси, явно наслаждалась ее страданиями. – Это действительно правда. Я не знаю, что уж она сделала с Эбби, но я разговаривала с ним десять минут назад и просила подтвердить это для моей новой колонки в газете. Это оказалось правдой. Она участвует. Мне так жаль.

Дафни невольно улыбнулась. Как бывшая актриса, она сочувствовала всем, кому приходилось участвовать в этой суровой, изнурительной борьбе, карабкаясь к вершине славы и успеха. Бедняги. Она была счастлива, что в свое время оставила все это. Теперь среди Свэнсонов актеров не было, но они оставались голливудской элитой.

После второй мировой войны Дафни и Джаспер Свэнсон были звездами британского экрана. Когда в конце сороковых эта блистательная парочка переселилась в США, Дафни, рыжеволосая беспечная красотка, тут же окунулась в водоворот амурных авантюр, словно пытаясь превзойти в этом печально известную английскую герцогиню, которой восхищалась.

Среди тех, с кем она наставляла рога несчастному Джасперу, были Ричард Харрел, блистательный адвокат, о котором говорили, что он спит лишь с «большими звездами» или женами близких друзей; Лоуренс Хантингтон, знаменитый шотландский актер шекспировского театра, который по приезде в Голливуд занялся сексуальной революцией; и Фрэнк Тилли, остроумный, перипатетический постановщик мыльных опер на радио. К чести Дафни надо сказать, что и спустя тридцать лет двое из этих мужчин оставались ее любовниками.

Тлеющая сексуальность Джаспера Свэнсона воспламеняла сердца миллионов американских девственниц, но его карьера в кинематографе стремительно катилась к закату. Совсем в другом направлении текла жизнь прелестной Дафни. Фрэнк, Лоуренс, Ричард и иногда – очень редко – Джаспер делили с ней супружеское ложе, пока неожиданно (а может, это произошло намеренно?) Дафни не забеременела и теплым рождественским днем 1952 года сын Джонни не возвестил надрывным криком о своем появлении на свет. Рядом стояли обезумевший от счастья отец и трое более чем растерянных крестных отцов. Голливудское мнение больше склонялось к отцовству Фрэнка Тилли, но никто так и не знал наверняка, от кого же был зачат Джонни.

Когда мальчику исполнилось пятнадцать, его мать, Дафни, снималась в роли любовницы короля Карла Второго в шумной комедии об эпохе Реставрации. Это должен был быть ее последний американский фильм, хотя в свои сорок пять лет она все еще была сексуальна, рыжеволоса и очаровательна, а блистательное остроумие прибавляло ей шарма. Но это был 1967 год, и сорокапятилетние, в полном расцвете, дамы еще не вошли в моду. Джонни, однако, думал иначе, лишенный невинности в обеденный перерыв в студии «Метро» стараниями Кэтлин, дублерши матери. Столь же сексуальная, хотя и не такая изысканная, сорокапятилетняя Кэтлин показала юному Джонни, какое бесконечное наслаждение может дать плоть, научила, как доставить удовольствие женщине, продемонстрировав это с той смелостью, на которую способна только женщина ее возраста. Научила целовать, ласкать, обнимать. Кэтлин была прекрасным педагогом, а Джонни – блестящим учеником. Остаток школьных каникул он продолжал эти упоительные занятия в глубокой тайне от матери. Джонни встречался с Кэтлин, которая в порыве великодушия познакомила его со своими подругами – Дейдр, тридцати шести лет, Маурин, тридцати одного и Кейт, сорока одного года. Эти-то очаровательные дамы с огромным энтузиазмом и взялись за сексуальное обучение не по годам развитого, эротичного, пятнадцатилетнего парня, который уже обладал всеми атрибутами взрослого мужчины.

Итак, Джонни был довольно успешно испорчен великовозрастными дамами, и, когда он достиг зрелости, его уже интересовал секс только со взрослыми женщинами. Сколько ни старались цветущие «старлетки» и ясноглазые секретарши взмахами своих ресниц завлечь красавца Джонни – все было тщетно. Женщин моложе тридцати для Джонни просто не существовало.

Дафни впрямую не выказывала неодобрения. Джонни исправно приходил к ней на обеды три раза в неделю, до или после своих развлечений, и Дафни видела угрозу лишь в том, что у нее появлялся большой шанс стать – quelle horreur[7] – бабушкой, хотя ей и было уже за шестьдесят.

Обернувшись, Дафни с улыбкой посмотрела на Ричарда Харрела, который, как кит на морском побережье, разлегся на кружевных ирландских подушках. После ночи, проведенной с Дафни, Ричард всегда сомневался, выдержит ли его сердце следующий день. Несмотря на то что эта связь продолжалась с перебоями вот уже тридцать лет, Дафни все еще оставалась для него самой пылкой женщиной из всех, кого он знал, а знал он, конечно, немало даже и сейчас, в свои шестьдесят три года.

Ее взлохмаченные рыжие кудри, сливочная ирландская кожа, не задетая калифорнийским солнцем (Дафни всегда говорила: «Я не хочу выглядеть крокодилом»), роскошные рубенсовские формы – все это, в сочетании с необыкновенным жизнелюбием, которому могли позавидовать женщины втрое моложе нее, делало Дафни женщиной особой. Нескончаемая череда преданных любовников, которые до сих пор не забывали ее, была тому лучшим подтверждением.

Когда зазвонил телефон, Ричард обрадовался паузе. Дафни уже было приготовилась к бешеной утренней атаке на него, и Ричард с ужасом осознавал, что на этот раз его сердце точно не выдержит. Он соскочил с кровати с такой прытью, какую только позволял ему возраст, и, шатаясь, прошел в мраморную ванную.

– Дорогая, – зашептала Дафни в трубку, – я знаю правду. Я знаю, почему участвует Ламаз, но это должно быть между нами.

– Почему? Как? Что она такого сделала – трахнула этого старого пердуна? Ты же знаешь, что это невозможно, Дафни. Иначе я бы сама попыталась.

– Я сейчас не могу говорить, – сказала Дафни, увидев, как Ричард входит в комнату, бреясь портативной бритвой, которую всегда носил с собой в портфеле. – Давай встретимся за обедом, ты свободна?

– Да, конечно, да, – с готовностью согласилась Сисси, мысленно отменяя свои дневные занятия гимнастикой.

– В час дня в «Ма Мэзон», я закажу столик. – Сисси швырнула телефонную трубку и разрыдалась.

– Я единственная актриса в городе, кого не пригласили на пробы, – причитала она, обращаясь к Сэму. – Это так унизительно… Я покончу с собой, – всхлипы вала она в его гомосексуальных объятиях, в то время как он по-братски нашептывал ей на ухо слова утешения.

– Тебя пригласят на пробы, дорогая. Обещаю тебе. Я уже говорил с Эбби. Я знаю, что все будет в порядке, осталось только получить согласие телекомпании.

– А вдруг они будут против? – хныкала Сисси. – Тогда уж я точно буду в дерьме.


Сердце Кэлвина клокотало, готовое вырваться из груди. Она улыбнулась ему! Эмералд Барримор действительно улыбалась.

Она взглянула на него сквозь толпу твердолобых поклонников и назойливых репортеров, окружавших ее на автомобильной стоянке у «Ма Мэзон», и улыбнулась ему. Он был уверен в этом!

Когда Эмералд выплыла из «Ма Мэзон» под руку с этим старым итальянским актером, каким-то Витторио, у Кэлвина перехватило дыхание. Руки дрожали так, что он с трудом мог сфокусировать свою камеру. Она была так сексуальна, красива, грациозна и раскованна. От волнения он чуть не лишился сознания, когда она обернулась и на долю секунды ее изумрудные глаза задержались на его лице. Потом его оттеснили другие фотографы, которые толкались, кричали, вопили: «Эмералд, Эмералд, сюда, сюда, Эмералд! Повернись ко мне, пожалуйста, Эмералд! Я люблю тебя, Эмералд. Эмералд, еще один разок! Пожалуйста!» Она позировала, кокетливо теребя свои золотистые локоны, наслаждаясь вниманием, и, выждав положенное время, быстро впрыгнула в свой лимузин; мелькнувшая прелестная ножка в золотой туфельке с изящным переплетением на лодыжке оставила в памяти Кэлвина ощущение приятного волнения.

Он вспомнил тот день, когда впервые услышал об Эмералд. В шестнадцать лет Кэлвин был безумно влюблен в милую блондинку Дженни. В школе все говорили, что Дженни была копией Эмералд Барримор, голливудской кинозвезды. Кэлвин ничего не знал тогда об Эмералд, будучи преданным поклонником Джона Уэйна и Рэндолфа Скотта. Стеснительность и робость Кэлвина тронули Дженни, и, когда он набрался смелости пригласить ее на свидание, она охотно согласилась. Они отправились в кино посмотреть любимую актрису Дженни – Эмералд Барримор – в фильме «Принцесса и нищий».

Когда на цветном экране появилось прелестное лицо Эмералд, Кэлвин тут же уловил ее сходство с Дженни. Он зачарованно смотрел на ее роскошное тело, которое выглядело еще сексуальнее в нижнем белье по моде прошлого века – белоснежных, отделанных рюшем штанишках, туго затянутом корсете с вышитыми на поясе голубыми бутонами роз. Кэлвин чувствовал, как напрягается его юношеский член. И когда божественные напудренные белые груди Эмералд высыпались из кружевного лифчика и, снятые крупным планом, показались такими близкими, что до них можно было дотронуться рукой, Кэлвин уже не мог больше сдерживаться. Его потная, дрожащая рука заскользила вверх по бедру Дженни. Она оттолкнула руку. Он попытался снова, не в силах совладать с природой. Дженни опять оттолкнула его. Кэлвин становился все более настойчивым. Он слышал, что другим парням Дженни позволяла многое. Почему же нельзя ему?

В конце концов Дженни надоели его домогательства. Она резко встала. «Дикарь!» – прошептала она, выбираясь из темного зала.

Оставшись в одиночестве, Кэлвин смотрел на алые губы Эмералд, заполнявшие весь экран, и чувствовал, как взрывается его член.

С того дня Кэлвин стал подолгу оставаться в своей спальне, сидел там запершись; сердце учащенно билось, в одной руке он зажимал пульсирующий член, а в другой держал вырезанную из журнала фотографию Эмералд.

Его безрассудная страсть к королеве экрана росла с каждым днем, как росла и коллекция ее фотографий, развешанных по стенам его комнаты. Совершенно неожиданно он осмелился написать Эмералд. Через неделю исполнительные служащие отдела по работе с письмами поклонников выслали ему великолепный снимок восемь на десять, где Эмералд была в кружевном декольте, с зачесанными назад роскошными светлыми волосами, а на фото зелеными чернилами была сделана надпись: «Кэлвину, с нежностью, Эмералд».

Кэлвин, не предполагая, что подписи на фотографиях штампует секретарь Эмералд, был вне себя от счастья. Спустя три месяца он послал еще один запрос.

На этот раз прислали цветную фотографию – Эмералд в длинном атласном зеленом платье с разрезом до бедра, светлые волосы коротко подстрижены, пунцовые губы сжимают дымящуюся сигарету, глаза полузакрыты.

«Кэлвину, с любовью, Эмералд» было нацарапано на нежном белом бедре.

С тех пор Кэлвина словно подменили.


Кэлвин осторожно вырвал страничку рубрики «Люди» из журнала «Тайм»; «Кто будет играть Миранду?» – вызывающе вопил заголовок, и принялся изучать фотографии шести красавиц.

«Сага» вот уже многие месяцы оставалась бестселлером среди бестселлеров, соперничая лишь с «Долиной кукол» по объему продаж и популярности. Роль Миранды была, что называется, «первый сорт». И она ни в коем случае не должна была достаться одной из этих пяти потаскух. Для Кэлвина все женщины, за исключением Эмералд, были потаскухами. Такая великая роль, как роль Миранды, предназначена и должна быть сыграна величайшей из актрис – Эмералд Барримор. Она, и только она могла бы ее сыграть. Эмералд Барримор, суперзвезда, его идол, его любовь. Никто не должен встать у нее на пути. Кэлвин взял «Холливуд Репортер». «У кого больше шансов на роль Миранды Гамильтон в «Саге»? Весь Голливуд говорит о Розалинд Ламаз. Похоже, это единственная подходящая актриса на эту роль», – горячился корреспондент Хэнк Грант. Кэлвин аккуратно сложил газеты на столе. Вытащив чистый лист бумаги, новую шариковую ручку, он старательно вывел: «Проект «Миранда». Пункт первый: устранить негативные факторы».

Он верил в продуманные планы. И собирался сделать все, чтобы Эмералд получила эту роль.

9

Когда Розалинд не работала, она целыми днями слонялась по дому, одетая в пижамную кофту бывшего мужа и рваный, в пятнах шелковый халат, который знавал лучшие дни, точнее сказать, годы, но Розалинд очень тяжело расставалась с вещами. Халат когда-то украшал ее пышное тело в «Латиноамериканском любовнике» – фильме, который был снят в конце шестидесятых – золотые времена цветного кинематографа, когда Розалинд была звездой первой величины. И сейчас она надеялась повторить свой триумф, получив роль Миранды.

Накануне вечером ее сестра Мария, светская особа, не в пример Розалинд, как раз наставляла ее в плане работы над имиджем.

– Посмотри на Сисси, – поучала Мария, когда они сидели в заросшем папоротником внутреннем дворике ее дома и, потягивая коктейли, смотрели развлекательную программу.

На экране, в вестибюле отеля «Хилтон», появилась Сисси – она направлялась на благотворительный гала-концерт, устраиваемый Фондом принцессы Грэйс, который обычно собирал «сливки» голливудского общества. Присутствовали семьи Синатры, Стюарта, Пека, Дугласа и Мура. Сисси эффектно смотрелась в черном платье от Баленсиаги, и, желтое бриллиантовое колье обвивало ее дряблую шею. Левой рукой прижимая к себе Сэма, она изливала на репортера поток бурных чувств, которые якобы испытывала, оказывая поддержку такому грандиозному мероприятию.

– Тебе следовало бы быть там, это полезно для имиджа, – «пилила» сестру Мария, но Розалинд, уминая чипсы и орешки, лишь посмеивалась в ответ:

– Зачем? Мне это совсем не нужно. Если хочешь знать, я это все ненавижу.

Нет, думала на самом деле Розалинд, вот когда она станет Мирандой, тогда уж окунется в светскую жизнь. А пока она лежала в неприбранной огромной кровати, заваленной апельсиновыми корками, газетами, маникюрными принадлежностями, среди разбросанных подушек, хранящих следы ее не снятого на ночь грима. Она попыталась было начать маникюр, но отбросила эту напрасную затею – по каналу «z» начинался интригующий фильм. Свернувшаяся клубочком, как котенок, со смаком вгрызаясь в апельсин, Розалинд была совсем не похожа на ту диву, которая сводила с ума всю Америку – и Северную, и Южную. Несколько раз звонил телефон, но ее это не волновало. Для чего же она держит такой штат прислуги?

Роза, ее горничная и родная тетка, которую уже пару раз Розалинд увольняла, уважительно постучала в дверь.

– Что тебе надо? – раздраженно рявкнула Розалинд, взгляд ее был прикован к профилю Монтгомери Клифта, который в этот момент прижимал к груди Элизабет Тейлор.

– Роr favor, senorita, – несмотря на родство с Розой, Розалинд настаивала на почтительном обращении.

Роза вошла в спальню с подносом из слоновой кости – подарок восточного обожателя, на котором был сервирован поздний завтрак Розалинд: huevos rancheros[8] под горячим соусом, домашнее печенье «Орео» и «диет-кола».

– В чем дело? – вздохнула Розалинд, не отрывая взгляда от парочки на телеэкране. Крупным планом камера скользила по их возбужденным лицам. – Если бы только меня могли так снять, – мечтательно произнесла она и вдруг вспомнила о своих новых снимках, которые она сделала специально для роли Миранды.

– Звонили из службы охраны, – Роза перевела дух, поставив тяжелый поднос. – Они говорят, было несколько неприятных звонков.

– Ну и что? – огрызнулась Розалинд. – Я звезда, и у меня могут быть не только обожатели. – Ее глаза неотрывно следили за экраном.

Роза выглядела испуганной.

– Но, senorita, они говорят, что э-этот человек, он хочет убить вас. – Ну вот, она и сказала это.

Она выполнила свой долг перед этой толстой коровой. Ешь свои «Орео» и huevos rancheros, puta, и нагуливай еще три лишних фунта.

Розалинд выпила кока-колу прямо из банки, не обращая внимания на стакан, который Роза оставила на подносе, следуя инструкциям хозяйки. Она ненадолго отвлеклась от телевизора – ровно настолько, чтобы полюбоваться дымящейся тарелкой с яйцами.

– И кто же он, этот человек?

– Там, в охране, они ничего не знают. Они хотели только предупредить вас. Может быть, нам стоит сообщить в полицию? Похоже, что это какой-то сумасшедший. Он звонит уже шестой или седьмой раз.

Розалинд опять пожала плечами.

– Обычный псих, не волнуйся. – Она вновь отвернулась к телевизору в надежде увидеть Лиз и Монти, но на экране уже показалось молодое пухлое лицо Шелли Винтерс.

– Но мисс Анжелика, она уже ушла, и я сегодня вечером ухожу к внуку. Вы уверены, что не боитесь оставаться здесь одна? – На самом деле Розу это совсем не беспокоило, но она не хотела быть уволенной за недостаточную заботу о хозяйке.

– Да, да, да, – с нетерпением ответила Розалинд, черпая ложкой яйца. – А теперь уходи, Роза, оставь меня одну. Я хочу расслабиться. Могу я когда-нибудь расслабиться, черт возьми?

Роза молча вышла, проклиная про себя толстую корову. Ну и свинья. Розе приходилось довольно тяжело, когда Розалинд принимала по двое-трое мужчин за неделю и по полдня валялась в постели, стеная и охая, как сучка во время течки; но теперь с мужчинами было покончено, а вместо них появилась очаровательная, юная, невинная Анжелика – надолго ли, одному Богу известно. Теперь Розалинд еще дольше валялась в постели, и ее стоны были не такими безумными, а более походили на мурлыканье сытой кошки.

Роза знала, чем они занимались. Сгорая от любопытства, однажды днем она прокралась по лестнице к спальне и прильнула опытным глазом к замочной скважине. Поначалу было трудно понять, что происходило за дверью; но, присмотревшись, она догадалась, что две женщины, уткнув лица в самые интимные места друг друга, жадно лизали и целовали их. Казалось, они не пропустили ни одной щелочки, и их тела, блестящие от пота, содрогались в бесконечном оргазме. Розе доводилось лишь читать об этом в испанском журнале «Космополитэн», который любила хозяйка, и увиденное настолько потрясло бедную женщину, что понадобилось принять внушительную дозу бренди, чтобы вернуться к домашним делам.

Ее хозяйка была помешана на сексе, в этом не было никаких сомнений. Сексуально помешанная шлюха. Роза никак не могла понять, что находила в ней публика.


На другой день Розалинд была вне себя от счастья. Ей удалось это! Она попадет на пробы! В числе пяти-шести самых известных в Голливуде актрис. Фотографии сделали свое дело. Все-таки она гениальна, как, впрочем, и фотограф.

Ошалевшая от радости, она гарцевала по спальне, мысленно планируя свой туалет, в котором появится на ланче в «Ма Мэзон». Это будет ее торжеством. Триумфом, изящным и дерзким, над такими звездами, как Сисси Шарп, которая – Розалинд знала это из тайных источников – все еще не была включена в список претенденток на роль, но отчаянно пыталась туда пробиться.

Розалинд была в раздумьях, не зная, на чем остановить свой выбор: на костюме от Адольфо из серого шелка – стиль деловой вашингтонской женщины, или новой модели Ива Сен-Лорана – красном болеро с кремовой шелковой блузкой и юбкой. Пожалуй, пуговицы из горного хрусталя смотрелись несколько вызывающе для полуденного мероприятия, так что Розалинд отвергла оба наряда и решила вернуться к своему стилю. В конце концов, он принес ей миллионы. Она набросила на себя хлопчатобумажное крестьянское платье в оранжево-белую полоску, с открытым плечом, нацепила несколько ниток кораллового бисера и широкополую соломенную шляпу, украшенную весенними цветами.

В холле при выходе она воткнула за ухо цветок белой гардении и, весело крикнув: «До встречи, Роза!», впрыгнула в свой красный автомобиль с открытым верхом и помчалась вниз, вдоль каньона Бенедикт, в сторону Мелроуза.

Человек в зеленом «шевроле» следовал за ней.


«Ма Мэзон» в солнечную пятницу раннего июня был полон. За круглым столом в центре ресторана во внутреннем дворике сидели «мальчики». Хотя состав действующих лиц менялся каждую неделю, сегодня присутствовали главные герои. Ричард Харрел, пришедший в себя после тяжелой ночи любви с Дафни, эффектно смотрелся в коричневом блейзере и коричневато-бежевой рубашке от Кардена с белым воротником и коричневым шелковым галстуком. Его туалет выгодно оттенял белоснежные волосы и глубокий загар. Ричард чувствовал себя довольно неплохо. Дафни обычно оказывала на него омолаживающее действие. Фрэнк Тилли потчевал собравшихся веселыми историями, изображая ужимки и гримасы главного героя своей новой популярной мыльной оперы, поставленной на радио.

Джонни Свэнсон с восхищением слушал этого человека, который, как подозревали, вполне мог быть его настоящим отцом.

При входе, за маленьким столиком на двоих, сидели Сабрина Джоунс и Луис Мендоза, которые за короткое время успели безумно влюбиться друг в друга. Они были действительно ослепительной парой. Она, как всегда, была неотразима в простой белой хлопчатобумажной рубашке и мини-юбке цвета «хаки», которая обнажала ее безупречные длинные загорелые ноги. В ушах сверкали изящные золотые сережки с бриллиантами – недавний подарок Луиса, талию выгодно подчеркивал широкий рыжевато-коричневый кожаный пояс с витиеватой пряжкой из золота и эмали.

На Луисе были льняные кремовые брюки и темно-синяя шелковая рубашка, расстегнутая до пояса и обнажавшая чистую, мускулистую, загорелую грудь. На шее поблескивали золотые цепи разной длины и толщины, на каждой из которых были подвешены талисманы, так почитаемые латиноамериканскими мужчинами.

Они были поглощены друг другом – Луис тонул в нефритовых глубинах ее глаз, Сабрина – в бездонных черных глазах Луиса.

– Похоже, они так влюблены, – вздохнула леди Сара Крэнли, подцепив последний кусочек аспарагуса, тут же оставив масляный след на цветастой шелковой блузке от Виктора Эдельштайна.

– Дерьмо, – усмехнулась Сисси, наблюдая за влюбленными. – Поверь мне, Сара, для Луиса Мендозы существует только один человек, и этот человек – он сам. – С легкой грустью она вспомнила о тех двух днях съемки, когда они играли постельные сцены.

Все прошло слишком быстро, но впечатление было волнующим. Луис был страстным любовником, и ему удавалось за один-два часа довести ее до такого экстаза, о котором она всегда мечтала, но редко получала от юных томных пляжных мальчиков, менявшихся в ее постели.

Но сейчас Сисси была намерена обсудить с Дафни более интересные вещи, нежели любовная связь Сабрины и Луиса. Она была раздражена тем, что Дафни привела с собой эту леди Сару. Хотя, безусловно, гостья и забавная, но сейчас она явно была лишней. Обсуждать и планировать что-то было слишком трудно в присутствии этой разряженной глыбы жира, с жадностью поглощающей все, что было на столе. Леди Сара уже расправилась с парой французских булочек, не забыв про четыре чесночных тоста с аспарагусом, и теперь втихомолку таскала гренки из шпинатного салата Дафни.

Отбросив гордость и предосторожность, Сисси решилась на разговор, начав издалека:

– Как же ей это удалось, Дафни?

– Дорогая, я бы никогда и не подумала, что эта помойка может быть такой ловкой, – Дафни быстро подцепила гренок, опередив леди Сару, которая уже навострила свою вилку.

– Так что? Что ж она сделала? – Сисси уже почти кричала.

Чтобы успокоиться, она залпом осушила рюмку водки, запив ее минеральной водой.

– Она пошла к Хану, детка, и, заплатив тысячи – тысячи! – заказала серию своих снимков в образе Миранды.

Фотографии, конечно, стоили тех денег, они были великолепны. Ты же знаешь работу Хана – он, безусловно, лучший фотограф. Он сделал так, что она выглядела девятнадцатилетней. Не знаю, как ему это удалось – должно быть, он снимал ее через мохеровое покрывало, но, клянусь Богом, он сделал это.

– Отлично придумано, – стиснув зубы, согласилась Сисси, мысленно проклиная смекалку Розалинд.

Почему она сама не додумалась до этого? Почему не подумали эти ублюдки из ее службы по связям с прессой, получая по четыре тысячи в месяц плюс расходы? Она отметила про себя, что всех надо будет уволить и взять людей из «Роджерс энд Коуан».

– На одной из фотографий она изображала юную Миранду – клянусь, она выглядела на восемнадцать.

– Невозможно, – огрызнулась Сисси.

– Да, но с подсветкой Хана возможно все. Он сделал и другие фотографии – где ей двадцать пять, тридцать пять – ну, это-то было просто, все-таки ей и вправду тридцать пять.

– О да, – со злостью ухмыльнулась Сисси, запихивая в рот чесночный тост. – Ей не понять, что такое сорок лет, а ты знаешь это, Даф.

– Ты будешь слушать? – оборвала ее Дафни. – Так вот, потом ей было сорок пять, пятьдесят пять и, послушай, в последней серии снимков она выглядела восьмидесятилетней старухой, и вот тут-то Эбби дрогнул. Он был так поражен, что тут же пообещал ее агенту, который, кстати, приходится мне бывшим мужем, дорогая, что обязательно пригласит ее на пробы. – И вот еще что, – Дафни запустила руку в свою объемистую сумку, вытащила оттуда конверт восемь на десять и протянула его Сисси, – один мой доверенный человек сумел завладеть фотографиями. Я подумала, тебе они могут быть интересны. О, только не смотри их здесь, дорогая.

Сисси выхватила из рук подруги коричневый манильский конверт и запихнула его в свою большую сумку фирмы «Шанель». Она взглянула на Дафни, которая, оглядывая ресторан, с вежливой улыбкой кивала многочисленным знакомым. Леди Сара уставилась на Сисси с нескрываемым презрением. Какая грубая женщина! В Англии ее бы попросту никуда не приглашали.


Вернувшись домой, Сисси тут же принялась изучать фотографии. Сама того не желая, она восхищалась Розалинд. На снимках она действительно выглядела юной и свежей, пусть даже Хану и пришлось применить для этого все мыслимые и немыслимые фотографические трюки. А блестящая поза, выбранная для сорокапятилетней Миранды, была просто гениальной находкой. Что ж, это был ловкий план, и у Сисси не оставалось сомнений в том, что Розалинд вырвалась вперед в погоне за Мирандой Гамильтон.

Это было так гениально просто, так очевидно, дьявольски умно, – черт бы тебя побрал, сука! Сисси выпила еще водки. Чертовски блестяще. Да, это было блестяще, признайся. Она, которая вот уже двадцать лет крутится в этом бизнесе, должна была бы знать, как легковерны люди. Достаточно лишь самоуверенности и настойчивости – и можно легко подчинить себе Голливуд. Этот раунд был за Розалинд, но Сисси пока еще не собиралась выходить из игры.

Выполненный в натуральную величину портрет обнаженной Сисси, откинувшейся на стул работы восемнадцатого века в стиле «а-ля мадам Рекамье», составлял предмет гордости Сисси. Он висел над обитой серой замшей кушеткой в комнате, которая была одновременно гимнастическим залом и домашним кинотеатром.

Делая свои утренние упражнения под музыку Боба Дилана, Сисси любовалась мягкими линиями этой более чем лестной картины, написанной пятнадцать лет назад тогда еще неизвестным, а ныне весьма популярным художником. Красавица, изображенная на портрете, была воплощением ее мечты. К сожалению, чем больше она старалась добиться сходства с портретом, стремилась к такому же физическому совершенству, тем быстрее оно ускользало от нее.

Ее худоба принимала все более нездоровый оттенок. Даже самые близкие друзья Сисси уже осмеливались на критику. Ее туго натянутое лицо – результат недавней поездки в Рио и визита к доктору Питанги, выглядело худым и изможденным, хотя на нем и не было ни единой морщинки. Странно, но это не придавало ей молодости, а еще больше старило. Сисси, казалось, не замечала этого. Она с ликованием захлопала в ладоши, когда на приеме у доктора убедилась, что сбросила вес до девяноста семи фунтов. Она даже надела очки, чтобы получше рассмотреть заветную цифру на весах; очков у нее было пар тридцать, и они были рассованы повсюду, где могли бы понадобиться.

– Отлично, отлично. Теперь я смогу надеть на пробы платье от Грэ и не буду выглядеть толстой, – похвалилась она самой себе.

На следующей неделе Сисси предстояли пробы. Ее супруг в конце концов все устроил. Стоило поднажать – и Эбби не мог сказать «нет». Не смогла отказать и телекомпания. Сэм ведь играл в «Саге» главную мужскую роль. Они бы не посмели отказать в пробах для его жены. Конечно же, она получит и роль. Как же иначе? В конце концов, она актриса, имеющая «Оскара», звезда многих самых популярных за последние пятнадцать лет фильмов, жена исполнителя главной мужской роли сериала. Как же они могут отказать? Конкуренция не в счет. Она может победить их всех, и победит – должна победить!

Розалинд Ламаз ей не соперница. Грязная потаскуха, ничтожество, несмотря на чудесные фотографии. Мечта работяг, стареющая секс-бомба. Ее даже нельзя рассматривать всерьез. Эмералд Барримор? Конечно, в свое время она была легендой – суперзвезда, суперзнаменитость, но как актрису ее даже рядом нельзя поставить с Сисси. Разве можно сравнивать их хотя бы по таланту? Да к тому же Эмералд намного старше. Аплодисменты и похвалы воздавались ее заслугам в личной жизни, которая была гораздо интересней, чем ее работа в кино. Публика любила Эмералд за те пикантные моменты, которые составляли ее жизнь – мужчины, скандалы, попытки самоубийства. Знаменитость бульварной прессы. Ее скандальная репутация затмит весь остальной актерский состав в картине. Должна же телекомпания понимать это?

Единственной, кто осложнял ситуацию, была эта чертова Хлоя Кэррьер. Вот кто представлял настоящую угрозу, в этом не было никаких сомнений. Сисси была вынуждена признать, что Хлоя идеально подходила на роль. У нее была именно та внешность – сочетание невинности и порока. Все, кто обсуждал роль Миранды, сходились на том, что актриса должна преподнести именно эти качества. И к тому же Хлоя являлась новым, свежим лицом, хотя ей и было почти сорок, а новые лица любили все. Сэм, пытаясь развеять опасения Сисси, убеждал ее в том, что, если даже телекомпания и Эбби будут настаивать на Хлое, он, в свою очередь, станет настаивать, чтобы тогда Сисси играла роль первой жены; по крайней мере, уж на это он заставит их согласиться.

Но Сисси понимала, что роль Сайроп – это далеко не то. Первая жена была откровенной тупицей. Слабая, второсортная роль. Сисси нужна была Миранда Гамильтон, жена номер два. О, как она хотела эту роль! Шлюха. Порочная. Интриганка, обольстительница, изменница, хитрая, хладнокровная, но вместе с тем – с добрым сердцем. Сисси в полной мере чувствовала вкус этого характера.

А что, если сбросить еще один фунт?


Настал день, когда Эбби и Мод Арафат устраивали интимный ужин, на который были приглашены все претендентки на роль, и все они были очень взволнованы этим событием.

Что надеть? Что надеть? Хлоя мучительно думала, в чем она должна предстать, чтобы сразить всех?

В этот вечер продюсеры – Эбби и Гертруда – смогут наблюдать всех претенденток на роль, собравшихся вместе, за одним столом. Зрелище может быть отвратительным, Хлоя это знала. Хотя обычно выбор туалетов не доставлял ей особых хлопот, в этот раз она была в затруднении. Два дня она лихорадочно бегала по магазинам, методично обходила все лавки на Родео-драйв и бульваре Сансет. Какой Мирандой лучше предстать в этот вечер?

Шлюхой? В таком случае подойдет черное атласное платье от Валентино с высоким воротом и кружевным жакетом, искрящимся расшитыми бисером черными бантами, и в дополнение к нему – блестящие, черные с хрусталем, серьги.

Обольстительницей? Красное шифоновое платье Унгаро, с вырезом до ключиц впереди и до десятого позвонка на спине. Облака красного шифона соблазнительно рассыпались по полу; красные атласные туфли на таких высоких каблуках, что едва можно было передвигаться, завершали ансамбль. Сексуально? Да, пожалуй, даже слишком.

Но, может быть, ей стоит быть самой собой, Хлоей Кэррьер? А почему бы и нет? Сегодня вечером она будет просто Хлоей. Она наденет свое старое любимое платье, в котором чувствовала себя уютно. Кремовый шелковый трикотаж, мягкие складки вдоль одного плеча – в греческом стиле, другое плечо обнажено. Хлоя выбрала брошь из искусственных бриллиантов, которой она закрепила на талии ниспадающую с плеча ткань, и крохотные бриллиантовые сережки как единственную драгоценность. В руках у нее будет маленькая кремовая сумочка от Юдит Лейбер в форме зайчика, украшенная эмалью и искусственными бриллиантами – подарок Джоша к ее последнему дню рождения, – и вперед, к удаче! Удача. Она так нужна ей сегодня вечером.

Дни рождения! Хлоя вздрогнула при воспоминании об этих счастливых днях, которые остались в прошлом. Сев за туалетный столик, она приступила к макияжу, нанося на лицо бесчисленное количество косметических средств. В этом году ей будет сорок. Сорок лет!!! Это казалось глубокой старостью. Хлое не верилось, что жизнь пролетела так быстро, что молодость уже давно позади.

«Не все еще потеряно, малышка, не все, по большому счету, – успокаивала она себя, отработанным движением нанося на губы блеск фирмы «Кристиан Диор». – Старушка еще жива».

Она расчесала черепаховым гребнем густые вьющиеся волосы, уложив их на одну сторону. Обув кремовые шелковые сандалии, которые выделялись лишь крохотными ленточками на ее атласных ногах, она критическим взглядом осмотрела себя со всех сторон. В трехстворчатом зеркале Хлоя выглядела более чем красивой. Потрясающе. Блестяще. Сегодня вечером все было великолепно. Не хватало только одного. Ее мужчины.

Хлоя еще раз взглянула на свои бриллиантовые часики фирмы «Бушерон». Он опаздывал. У Джоша опять была запись. Он предупредил, что может опоздать. Была решающая стадия отбора песен для его нового альбома. Поскольку с выпуском альбома уже запаздывали, Джошу было необходимо скорее закончить запись. Для него это было жизненно важно, поскольку альбом мог стать решающим в его угасающей карьере. Он должен был завоевать хоть малую популярность, иначе, и Джош это знал, его карьере придет конец. По сути, она уже и была окончена, учитывая его возраст и изменившиеся вкусы юнцов, на которых, в основном, и были рассчитаны все эти диски. Молодежь попросту не волновали эти годившиеся им в отцы стариканы, которые с важным видом появлялись на телеэкране или сцене. Перспектива стать актером нью-йоркского или лондонского театра тоже была слишком хлипкой. Карьера Джоша быстро клонилась к закату, и они с Хлоей знали это, как никто другой.

Ирония судьбы заключалась в том, что Джошу потребовались годы, десятилетия, чтобы стать звездой. Путь к вершине оказался гораздо более трудным и утомительным, чем падение. Внезапная мысль промелькнула в сознании Хлои: а если вдруг опять повторится этот кошмар, вдруг Джош не оставил свои грязные игры с малолетками? Думать об этом было невыносимо; Хлоя постаралась взять себя в руки. Для нее все уже решено окончательно: никаких «если», «но» и «может быть», она твердо решилась на развод.

Забыть. Забыть те страшные минуты, когда сталкивалась с его изменами. Он ведь пообещал, не так ли? Сказал, что теперь, когда ему уже за сорок, несолидно связываться с девчонками. Старался убедить Хлою, что он дорожит их браком и хочет сохранить его. Он ведь обещал, не так ли? Автомобиль уже ждал у подъезда. Джош был занят своим альбомом. Близилось время ужина. Хлоя вышла из дома в хорошем настроении, благоухающая свежим ароматом «Бала в Версале», и отправилась на прием к Эбби и Мод.

Прием явно относился к разряду самых изысканных в Голливуде; Хлоя поняла это, когда учтивый молодой человек с вышитой на красном пиджаке эмблемой службы парковки открыл перед ней дверцу автомобиля и она проскользнула в передний холл особняка Арафатов, оформленный с блеском, в старинных голливудских традициях.

Ни одного репортера не было допущено ни на прием, ни даже к дому. Это был верный признак того, что приглашены избранные. Не было даже Джорджа Кристи из «Холливуд Репортер». Чем выше уровень приема, тем меньше прессы – это «золотое» правило Голливуда. Премьеры, презентации, демонстрации мод, рекламные кампании всегда созывали большую прессу – тем веселее они проходили, но в этот вечер пресса обращала на себя внимание своим отсутствием.

Огромный парадный зал был полон гостей. Терраса, отделанная полированным серым мрамором, была едва различима сквозь плотную завесу изысканных туалетов женщин и безукоризненно отутюженных черных брюк мужчин. Семьдесят пять именитых гостей потягивали из хрустальных бокалов шампанское или Перье и даже не замечали развешанных по стенам картин, ценность которых была никак не ниже миллионов пятнадцати; деловые беседы вызывали у них больший восторг.

Серия картин великих мастеров – от Ренуара до Фишля была так искусно размещена на стенах, которые сначала десятки раз были оштукатурены, а затем покрыты несколькими слоями глазури, что обеспечивало безупречную матовую отделку. Гостей явно не интересовали и коринфские колонны из черного оникса, обрамлявшие проход в зале; они были размещены на расстоянии четырех футов друг от друга, и их вершины украшали бесценные римские мраморные бюсты V–VI веков.

Хлоя, однако, не могла оставаться равнодушной к такому великолепию. Она была потрясена. Они с Джошем хотя и выступали на голливудской сцене вот уже многие годы, впервые были приглашены в этот дом. Эбби и Мод Арафат предпочитали вкладывать деньги в то, что бросалось в глаза. Их дом был явно предназначен производить впечатление, что его хозяин – мультимиллионер, продюсер с мировым именем. И впечатление складывалось именно такое. У Хлои захватывало дух от великолепия убранства, очевидной ценности и красоты произведений искусства, собранных в доме. Она взяла предложенный одним из тридцати официантов в ливреях бокал шампанского и перешла в гостиную. Это был зал длиной в семьдесят пять футов; среди полотен, украшавших стены, выделялся Пикассо – картина была Хлое незнакома. Два бесполых атлета-великана на побережье – вероятно, что-то из «голубого» периода. Окна в гостиной, высотой по пятнадцать футов, были искусно задрапированы парчой цвета синего кобальта, отделанной тяжелой бахромой с кистями. Двери в сад оказались открытыми, и Хлоя прошла на террасу. Там, в саду, на лужайке, такой густой и зеленой, что она скорее напоминала бархатный настил, были выставлены восемь из числа самых изысканных и дорогих в мире скульптур Генри Мура. Хлою поразило, что они вот так запросто стояли на лужайке.

Стояла мягкая калифорнийская ночь, легкий бриз с побережья доносил свежий аромат океана. Хлоя подумала о том, как опишет эту сцену в письме к Аннабель. Она писала ей по меньшей мере раз в неделю, подробно рассказывая об интересных событиях в ее жизни, о тех местах, где бывала. В ответ она получала маленькие записочки, которым была несказанно рада. Аннабель, ее дитя. Как обычно, начиная думать о дочери, Хлое становилось грустно. Она сделала глоток шампанского. «Остановись, Хло, – приказала она себе. – Это бизнес. Сосредоточься на нем. Блесни, девочка, блесни.» Итак, кто же здесь был, на этом вечере? От Хлои не ускользнуло, что собрались все претендентки на роль Миранды, в полном великолепии своих роскошных туалетов.

Сисси Шарп предпочла красную гамму.

«Рейган Ред.[9]», весело представлялась она всем, кто знал о той дружбе, теперь, увы, канувшей в лету, которая связывала Нэнси и Рональда Рейганов и Сисси с Сэмом, когда Ронни был президентом гильдии киноактеров, а Сэм одним из его исполнителей. Сисси старательно преувеличивала степень их дружбы, постоянно упоминая в разговорах имя Рейгана. Правда, они с Сэмом только что вернулись с правительственного приема в честь президента Югославии – конечно, не самый высокий уровень вашингтонских встреч, но все равно он удостоился одной строчки в «Ю-эс-эй Тудэй». Сисси потчевала всех, кто стоял поблизости, забавными анекдотами о проделках Нэнси и смешными поговорками, которые отпускал Ронни.

Розалинд Ламаз, сопровождаемая очередным томным самцом, была в золотистом lame[10] от Лины Ли. Розалинд выглядела сытой, кавалер ее был явно утомлен.

Она обменялась взглядом с Хлоей, кивнув головой в знак приветствия. Хлоя отметила про себя, что туалет соперницы смотрелся дешево, но сама Розалинд была удивительно привлекательной женщиной, которой, конечно, нельзя было дать ее возраста. Роскошные черные волосы были схвачены с одной стороны цветком гардении, лицо светилось живой улыбкой – Розалинд выглядела на редкость сексуально и не старше тридцати.

Гул оживления среди гостей вызвало появление Эмералд Барримор. Она была истинным дитя Голливуда. Звезда с трехлетнего возраста, она до сих пор привлекала всеобщее внимание, где бы ни появлялась. За последние десять лет среди фильмов с ее участием не было ни одного достойного, но тем не менее ее звездная слава не угасла.

Никто так не любил звезд, как те, кто жил и работал в Голливуде, и Эмералд была вскоре окружена толпой почитателей и подхалимов, ни один из которых, впрочем, не мог ей предложить ни приличную работу, ни участия в роли «приглашенной звезды» в каком-нибудь телешоу, ни даже эпизодической роли в мини-сериале.

Как обычно, она прибыла с опозданием, задержавшись с выбором одного из ее пяти баснословно дорогих колье. О драгоценностях Эмералд ходили легенды, тем более что все думали, будто сама Эмералд к их покупке не имела никакого отношения. В действительности же все было не так. Большую часть драгоценностей она купила сама – драгоценности были ее страстью, но Эмералд сознательно поддерживала версию о том, что ее осыпают подарками многочисленные любовники.

Эмералд была со своим последним мужем, Соломоном Дэвидсоном, нью-йоркским фабрикантом мужской одежды, не слишком преуспевающим, но тщательно скрывающим это. Эмералд была во всей красе: на безымянном пальце, явно выставленный напоказ, мерцал неограненный изумруд; сама она была в собольей шубе длиной почти до пят – хотя Соломону и удалось купить ее по оптовой цене, сумма в сто тысяч долларов, которую он выложил, казалась умопомрачительной. Шуба была чуть длинновата для ее невысокой фигуры, но недостаток в росте Эмералд искусно восполняла своей прической. Зачесанные от самых корней, ее изумительные светлые волосы взметались словно стрелы, наподобие устрашающих причесок панков.

На Эмералд было серебряное платье от Норелла, и выглядела она – Хлоя не могла не признать этого – величественно, настоящая суперзвезда.

Две претендентки на роль Миранды, которые, по всеобщему мнению, должны были бы от нее отказаться, болтали по-дружески. Жаклин Биссе и Мэрил Стрип были слишком увлечены кинематографом, чтобы размениваться на роли в телевизионных мыльных операх. В голливудских кругах считали, что Эбби и его партнер Гертруда Гринблум, как совладельцы студии и создатели многих шедевров на киноэкране, роняют свой престиж, обращаясь к телевидению. К молодому искусству – телевидению – относились еще свысока; тогда, в 1982 году, мало кто из звезд снимался в телесериалах. Те же, кто соглашался, вызывали снисходительные усмешки своих коллег. Хлою это не беспокоило. Она не была снобом: телевидение или кинематограф – не имело значения. Ей нужна была хорошая работа, и только.

Среди гостей бродили хорошенькие молодые девушки с именами вроде Шарон, Трэйси и Синди, на их лицах застыли отчаянные улыбки – девушки понимали, что они здесь не к месту, но в то же время присутствие на таком банкете полезно для карьеры. Это были начинающие актрисы, работающие по контракту на «Макополис Пикчерс». Одеты они были в платья, которые носили звезды в прошлогодних фильмах.

«Старая гвардия» держалась, как всегда, особняком: Эди и Лью Вассерман, Мэри и Ирвинг Лазар, Жанет и Фредди де Кордова, Билли и Одри Уайлдер. Сколько же приемов было на их счету за десятки лет? Сколько владельцев студий, восходящих и угасающих звезд, молодых горячих режиссеров повидали они на своем веку? Живые свидетели голливудской истории, они, казалось, всегда оставались довольными собой и друг другом, и их присутствие на этом приеме говорило о его высоком уровне.

Хлоя чувствовала себя уверенно, даже в своем «Брюсе Олдфилде» двухлетней давности.

«Лучше недостараться, чем перестараться в одежде, дорогая», – всегда говорила ей леди Сара.

Конечно, сама она не следовала своему совету и сейчас была увешана связками жемчуга величиной с крупный горох, а в рыжих кудрях сиреневые шелковые ленты и тафтяные банты плясали в такт ее оживленной болтовне с Сисси. Хлоя кивнула Сисси, которая в ответ холодно ей улыбнулась. Они никогда не были подругами, слишком мало общего было у них.

Приближался час ужина, и Хлоя стала заметно нервничать. Джош обещал быть с ней сегодня вечером. Она нуждалась в его моральной поддержке. Само присутствие на таком громадном официальном голливудском банкете стоило невероятного нервного напряжения, не говоря уже о том, чтобы находиться здесь в одиночестве. Хлоя в волнении потягивала шампанское, но вскоре оставила его, почувствовав легкое опьянение. Она вновь взглянула на часы. Без десяти девять. Ужин объявят с минуты на минуту. Она должна была сидеть за столом с Джошем. Будет неловко, если он так и не появится. Сцепив пальцы, она молила его прийти.

Еще одна претендентка на Миранду, но, по всеобщему мнению, без шансов на успех – слишком молода, скрывалась на террасе, чувствуя себя неуютно и мечтая вырваться домой.

– Это смешно, – говорила Сабрина Джоунс, обращаясь к Джонни Свэнсону, своему агенту по связям с прессой. – Я знаю, что никогда не получу эту роль. Я слишком молода.

Джонни не возражал. Двадцать три – это, пожалуй, маловато, чтобы сыграть такую роковую женщину.

– Я уверен, Эбби хочет, чтобы ты сыграла одну из дочерей. Он знает, что такое хорошая реклама, а поскольку ты так популярна, твое имя вызовет большой резонанс в прессе.

– М-м-м, – промычала Сабрина.

Она чувствовала себя такой несчастной! Она скучала по Луису, но Джонни не разрешил ей приглашать его с собой. Слишком большой акцент на сексе не способствует карьере.

Хлоя направилась к Сабрине и Джонни. Молодой человек был приветлив, остроумен и обаятелен и, как ни странно, казалось, стремился оказать Хлое куда большее внимание, чем своей красивой молодой клиентке. Хлоя с удовольствием беседовала с ним; Джонни даже удалось развеселить ее, несмотря на нервозность.

Джонни Свэнсону нравилась Хлоя, и одно время он был даже влюблен в нее. Она, кажется, немного не в себе, думал он сейчас, наблюдая за ней. Может, это из-за того, что нет Джоша? Ему стало жаль Хлою, но он был восхищен ее выдержкой. Подошла леди Сара и пригласила Джонни на танец, прошептав ему что-то прямо в ухо. Джонни, поморщившись, отказался. Боже, что за аморфная масса из рюшей и оборок! Она ни малейшим образом не привлекала Джонни, хотя и подходила под его любимый возраст.

– Нет, любимая, – твердо сказал он. – Потанцуй вон с тем жеребцом, что стоит там в углу, он с тебя глаз не сводит. А мне сегодня туфли жмут.

Леди Сара вскинула нарисованные каштановые брови и взглянула на рекомендованного ей красавца, Алекса. М-м-м, недурен, очень даже недурен.

Джонни вновь принялся изучать Хлою. Она не слыла доступной, это он знал из достоверных источников. Завсегдатаи «Ма Мэзон» были в курсе сексуальных склонностей и вкусов так называемого «списка четырехсот» – самых доступных голливудских красавиц. Обмениваясь подобной информацией, молодые донжуаны узнавали о предпочтениях каждой женщины в постели. Джонни знал, что брак Хлои дал трещину, но сегодня вечером он, похоже, был на последнем издыхании. Хлоя была одна. Никто из приятелей Джонни не слышал о ее любовных приключениях. Верная жена была редкостью в Голливуде. Особенно если она так привлекательна, как Хлоя. Женщина одного мужчины, преданная, и к тому же около сорока – это как раз его тип! Сейчас она сидела за стойкой бара, потягивая шампанское, и легкая морщинка пролегла вдоль прелестных бирюзовых глаз. Она выглядела грустной. Нервы явно начинали сдавать.

– От шампанского будут мучить ночные кошмары, – подойдя к ней, шутливо заметил Джонни. – Рекомендую горячее молоко. Хотя, замечу, все зависит от того, чем вы занимаетесь в постели.

Хлоя слабо улыбнулась, тронутая его юношеским обаянием, и попыталась дружески поддразнить Джонни.

– Я ненавижу горячее молоко. Оно напоминает мне детство.

Прежде чем Джонни смог продолжить свою атаку, дворецкий возвестил, что ужин подан. Гости потянулись из мраморного зала, с бархатной лужайки в бальный зал. Потолок выглядел так, как будто его расписывал сам Микеланджело. В лазурном небе, среди белых облаков, парили ангелы. На стенах, в канделябрах восемнадцатого века, горели восковые свечи. Электрического освещения не было: светло было от сияния сотни свечей на стенах и десяти столах, симметрично расставленных в зале. В центре каждого стола стояла стеклянная чаша, в которой искусно сплетались белые розы и лилии, подсвечиваемые крошечными фонариками. Слуги в ливреях провожали гостей к их местам.

Хлоя уже была в отчаянии, когда рядом возник Джош.

– Эй, малыш, – прошептал он, сжимая ей руку и касаясь мягкими губами ее щеки. Хлоя почувствовала слабый аромат водки и сильный запах наркотика. – Я не подвел тебя, детка. Я с тобой – старый надежный друг.

– Дорогой, я так рада, что ты пришел. Я уже начала волноваться. – Она улыбнулась, коснувшись его, такого любимого, лица.

– Ты же знала, что я не подведу, Хлоя. – Он слегка покачивался, и она поняла, что муж на взводе.

Его речь была слегка невнятной. Никто, кроме Хлои, не заподозрил бы, что он пьян или принял наркотик; Джош умело маскировал это – настоящий профессионал.

Она не упрекала его. В конце концов он все-таки пришел. Ради нее. Не суди его строго, Хлоя, подсказывал ей внутренний голос. Он здесь. Он любит тебя. Будь благодарна.

Гости тайком поглядывали на часы. Десять тридцать. В десять сорок пять уже можно было бы и откланиваться. Обычно на голливудских приемах гости задерживались два с половиной – три часа, не больше. Отсидев положенное время, они стремились домой – к телевизору, видео или отложенному сценарию, а кто к проститутке или наркотикам. Мало кто действительно ложился спать в одиннадцать, разве что те актеры, которых с шести утра уже ждала съемка, но все охотно пользовались этим предлогом, чтобы уйти пораньше. Приемов было так много, и оставаться на них дольше трех часов казалось пустой тратой времени.

Постучав серебряной вилкой по хрустальному фужеру, Эбби привлек внимание гостей.

– Сегодняшний вечер – очень важное событие для компании «Макополис Пикчерс», – начал он, упиваясь всеобщим вниманием. – Наш последний телефильм «Великие конспираторы» имел очень большой успех. – Некоторые из гостей обменялись многозначительными взглядами. Ни для кого не было секретом, что фильм потерпел фиаско, даже в лучшее эфирное время не выдержав конкуренции с дешевыми комедиями. «Великие конспираторы» был самым грандиозным провалом, но Эбби, слишком искушенный в такого рода делах, умело замалчивая щепетильную тему, уже переходил к следующему объявлению. – Мои дорогие друзья, партнеры и коллеги, я глубоко взволнован тем, что сегодня вы все собрались здесь. – Глазами он обвел зал, встречая сдержанные улыбки и нетерпеливое ожидание во взглядах гостей.

– Ближе к делу, дорогой, – пробормотала леди Сара; ее пухлые, унизанные кольцами пальцы выписывали круги на бедрах знойного юноши, которого она выловила утром на автобусной остановке на бульваре Санта-Моника.

– Как всем вам известно, телевидение сегодня громко заявило о себе, и отныне мы его верные служители. – Поскольку большинство приглашенных были людьми кинематографа, реакции не последовало. Они все еще не воспринимали телевидение серьезно. Для них это было искусством мыльных опер, уделом вышедших в тираж звезд и непрофессионалов. – Мы, – Эбби кивнул головой в сторону Гертруды, которая приободрила его улыбкой, – решили создать самый грандиозный телесериал сезона восемьдесят второго года, которому будет отведено лучшее эфирное время. И этот сериал, как мы думаем, будет самым успешным не только в этом сезоне, но и в ближайшие десять. – Мы приобрели права на «Сагу», которая, как вам известно, является лидером среди бестселлеров, и через три месяца мы начинаем съемки четырехчасового мини-сериала, вслед за которым сразу же пойдут съемки продолжения. – С торжествующим видом Эбби принял редкие аплодисменты. Гости уже поглядывали на часы. – Мы еще не закончили подбор исполнителей на главные роли, но готовы сделать ряд чрезвычайно интересных объявлений. Роль Стива Гамильтона, патриарха, столпа общества, человека состоятельного, большой чести и достоинства, твердого характера будет исполнять кумир американской публики Сэм Шарп. Аплодисменты, аплодисменты. Сэм был популярен. Он встал и поклонился с деланной скромностью; от этого поклона публика млела вот уже четверть века. Сисси улыбалась, изображая гордость за супруга.

– Что касается роли Миранды, этой Скарлетт О'Хара восьмидесятых, мы сузили наш выбор до пяти блестящих женщин. Пожалуйста, встаньте, мисс Сабрина Джоунс.

Последовали жидкие аплодисменты. Здесь ее никто не знал, несмотря на довольно успешный телесериал. Они, безусловно, узнают о ней, когда выйдет на экраны ее художественный фильм для молодежи. А пока она для них всего лишь разрекламированный новичок. Сабрина зарделась от смущения. Джонни успокаивающе пожал ей руку, он бы даже хотел влюбиться в нее, но она была слишком молода.

– Мисс Хлоя Кэррьер! – Вялые аплодисменты.

Хлоя раскланялась перед голливудской элитой, сознавая, что она здесь чужая. Конечно, они могли видеть ее выступление в Лас-Вегасе, если были там в то время. Для этой публики Хлоя не представляла ни малейшего интереса. Она была просто певицей. Английская вокалиста. Не знаменита. Не молода. Не увенчана славой. Просто еще один исполнитель.

– Мисс Розалинд Ламаз. – Более оживленные аплодисменты, одобрительные возгласы при виде обнаженного бедра Розалинд сквозь разрез ее золотистой юбки.

Розалинд снялась во многих кассовых фильмах, была еще не так давно очень популярна и вновь могла повторить свой успех, так что ей аплодировали тепло и почти искренне.

– Мисс Сисси Шарп. – Бурные аплодисменты, особенно со стороны тех, кто стремился завоевать дружбу президента Рейгана.

Тусклые глаза Сисси зажглись торжествующим блеском. Если бы реакция собравшихся в зале приятелей Сисси была единственным критерием при отборе на роль Миранды, то Сисси могла бы уже радоваться легкой победе. Она пыталась выжать из этой сцены максимум выгоды, хотя и понимала, что все эти аплодисменты лишь притворство.

– И, наконец, мисс Эмералд Барримор. – Зал разразился неистовой овацией.

Эмералд была чрезвычайно популярна, и ее недавняя самоотверженная борьба с наркотиками, триумфальное возрождение к жизни тронули сердца голливудской публики. Какое имело значение, что за последние десять лет она не снялась ни в одном американском фильме? Она была легендой. Звезда с большой буквы и такой останется до конца своих дней, даже если никогда не выйдет на экран.

Джош, в знак поддержки, стиснул руку Хлои. Она ответила ему пожатием и улыбнулась. По его зрачкам она поняла, что он опять взялся за наркотики. «О Боже, как долго продлится это?» – думала Хлоя. Как долго ей ждать очередного удара в спину, когда он, доведенный до безумия своими пристрастиями, опять сойдет с тормозов?

10

Кэлвину так и не удалось попасть в колледж. И не только потому, что у родителей не было достаточных средств; его оценки в школе были настолько низкими, что ни один уважающий себя университет просто не стал бы рассматривать его заявление.

В восемнадцать лет Кэлвин решил покинуть сонную, унылую Юту – город, где он родился и вырос, и подался на запад. Его целью была Калифорния, и он чувствовал, что там наконец осуществится его заветная мечта: он встретит Эмералд Барримор, свою королеву.

Кэлвину не пришлось долго искать работу. Его запросы были скромными, и он был готов к любому тяжелому труду. Начал он упаковщиком и грузчиком в аптеке «Трифти» на Кэньон-драйв в Беверли Хиллз. Вскоре он уже продвинулся на должность складского служащего, и наконец, через шесть лет, когда выучился на младшего продавца отдела фототоваров, ему разрешили работать с клиентами.

Теперь он ежедневно сталкивался со многими звездами теле– и киноэкрана. Некоторые из них оставляли свои удачные снимки, которые просили размножить, и однажды ему посчастливилось увидеть на фотографии Эмералд, снятую на пикнике во дворе дома Сью Джакобс, самого популярного театрального агента.

Кэлвин ждал своего часа. Он верил, что однажды придет Эмералд и он обслужит ее. Они станут друзьями, а потом – кто знает? – может быть, и любовниками. Нужно было только подождать.


Когда у Джоша шли записи в Лос-Анджелесе, он снимал номер в «Беверли Уилшир». Его послеобеденным ритуалом было наблюдение за женщинами на Родео-драйв. Высмотрев «добычу», он старался затащить ее к себе. Это была увлекательнейшая игра, сродни большой охоте или рулетке, и Джошу она никогда не надоедала. Это придавало ему уверенности в себе, а он сейчас очень в этом нуждался. Джош понимал, что играет с огнем, ведь их отношения с Хлоей были на грани полного разрыва, но все-таки не мог удержаться. Это уже стало болезненной одержимостью, и он об этом знал. Вот уже десять дней с того вечера в доме Арафатов он сидел на кокаине.

Сегодня он опять проснулся в три часа дня в привычном наркотическом похмелье. Перри, его слуга и верный друг-Пятница, принес ему завтрак, который обычно готовил в отсутствие Хлои – стакан «Перье» и натуральный лимонный сок, мягкий датский сыр с маслом и ежевичным джемом и полграмма кокаина на маленьком серебряном подносе, рядом с которым лежал аккуратно сложенный счет на сто долларов. От наркотика в голове прояснилось. Джош подумал, что сегодня как следует поработает над текстом своей новой песни. Но через три часа он сдался – вдохновения не было. Он не мог найти подходящие слова, и даже кокаин не помогал – мелодия ускользала, не подчиняясь рифмам.

Он настроил свой телескоп и, склонившись над карнизом, устремил взгляд на южную часть Родео-драйв. Время было как раз послеобеденное, и женщины и девушки всех возрастов и размеров выпархивали из близлежащих ресторанов – «Бистро», «Бистро Гарденс» и «Ла Скала», устремляясь в свой излюбленный поход: по магазинам.

Внимание Джоша привлекли молодая китаянка лет тридцати пяти и ее юная дочь. Они стояли у перехода, явно направляясь в «Бонуит», и нерешительно оглядывались по сторонам. Откуда же они взялись? Гонконг? Сингапур? Впрочем, это не имело значения. Джош почувствовал возбуждение, увидев созревшие крошечные соски девушки под ее майкой. У матери они тоже были хороши. Парочка восточных фарфоровых куколок. Джош кивнул Перри. Тот был не новичок в отлове женщин. За годы службы у Джоша он преуспел в этом деле и добивался семидесяти пяти процентов успеха, выработав особый, мягкий стиль атаки.

– Видишь вон тех чинков,[11] Перри? – спросил Джош. – Приведи их.


Подойдя к лавке Сен-Лорана на другой стороне улицы, Хлоя вдруг резко остановилась, увидев, как Перри подходит к китаянкам. Ей стало дурно – она поняла, что Джош опять взялся за старое. Она почти читала по губам Перри все, что он говорил женщинам, видела их озадаченные лица.

Она с отвращением отвернулась и направилась к машине. Придется забыть о новом платье, которое она мечтала купить к их сегодняшнему торжеству – несмотря ни на что, они решили отпраздновать десятилетие своей свадьбы.

Где же она промахнулась? Стал ли Джош просто бессовестным волокитой, или он был таким всегда, все эти годы? Неужели она была слепа? Мог ли он вообще быть верным мужем? Или, может быть, он тешил свое мужское самолюбие? А может, это оттого, что его карьера угасает и он боится старости? Или это наркотики? Неужели кокаин так болезненно действует на него? Сорокалетний мужчина с моралью семнадцатилетнего глупого мальчишки. Хлоя хотела понять, простить, но уже не могла. Да, в ее карьере намечаются приятные перемены, а у него дела не ладятся. Но она не могла позволить ему сломать ее сейчас, уничтожить ее «я» вместе со своим. Как смеют мужчины думать, что только у них есть самолюбие?

В первые месяцы замужества Хлоя жертвовала своей карьерой, отдавая всю себя семье. Она занялась новым для себя делом – домашним хозяйством: готовила для мужа, искала в магазинах его любимые продукты, обновляла их гардероб, покупая вещи, в которых им было бы удобно и уютно отдыхать в их просторном доме в Малибу. Одним из их любимых развлечений было скакать на лошадях по окрестностям Малибу – Джош на арабском жеребце, она на своей любимой английской кобыле. Часто на рассвете, после вечернего приема или бурной ночи любви, они уносились на лошадях в дюны.

Она собирала для него коллекцию его любимых пластинок. Джош с презрением относился к творчеству Тома Джонса, Рода Стюарта и даже Мика Джаггера, который раньше ему так нравился. И Хлоя, чутко реагируя на его вкусы, выискивала давно забытые записи Билли Холидэя, Фэтса Уоллера и других великолепных великих певцов прошлого: Джош мог их слушать дни напролет.

Он любил свернуться калачиком, устроившись у нее на коленях, а она ласкала его, шептала ему нежные слова, прижимая к себе, как ребенка. Он закрывал глаза, зарывался черной кудрявой головой в ее грудь, и умиротворенная улыбка озаряла его лицо. Кончиками пальцев она нежно касалась его тела, умело находя самые возбудимые места, что приводило его в бурный восторг.

Он волновал ее всегда. Все эти годы она с неизменным любовным трепетом ощущала его бедра между своих ног, его поцелуи, его мускулистые руки на своем теле, ласкающие ее так, как она любила.

«Я так хочу тебя, малыш», – шептал он ей в волосы.

И, когда они сливались в порыве страсти, исчезали его обычные грубость и резкость. С Хлоей он становился нежным, пылким, внимательным любовником. Даже он сам себя не узнавал – он, который раньше плевал на своих женщин. Для Хлои же он находил самые нежные слова, слова любви – страстной и искренней. Хлоя была счастлива. Она так любила Джоша. Навсегда. А иначе и быть не могло.

«Прекрати это, Хлоя, – остановила она себя; воспоминания об их любви померкли при мысли о том, что делает сейчас Джош в постели с этими китаянками, которых – она видела – Перри повел в «Уилшир». – Покончи с этим сейчас, девочка. Все прошло. Ты знаешь, что нужно делать. Все было окончено еще несколько лет назад».

Она мчалась в своем серебристом «мерседесе» в Малибу, соленые слезы застилали глаза. Нужно быть готовой к сегодняшнему вечернему приему. Годовщина их свадьбы. Хлоя почувствовала страшную опустошенность. Наверное, так разрывается сердце?

Было уже четыре часа, когда она добралась до дома. Из кухни, где повара-мексиканцы готовили угощения для праздничного стола, неслась громкая музыка. Хлоя пошла к океану и долго бродила вдоль берега. Ее брак рухнул. Джош не любил ее. Она пожертвовала своей карьерой, спасая угасающую карьеру мужа. Она пыталась вдохнуть новые силы и вернуть респектабельность его имиджу, но Джош не откликнулся на ее усилия. Никчемный и неблагодарный человек.

Как бы ни было трудно в этом признаться, но он становился стареющей рок-звездой. И неважно, что он все еще выглядел сексуальным, динамичным и уверенным в себе – с легкой проседью в черных кудрях и лишь намеком на излишнюю полноту, от которой он быстро избавлялся после небольшой диеты перед каждыми гастролями. Нет, четырнадцатилетние подростки знали, что ему вот-вот стукнет сорок, и их нельзя было обмануть фотографиями на обложках альбомов, над которыми трудились эксперты-ретушеры. Молодежь охотилась за новыми дисками Майкла Джексона или Рика Спрингфилда, игнорируя Джошуа Брауна, – он был вчерашним днем, кумиром их матерей.

«Мы не можем быть вечно молодыми, дорогой», – утешала Хлоя, когда Джош приходил в ярость от такой несправедливости; чем больше редела его шевелюра, тем более ранимым становился он.

Как ни старалась Хлоя, она уже не могла исцелить своей любовью его болезненную неуверенность в себе. Любви ему уже было мало. Нужна была новая встряска. Новая «кошечка». Погоня. Как же, охотничий азарт!

Хотя Джош и пользовался большим успехом у женщин, он все эти годы старался хранить верность Хлое. Любящая, заботливая, сексуальная, она не давала ему поводов искать приключений на стороне. Но с возрастом, как и у большинства мужчин, потенция убывала, и это приводило Джоша в отчаяние. Он снова и снова пытался доказать себе, что способен на активный секс – может быть, не такой виртуозный, как раньше, когда в молодости гастролировал с рок-группами, но Джош должен был чувствовать, что еще привлекателен для женщин. Сексуальный интерес к Хлое заметно угас. Ее всепоглощающая любовь начинала утомлять. Да, ему нравились ее ласки, он любил свернуться калачиком у нее на коленях, чувствовать ее нежные прикосновения, слушать, как она напевает его лучшие песни. Она пела его песни! Умница. Он ценил это. Но она была уж чересчур назойливой, чертовски преданной женой, по-матерински заботливой. Она утомляла.

Внезапно в нем проснулся азарт охотника, ему нужна была новая добыча.

«Я стала ему как мать», – с грустью размышляла Хлоя, бродя по пескам Малибу; под ногами мягко хрустели морские водоросли, выброшенные на берег.

Она нервно затянулась сигаретой – привычка, от которой она избавилась еще год назад.


«Черт с ним!» – думала она, когда два часа спустя лежала в черной мраморной ванне фирмы Жакуцци; когда-то они так любили занимать ее вдвоем.

Только неделю назад он взял ее прямо здесь, когда она лежала, завороженная мелодией Лины Хорн «Люби меня или уйди». Это произошло впервые за полгода – так спонтанно, красиво и так непохоже на простое исполнение супружеского долга. В горячей благоухающей ванне, осыпанные легкими мыльными пузырьками, они целовали друг друга, обнимали, любили. Почти как раньше. Почти.

Это было неделю назад. Вспомнив то время, когда они чувствовали себя обделенными, если не занимались любовью хотя бы один раз утром и один раз ночью, Хлое стало больно и горько. Она вдруг подумала о том, что Джош сейчас развлекается с китаянками. Интересно, что он с ними делает? Думать об этом было невыносимо.

Любовь умирает, страсть сгорает. Противоположность любви вовсе не ненависть, а безразличие. Хлоя невольно застонала. Надо переключиться на сегодняшнее торжество, подумала она, хорошо бы казаться равнодушной к Джошу, а не поддаваться этой вспышке ревности. Она все еще любила его и не могла ничего с этим поделать. Стоп, девочка, приди в себя, вылезай из ванны. Думай об этих чертовых гостях. А что, если отменить торжество? Невозможно. Половина гостей уже дома, в Беверли Хиллз, готовят свои туалеты, разрисовывают лица и ногти, заставляют шоферов полировать до блеска свои «силвер спирит» или «порше». Нет, сегодня вечером она должна держаться с наглой непринужденностью. У Джоша проблемы с записью, скажет она гостям с улыбкой. Он все еще в студии. Сроки поджимают. Вы же знаете, как это всегда бывает. Гости закивают с пониманием. Конечно, они знают, как это бывает. Они все из одного мира и слишком хорошо все понимают.


Первыми прибыли Розалинд Ламаз и Джонни Свэнсон. Розалинд оделась непринужденно – узкие белые кожаные брюки были заправлены в семисотдолларовые ковбойские сапоги от Ди Фабрицио, отделанные бирюзовой кожей; вырез бирюзовой ковбойской рубашки доходил до пупка; шею украшало массивное серебряное ожерелье, подобно трофеям давно забытых племен, усыпанное огромными камнями бирюзы и натурального жемчуга. Серебряный пояс подчеркивал ее двадцатитрехдюймовую талию, а смуглые пальцы были унизаны бирюзовыми кольцами.

Джонни и Розалинд были давними друзьями и могли рассчитывать друг на друга, когда требовался «дежурный эскорт», а никого более привлекательного на горизонте не предвиделось. Джонни было двадцать девять, Розалинд – тридцать шесть. Ростом шесть футов, он прекрасно смотрелся рядом с ее пятью футами двумя дюймами. Джонни был очень привлекателен и по-юношески учтив, а блестящее остроумие придавало ему особый шарм. Молодой обаятельный и общительный, он легко находил подход к женщинам.

«Если она идет навстречу, будь ласков», – это было его своеобразным девизом.

Джонни был знаменит своей репутацией «прилипалы», впрочем, как и колоритной историей своей семьи.

Розалинд поправила серебряное ожерелье и оглядела комнату. Она увидела нескольких киноактеров и вдруг… Эврика! И он здесь, старый толстяк Эбби Арафат! Это ведь ключ к ее будущему. Она соблазнительно взглянула на Эбби, и роскошные бедра задвигались в такт ее притворным интонациям:

– О, мне так все надоело – столько предложений сниматься, но ничто не вдохновляет. Что мне делать, Эбби, дорогой? – Розалинд не хотела, чтобы он знал о том, как ей нужна Миранда, хотя она и дала согласие на пробы.

«Выигрывает самый хладнокровный» – эта американская поговорка в последнее время стала очень популярной.

Эбби мусолил свою сигару и вполуха слушал забавную болтовню Розалинд, не отводя взгляда от другой женщины, которую на следующей неделе ему предстояло пробовать на роль Миранды. Эта Хлоя. Красива и обаятельна. Его глаза сузились, рассматривая ее великолепную фигуру в облегающем белом шелковом платье от Аззедин Алайя, черные волосы, ниспадающие естественными волнами, и очертания ее красивой груди, особенно заметные, когда она запрокидывала голову, хохоча в разговоре с Алексом Эндрюсом. Где же ее муженек, недоумевал Эбби. Почему он не следит за такой красоткой?

Алекс Эндрюс был одним из самых отборных самцов в Голливуде. Красивый, молодой, сексуальный, светловолосый, мужественный, умный, он обладал всем, что требовалось для большого экрана. Однако сегодня, размышлял Эбби, глядя на него, молодость, красота и прочая ерунда – не самое главное. В тридцатые, сороковые, пятидесятые годы этого, конечно, было достаточно, чтобы стать звездой, но уже в шестидесятые эти атрибуты стали второстепенными в актерской карьере. Разве Дастин Хоффман, Майкл Кейн и Джек Николсон были молоды и красивы? Нет. Они были актерами, артистами, трагиками, которые постоянно совершенствовали свое искусство. Талант и обаяние. Интересная внешность и ум. Вот что нужно было кинематографу восьмидесятых. Зритель был слишком требователен. Молодость, красота, сексуальность – все это ушло на второй план. Ценились талант, личность, ум и индивидуальность.

Алекс, упорно работая со своим сценическим педагогом, старался приобрести все эти качества. Но сегодня вечером он устремился в другом направлении, обратив взгляд своих карих глаз в сторону Розалинд и развернувшись так, чтобы она могла оценить его достоинства, спрятанные в черных кожаных брюках. Алекс был чистая душа, ковбой из Индианы со всей полагающейся наивностью. «В его голове огромные пустоты», – съязвил Джонни, всегда бдительно осаживающий новичков, пытающихся пробиться в круг избранных.

Джонни были открыты в Голливуде все двери: приемы любого уровня, оргии, нудные благотворительные мероприятия – везде он был желанным гостем. Он не был актером, но он был из прекрасной семьи, хотя никто толком и не знал, кем же он был зачат. Алекс же был аутсайдером. Новичком. Его главные достоинства – внешность и сексуальность. Ни семьи, ни происхождения. Ему еще нужно было очень стараться, взбираясь наверх, хотя его агент и уверял, что роль сына Стива в «Саге» у него в кармане.

Алекс охотно болтал с Розалинд, пытаясь разжечь ее интерес. Он понимал, что, хотя она и большая звезда, а он всего лишь начинающий, они оба играли в одну игру. Он чувствовал ее сексуальный голод. Чувствовал это по тому, как ее круглые карие глаза жадно оглядывали его скуластое лицо. Ее пухлые, унизанные кольцами пальчики начали нежно теребить его черную шелковую рубашку. Слегка, словно бабочка касалась крылышками. Ему и в голову не могло прийти, что Розалинд сейчас думала вовсе не о нем. У нее в мыслях была Анжелика. Не дай Бог, если это сборище когда-нибудь узнает, что она лесбиянка. Тогда конец ее карьере. Мужчинам все дозволено в этом мире, это их мир, но женщина – секс-символ – и лесбиянка? Боже упаси. Ей никогда не видать работы.

Эбби Арафат плавно продвигался сквозь толпу гостей, вступая в разговор со всеми. Улыбающийся, кивающий, обаятельный, он сознавал, что сегодня вечером он король. А как же иначе? У его ног были сливки актерского мира, и все сгорали от желания сыграть одну из шести или семи самых замечательных ролей в «Саге».

Эбби был печальным свидетелем ухода настоящих, великих кинозвезд. Хеди Ламарр, Ава Гарднер, Лана Тернер, Рита Хэйуорт. Цветущие, нежные, шестнадцати-семнадцати лет, сорванные со студенческой скамьи или из-за прилавка косметических товаров в местной аптеке, обожаемые и боготворимые, но всего через несколько лет забытые непостоянной в своих пристрастиях публикой, которая легко переключалась на новые лица. Эта самая публика не знала, что кумиры, которым она поклоняется, были во многом слеплены кропотливым трудом студийных работников. Многие из этих актеров были лишь манекенами, без души, без мозгов, без жизни – роботы, которые подчинялись законам студии и делали то, чему их учили. Так и должно быть, думал Эбби. Делай то, что говорят в студии. Хватит этих дурех с мозгами, этих Гленды Джексон, Ванессы Редгрейв и Ширли Маклейн. Они думали, что у них есть идеи. Хотели сами быть режиссерами, директорами, хотели права голоса. Ими нельзя было руководить, они не воспринимали ни похвалу, ни лесть.

Никто из них никогда не будет играть ни Миранду, ни даже Сайроп. Эбби даже не рассматривал их в качестве возможных претенденток на эти роли. Ему нужна была в первую очередь женщина – привлекательная внешне, беззащитная, мягкая, элегантная, сексуальная – словом, совсем не та «эмансипе», которая вошла в моду в восьмидесятых. Женщина чувственная, рядом с которой мужчина осознает себя мужчиной. Женщина, как… Хлоя. Взгляд Эбби опять скользнул по изгибам ее великолепной фигуры, изящно облегаемой шелковой тканью платья. По лицу можно было угадать скрытый темперамент, это было лицо опытной женщины, но вместе с тем свежее и молодое. А почему бы не Хлоя, размышлял Эбби, пожевывая сигару. Разумеется, она всего лишь эстрадная певица, но кто сказал, что певцы не могут играть? Посмотрите на Стрейзанд, Минелли, Шер. Нет, поразмыслив, Эбби все-таки решил, что не могут. От Стрейзанд у него начиналась изжога.

Он приблизился к Хлое, которая по-приятельски болтала с Джонни. Хлоя чувствовала, что сегодня вечером она в прекрасной форме. Ее забавляла власть над мужчинами, которых привлекал ее образ беззащитной, но вместе с тем искушенной девчонки. Многие из них добивались сейчас ее внимания, а она кипела от негодования – ведь Джош все не появлялся. Хлоя старалась казаться невозмутимой, она знала, что ей нужно сделать, чтобы сохранить самоуважение: ей надо избавиться от Джоша, покончить с этим браком. Добиться роли Миранды – и прощай, Джош!

– Чудесный вечер, Хлоя, – вмешался в разговор Эбби, окуривая всех сигарным дымом.

Джонни быстро ретировался. Ему была неинтересна пустая болтовня с этим древним голливудским ископаемым, которого его мать, Дафни, частенько с нежностью вспоминала. Зная о том, что в постели его дорогой мамочки перебывало пол-Голливуда, Джонни был достаточно хитер, чтобы вмешиваться в такие интимные подробности; он даже позволял себе шутки по этому поводу, так что похождения Дафни стали частью его репертуара анекдотов. Часто на исключительно мужских ланчах в «Ма Мэзон» по пятницам он рассказывал сказку о мамуле и деревенском ухажере, слегка приукрашивая историю на свой вкус.

Внезапно Хлоя увидела своего мужа, который, спотыкаясь, входил в зал. Джоша поддерживали под руки китаянки, а гости дружно приветствовали его и поздравляли, пока он не скрылся у стойки бара. Он был пьян, сильно пьян. Может быть, добавил еще и наркотики.

– Дорогой, – нежно проговорила Хлоя, прижавшись к нему. – Ты немножко опоздал, дорогой. У тебя все прошло хорошо? – Ее интонации сочетали заботливость супруги с чуткостью женщины.

– Да, малыш, опоздал, действительно, опоздал. – Джош нежно потрепал ее благоухающую гладкую щеку.

Он не собирался рассказывать о том, как провел время в «Беверли Уилшир». Он понимал, что совершил ошибку. Страшную ошибку. Он ведь так и не трахнул этих китаянок, хотя они и липли к нему, как кошки. Когда в голове прояснилось и он осознал, где находится, Джошу стало не по себе оттого, что он притащил с собой этих шлюх. Боже, если Хлоя что-то заподозрит, ему несдобровать! Но, кажется, она ничего не заметила.

– Почему бы тебе не принять душ и не привести себя в порядок, дорогой? – Хлоя старалась говорить как можно ласковее, зная, что за их разговором следят сорок пар глаз потенциальных сплетников.

Уже давно поползли слухи, что Джош стал погуливать и что за последние два года у них с Хлоей это было уже третье примирение. Все знали, что Джош гуляка, и многие удивлялись, как Хлое удавалось все эти годы удерживать его у домашнего очага.

«Леопард никогда не меняет нору, – мудро замечал Эбби. – Никогда».

После прихода Джоша вечер продолжался гладко. Подали многоярусный шоколадный торт, украшенный символической супружеской парой из розовой и коричневой глазури. Прибыло трио исполнительниц праздничных телеграмм, которые спели поздравление и показали стриптиз под одобрительные возгласы гостей. Произносились тосты за счастливую пару, которая выдержала десятилетие супружества – своеобразный голливудский рекорд. Хлоя невозмутимо смотрела на Джоша, скрывая за внешним безразличием глубокую боль от сознания того, что между ними все кончено. До свидания и прощай, ее «брак на века». Бессмысленно продлевать эту агонию. Краем глаза Хлоя наблюдала, как Джош игриво ласкает ухо одной из пришедших с ним женщин, как она поглаживает его проступающий сквозь джинсы возбужденный член, в то время как он пытается задрать юбку другой. Она видела все это – и чувства умирали.

Салли тоже видела это и, как преданная дочь, жалела отца. Но она с наслаждением наблюдала, как страдает, сгорая от стыда, Хлоя. Она читала в ее глазах жгучую боль обиды. Салли понимала, как ей, должно быть, тяжело видеть отца в компании этих женщин. Но Салли это не волновало. Может быть, они наконец разведутся, и она никогда больше не увидит Хлою. «Жалкая старая корова», – бросила она, заглатывая пиво и запивая его водкой, как это делал отец.

Хлоя подходила к гостям, смеялась, шутила, играя свою роль. Джош оставался на другом конце гостиной, окруженный своими поклонницами и обнимая двух пришедших с ним женщин. По мере того как он напивался, он становился все более грубым, агрессивным и, как заметила Хлоя, все менее привлекательным. Стареющий, седеющий, средневековая рок-звезда, пытавшийся казаться молодым. Это была утопия. Он курил наркотики и пил водку, он уже вышел в тираж, усталый, вымотанный.

– Он тебе не пара, дорогая, – шепнула ей Дафни. – Не то, не то, не то. Деревенщина, пьяница, никчемный человек.

«И к тому же он проиграл, позволив себе такую выходку», – подумала Хлоя.

Она чувствовала себя униженной. Было мучительно стыдно видеть своего мужа в компании этих странных женщин, сознавать его явное возбуждение от этой китайской игры в «дочки-матери». У нее было впечатление, что все происходит, как в замедленной съемке. Официант бесконечно подливал ей в бокал шампанское. Она плыла по комнате, беспристрастно наблюдая происходящее, безразличная ко всем и всему. Она догадалась, что Эбби уже ушел. Хлоя была рада, что ее потенциальный босс не оказался свидетелем ее позора. А что до других гостей, ей было абсолютно наплевать, что они подумают.

– Где моя жена?! Где же она?! – вдруг закричал Джош, отшвырнув самую крошечную из окружавших его проституток, которая играла с его волосатой грудью. – Иди сюда, Хлоя, спой нам, – заорал он и, медвежьей хваткой зажав ей руку, потащил к пианино.

– Нет, Джош, нет. – Хлоя пыталась вырваться. – Никаких дуэтов сегодня. Я не могу. Не делай этого, Джош, пожалуйста.

Джош, казалось, не замечал ее страданий. Пожав плечами, он поманил к себе девочку-китаянку, которая тут же подошла с мягкой восточной улыбкой.

Хлоя отчаянно молила, чтобы все ушли. В конце концов, словно читая ее мысли, гости начали расходиться.

Розалинд покончила с шестой порцией сливочного ликера и улыбнулась Алексу.

– Пойдем отсюда, сладкий. Это уже утомительно, – пробормотала она. – Ты на колесах?

– Да, конечно, – счастливо подхватил Алекс.

Его менеджер одолжил свой «кадиллак» – ему не хотелось, чтобы его нового клиента увидели на таком важном приеме в обшарпанном «мустанге». Алекс понимал, что его уход с приема в сопровождении Розалинд будет своего рода сенсацией. Хотя она на десяток лет и старше его, все равно она великая звезда. Алекс надеялся, что вокруг дома дежурят репортеры, готовые запечатлеть их с Розалинд для «Нэшнл Инкуайрер». Он мысленно отметил, что надо попросить агента по связям с прессой связаться с Арми и Хэнком и дать им эксклюзивный материал о новой «горячей» парочке. Может быть, Лиз Смит или Сьюзи даже пропихнут его в нью-йоркские газеты. Что тогда скажут у него в Индиане!

Джонни в этот вечер остался без добычи. Не то чтобы это волновало его. Подцепить кого-нибудь не составляло особого труда. В свои двадцать девять лет этот привлекательный парень довольно легко завоевывал женские симпатии, и если он еще не включился в нескончаемую игру свадеб и разводов, так только потому, что его волновали лишь достойные противники. Хлоя Кэррьер, к примеру, была именно той, что надо, и Джонни подумал, что мог бы бросить ей вызов.


Кэлвин из своего укрытия за домом видел, как Розалинд выходит в сопровождении Алекса. Он усмехнулся. Что за потаскуха! Повиснуть на жеребце, моложе ее лет на десять, ерошить его длинные светлые волосы, ласкать его в самых неприличных местах! Порочная шлюха. Мерзавка.

А где же Эмералд? Почему ее нет на приеме? Похоже, здесь собрались многие знаменитости. Ему, правда, и не говорили, что она собирается прийти, но, наверное, Хлоя ее все-таки не пригласила – из зависти, это несомненно. Завистливая британская сука. Они все завидуют Эмералд – она так прелестна, так мила. Беззащитная и очаровательная. Никто из этих потасканных мексиканских шлюх или английских коров ей в подметки не годится. Она королева. Богиня. Лучшая из всех.

Кэлвин посмотрел на часы. Половина первого. Он видел, как эта мексиканская помойка и ее самец-игрушка слились в поцелуе на переднем сиденье «кадиллака».

Непривычное возбуждение внезапно нахлынуло на него, когда он наблюдал, как они ласкают друг друга. Хотя он и презирал Розалинд, но, видя, как ее руки блуждают по телу Алекса, Кэлвин почувствовал волнение. Наконец Алекс освободился от горячих объятий Розалинд, завел мотор и помчал машину по шоссе; Кэлвин следовал за ними в своем зеленом «шевроле».


Когда гости разошлись, Хлоя начала трудный разговор.

– Это была последняя капля, Джош. Я хочу развода, и на этот раз я не шучу. Как ты посмел привести этих женщин в наш дом?

– Нет, малыш, пожалуйста, нет. Хлоя, я люблю тебя, ты знаешь. Всегда была только ты, детка. Всегда, ты знаешь об этом, – заплетающимся языком оправдывался он.

– О, прекрати это, Джош, ты долбишь одно и то же, как треснутая пластинка. Я не могу больше выносить твое бесконечное вранье. – Хлоя старалась приглушить боль в голосе.

Ее душили рыдания. Он причинил ей слишком много страданий. Сначала она пыталась убедить себя, что все его выходки – это несерьезно, так, развлечения, игра. Много раз пыталась простить его. Но сегодня вечером ее терпению пришел конец.

– Я больше не вынесу этого, Джош, – сухо сказала она. – Наш путь подошел к концу. Ты это знаешь. Мы должны разойтись, или я сойду с ума, потому что думаю, что ты сумасшедший, Джош.

– Нет, Хлоя, нет. Я не могу без тебя, – умолял он, стоя на коленях, слезы струились по его лицу.

Он прибегал ко всем уловкам, пытаясь убедить ее не разрушать их союз. Но, думая о прошлом, она вспоминала лишь старые обиды, и это все больше убеждало ее в том, что их брак окончен. Восточные женщины стали финалом. Это было невыносимо. Занимался он с ними любовью или нет – не имело значения. Одного того, что он хотел этого, было достаточно. Перед гостями, на их десятилетнем юбилее, он жестоко унизил ее. Оскорбил их союз. Обесчестил их обоих.

– Любви уже больше нет, Джош, – закричала Хлоя, не в силах дольше сдерживаться. – Это уже война, это ужасно, отвратительно. Все были свидетелями этого позора, и я больше не буду терпеть. Это уже болезнь, Джош.

Она выпила слишком много шампанского. Теперь оно прорвалось наружу бурей эмоций. Хлоя закрыла дверь спальни, приняла две таблетки валиума, скинула на пол одежду и, даже не сняв грим, провалилась в тяжелый сон.


Джош мчался по Пасифик Коаст в своем «кадиллаке» с откидным верхом. Он не замечал следовавшую за ним полицейскую машину. Его стереомагнитофон орал на полную мощность – Джош слушал свои последние записи и к тому же только что сделал очередной глоток водки из кожаной фляги фирмы Гуччи. Хмель и выкуренный до этого наркотик бодрили. Хлоя, разумеется, одумается, успокаивал себя Джош. Должна одуматься. Она нужна ему. Они же были неразлучной парой, не так ли?

Мигающие огни полицейской машины и надрывный звук сирены вернули его к реальности, и Джош понял, что дело неладно.


Он проснулся в поту. Черная шелковая рубашка взмокла, серые брюки тоже были влажными. Где он находится, черт возьми? Он попытался пошевелить мозгами. Может, он в тюрьме? Но, Боже, почему? Как они посмели упрятать его, Джошуа Брауна, суперзвезду, за решетку? Он еще больше вспотел; срочно нужно было принять допинг. Он полез в карман за кожаным мешочком, в котором хранил все самое необходимое – коричневый пузырек с героином, стеклянный флакончик с кокаином, массивную золотую бритву и платиновую коробочку с марихуаной. Пусто. Взбешенный, он начал рыскать по карманам и в отчаянии забился на грязном полу.

– Эй, вы, сукины дети, – кричал он что есть мочи, так что жилы вздулись на шее. – Отдайте мои вещи, говнюки!

Появился чернокожий охранник; приоткрыв окошко в двери, он холодно посмотрел на Джоша.

– Заткни рот, наркоман, или его заткнем мы, – процедил он сквозь зубы и захлопнул окошко.

Джоша охватила дрожь. Он не принимал дозы с… когда же это было? В два или три часа утра, как только Хлоя ушла спать и оставила его одного. А сейчас – он взглянул на часы, висевшие на стене, – девять утра.

Черт! Его бешено трясло, подкатывали приступы тошноты. Его вырвало; ослабленный, он повалился на грязную койку. Уставившись в потолок и на стены, исписанные обитателями камеры, он погружался в глубокий сон. Боль в голове и груди затихала. Ему снилось, что он опять звезда. Суперзвезда. «Цезарь Палас» в Вегасе… Лондонский «Палладиум»… «Олимпия» в Париже. Он заполнял до отказа все концертные залы мира. Джош Браун, самый блистательный английский артист, которого когда-либо знал мир. Ему были доступны все женщины, и он выбирал любую. Но на самом деле он хотел лишь одну – только Хлою. И хотел навсегда. Остальные не имели значения. Почему Хлоя не может этого понять? Он любил ее, будет любить всегда. Джош застонал.

Ему разрешили сделать один телефонный звонок из тюрьмы. Он позвонил своему агенту, который немедленно явился в окружной суд с денежным залогом. Джоша освободили, но это происшествие сослужило ему плохую службу.


В последующие дни Джош пытался связаться с Хлоей, но она продолжала настаивать на том, что их брак окончен и ей нужен развод. С тяжелым сердцем он переселился в «Беверли Уилшир», и Хлоя прислала туда с Перри его вещи. Через два дня она подала документы на развод по мотивам непримиримых разногласий.

Джош окунулся в работу по завершению своего альбома, поглощая огромные дозы водки и кокаина, и пустился в неистовый разгул, совратив столько несовершеннолетних девиц, сколько позволяло здоровье.

Работа над альбомом уже подходила к концу, когда позвонил агент Джоша и сообщил, что есть интересное предложение: Джош мог бы вернуться в театр. Видный английский импресарио предлагал Джошу написать сценарий и сыграть главную роль в музыкальной пьесе «Сирано де Бержерак». Это была великолепная возможность, долгие годы Джош мечтал об этом – ведь театр всегда оставался его первой и единственной любовью.

Через две недели после того как они с Хлоей расстались, Джош собрал вещи и отправился в Лондон.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

11

Они сидели в отдельном кабинете поло-клуба за бутылкой «Дом Периньона» и обменивались новостями.

Соломон Дэвидсон, для приятелей просто Сол, рассказывал Хлое о том, как закончился его недавний брак с Эмералд. Сол и Эмералд пережили пылкий роман, который через несколько месяцев завершился скорой помолвкой, свадьбой и скоротечным разводом.

– Почему ты носишь этот цвет? – с укором спросил Сол, разглядывая ее платье цвета нефрита от Хальстона.

– А что, тебе не нравится зеленый? Только не говори мне, что ты страдаешь предрассудками, – шутливо ответила Хлоя, потягивая шампанское.

Соломон, кутила и приятель кинозвезд, уже долгие годы были дружен с Хлоей. В последнее время они часто встречались на различных вечеринках, шутили, смеялись, и Хлое было искренне жаль его – он все еще сильно переживал разрыв с Эмералд.

Когда Эмералд развелась в пятый раз, она тут же обратила взор своих зеленых глаз, все еще ясных, хотя она и приближалась к своему полувековому юбилею, на Сола. О, счастливчик! О, глупец, пропащий человек! Она принесла его в качестве жертвы на алтарь помойных журналов. Из него сделали посмешище – эдакого крестьянского дурачка, который был недостоин даже того, чтобы застегнуть браслет на изящном запястье Эмералд.

Бедный Сол, он играл жалкую роль доверенного лица и мальчика на побегушках при знаменитости, в конечном итоге потеряв и свое лицо, и любимую женщину, вызвав шквал ехидных насмешек в бульварных газетенках. Но ему хватило сил выстоять, подняться из грязи и вновь вернуться к светской жизни.

– Я хочу, чтобы она вернулась, – признался он Хлое. – Я все еще люблю ее.

Хлоя сочувствовала Солу. Уже больше месяца с ней не было Джоша, и она пролила немало слез, рыдая в подушку бессонными ночами, моля о том, чтобы он был рядом.


Эмералд читала колонку Арми Арчерда с растущей тревогой:

«Хлоя Кэррьер, одна из главных претенденток на столь соблазнительную роль Миранды в «Саге», и Соломон Дэвидсон, который вскоре станет очередным экс-мужем Эмералд Барримор, похоже, говорили не только о погоде, встретившись на прошлой неделе за ужином в поло-клубе. Не влюбленный ли блеск в их глазах?»

Она отшвырнула газету, прикурила от зеленой малахитовой зажигалки сигарету «Шерман» и вставила ее в бледно-изумрудный мундштук.

Хлоя была аутсайдером, новичком. И не только потому, то она англичанка, но она ведь даже не актриса. Певица, которая промелькнула в шестидесятых-семидесятых с парой удачных шлягеров, но затем пропала. И вот теперь она вновь всплыла как более чем серьезная претендентка на ее, Эмералд, роль. Когда Эмералд впервые услышала о том, что Хлоя будет участвовать в пробах, она подумала, что это шутка. Но сейчас шутка оборачивалась серьезной угрозой не только для Эмералд, но и для ее почти бывшего, но все-таки мужа. И не то чтобы Эмералд хотела вернуть Сола, просто ей не хотелось, чтобы он достался Хлое.

В волнении Эмералд грызла мундштук своими крошечными, прекрасно вставленными зубами. Роль Миранды была очень важна для ее карьеры. На большом экране Эмералд уже не была столь блистательна, как раньше. А тот коммерческий фильм, в котором она сейчас снималась в Австралии, не спасет ее карьеру.

Несмотря на бесконечные замужества, проблемы с алкоголем и пристрастие к безудержному проматыванию с трудом заработанных денег на друзей и мужей, Эмералд оставалась верным дитя Голливуда и он все еще любил ее. Она расцвела в этом городе, стала его королевой, символом жизненной стойкости. Многие из ее современников не устояли против наркотиков, алкоголя, самоубийств и болезней. И никто не мог знать и даже догадываться о том, сколько таких трагедий было связано именно с творческими неудачами.

Мэрилин Монро. Бедная Норма Джин, она никогда не верила в себя, и это ее погубило. Эмералд и Мэрилин вместе учились в актерской студии. Милтон Грин, их строгий наставник и, кстати, блестящий фотограф, дерзкий, хитрый, знающий педагог, руководил их карьерой в начале шестидесятых. Девушки были близкими подругами. Они делились платьями, мужчинами, радостями и печалями. Смерть Мэрилин была тяжелым ударом для Эмералд.

Джеймс Дин – Джимми – дорогой Джимми – ее первый любовник. И неважно, что Питер Анжели, Урсула Андрес и еще многие другие были в его сетях в то долгое жаркое лето 1955 года. Она отдала ему всю себя, без остатка. Эмералд Барримор, восемнадцатилетняя, очаровательная, сексуальная, идол миллионов подростков, пожертвовала Джеймсу Дину, своенравному, непредсказуемому, сильному, свою девственность, о которой так много говорили.

Она любила его страстно до самой его смерти, которая последовала через несколько месяцев. Короткий траур – в конце концов ей было всего лишь восемнадцать – и Эмералд снова влюблена. Этот вариант был более надежный, и на киностудии с облегчением вздохнули, когда состоялась свадьба. Молодой подающий надежды актер. К несчастью Эмералд, он не слишком часто появлялся в ее постели. И когда она застала его с другим мужчиной, ему пришлось уйти. Развод, снова слезы и снова траур. Потом в ее жизнь ворвался Стэнли О'Херлихи. Как может человек так сознательно губить себя? Может быть, все ирландцы самоубийцы, но Стэнли, похоже, превзошел в этом всех. Он был маленьким, немолодым и уродливым, с неутолимой жаждой виски и женщин. Писательство было его жизненным стимулом, и он посвящал этому занятию все утренние часы.

Когда они поженились в первый раз, ему было пятьдесят, ей – двадцать. Его искушенность в сексе оставляла желать много лучшего: ежедневный прием двух бутылок ирландского виски совсем не способствовал его активности в постели. После коротких неудачных попыток он, как правило, возвращался к своему рабочему столу, брался за ручку и писал ночь напролет, оставляя в одиночестве свою прелестную, неудовлетворенную, молодую жену. На ее двадцать первую годовщину он подарил ей вибратор, с саркастической припиской. Она принесла его в студию, и ее напарник в фильме показал, что надо делать и с вибратором, и с ним самим.

По какой-то необъяснимой причине очевидное безразличие Стэнли к ее чарам все больше притягивало Эмералд, и она была исполнена решимости заставить его полюбить. Он говорил ей, что никогда в жизни по-настоящему не любил ни одну женщину и что если уж полюбит, так только не ее, поскольку ни умом, ни интеллектом она ему не подходит; но чем больше он оскорблял ее, тем больше она сходила по нему с ума.

Два раза она в ярости уходила от него, уходила к мужчинам, которые были моложе, красивее, заботливее, – к мужчинам, которые сексуально удовлетворяли ее, говорили комплименты, хвалили, хотели жениться. Но Эмералд они были безразличны. Они были удобной декорацией и служили лишь временной утехой в постели, но не более.

Она тосковала по Стэну О'Херлихи, который время от времени великодушно позволял Эмералд возвращаться в его жизнь. Она покорно терпела его пьяные выходки, скверный ирландский характер, грязные похождения с самыми помоечными официантками и проститутками, которые, похоже, волновали его куда больше, чем она. Ему нужен был извращенный секс. Она терпела все это, пока в конце концов, после двух свадеб и разводов и десяти лет несчастливого супружества, Стэнли не врезался в дерево на своем «порше»; мгновенная смерть унесла и его, и чернокожую проститутку, которая была с ним в машине.

Эмералд была в глубоком трауре. Это произошло в 1970 году; она была в расцвете красоты и сексуальности, но, как ни странно, кинематограф она теперь не привлекала. Киностудии признавали ее как знаменитость, но уже не рассматривали как серьезную актрису, хотя к тому времени за ее плечами было уже пятьдесят фильмов. После столь длительного успеха она вдруг стала «некассовой» актрисой.

В светской жизни Голливуда она оставалась в кругу избранных, но для новой волны молодых режиссеров и продюсеров была вчерашним днем. Все-таки ей было уже далеко за тридцать, хотя ее ослепительная внешность и не выдавала следов увядания.

Эмералд философски отнеслась к тому, что Голливуд повернулся к ней спиной, и переехала в Италию. Там она выучила язык, снялась в нескольких дешевых итальянских и французских фильмах, пару раз вышла замуж, путешествовала, тратила все, что зарабатывала, до цента, и ждала того дня, когда она с триумфом вернется в Голливуд.

И вот сейчас, в своем гостиничном номере в Сиднее, любуясь, как садится солнце, скрываясь за фасадом красивого белого здания оперы, как догорают его отблески в водах сиднейской гавани, Эмералд думала о том, что она должна сделать все возможное и невозможное, чтобы получить роль Миранды. Она готова на все. Абсолютно на все.


Неделю спустя, вновь в своей голливудской квартире, Эмералд лежала на мягких зеленых полотенцах, в то время как Свен причинял адские муки ее позвоночнику, с энтузиазмом массажируя его своими крепкими скандинавскими руками. На немолодом, но все еще красивом лице Эмералд выделялись глаза, горевшие живым блеском. Более четырех десятилетий длилась ее звездная слава, и вот она снова возродилась, благодаря чудесам южноафриканской пластической хирургии и реабилитационной клинике для алкоголиков и наркоманов. За прошлый год Эмералд сбросила более тридцати фунтов, строго следуя диете, которая обрекала ее лишь на вареных цыплят и минеральную воду. Всю жизнь не знавшая умеренности в алкоголе, она теперь полностью очистила свой организм от ядов и токсинов, которые накапливались годами, и вот она снова в Голливуде, исполненная решимости покорить новый волнующий мир телевидения, завоевать лучшее эфирное время.

Эмералд придерживала стоявший на подушке телефон.

– Ты же знаешь, я буду участвовать в пробах, – говорила она в трубку. – Это не тщеславие, дорогой.

Ее агент; Эдди де Левинь, остался доволен ее ответом. С виду тщедушный, крошечный человечек, Эдди крутился в кинобизнесе еще со времен Свэнсона, его карьера была легендарной, а клиенты, благодаря его стараниям, всегда были самыми высокооплачиваемыми, так что в Голливуде за ним прочно закрепилось прозвище «шустрый Эдди». Эмералд была «крепким орешком». Недавно она решительно выгнала ребят «Морриса» и наняла Эдди. В Голливуде поступок Эмералд вызвал живую реакцию. Все эти годы, пока Эмералд боролась с приступами алкоголизма и наркомании, исправляла свои ошибки с мужчинами и совершала новые, «шустрый Эдди» ждал своего часа, ждал, когда она одумается и придет к нему, – ведь только он знал, как слепить новую Эмералд из тех обломков, что от нее остались. Это был агент, что называется, от Бога, не то что эти бесцветные подхалимы в серых фланелевых сюртуках. «Шустрый Эдди» заботился об актерах – и получал результат.

Свен закончил избиение, упаковал свой инструмент и ушел. Застонав от удовольствия, Эмералд, не одеваясь, направилась к зеркальному стенному шкафу изучать свои зеленые наряды.

Она почти всегда одевалась в зеленый цвет и лишь иногда – в белый. На фильмы, где она снималась, это не распространялось, но в жизни она носила только зеленые оттенки – фисташковый, цвет зеленой травы, зеленого горошка, оливковый – ее гардероб, развешанный в огромном, размером с комнату, стенном шкафу, переливался всеми возможными оттенками зеленой гаммы. Эмералд выбрала ментолового цвета блузку от Унгаро и в тон ей габардиновые брюки, защелкнула на шее свое повседневное изумрудное колье и отправилась в офис Эдди для выработки стратегии.

«Шустрый Эдди» говорил прямо, без обиняков. Хотя Эмералд и была на сегодняшний день его любимым клиентом, он не отказывался от своей привычки называть вещи своими именами.

– Эта дамочка Кэррьер – фаворитка, детка, – резко начал Эдди. – В этом нет никаких сомнений. Я сегодня разговаривал с Гертрудой, и она мне прямо сказала об этом. Эбби она очень нравится, да и телекомпании тоже, а за ними, как ты знаешь, решающее слово.

– Черт! – Эмералд сидела прямо, ее прелестные глаза горели. – Это английское ничтожество. Как они смеют предпочитать ее мне? Я звезда. А она певица ночных кабаков. Что мы можем сделать, Эдди?

– Все, что в наших силах, детка, все возможное, – мудро сказал маленький человечек, хмурясь под массивными очками. – Послушай, детка, единственное, что нам остается, – это упорно работать. Я уже сказал, что ты лучшая актриса, величайшая звезда, самая роскошная и талантливая. Я буду продолжать давить на них, малышка, но ты должна помочь мне.

– О, Эдди, дорогой, я обязательно помогу, ты же знаешь.

– Покажи им класс на пробах. Ты же прекрасная актриса, черт побери, несмотря на все твои дерьмовые фильмы и нелепые замужества.

Эмералд поморщилась. Да, верно, критики не любили ее, зато любили поклонники. Публика ее обожала. Продюсеры и режиссеры тоже любили, но не давали ролей, предпочитая Энн Бэнкрофт, Салли Филд и Джессику Ланж. Миранда Гамильтон открывала Эмералд новые горизонты, и она была решительно настроена добиться этой роли.

Телекомпания, Эбби и Гертруда в конце концов согласовали дату съемок проб. Финалисткам конкурса на роль Миранды были разосланы сценарии. Художники-модельеры приступила к охоте за костюмами. Для претенденток начались бессонные ночи. Голливуд жадно ждал новостей.

День съемки начался с сюрпризов погоды. Всю ночь над городом хлестал дождь, огромные серые облака сливались с тротуарами.


Хлоя проснулась в пять утра. Она с тревогой смотрела на шестифутовые волны, которые с тяжелым грохотом бились у порога ее дома в Транкасе, и с ужасом думала о том, что дождь опять перекроет все дороги в каньоне Малибу, и что тогда? Может быть, ей удастся проскочить по шоссе Вентура и пробиться к бульвару Голливуд через авеню Франклин. Но она доберется до студии в лучшем случае к семи тридцати. Накинув старый шенильный халат и всунув ноги в безразмерные банные шлепанцы, она спустилась в кухню. Пока варился кофе, она ждала у телефонной трубки ответа дорожно-патрульной службы, просматривая в очередной раз список приглашенных на пробы.

Вот они все здесь, имена шести финалисток, одобренных телекомпанией, Эбби и Гертрудой.

Значит, Пандора все-таки добилась участия, размышляла Хлоя. Или она собирается играть другую жену? В общем-то, она вполне годилась и на роль Миранды. Яркое, плутоватое лицо, к тому же она хорошая актриса, да и возраст подходит – О, Боже, еще одна соперница!

За чашкой кофе, потом под душем, она еще и еще раз взвешивала свои шансы, сравнивая себя с другими актрисами.

Сабрину Джоунс не стоит принимать в расчет. Все, да и она сама, знали, что она не годится. Но ее пригласили намеренно, чтобы ввести всех в заблуждение. Рекламный трюк Эбби, рассчитанный на то, чтобы привлечь внимание прессы и подогреть интерес публики.

Пандора Кинг? Возможно, она получит другую роль – первой жены, поскольку в списке она значилась как претендентка на обе роли. Она была известной и уважаемой актрисой, но всегда играла и будет играть только роли второго плана.

Розалинд Ламаз? Слишком специфична. Что бы ни говорила телекомпания, как бы ни сопротивлялись продюсеры, но было маловероятно, чтобы такая значительная роль досталась мексиканке. Это не будет соответствовать тому англосаксонскому духу, в котором хотели выдержать сериал Эбби и Гертруда.

Главными соперницами Хлои были Сисси и Эмералд – она в этом ничуть не сомневалась. Сисси была лучшей актрисой, чем Эмералд, да к тому же их союз с Сэмом укреплял ее позиции. Но Эмералд все еще оставалась величайшей из звезд, и Хлоя даже удивлялась, что она вообще согласилась участвовать в конкурсе. И все же, какого черта! – все они всего лишь актрисы, не так ли? Пекари должны печь, художники – рисовать, а актрисы – играть. Это их работа, их жизнь.

А, ладно, пусть победит лучшая, подумала Хлоя, одеваясь в джинсы, простую фланелевую рубашку Джоша и плащ, который повидал немало дождей в английской провинции, путешествуя с ней на гастролях. Она гнала свой серебристый «мерседес» сквозь проливной дождь; по пути встречались лишь одиноко стоявшие у обочин автомобили. Слава Богу, дорожный патруль сумел оставить каньон открытым. Огромные мужчины, вспотевшие, несмотря на холодный дождь, сгребали стекающие потоки грязи, угрожавшие перекрыть дороги по Пасифик Коаст. Выскочив на голливудскую автостраду, Хлоя смогла расслабиться и поставила в магнитофон пленку с записью текста сцены, в которой ей предстояло играть.

Английские интонации – ее и Лоуренса Диллингера, ее наставника, – заполнили салон «мерседеса». Хлоя придирчиво вслушивалась. Не покажется ли она слишком уж англичанкой? Похоже, на лучшее эфирное время пока не допускали иностранцев, за исключением, пожалуй, Рикардо Монтальбана, но он играл характерные роли. Любимцами экрана были лишь американцы, и к тому же очень молодые. «Ангелам Чарли» всем было по двадцать, да и куколки «Далласа» были, безусловно, намного моложе той группы, что собиралась сегодня в павильоне номер пять.

Правда, в недавних телешоу промелькнули Сьюзан Плешетт, Стефани Пауэрс и Энджи Диккинсон. Им было около сорока, если не больше, но все они были стопроцентными американками. В сотый раз Хлоя подумала о том, не повредит ли ее шансам британский акцент.

Подъехав к воротам студии, она приоткрыла окошко автомобиля. Патрульный офицер, в пластиковом капюшоне поверх полицейской фуражки, недружелюбно прорычал:

– Имя?

– Кэррьер, – ответила Хлоя. – Я приглашена на пробы в «Саге».

– А, да, павильон номер пять. – Он заглянул ей в лицо; капли дождя скатились с его козырька прямо ей на шею. – Я вас, кажется, узнал. Не вы ли когда-то были Хлоей Кэррьер, певицей?

– Я и до сих пор ей остаюсь, – спокойно ответила Хлоя, привыкшая за последние шесть-семь лет к таким беседам с незнакомцами.

– Черт бы меня побрал, – воскликнул полицейский, теперь уже с улыбкой. – Я же так любил ваши записи, мисс Кэррьер, гонял их все время, пока учился в колледже. – Хлоя поморщилась. В колледже! Судя по его помятому лицу, ему было не меньше сорока пяти; он был старше ее!

– Как мне проехать к пятому павильону? – спросила она, оборвав его, пока он не стал слишком назойлив.

– Сверните налево перед женской гардеробной… видите там светофор?.. затем поверните направо у седьмого павильона и еще раз направо, мимо административного здания, и упретесь прямо в него. Удачи, мисс Кэррьер. – Он отдал ей честь, и Хлоя, соблюдая положенную скорость пять миль в час, подъехала к пятому павильону.

Она запарковала машину на стоянке для посетителей и увидела, как навстречу ей спешит молодая девушка с длинными, до талии, светлыми волосами.

– Привет, я Дебби Дрэйк, ученица второго помощника режиссера «Саги». Следуйте, пожалуйста, за мной, я провожу вас в гардеробную, в гримерной еще не готовы заняться вами.

В крохотной, семь на семь футов, словно обувной, коробке, называемой гардеробной, Хлоя увидела лиловый атласный пеньюар в пластиковом мешке, висевший на гвозде, неумело вбитом в тонкую фанерную перегородку. На коричневой кушетке – чуть ли не единственном предмете обстановки – была аккуратно выставлена пара атласных туфель в тон пеньюару. Рядом лежали два пакетика с колготками «Каресс» – бежевого и рыжевато-коричневого оттенков и три пары серег разной величины из искусственных камней. Они искрились в резком свете засиженной мухами электрической лампочки, свисавшей с потолка. В комнате стоял и крохотный туалетный столик с разбитым зеркалом, в котором Хлоя могла увидеть свое отражение, лишь пригнувшись фута на два. Рядом стоял шаткий стульчик. Черно-желтый линолеум на полу был прикрыт потертым ковром, на котором выделялась выцветшая метка «Собственность студии «Макополис».

«Ну и дыра, – подумала Хлоя, вешая плащ на крюк за дверью. – Но ты ведь видала места и похуже, – рассуждала она сама с собой. – Намного хуже!»

Ей вспомнились английские провинции – не было ничего более отвратительного той крысиной норы, кишащей тараканами, которая была ее гардеробной во время концертов в театре «Аламбра» в Бейзингстоуке в 1968 году. В сравнении с ней ее нынешние апартаменты в студии казались дворцом.

Слишком взволнованная, чтобы просто сидеть и ждать, Хлоя выглянула в крохотное оконце. Оказалось, что из него, если постараться, можно заглянуть прямо в окно большого трейлера, на дверце которого красной помадой было выведено: «Гримерная». Хлое было безумно интересно наблюдать, что же там происходит.

Гримерная напоминала растревоженный улей. Было уже семь тридцать, а лицо Сабрины еще не было готово. Бен накладывал розовые румяна на ее веки и щеки, в то время как Барри, третий ассистент режиссера, дергался в дверях.

– Ну, долго еще, Бен? – спрашивал он бородатого великана с нежными пальцами.

– Столько, сколько нужно, Барри.

– И сколько же нужно, черт побери? – кипятился Барри.

Нед, первый помощник режиссера, устроит ему выволочку, если актеры не будут готовы вовремя. Сегодняшний день, со всеми этими дивами и бывшими звездами, явившимися на пробы, для помощника режиссера был сущим адом. Он понял, что в полтора часа, отведенные на макияж и прическу, они явно не укладывались.

Самая молодая и красивая из всех участниц – Сабрина (всякий раз, когда Барри смотрел на нее, у него перехватывало дыхание) нежно проговорила:

– Вот теперь я готова, Барри. – Она одарила его самой обворожительной улыбкой, от которой он едва не лишился сил.

Барри только что пришел в себя после длившегося целый год помешательства на Джекки Смит, которое принесло ему немало бессонных ночей, и он не хотел снова надрывать свое ранимое сердце. Теперь он предпочитал любить издалека.

Роберт Джонсон, актер, который в списке приглашенных на пробы значился в числе прочих, должен был играть в паре со всеми шестью актрисами. Когда-то, в пятидесятых, он был телезвездой, снявшись в сериале Стива Маккуина «Взять живым или мертвым», и теперь его речь изобиловала постоянными ссылками на Стива и в разговоре часто мелькали фразы типа: «Когда мы со Стивом в пятьдесят втором участвовали в велогонках… Когда мы со Стивом шли на яхте… Когда мы со Стивом «сняли» тех шлюх в Акапулько…» Сейчас он стоял, подпирая дверь, и пытался взглядом, правда безуспешно, вовлечь Сабрину в немой диалог.

Сабрине очень хотелось, чтобы этот старикан прекратил раздевать ее своими горящими глазами, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы сказать об этом. Она лишь вежливо улыбалась, слушая его вздор.

Рядом в кресле сидела Розалинд, ее волосы были накручены на мягкие розовые бигуди, на плечах – черно-белая полосатая накидка. Нора, второй гример, проворно наносила на ее веки матовые тени. Нора не любила эти тени. Они смотрелись очень просто, да и у тех, кому за двадцать пять, собирались на веках морщинками. Конечно, в рекламных проспектах фирмы «Ревлон», на безупречной юной коже восемнадцатилетних моделей, они выглядели чудесно, но Розалинд лишь старили.

Держа в руках зеркальце, Розалинд наносила на ресницы густой слой черной туши. Она что-то мурлыкала себе под нос в такт музыке, доносившейся из радиоприемника, который она принесла с собой. Она принесла также коробки конфет для гримеров и парикмахеров и большую бутылку шампанского для главного осветителя, вручив ее со словами: «Ну, а теперь, дорогой, пообещай мне, что основной свет ты будешь подавать только сверху, над камерой, хорошо? Да, и не забудь о глазах, милый».

Ласло Доминик, который «освещал» всех самых знаменитых актрис Голливуда, был знатоком своего дела. Он подмигнул Розалинд и согласился на ее просьбу. Он бы в любом случае дал ей именно такую подсветку, но шампанское все-таки было очень кстати, и он подумал, что вполне может уделить ей чуть больше внимания, чем остальным. Ласло невольно присвистнул, когда Сабрина Джоунс, в бледно-розовом атласном пеньюаре, появилась на съемочной площадке. Что за красотка, подумал он, как и все остальные мужчины в студии, которые также приосанились и стали следить за своей речью. Чистота, свежесть и очарование Сабрины пробуждали в мужчинах все лучшее. Марвин Ласки, режиссер, еще один голливудский старожил, обсуждал с Сабриной ее сцену, пытаясь создать непринужденную обстановку. Поскольку она и так чувствовала себя спокойно, во всеоружии своей красоты и сознавая, что совсем не подходит на роль и потому ее не получит, Сабрина с ослепительной улыбкой внимательно слушала наставления режиссера.

– Вас ожидают в гримерной, мисс Кэррьер, – радостно сообщила Дебби.

Хлоя перешла из крохотной коробки в более просторную, которая служила гримерной. Дождь перестал, и в просветленном небе выглянула радуга. Хороший знак, подумала Хлоя, входя в комнату. Первой, на кого она наткнулась, была Розалинд.

– Хлоя, chica, Хлоя, привет! – Розалинд отметила, что Хлоя выглядит неплохо, учитывая даже то, что на ее лице не было следов грима, а волосы стянуты на затылке.

Однако вид у нее был суровый, совсем несексуальный. Немудрено, что Джош загулял, подумала Розалинд.

Хлоя приветливо улыбнулась Розалинд, села в кресло и подставила лицо Бену. Она заметила, что, хотя кругом была непролазная грязь после дождя, Розалинд была в черных босоножках на высоких каблуках, а лак на ногтях ног облупился. Она вспомнила, как Сисси с усмешкой обзывала ее «мексиканской помойкой», и улыбнулась.


– Поторопись же, ради Бога. Мы уже и так опаздываем, – кричала Сисси на своего шофера.

Харри лишь пожимал плечами. Если они и опаздывали, так не по его вине. Ему было приказано явиться к особняку Шарпов «Бель-Эйр» в восемь, и он прибыл туда точно в назначенное время. Мадам появилась в восемь двадцать пять, ругаясь, словно шофер грузовика, и рассчитывая, что ее довезут до студии под проливным дождем за пять минут. Харри совсем не хотелось рисковать своей жизнью и конечностями ради этого. Впрочем, не только своей жизнью, но и этой «старой коровой». Так что он придерживался дозволенного лимита скорости тридцать пять миль в час и вел машину, как всегда, осторожно, невзирая на яростные вопли Сисси.

Почти всю ночь читая и перечитывая список приглашенных на пробы, она едва смогла уснуть – так возмутило ее, что участвуют теперь уже не пять, а шесть актрис. ШЕСТЬ!!! Нелепо. Ей пришлось перевернуть весь город, чтобы добиться приглашения, и от такого унижения она приходила в ярость.

– Ты понимаешь, насколько унизительно для меня участвовать в пробах, особенно на равных с этой мексиканской потаскухой? – кидалась она на Сэма, в то время как он, расслабившись в кресле, пытался смотреть по телевизору бейсбол.

– Да, дорогая, я представляю, – отвечал Сэм, невозмутимо усиливая громкость телевизора. – Но ты же хотела участвовать, Сисси. Ты достаточно поднажала на Эбби, чтобы добиться этих проб. Теперь нельзя выходить из игры, дорогая. Ты будешь выглядеть глупо.

Единственное, чего не могла вынести Сисси, так это предстать в глупом виде. Она бросила взгляд на мужа, который был всецело поглощен бейсболом, и отправилась в постель, пытаясь пораньше заснуть; но сон не шел, несмотря на три таблетки валиума и даже стакан вина, который в отчаянии ей пришлось выпить в три часа ночи. Она крутилась в постели всю ночь, мысли бешено носились вокруг предстоящего испытания. В половине седьмого она наконец уснула.

Ровно в семь часов ее горничная Бонита принесла спартанский завтрак на белом плетеном подносе.

– Buenos dias, senora, – прошептала она, раздвигая портьеры.

За окном дождь безжалостно хлестал про мокшие печальные пальмы.

Сисси что-то пробормотала, переворачиваясь в постели, и продолжала спать, не обращая внимания на стоящие перед ней стакан горячей воды с лимонным соком и нарезанный ломтиками ананас.

Только когда Сэм, отправляясь на очередную игру в сквош, во второй раз пришел ее будить, Сисси выскочила из постели, опрокинув поднос на дорогие белоснежные простыни и осыпая бранью всех, кто попадался на глаза, даже своих любимых пекинесов.

Запахнувшись в новую соболью накидку, в крепдешиновой блузке, габардиновых брюках и лакированных сапогах, с шелковым шарфом фирмы «Гермес» на голове и огромных темных очках, скрывавших ее налитые кровью глаза, она плюхнулась на заднее сиденье «роллс-ройса» и заорала на шофера, чтобы тот поторопился.

– Ваше имя? – спросил полицейский у ворот студии.

Сисси злобно уставилась на него сквозь затемненное стекло «роллса».

Крестьянин, он что, не бывает в кино? Если она получит роль, он немедленно будет уволен.

– Мисс Сисси Шарп, пробы на «Сагу», – почтительно сказал Харри, подмигнув полицейскому.

Сисси сжала зубы. Харри отныне тоже в числе кандидатов на увольнение.

– О да, конечно. Привет, Сисси. – Полицейский фамильярно улыбнулся, махнув им рукой.

Сисси придирчиво оглядела свою гардеробную. Зная, что актерам на телевидении, как правило, достаются крохотные комнатки или трейлеры, она настояла на том, чтобы ей предоставили роскошный фургон мужа. В нем были кровать, плита, телевизор, туалетный столик с зеркалом, подсвечиваемым розовыми лампочками.

Сисси снималась в кино как раз в те времена, когда к звездам относились с особым вниманием – как к изнеженным домашним орхидеям, им угождали во всем. Век телевидения породил новую смену чрезмерно молодых и горячих актеров и дал приют вышедшим в тираж, но благодарным звездам, которых не особенно волновало, где они будут переодеваться – в гараже или еще где, они были рады уже тому, что им дали работу. Потом, в случае успеха фильма, их претензии чрезмерно вырастали. Тогда уж они требовали всего, от личного телефона до личной сауны, а актрисы настаивали также на выходных во время менструаций и перерывах на кормление грудных детей, которых приносили с собою в студию.

Каждый сезон работники телекомпании с ужасом наблюдали, как «растут» их актеры, некогда бывшие в тени. Они, с таким рвением начинавшие работать за разумное жалованье, вскоре становились ноющими эгоистами, которые, уже зная себе цену, наслаждались своей властью над студией, продюсерами и телекомпанией. Телекомпании любили создавать звезд, но не суперзвезд. «Чем ярче звезды, тем больше публика любит их и тем большими монстрами они становятся», – с грустью замечал Эбби. Это повторялось из года в год. А любовь публики к новым, свежим лицам на экране порождала новых телезвезд.

– Мы обязаны держать их в узде, черт возьми, – кричала Гертруда. – Я настаиваю на том, чтобы в «Саге» у всех было равное жалованье – у всех.

– Это невозможно, – возражал Эбби. – У нас снимаются и юнцы и звезды. Нельзя всем им дать одинаковое жалованье, не будь дурой.

– Ну хорошо, тогда мы должны попытаться сохранить равенство в другом, – не сдавалась Гертруда. – Никаких роскошных уборных, Эбби. Никаких бесплатных нарядов, астрономических телефонных счетов. Никаких привилегий, за исключением лишь одной – привилегии работать на нас в «Саге».

– Попробуй, Герт, – цинично ухмыльнулся Эбби. – Попытайся, милочка. Ничего не получится, ты же знаешь. Мы уже создали прецедент с Сэмом Шарпом. Он получает этот чертов лимузин, роскошный фургон, Дуг Хайвард будет прилетать из Лондона на эти идиотские примерки. Странно, что мы еще не включили в его контракт молодого гомика, который будет развлекать его во время обеденного перерыва. Черт знает что еще. Неужели ты действительно думаешь, что другие звезды не захотят того же?

– Сэм Шарп – высокоуважаемая кинозвезда. Он заработал свое место под солнцем, – продолжала настаивать Герт. – У него в контракте есть пункт «о режиме наибольшего благоприятствования». Никто не смеет просить такого же жалованья, как у него.

– Да уж, мы платим ему далеко не крохи, и все благодаря тебе, Герт, – сказал Эбби, в порыве злости закуривая третью за день сигару. – Тридцать пять тысяч за эпизод в новом фильме вышедшему в тираж актеру – это уж чересчур, детка, чересчур.

– Эбби, образ Стива Гамильтона очень важен для успеха «Саги». Ты знаешь это, – жестко ответила Гертруда. – Если он не получится достойным главой рода, прирожденным лидером, динамичным, сериала не будет. А Сэм Шарп воплощает все эти качества. Они уже у него в крови, он их вырабатывал годами, играя всех этих достопочтенных янки. И, кроме того, его телеквота огромна. Его последние три фильма собрали по меньшей мере сорок процентов лучшего эфирного времени.

– Да, и побили кассовые рекорды, – уныло заметил Эбби.

– Он великая звезда, – настаивала Гертруда.

– Бывшая, – вздохнул Эбби.

– Он нам нужен, – не унималась Гертруда.

– Хорошо, хорошо. Может быть, ты и права, Герт. Может, он и звезда, но и отвратительный педераст. Как мы избавимся от такой его репутации, которую тут же подхватит помойная пресса?

– Очень просто, – ответила Гертруда. – Если ему тридцать лет удавалось пускать пыль в глаза публике, я не вижу причин, почему бы ему не продолжать в том же духе. Особенно, если роль Миранды исполнит Сисси.

– Что? Сисси? Эта сморщенная потаскуха? О, только не это. Она не годится, не годится для Миранды. Я согласился посмотреть ее только из-за Сэма. Ей никогда не сыграть Миранду. Миранда сексуальна, женственна, чувственна. Сисси слишком – слишком… – Он не мог подобрать подходящего слова.

– Резкая? – подсказала Гертруда.

– Да, резкая, ей не хватает…

– Сексуальности?

– Да. А в Миранде секс бьет через край.

– Но она блестящая актриса, Эбби.

– О да, в подходящей роли она будет просто бесподобна. Я как раз не отрицаю ее таланта, но не знаю, у кого из мужчин она может вызвать желание.

– Ну хорошо, тогда давай попробуем ее на роль Сайроп?

– Сайроп! Боже упаси, ведь это же вторая Дева Мария. И нам нужна святая на эту роль. А в этом городе не так много святых, особенно среди сорокалетних.

– Но давай все-таки попробуем ее, – с вкрадчивой улыбкой сказала Гертруда. – Я думаю, она будет великолепна. Шлюха в роли святоши – это оригинально, Эбби.

– О Боже, Герт. Но она совсем не то, что нужно.

– Эбби, Эбби, ну что мы теряем? Она знаменитая актриса, все еще в прекрасной форме, и у нее как раз сейчас вид падшего ангела. Даже затаенная боль в глазах.

– Боль? – вновь взорвался Эбби. – Я знаю по меньшей мере десяток режиссеров, которые охотнее работали бы с акулами в «Челюстях», чем с ней. Но, ладно, ладно, хорошо, если ты думаешь, что это может задеть Сэма, я дам согласие на ее пробы в обеих ролях.

– Правда? – Гертруда поняла, что одержала верх. – В конце концов все решат пробы, Эбби.


Сисси со смешанным чувством восприняла известие, что ее будут пробовать на обе роли – и Миранды и Сайроп. Она не могла понять, то ли телекомпания идет ей навстречу, воздавая должное ее заслугам и таланту, то ли ведет двойную игру. Она сидела в фургончике Сэма и в задумчивости смотрела на стоявшие на столе бутылку «Дом Периньона» в ведерке со льдом, банку черной икры и блюдо с тертыми яйцами, черным хлебом и мелко нарезанным луком.

«Добро пожаловать, с любовью – Эбби и Гертруда», – приветствовала звезду открытка, оставленная на столе. На кофейном столике красного дерева стояла хрустальная ваза с лилиями и белыми розами и запиской: «Болею за тебя, дорогая. Твой Сэм».

Сисси скорчила гримасу. Почему он всегда присылал ей белые лилии? Они ведь лишь для похорон. Одному Богу известно, сколько раз она говорила и Сэму, и его цветочнику, что ненавидит эти цветы, но все равно по любому поводу появлялись именно лилии. Лилии и еще белые розы. Как же она устала от этого!

Орхидея в простом каменном горшке была куда привлекательнее. Записка, вложенная в цветок, была лаконична: «Срази их». Это прислал Робин Феликс, ее новый агент – человек, который слишком хорошо знал, как удержать клиента, и характером своим совсем не походил на ее прежнего агента, Дуга. Сисси была довольно выгодным клиентом, но иногда, следовало признать, бывала просто несносной – самой трудной актрисой, с которой Робину доводилось работать. Тем не менее, несмотря на ее капризы, он чувствовал, что внутренне она согласна на роль Сайроп, которая ей, кстати, и подходила, и Робин собирался присутствовать на пробах и употребить все свое влияние на телебоссов.

– Все готово для вас, мисс Шарп, – почтительно сказала Дебби, постучав в дверь фургона.

Сисси была единственной из актрис, кто имел собственные апартаменты. Остальные ютились в клетушках.

– Могу ли я предложить вам что-нибудь поесть или выпить?

– Нет, спасибо, милая, – великодушно произнесла Сисси. – Я никогда не ем и не пью перед съемкой. Только проследи, чтобы кто-нибудь положил бутылку «Перье» и пачку «Данхилла» рядом с моим стулом, и сделай так, чтобы стул мой стоял рядом со стулом главного осветителя, мистера Доминика.

– Будет сделано, мисс Шарп, – защебетала Дебби и тут же упорхнула.

Сисси заходила в гримерную, в то время как через другую дверь оттуда выходила Розалинд. Бен наносил на лицо Хлои последние штрихи. Она выглядела на редкость соблазнительно. Это было совсем не то бледное, выцветшее лицо, что утром. Сейчас оно было исполнено экзотической красоты, сексуальности, это было лицо колдуньи, шлюхи, но вместе с тем мягкое и женственное – Бен хорошо поработал, хотя природная красота Хлои была благодатным материалом для гримеров.

Она выглядит простушкой, подумала Сисси, для которой любая женщина с весом более ста фунтов и объемом груди более тридцати трех дюймов была простушкой. Простушка и толстуха. Легким кивком головы они с Хлоей поздоровались и больше уже не обращали друг на друга внимания, тем более что гримерша Де-Де начала наносить бежевую пудру на тело Хлои.

Когда в десять тридцать Хлоя наконец появилась на съемочной площадке, ее ладони были влажными от пота. Сабрина и Розалинд уже сыграли свои сцены и ушли. У съемочной группы был небольшой перерыв. Подошел Роберт Джонсон и вновь с улыбкой представился.

– В последний раз мы с вами встречались на приеме у Стива, когда он был еще женат на Али. Я тот самый парень, который участвовал с ним в велогонках по дюнам Транкаса. Вы нас еще обозвали тогда сумасшедшими, вспоминаете?

Хлоя не помнила, но сделала вид, что узнала Роберта. Подошел режиссер, чтобы обсудить сцену.

Хлоя слушала его вполуха. У нее были свои представления о героине, вполне определенные. И она собиралась играть ее по-своему.

Пандора Кинг, вбежавшая в гримерную, бросилась Хлое на шею, шумно приветствуя ее. Пандора была выносливой, трудолюбивой актрисой и к тому же лишенной чванства. Ее отличал лишь огромный косметический набор, который сопровождал ее повсюду.

– Дорогая, дорогая, мы должны вместе пообедать и обсудить этот бред. Я ведь участвую в пробах сразу на две роли – это ли не идиотизм? – Пандора смеялась, показывая крепкие белые зубы, пережевывающие слишком много жвачки.

Хотя к ее макияжу еще не приступали, на лице у нее уже был тонкий слой крем-пудры, румяна, губы блестели, глаза были обведены контуром, а голову украшал светлый, в завитках, парик. Пандора не была красавицей, но очень старалась, и даже смерть, казалось, не застанет ее ненакрашенной.

– Готовы, мисс Кэррьер? – Дебби просунула голову в дверь. – Как только будете одеты, вас ждут обратно в студию.

Хлоя стояла в центре съемочной площадки, чувствуя себя уже спокойнее. Милтон, режиссер пробных съемок, поставил сцену почти так, как она ее себе представляла. Теперь ей предстояло играть в полную силу, показать все, на что она способна. Роберт встал за камерой, оттуда он должен был подавать реплики.

– Все в порядке, готова, дорогая? – спросил Милтон.

– Да, все хорошо, я готова.

Бен в последний раз провел пуховкой по ее щекам, Тео взбил густые черные кудри, Трикси поправила кружево на плечах, Хэнк щелкнул перед носом «хлопушкой», Ласло направил луч прожектора ей в лицо и отдал последние инструкции осветителю, который стоял в двадцати футах от площадки.

– О'кей, Чак, опусти свет немного пониже, – крикнул Ласло осветителю.

– Хорошо, – отозвался Чак.

И вот они все ушли. Хлоя осталась один на один с камерой, готовой записывать все ее эмоции и переживания. Она была одна, хотя семьдесят пять человек молчаливо стояли вокруг, наблюдая за ней, оценивая. Одна. Пришло время показать, на что она способна.

– Мотор! – взревел Милтон.

– Я никогда не любила тебя, Стив, – спокойно говорила Хлоя, обращаясь к Роберту, чувствуя, как внутри загорается пламя. Она вспоминала свой последний разговор с Джошем. Последний. Эмоции захлестнули ее. – Для меня ты был лишь тем, кем можно пользоваться, как ты всегда пользовался мною. Ты мне мог дать то, что я хотела, что мне было нужно.

– Я не верю тебе, Миранда, – с достоинством сказал Роберт.

– Это правда, Стив. Бог свидетель, это правда. Как я могла любить тебя, если я знала, что ты убил Николаса? – Ее глаза были полны слез.

Настоящих слез. Она чувствовала, как они сдавливают горло, и ей пришлось призвать на помощь свое актерское самообладание, чтобы не разрыдаться.

– Это подлая ложь, и ты это знаешь.

– О нет, Стив. У меня есть доказательство. Я ведь была там той ночью, когда ты был с Николасом. – Хлоя сделала шаг навстречу камере; ее игра становилась все глубже, напряженнее.

Нервы были на пределе. Она отдавала этим двум страницам текста все, что могла, от нее не ускользнул ни один нюанс. Ее жизненный опыт словно подсказывал ей, разжигал ее эмоции. Она оскорбляла Роберта, издевалась над ним, высмеивала, говорила, что ее чувство к Николасу, ее любовнику, никогда не иссякнет и что она будет ненавидеть Стива до конца своих дней и сделает все, чтобы погубить его. Играя эту сцену, она все время думала о Джоше. Именно ему изливала она сейчас душу. Джошу, который разбил ее сердце, опустошил ее, заставил страдать. Она думала о том, как страстно она когда-то любила его, как вновь могла бы полюбить, если только… если только…

Когда Хлоя закончила сцену, пот ручейками стекал по ее платью, лицо было мокрым от слез. Милтон взревел от восторга, а часть съемочной группы не удержалась от аплодисментов.

– И сразу в работу! Это было потрясающе, дорогая, совершенно невероятно. Ты великолепна! Никто другой нам и не нужен.

– Проверь запись! – заорал Хэнк.

– Все в порядке, – ответил Билл, оператор.

– Спасибо, дорогая, спасибо, – восторгался Милтон. – Это было удивительно, ты заставила меня плакать. – Он склонился к Хлое и прошептал: – Надеюсь, ты получишь роль.

Поблагодарив всех, Хлоя ушла с площадки. Помощники покинули ее, готовясь к съемкам следующей участницы. Она сама разделась, расчесала волосы, склеенные лаком, сняла накладные ресницы. Когда Хлоя уже заканчивала одеваться, она увидела в зеркале, что прибыли Эмералд и компания.

Эмералд никогда не являлась налегке, в одиночестве и вовремя. Это было своеобразной реакцией на ее «звездное» детство, когда ей приходилось вставать каждый день в пять утра и жить по распорядку. Когда Эмералд исполнилось тридцать, она, прожившая двадцать семь лет по часам, зареклась, что никогда больше не повторит эту пытку.

Итак, она опоздала на сорок пять минут, что для нее было почти пунктуальностью. Выглядела она бесподобно. Светлые волосы, совсем недавно подкрашенные, обрамляли точеное, заново подтянутое лицо, а фигура вновь обрела те же роскошные формы, что и в пятидесятых. За Эмералд вышагивал целый батальон: ее личный помощник и друг-Пятница Рик Рок-Саваж, менеджер и агент Эдди де Левинь и пресс-секретарь Кристофер Маккарти. Эдди был важный и раздраженный, Кристофер – милый и приветливый. Они хорошо дополняли друг друга. Основным занятием Кристофера было отражать натиск десятков телефонных звонков и запросов, которые все еще будоражили его офис, приглашая Эмералд дать интервью, принять участие в «ток-шоу», посетить всевозможные презентации, премьеры и благотворительные мероприятия. Интерес публики к Эмералд никогда не угасал, несмотря на то что в Штатах ей не удалось сыграть ни в одном приличном фильме.

Эмералд поприветствовала всех гримеров и парикмахеров, как старый добрый друг; она работала с ними долгие годы, и они обожали ее.

– Я хочу получить роль, Бен, – серьезно сказала она бородатому великану. – Сделай так, чтобы я выглядела лучше всех.

– Постараюсь, дорогая. Сделаю все, что смогу, – пообещал Бен, с профессиональной объективностью рассматривая ее лицо.

– Как прошли пробы у англичанки? – пожалуй, слишком непринужденно спросила Эмералд.

– О, да, хорошо. Она здорово сыграла. – Бену не хватило смелости сказать, что Хлоя потрясла всех, это могло задеть Эмералд и испортить ей выступление. – Но должен признаться тебе, дорогая, что сегодня утром здесь была девочка, прелестнее, чем Лана в ее лучшие дни. Мы с тобой, конечно, не сможем превзойти ее, поскольку она еще ребенок, но гарантирую, что превзойдем всех других.

– Мне нужна эта роль, Бен. – Эмералд посмотрела в глаза старому другу. – Сделай все, что можешь, для меня, слышишь?

Ее лицо озарила божественная улыбка, которая украшала обложки не одной тысячи журналов, и Эмералд уселась в черное кожаное кресло гримера.

12

Для всех шести женщин последующие дни были не из легких. Только Сабрина выкинула из головы мысли о роли Миранды. Ей предложили сняться в художественном фильме, где ей предстояло сыграть девственницу, которую машина времени переносит из семнадцатого века в современное студенческое общежитие. Сабрину эта роль интересовала гораздо больше, тем более что она должна была принести ей двести тысяч долларов и помогла бы пробиться в кинозвезды. А уж потом, как она надеялась, ей будет вполне под стать сыграть с Аль Пачино или Ричардом Гиром. Сабрина продолжала брать уроки по актерскому мастерству, а ночи были наполнены любовью с Луисом.

– Телевидение – это для стариков, – признавалась она Сью, своему агенту. – Кино – другое дело, здесь можно развернуться молодому таланту, и именно здесь я хочу работать!

Каждая из шести претенденток по-своему коротала время ожидания приговора – должно было пройти по меньшей мере три недели, прежде чем телекомпания объявит свое решение.

Пандора отправилась в Лас-Вегас навестить приятеля, молодого комедийного актера, и проводила там время либо с ним в постели, либо за карточным столом.

Хлоя оставалась в своем доме на побережье. Она подолгу бродила вдоль берега, размышляя о своем будущем, в случае, если она не получит роль. Брак с Джошем окончен. Юристы уже занимались бракоразводным процессом. Иногда, по необходимости, они с Джошем общались по телефону, как случайные знакомые. Он рассказал ей о своем новом альбоме, говорил, что много работает над сценарием его лондонской пьесы.

После ужина она сразу шла в постель, к телевизору, неутомимо переключая каналы, сравнивая себя с известными актрисами, мелькавшими на экране, и еще больше расстраиваясь из-за этих сравнений, которые, как ей казалось, были далеко не в ее пользу.

Однажды позвонил Джонни Свэнсон, пригласив ее поужинать. «Какого черта я должна отказываться? – подумала она. – Он, похоже, замечательный парень. И кого волнует, что он на десять лет моложе меня? Сейчас как раз в моде такие парочки».

Джонни подъехал к ее дому в черном «порше-911 турбо». Конечно, у него должен был быть именно черный «порш», Хлоя в этом не сомневалась. Она села в машину и оглядела роскошный салон: ее забавляло, что Джонни оборудовал его под мини-офис. Рядом с креслом водителя висел последней модели телефон с автоматическим набором двадцати пяти номеров. Микрофон, вмонтированный сверху, позволял говорить по телефону без помех даже в туннелях. Сложная стереофоническая система с четырьмя колонками усиливала бархатный голос Хлои, доносившийся из магнитофона – звучала песня в ее исполнении «С этой минуты».

Взволнованная, она невольно улыбнулась. Джонни, несомненно, умел очаровывать женщин. Когда песня закончилась, он поставил любимую запись Хлои – старый альбом классических обработок Кола Портера и Гершвина. Хлоя задумчиво смотрела на красивый профиль Джонни, ей нравилось, как обрамляют его загорелую шею светлые вьющиеся волосы. Породистый молодой человек, ничего не скажешь, думала она.

В задней части салона стоял маленький телевизор, там же был бар, забитый всевозможными напитками, и миниатюрный холодильник.

– Выпьем? – предложил Джонни, сворачивая влево по Пасифик Коаст.

– Нет, спасибо, в машине же нельзя, – ответила Хлоя, вспомнив о последнем происшествии с Джошем. – Будут неприятности с полицией, если тебя остановят.

– Не волнуйся, сладкая моя, мой дядя – шеф полиции в этом районе, – рассмеялся Джонни. – Ну, тогда попробуй вот это, если не хочешь выпить. – Он протянул ей сигарету с марихуаной.

– Нет, спасибо, – поблагодарила Хлоя, чувствуя себя слишком старомодной.

Несмотря на то, что долгие годы вращалась среди музыкантов и рок-звезд, она до сих пор ненавидела наркотики.

Уже очень давно Хлоя не бывала на свиданиях – последний раз это случилось еще до Джоша, больше десяти лет назад. И вот теперь она ощущала какую-то неловкость. Она чувствовала себя странной и допотопной. Джонни, казалось, не смутил ее отказ от сигареты, и он продолжал непринужденно болтать, пока они не подъехали к живописному ресторанчику, уютно расположенному на крохотной улочке за каньоном Топанга. Хозяин хорошо знал Джонни, горячо приветствовал его, а Джонни, похоже, был здесь как дома, зная по именам почти всех официантов.

За ужином Хлоя почувствовала какое-то особое расположение к нему. Он был остроумный, очаровательный, жизнерадостный, в нем сочетались самые привлекательные мужские качества. Его чувство юмора напомнило ей Джоша – молодого Джоша. Да, Джонни был молод – ну и что? – думала Хлоя, чувствуя себя тоже молодой и одинокой после двух бутылок шампанского, которые они выпили. К тому же двадцать девять – это уже не такая и молодость.

Держась за руки, они вышли в прохладу мягкой калифорнийской ночи.

– Посмотри – звезды. Может, грядет конец света? – сказал Джонни. – Я не видел звезд над Калифорнией уже много лет.

– А где же смог? Лос-Анджелес без смога не Лос-Анджелес, – рассмеялась Хлоя.

Она чувствовала себя необыкновенно легко, как будто сбросила тяжесть с плеч. Джонни все больше нравился ей, хотя она и знала его репутацию по части женского пола. Да, но она теперь взрослая, опытная женщина – не та наивная девчонка, какой была с Джошем. Она уже не позволит себя обидеть.

Теперь игра пойдет по ее правилам. Когда черный «порш» подкатил к ее дому, она пригласила Джонни на чашку кофе.

– Не надо, – сказал Джонни, открывая перед ней дверь в своей галантной английской манере. – Я с удовольствием выпью коньяк. Или арманьяк, если есть.

Они сидели у полыхавшего камина, потягивая арманьяк, и беседовали. Она выключила свет, и в огромном окне показалось небо, усыпанное миллионами звезд.

Губы Джонни внезапно коснулись ее, и она почувствовала, что отвечает на его поцелуй. Его рот был настойчивым, соблазнительным, сладким. Руками он дотронулся до ее лица, потом они потянулись к пуговицам ее шелковой блузки. Уже очень давно Хлою никто не ласкал. Это было так приятно, так нежно.

Мысли вдруг опять вернулись к Джошу, и она попыталась отстраниться.

Все, что она сейчас делала, было неверно, неверно, неверно. Джонни был слишком молод для нее. И Хлоя не была готова к этому – ведь прошло не так много времени, как она рассталась с Джошем. Джонни, конечно же, расскажет обо всем своим приятелям в «Ма Мэзон». Он будет хвалиться своей победой.

«Джош! – тихо вскрикнул внутренний голос. – Джош, о, Джош, я не хочу этого. Не хочу. Я хочу тебя».

Она попыталась высвободиться из объятий, взять себя в руки, потом поняла, насколько это нелепо. Сорокалетняя женщина, а ведет себя как девчонка. Ломается, как подросток. Целуется, как в шестнадцать лет.

– Нет, я не могу. Извини, я просто не могу, Джонни. – Она отстранилась от его ласковых настойчивых губ, убрала его руки, которые умело, но нежно стаскивали с нее юбку.

– Почему нет? – хриплым голосом спросил он; его ласки стали более настойчивыми.

Он продолжал целовать ее. Казалось, он знал все места, где ей были приятны его поцелуи, и его губы тотчас же оказывались там, и Хлоя уже была бессильна сопротивляться.

Она не могла ничего объяснить. Воля покинула ее. Она хотела его. Уже месяцы разделяли их с Джошем. На этот раз они, похоже, расстались окончательно. Разумеется, она не была влюблена в Джонни, но он был привлекателен и возбуждал ее.

Почему нет? Она почувствовала, как нарастает в ней желание, и уже хотела, чтобы он взял ее сейчас же. Она чувствовала, как просыпается в ней сексуальный голод.

Хлоя вдруг поняла, что не стоит сопротивляться. Оставь все как есть, подумала она. К черту завтра. К черту Джоша. К черту то, что подумают люди. Мысленно и душой она была с Джошем, когда Джонни Свэнсон увлек ее в постель.

В эти трудные дни ожидания Эмералд окунулась в светскую жизнь. Она была, как всегда, популярна, и с удовольствием принимала приглашения на любые приемы, завтраки, премьеры, почти опустошив свой банковский счет на десятки новых туалетов. Ее менеджер был в отчаянии, но она лишь мило улыбалась и продолжала транжирить деньги.

Сисси с фанатизмом истязала свое тело. Она потеряла еще три фунта благодаря новой чудодейственной диете, состоящей из проросших пшеничных зерен, рисовых пирожных и киви. Утро она посвящала бегу, гимнастике и йоге, а послеобеденное время проводила в телефонных разговорах с Дафни и Робином Феликсом, агентом, обсуждая свои шансы на успех.

Большую часть времени Розалинд Ламаз проводила в своей солнечной маленькой кухне, где больше всего любила готовить и одновременно смотреть мыльные оперы по восьмому, испанскому, каналу. Сейчас она готовила бобы с рисом, и запах в кухне был отменный. Розалинд не терпелось отведать это блюдо со своей молоденькой племянницей Анжеликой, а потом полакомиться и ею самой. Они сидели в укромном уголке кухни, ели бобы с рисом и завороженно следили за Лолитой Лопес, великой мексиканской звездой пятидесятых, которую показывали сейчас на телеэкране в фильме «Mis ninos у Mis Hombres», самом любимом в испанской общине Лос-Анджелеса.

Розалинд была счастлива, что можно вот так просто слоняться по дому, ничего не делая. В душе она была простой женщиной. Простой во всем, кроме секса. Но за последние несколько лет ее утомили многочисленные любовники. Их толстые тела, тяжелое дыхание, потная горячая плоть, запахи алкоголя и табака стали вызывать у нее отвращение.

В последнее время каждый раз, когда она занималась любовью с мужчиной, она пыталась уловить хоть какое-то возбуждение, но ничего не чувствовала. Тогда она тут же отсылала мужчин и искала удовлетворения своими пальцами. Вскоре и это перестало возбуждать. Когда же Анжелика, ее аккуратненькая восемнадцатилетняя племянница, приехала к ней жить, она поняла, что у них с Анжеликой очень много общего, кроме любви к бобам и мыльным операм восьмого канала.

Не было ничего восхитительнее тех ночей, которые они проводили с юной Анжеликой, исследуя каждую клеточку тела друг друга.


Когда позвонил агент Хлои и сообщил, что Дионн Уорвин внезапно заболела и не сможет выступить в отеле «Эмпайр» в Лас-Вегасе, Хлоя тут же ухватилась за возможность заменить ее. Так она могла бы избавиться от Джонни, который теперь ее преследовал, в надежде получить то, что ему не полагалось. Хлоя поняла, что ее интерес к нему угасал гораздо быстрее, чем она могла предполагать. То, что для нее было маленьким приключением – так, в отместку Джошу, – для Джонни значило куда больше, и он с настойчивостью искал с ней встреч, чего нельзя было сказать о ней.

– Пение отвлечет тебя от тягостного ожидания, милочка, – ласково говорил Джаспер.

– Ты прав, Джаспер, это слишком большое напряжение даже для моих стальных нервов, – Хлоя была благодарна старику за внимание.

– А ты сможешь выехать послезавтра? – заволновался Джаспер. – Будь готова к девятичасовому выступлению.

– Что? – У Хлои перехватило дыхание. – Джаспер, я знаю, что мы оба англичане и способны на многое, но, дорогой мой, я ведь не репетировала. Я не спела ни одной ноты с тех пор как вернулась с последних гастролей.

– Но это же было всего два месяца назад, дорогая, – мягко проговорил Джаспер. – Если тебе удастся вылететь в час дня в четверг, сможешь в три порепетировать в зале отеля. Для такого соловья, как ты, милочка, этого времени более чем достаточно.

– Ох и плут ты, Джаспер! – Хлоя невольно улыбнулась. – Но все-таки это может быть волнующим мероприятием, по крайней мере, хоть как-то отвлечет меня от этого чертова ожидания.

– Умница, хорошая девочка, – ласково сказал Джаспер. – Я там поприжал отель в плане денег, дорогая. Конечно, это не совсем то, что они собирались платить Дионне, но сорок пять тысяч в неделю, по-моему, неплохо, как ты считаешь, любовь моя?

– Ноги не протяну, конечно, да и у Валентино смогу еще немного продержаться. – Хлоя мысленно уже прикидывала свой гардероб. – Хорошо, Джаспер, увидимся в аэропорту. Мне надо собираться.

Хлоя паковала чемоданы быстро и умело. Двадцать лет жизни на колесах приучили ее собирать все необходимое в короткое время. Критическим взглядом она окинула вешалки с вечерними платьями, просмотрела и другие туалеты, тщательно выбирая лучшие. Она отложила красное, расшитое бисером платье от Боба Макки с разрезом до бедра, шифоновое платье от Нолана Миллера телесного цвета с накладными экзотическими цветами по линии плеч, гладкое черное шелковое платье фирмы «Шанель» с пышными рукавами, отделанными черной лисой. Белое кружевное платье Валентино, расшитое жемчугом и искусственными бриллиантами, с красивым вырезом, подчеркивающим простоту и изящество длинного, облегающего фигуру платья, завершало отобранный Хлоей ансамбль сценических туалетов. Пока горничная ходила за пластиковыми мешками и упаковочной бумагой, Хлоя еще раз придирчиво оценила свой гардероб.

Она отобрала пару вешалок с короткими экстравагантными вечерними туалетами – платьями и костюмами, в которых она могла появиться после концерта за ужином в ресторане или пройтись по казино Лас-Вегаса. Три костюма от Сен-Лорана, три Брюса Олдфилда, два-три Каверис, один Донны Каран и ее любимое платье – черное кружевное, фасон которого придумала она сама, а исполнил Фредди Лэнглан. Хватит ли этих туалетов на две недели? Бог не простит, если она появится вечером после концерта в том же платье, что и накануне. А вдруг Синатра будет выступать в это же время в «Цезаре»? Тогда и Барбара обязательно будет там. Лас-Вегас небольшой городок, наверняка каждый вечер они все будут встречаться на одних и тех же приемах. Надо быть готовой к этому. Поэтому лучше перестараться с гардеробом.

Хлоя достала еще два коротких платья – от Карла Лагерфельда и Энтони Прайса и попросила Мануэлу упаковать аксессуары, которые были подобраны в отдельных коробках, стоявших под каждым платьем. Хлоя была на редкость аккуратна в одежде. Каждый туалет она рассматривала как вложение капитала и очень заботливо относилась к вещам.

Она вытащила целый ворох свитеров, рубашек и юбок, разложила их на кровати и приступила к осмотру своих бесчисленных ящичков с драгоценностями, которые тоже были подобраны к каждому костюму. Хлою никогда не прельщала перспектива жить в постоянном волнении за судьбу своих украшений, поэтому ее единственными настоящими драгоценностями были кольцо с сапфиром и бриллиантом и бриллиантовые часики «Бушерон», все остальное было подделкой. Но тем не менее коллекция была подобрана с большим вкусом, стоила немалых денег, и Хлоя ее очень любила.

Мануэла уже упаковала сценические платья и аксессуары в пластиковые мешки и теперь укладывала остальные вещи в чемоданы.

Утром звонил Джонни, пробурчал что-то насчет того, что у него назначена встреча в спортзале с Ричардом Харрелом, а обедать будет с ребятами в «Ма Мэзон».

Хлоя причесалась, быстро нанесла макияж и попыталась связаться с Джонни в спортзале. Его там не было. В «Ма Мэзон» его ждали лишь в половине второго. Хлоя оставила записку у его секретаря.

– Куда ты едешь? – В дверях возникла Салли.

Она вошла, как всегда, без стука. Ее новая прическа в стиле «панк» как нельзя лучше сочеталась с наглой манерой держаться.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Хлоя как можно спокойнее.

– Мне нужно забрать кое-что из моих вещей. Отец купил мне квартиру в Уилшир Тауэрс. Я ее сама украшаю. – При этом Салли как бы между прочим ткнула пальцем в одну из галльских ваз Хлои.

– Разумеется, все будет в современном стиле. Шедевр высокой технологии.

– Как мило, – учтиво сказала Хлоя, желая только одного – чтобы девочка перестала трогать ее вещи и ушла.

Волосы Салли были выбриты над ушами, а то, что все-таки оставалось на голове, было выкрашено в черно-серебристую полоску и так залито лаком, что над головой взметались семи-восьмидюймовые стрелы, которые торчали в разные стороны. Помада на губах была фиолетового цвета, так же были накрашены и глаза. Ее туалет был совершенно невообразимым – фиолетовая юбка из винила, едва прикрывающая самые интимные места, серебристые гетры, натянутые на вышитые серебром колготы, безразмерный бледно-лиловый мохеровый свитер почти полностью прикрывал юбку. На шее болталась тусклая серебряная цепь, к которой была подвешена пятидюймовая статуэтка распятого Христа. Из одного уха свисала черная резиновая змея – подобие того, что продают в магазинах игрушек по пятьдесят центов, в другом ухе сверкала одна из самых дорогих сережек Хлои от Диора. Салли, казалось, уже была навеселе – то ли выпила, то ли приняла наркотик, хотя еще не было и одиннадцати.

– Ну, и куда ты отбываешь? – спросила Салли, открывая и закрывая бельевые ящики в спальне Хлои, вытаскивая оттуда самые интимные предметы туалета.

– В Лас-Вегас. – Хлоя стиснула зубы, стараясь держать себя в руках и не отвечать на вызов Салли.

– Гастроли?

– Да, две недели в «Эмпайр» в Лас-Вегасе. – Хлоя сделала вид, что занялась прической, и краем глаза наблюдала, как Салли, открыв ванную, деловито изучает там содержимое шкафчиков.

Хлоя кипела от негодования, но не могла же она вышвырнуть нахалку на улицу.

– О да, я думаю, тебе лучше оставаться певицей, – с усмешкой сказала Салли. – Похоже, у тебя нет шансов получить роль, не так ли?

– Почему ты так думаешь, Салли? – Хлоя отреагировала спокойно: она не позволит этой мерзкой девчонке вывести ее из себя.

– Так пишут в газетах, ты еще не читала?

– Нет. Так скажи мне, что там пишут, милая, а то я опаздываю на самолет.

– Это в колонке Арми – он говорит, что самые верные шансы у Розалинд Ламаз. – Салли вышла из комнаты и вернулась с газетой. – Вот, посмотри.

Хлоя пробежала глазами заметку, сердце сжалось.

– Это всего лишь домыслы, – коротко бросила она, проверив еще раз, положила ли в сумку свои талисманы.

– Конечно, – ухмыльнулась Салли, обнажая в улыбке маленький бриллиант, вставленный в передний зуб. – Ну что ж, удачи тебе в Лас-Вегасе, Хлоя. Пока.

Хлоя заметила, что, уходя, Салли прихватила с собой пузырек валиума, сиреневый шифоновый шарф и четыре серебряных браслета.

– Машина уже внизу, мисс Кэррьер, – позвонила Мануэла. – Шофер готов взять багаж.

– Пошли его наверх, – ответила Хлоя. – Я готова. – Глубоко вздохнув, она быстро спустилась по лестнице.


Розалинд прочитала заметку и улыбнулась. Ее новый агент по связям с прессой все-таки доказал, на что способен.

Она согласилась подписать с его фирмой контракт на три тысячи долларов в месяц при условии, что они в течение недели протолкнут ее имя в колонку Арми Арчерда. Ну что ж, им это удалось. Это стоило трех тысяч. Она позвонила своему менеджеру и попросила выслать чек.

Она взглянула на пустующую половину постели. Анжелика уехала на уик-энд в Мехико навестить больную мать. У меня есть еще три дня, чтобы заняться загаром, думала Розалинд, нежась на мятых цветастых простынях. И, кто знает, может быть, ей удастся получить роль. Видит Бог, она пошла даже на исповедь, признавшись в давно забытых грехах, поставила тридцать свечей Деве Марии и младенцу Иисусу в прошлое воскресенье. С Божьей помощью Розалинд надеялась получить Миранду.


Кэлвин снова и снова перечитывал заметку в газете. Холодная ярость охватила его. Что за идиоты в этом Голливуде! Они что, не могут отличить настоящую звезду? Как могут они пройти мимо самой красивой в мире, самой талантливой актрисы? Как могут они всерьез рассматривать эту испанскую проститутку Розалинд? Это было чудовищное оскорбление, пощечина Эмералд.

Теперь Кэлвин каждый вечер дежурил с репортерами возле самых престижных ресторанов, где, как они узнавали из тайных источников, намечалась премьера или презентация.

За последние две недели Кэлвин редко бывал разочарован – у Эмералд был как раз пик светской активности. Болезненно переживая за результаты проб, она искала утешения в бесконечных светских раутах, появляясь везде, куда бы ни приглашали.


Эмералд начинала терять самообладание. Она злилась на себя, но ничего не могла изменить. Ей необходимо было отвлечься от этих проб, забыть о том, как нужна ей эта роль. Забыть о том, что, несмотря на роскошный особняк и драгоценности, она была практически разорена. Забыть о том, что ей уже далеко за сорок и что после многочисленных неудачных браков она уже не такой привлекательный материал для очередного замужества. Эмералд с головой окунулась в светскую жизнь; она и не помышляла о том, что какой-то неприметный светловолосый человек с водянистыми глазами следит за каждым ее шагом. Везде, где бы она ни появилась – в ресторане, на приеме, премьере, – Кэлвин был рядом; он не сводил с нее взгляда, не смея перевести дух от ее красоты, впитывая ее плоть, ее очарование.

Его комната стала мемориалом Эмералд. Стены были увешаны ее фотопортретами. Их было более двухсот, многие из них Кэлвин сделал сам. Огромные альбомы с ее фотографиями кипами лежали на книжных полках, здесь же стояли и семнадцать книг, написанных о карьере Эмералд и ее еще более волнующей личной жизни.

У Кэлвина была даже одна из кукол Эмералд, столь популярная среди американских девочек в тридцатых годах, когда Эмералд, еще ребенок, стала звездой киноэкрана. Кукла была размером в три фута, с соломенными локонами и огромными зелеными глазами, опушенными густыми каштановыми ресницами. Маленький накрашенный ротик выделялся на лице ярким бантиком, ногти на фарфоровых пальчиках были с розовым маникюром. Кукла продавалась в белой коробке, с тремя комплектами одежды – купальником в лимонно-белую полоску с крошечной резиновой шапочкой, банным халатиком и роскошным зеленым вечерним платьем. В коробке лежало и маленькое зеркальце в зеленой оправе с расческой и щеткой.

Иногда Кэлвин садился и сам причесывал куклу. Укладывал ее нейлоновые кудри, разговаривал с ней. «Ты Миранда, моя любимая девочка, – шептал он в кукольное личико. – Никто, никто, кроме тебя, не может быть ею». С любовью и нежностью он переодевал куклу, внимательно рассматривая и поглаживая гладкое безжизненное тельце. Он надевал крошечные носочки на ее прелестные ножки, черные кожаные туфельки «Мэри Джейн».

Кэлвин любил эту куклу. Но еще больше он любил настоящую Эмералд.

13

Розалинд еще раз взглянула в заднее зеркальце своего «БМВ». Глупо было бояться этой машины, которая следовала за ней от самого «Ла Скала» и явно направлялась в сторону ее дома на Мулхолланд-драйв. Машина резко вырвалась вперед и на огромной скорости скрылась за поворотом. Да, глупо, но все равно внутренний голос предупреждал ее: «Будь осторожна, querida».

Из магнитофона разливался нежный голос Джона Леннона. Розалинд вдруг подумала о его смерти – такой недавней, такой неожиданной, такой… «Это могло бы случиться и со мной, с каждым», – пронеслось в голове. С Робертом Редфордом, одержимым своими идеями о солнечной энергии и ее сохранении. С Джейн Фонда, с ее радикальными взглядами и жестокой аэробикой. Все они могли бы стать жертвами какого-нибудь напуганного фанатика. И она, Розалинд, тоже – просто потому, что звезда. Она поежилась, хотя в машине было тепло.

Подъехав к своему особняку, она вновь задала себе вопрос, зачем вообще его купила. И почему никогда всерьез не задумывалась о телохранителе. Сейчас они есть у всех.

В эту ветреную ночь все напоминало зловещие рассказы Эдгара По: серый каменный фасад дома, густые темные облака, гонимые сильным ветром, который дул со скоростью пятьдесят миль в час. Пальмы с громким шелестом клонились к земле; странные предметы – птицы? листья? мусор? – носились вокруг дома. Ее дома. Вырванного из лап ее помешанного бывшего мужа и его неистового адвоката. Сражения в суде, взаимные обвинения, газетная шумиха. Благодаря блистательным юридическим уловкам, к которым она прибегла, дом стал ее собственностью. Стоил ли он тех усилий – эта груда темных кирпичей, стилизованная под девятнадцатый век, с ультрасовременной начинкой?

Розалинд заглушила мотор. Внезапно ветер стих, и все вокруг замерло. Ночь была тихая и зловещая. Розалинд вдруг стало страшно.


Кэлвин притаился на чердаке и оттуда, из крошечного оконца, наблюдал за Розалинд.

Он услышал, как хлопнула дверца машины, легкие шаги – и вот она вставила ключ в замок входной двери. Потом раздался еле слышный возглас: «Роза, ты вернулась?», который убедил Кэлвина в том, что Розалинд отпустила прислугу на ночь. Дверь захлопнулась. Она была в доме. Вместе с ним. Вдвоем, запертые вместе…

Вскоре в ее спальне заговорил телевизор. Осторожно спускаясь по лестнице, Кэлвин слышал, как Розалинд спустила воду в туалете; подойдя к спальне, он приложил ухо к двери.

– Привет, Анжелика, – Розалинд разговаривала по телефону. – Я знаю, что это бред, но сегодня вечером меня преследуют призраки. – Кэлвин улыбнулся. – Я скучаю по тебе, querida mia. Приходи поскорей.

Розалинд, довольная, положила трубку и запихнула в рот шоколадку. Когда Кэлвин, толкнув дверь, ворвался в спальню, она страшно перепугалась.

– Что вам нужно? – надтреснутым голосом резко спросила она.

Ресницы ее прелестных карих глаз дрожали, выдавая сильное волнение, к груди она нелепо прижимала шерстяной шарф, как будто пытаясь защититься им.

Стоя в дверях, Кэлвин ощущал ее животный страх и чувствовал себя хозяином положения.

– Ничего, – медленно ответил он. – Мне совсем ничего не нужно. – Он стоял очень прямо, оглядывая комнату.

Все было выдержано в розовом цвете. Розалинд сидела, положив ногу на ногу, прижимая к себе розовый шарф, легкий шелковый халатик едва прикрывал ее пышное тело. В изголовье высилась гора подушек, на которых были вышиты поговорки: «Хорошо бы найти сильного мужчину», «Счастье в дружбе с тобой», «Я проснусь в пять». По постели были разбросаны плюшевые игрушки.

Кэлвин вздрогнул, почувствовав, как что-то трется о его ноги – это была белая персидская кошка, спрыгнувшая с кровати хозяйки. Кошка забилась под коврик и выглядывала оттуда. И кошка и хозяйка смотрели на Кэлвина с ужасом.

Розалинд с трудом проглотила слюну. Она вспомнила, что читала в журналах о насильниках – как нужно с ними разговаривать, убеждая не совершать ошибок. Она читала, что надо быть решительной, жесткой, показать, что ты сильнее и что ему с тобой не справиться.

– Убирайся к черту, ты, псих! – закричала она пронзительным голосом, призвав на помощь все свое актерское мастерство. – Как ты осмелился явиться сюда? Ты совершаешь преступление. Я вызову полицию.

Она судорожно стала вспоминать, куда дела кнопку тревоги. Полиция, устанавливая систему охраны от грабителей, строго проинструктировала, что всегда, при входе и выходе из дома, надо включать сигнализацию. Сегодня вечером она не выполнила этого условия, так же как не обратила внимания и на второе предупреждение: «Всегда, находясь в доме, держите кнопку тревоги при себе». При ее нажатии сигнал подавался прямо в полицейский участок, и помощь прибывала в течение восьми минут. Так говорили полицейские. Она-то знала, что пройдет пятнадцать-двадцать минут, прежде чем они приедут; она убедилась в этом, пару раз по ошибке нажав кнопку. Она должна заговорить этого маньяка! «Где, ну где же эта чертова кнопка?» – кричала она про себя.

Одной рукой Розалинд придерживала халат, а другой шарила по простыням, подушкам, журналам, сценариям в поисках злосчастной кнопки.

Она взглянула на столик возле кровати. Розовая мраморная поверхность его была заставлена атрибутами ее постельного отдыха. Недопитый стакан вина, две кофейные чашки с застывшей гущей, надкусанное яблоко, груды писем поклонников, ее фотографии, вазелин, пепельницы, полные окурков, и даже таракан был здесь же.

Не может быть, чтобы это происходило с ней! Внезапно она увидела кнопку тревоги, лежавшую в ворохе писем. Вот теперь можно и поговорить с этим психом – да, он действительно выглядел сумасшедшим: лицо покрыто испариной, глаза блестят.

«Он выглядит еще более испуганным, чем я», – уговаривала она себя, но это не помогало.

Кэлвин облизал губы. Он чувствовал соленый привкус пота. Эта сука разговаривала с ним. В голове у него стучало, и было трудно понять, что же она говорила. Ее губы шевелились, но он ее не слышал. Ее халат все больше распахивался. Мелькнули груди, пупок и то самое, что вызывало у него такое отвращение, но в то же время возбуждало. Рукой она гладила плюшевого медвежонка. Кэлвину хотелось, чтобы эта рука гладила его, но сама мысль об этом казалась дикой. Ее женственность вызывала в нем ненависть. Он ненавидел ее влажный красный рот, высокие, с коричневыми сосками, груди. Пока она говорила, рука ее скользила по столику. Что это она надумала? У нее что-то было в руках, что же это? Радио? Магнитофон? Она продолжала говорить. Улыбаясь, довольная собой. Сука. Корова. Шлюха. Похоже, она испытывала его терпение, сидя на атласных простынях, в распахнутом халате, гладя медвежонка и пытаясь улыбаться.

Внезапно он расслышал ее слова: «Знаешь, а ты довольно симпатичный парень. Как тебя зовут, милый?»

Милый! Она называла его «милый»! Что за мерзкая потаскуха! Мужчина врывается в ее комнату, а она спокойно приглашает его соблазнить ее! Дрянь, шлюха! Отвратительно было и то, что телекомпания посмела сравнить ее с Эмералд, рассматривая их на одну и ту же роль. До чего же она ненавистна, убеждал себя Кэлвин, медленно приближаясь к Розалинд. В голове опять застучало. Он видел перед собой ее соблазнительную улыбку, слышал ее спокойный голос. Когда он подошел совсем близко, улыбка померкла. Розалинд захныкала.

– Только, пожалуйста, не бей по лицу, – сказала она слабым голосом.

– По лицу? – То, что она так волновалась о своем лице, вызвало у него желание разбить его в кровь. – Какое еще лицо? – Он схватил бронзовую статуэтку и со всей силой обрушил ее на обращенное к нему с мольбой лицо Розалинд.

– Нет, пожалуйста, нет! – Кровь хлынула с разбитого лба. – Я все сделаю. Можешь взять меня, делай, что хочешь, только, пожалуйста, пожалуйста, не убивай меня, не убивай, не убивай, умоляю.

– Шлюха! – закричал он, обвивая руками ее белую шею, липкую от крови. – Сука!

Кошка в испуге отпрыгнула, изогнув спину, она жалась к двери, пытаясь вырваться из комнаты, но она была заперта.

Покончив с Розалинд, Кэлвин уставился на ее роскошное обнаженное тело, распластанное на атласном покрывале. Он невольно залюбовался ею и еще больше возненавидел за те чувства, которые она в нем пробуждала. Она лежала в такой эротической позе, что он не мог совладать с собой. Белая кошка съежилась от страха и только выла, пока Кэлвин завершал свое злодейство. Когда он наконец поднялся с неподвижного тела, на улице раздались полицейские сирены.

Когда полиция вошла в дом, Кэлвина уже не было. Лишь белая кошка, забившаяся под диван, была свидетелем случившегося.


Хлоя с ужасом уставилась на газетный заголовок: «Розалинд Ламаз изнасилована и убита». Она отложила газету, не в силах поверить, что Розалинд мертва, зверски убита. Невероятно. Еще более ужасала надпись, сделанная губной помадой на теле Розалинд: «Ты не последняя».

Хлоя содрогнулась, отодвинув яйца и грейпфрутовый сок, которые официант поставил перед ней.

Телевизор был настроен на местную программу новостей. Хлоя переключала каналы, пытаясь узнать как можно больше. После каждой программы шли короткие сводки новостей с подробностями о смерти Розалинд – улики, дополнительная информация, интервью с близкими друзьями, поклонниками.

Хлоя была искренне огорчена. Хотя она и не была хорошо знакома с Розалинд, но эта женщина всего несколько недель назад была гостьей в ее доме. Ей хотелось позвонить Джошу, поговорить с ним. Он всегда был ей лучшим другом. Они вместе смеялись, плакали, обсуждали все на свете… Но Джош остался в прошлом. Хлоя взглянула на часы, лежавшие на смятых простынях. Смятых не от страсти, а от еще одной бессонной ночи в Лас-Вегасе.

Был час дня. Значит, в Лондоне уже девять вечера. Даже если она и позвонит Джошу – что она в любом случае не сделает, ее адвокат запретил это – все равно его не застанет. Наверняка он в одном из своих притонов, каком-нибудь баре в Челси или Сохо, гуляет с дружками, такими же алкоголиками и бабниками. Конечно, он опять вернулся к ним, опять, как до женитьбы на Хлое, угощает их шампанским, напивается, сыплет анекдотами, и ребята слушают его открыв рот. В конце концов, он ведь звезда.

Забудь Джоша, сказала она себе. Зазвонил телефон. Это был Джонни Свэнсон с последней голливудской сплетней. Он хотел поговорить об убийстве Розалинд:

– Они нашли коробок спичек, вероятно, из какого-нибудь бара на окраине Лос-Анджелеса, куда Розалинд никогда бы не пошла. Так что это, должно быть, спички убийцы.

– Откуда ты знаешь?

– От дяди Вана. Он служит у шефа лос-анджелесской полиции. Говорит, что скоро они раскрутят это дельце.

– Я надеюсь. – «Ты не последняя». Зловещее предупреждение. – Хлое стало не по себе.

– Как бы то ни было, сладкая моя, я скучаю по тебе, все время думаю, – нежно сказал Джонни, умалчивая о том забавном вечере, который он провел накануне со знойной бразильской актрисой, остановившейся в Голливуде всего на один день, представляя свой новый фильм. – Я надеюсь увидеть тебя в следующий уик-энд, дорогая, договорились?

– Да, Джонни, буду ждать. – Она села на скомканную постель и взглянула на свое отражение в зеркале.

Неужели все ей будет напоминать о Джоше? К черту его!

Она сняла трубку и дала телефонисту лондонский номер. Пора поговорить с Аннабель. Дорогая Аннабель, ее ребенок, от нее всегда становится так тепло на душе…


Бдение у гроба Розалинд проходило в особняке ее сестры Марии в Беверли Хиллз. Мария была замужем за удачливым продюсером Эммануэлем Сегалом и чувствовала себя в Беверли Хиллз как рыба в воде. Бдение продолжалось пять дней. Ресторан «Чейзен» непрерывно поставлял провизию, что обошлось более чем в десять тысяч долларов. В доме с полудня до полуночи дежурили камердинер, три парикмахера из отеля «Беверли Хиллз», которые обслуживали Марию, молодую, убитую горем Анжелику и череду кузин и тетушек Розалинд, что явились из Мехико и с окраин Лос-Анджелеса.

Почти все известные продюсеры, режиссеры, агенты и голливудские звезды пришли отдать последний долг женщине, над которой при жизни они частенько подсмеивались, хотя, справедливости ради, надо признать, восхищались ее яркой индивидуальностью, умением завоевывать зрительские симпатии, удерживая кассовые рекорды, что принесло многим из них миллионы.

Розалинд гордилась бы, узнав, кто пришел на ее похороны. Многие из тех, кто при жизни не удостаивал ее вниманием, теперь проливали крокодиловы слезы и пели ей дифирамбы. Несмотря на ее успех на экране, Розалинд никогда не принимали в кругу избранных: Несмотря на все усилия сестры, Розалинд так и не пробилась в высшее общество. Да ей это и не было нужно. Ее богатая, разнообразная сексуальная жизнь и карьера поглощали все ее время и внимание. Розалинд даже коробило, когда Мария пыталась призвать ее к светской активности.

Судя по похоронам Розалинд, Голливуд все еще чтил традиции траура по умершим знаменитостям, в памяти были живы пышные траурные церемонии тридцатых, сороковых, пятидесятых годов. Но с каждым десятилетием, с уходом прославленных звезд, блеск голливудских торжеств угасал. И тем не менее атмосфера в уставленной антиквариатом желтой гостиной дома Сегалов была карнавальной. Манни все не мог успокоиться, скорбя о понесенных им убытках, но теперь, утешала себя Мария, при виде голливудских знаменитостей, столпившихся у буфета, его сердце должно было оттаять.

Каждый день у Сегалов бывал комик Будда Бриджес, у него выдалась неделя, свободная от выступлений в Лас-Вегасе. Он изливал на гостей потоки красноречия, демонстрируя глубокую скорбь и печаль по поводу кончины незабвенной Розалинд.

Да, воистину, дом Сегалов стал в эти дни самым популярным местом в Голливуде.

Даже Сисси – крокодиловы слезы, крокодиловой кожи туфли и сумочка, крошечная шляпка с вуалью пришла на траурную церемонию в пятницу вечером, за день до похорон. Дафни, которая целыми днями тор чала у Сегалов, собирая самые свежие сплетни, сказала Сисси, что собрался «весь Голливуд». И Дафни оказалась права, в чем Сисси убедилась, плодотворно проведя время в обсуждении с Менахемом Голаном возможного ее участия в трех фильмах, к съемкам которых готовились на студии «Кэннон».

Похороны на Форест Лоон вылились в безумное нашествие истеричных поклонников, которые, одурев от наркотиков, гонялись за звездами со своими фотоаппаратами, и вездесущих репортеров, которые безжалостно вытаптывали идеально ухоженные газоны и цветники, распихивая всех и стремясь запечатлеть процессию для своих изданий. Вспотевшим на страшной жаре полицейским с трудом удавалось блюсти порядок. Маленькая группа одетых в темное людей самые близкие друзья Розалинд и ее родные – пыталась сохранить достоинство в глазах бушующей толпы. Съемочные команды с телевидения прокладывали себе путь сквозь людское море, вызывая еще больший интерес среди тех, кто пришел просто поглазеть. Немного в стороне, вдоль бульвара, расположились машины телесъемки, оттуда энергичные операторы снимали сцену похорон во всех подробностях для своих ночных телезрителей. Единственное, что их волновало, это метраж фильма. Обычно к концу съемки и люди и лужайки уже выглядели изрядно помятыми.

Похороны знаменитостей занимали, как правило, пятнадцать – двадцать секунд в репортажах лучшего эфирного времени, и их рейтинг был неизменно высок, особенно если удавалось вставить интервью с важной персоной.

Чак Уаггонер, старожил «Си-би-эс ньюс», опытный и знающий репортер, за последние двадцать два года осветил почти все траурные церемонии в Голливуде. В темно-сером костюме, он выглядел серьезным и солидным, стоя в стороне от беснующейся толпы, пока траурный кортеж медленно продвигался от церкви к зеленому, залитому солнцем месту захоронения Розалинд. Она не хотела кремации. Двадцать лет назад ее шокировало, что красота Мэрилин Монро обратилась в пепел. Хотя в то время Розалинд едва исполнилось семнадцать, она попросила Марию в случае смерти похоронить ее в красивом солнечном месте. И когда дубовый, с бронзовой отделкой гроб, который обошелся в девять тысяч долларов, опустили в могилу и холодная земля укрыла его, Мария еще долго оплакивала свою маленькую сестренку, которая так любила солнце.


Кэлвин, в майке с эмблемой «Юниверсал Сити» и бермудах, потягивая холодную газированную воду «Кул-эйд», стоял у выхода из церкви вместе с остальными репортерами и поклонниками. Он улыбался, болтал с фотографами, которые были слегка удивлены общительностью этого обычно застенчивого неприметного человечка.

Кэлвин был на вершине блаженства. Ему удалось это! Он расчистил для своей королевы путь к заветной роли. Теперь уж телекомпания несомненно выберет ее! Эмералд. Его богиню.

Он притворился, будто фотографирует других звезд, шедших в траурных одеяниях за гробом, изредка останавливаясь и позируя перед камерами. Сабрина Джоунс и Луис Мендоза шли, держась за руки. Одетые в темно-серые костюмы, они смотрелись потрясающе. Ее светлые, не тронутые ни завивкой, ни краской волосы развевались от теплого океанского бриза. Кудри Луиса падали ему на лоб, подчеркивая выразительные глаза. Фотографы подались вперед, чтобы запечатлеть эту парочку. Кэлвин остался на месте. Он ждал, когда придет она. Он знал, что она придет. И она пришла.

Эмералд выглядела изысканно в шелковом джерсовом платье темно-зеленого цвета, черных чулках со швом и в черной соломенной шляпе. Ее сопровождал Сол, спешно вызванный из Нью-Йорка для дежурного эскорта. Сол был более чем рад возможности услужить, поскольку до сих пор все еще безумно любил Эмералд.

– Ты получишь эту роль, Эмералд, любовь моя, – шептал Кэлвин. – Миранда – это только ты! Только ты можешь сыграть ее. – Если бы только она знала, что он для нее сделал, подумал он. Но он еще не закончил…


Сисси смотрела по телевизору шестичасовую сводку новостей, с завистью разглядывая шикарный траурный наряд Эмералд. С ухмылкой она встретила появление в кадре Луиса, как всегда неотразимого. Что за мерзавец, подумала она, потягивая «Перье» и жуя лимонную цедру.

Сисси только что закончила массаж. Ее кожа была натянута и горела. После того как сильные скандинавские пальцы Свена заканчивали истязание ее костлявой фигуры, Сисси позволяла себе отдых.

Несколько лет назад сильный скандинавский член Свена тоже прошелся по ее телу. Это было волнующее ощущение, особенно возбуждало то, что дверь оставалась приоткрытой и Сисси знала, что Сэм возвращается со студии и может в любой момент обнаружить ее распластанную на массажном столе, всю в масле, с раздвинутыми ногами, меж которых устроилась большая светловолосая голова шведа.

Это был первый и последний раз, когда Свен преподнес ей «основное блюдо» своего знаменитого шведского массажа. Последний – не потому, что Свен разочаровал Сисси, просто она предпочитала молоденьких мальчиков, а Свен в свои тридцать семь был для нее слишком стар.

– Самые лучшие самцы, дорогая, это молчуны-шведы, – призналась как-то Дафни, когда они с Сисси отмечали в «Ма Мэзон» один из дней рождения Дафни, которых у нее в году оказывалось несколько. Дафни выпила лишнего и ударилась в ностальгические воспоминания. – Десять лет назад, дорогая, не помню точно даты, мы очень неплохо провели время с одним таким молчуном, – хихикала она. – Дорогая, он был просто божествен и, что самое главное, молчал. Никакого трепа о политике, бизнесе или гольфе! – Скучные мужские разговоры утомляли Дафни. Мужское общество, конечно, было очень важно, и мужчины, безусловно, были необходимы, но только для выполнения своих прямых функций – в понимании Дафни это были деньги и секс. А что касается разговоров по душам – тут Дафни предпочитала женскую компанию, поскольку больше всего на свете она все-таки любила сплетни!

Дафни теперь умело использовала свой бесспорный талант, извлекая выгоду из полунамеков, нашептанных секретов и слухов – у нее уже была своя колонка сплетен в газете, и это придавало ей какую-то особую значимость в обществе и доставляло истинное наслаждение.

Сисси, закутанная в белый банный халат из отеля «Ритц», читала последнюю заметку Дафни. У Сисси была целая коллекция халатов, которые она увозила с собой из всех отелей мира – привычка, оставшаяся еще с тех времен, когда студия расплачивалась за ее проживание в гостиницах.

«Жизнерадостной и свободолюбивой Розалинд Ламаз будет так не хватать ее верным друзьям и миллионам поклонников. Голливуд почтил память этой сексуальной, черноволосой, темпераментной актрисы, прощание с которой проходило в знаменитом особняке ее сестры Марии и зятя Эммануэля Сегала в самом центре Беверли Хиллз. Эммануэль сказал мне по секрету, что Дастин Хоффман обязательно будет играть Тулуз-Лотрека в фильме «Мулен Руж», который Манни начнет снимать в Париже следующей весной. Его милая, потрясенная горем жена Мария, несмотря на скорбное настроение, поделилась со мной своими планами – Сегалы собираются провести отпуск на Лазурном берегу в отеле «Вуаль д'Ор», там они встретятся со своим другом Аднаном Кашогги на борту его роскошной яхты «Набила» и примут участие в ежегодных торжествах по случаю дня рождения Линн Уайатт. Худенькая, как тростинка, и, как всегда, божественная Сисси Шарп, в черном элегантном платье от Билла Бласса, посетившая Сегалов, сокрушалась о тяжелой утрате – талантливой и прекрасной Розалинд. Сисси только что вернулась с предварительного просмотра ее нового фильма «Несносная леди», который на следующей неделе выходит на широкий экран и обещает быть кассовым.

«Луис Мендоза после этого фильма прославится как звезда», – поделилась со мной, как всегда, великодушная Сисси.

Конечно, таких звезд, как Сисси, больше нет. Блистательная, талантливая, тактичная. Она одна из главных претенденток на столь нашумевшую роль Миранды в «Саге».

Сисси перечитала заметку, довольная, что Дафни так тепло о ней написала. Вот для чего нужны друзья. Она схватила магнитофон и продиктовала инструкцию секретарю: отослать Дафни корзину орхидей.

Итак, их осталось всего трое, – задумалась Сисси. – Три актрисы, которые могут по праву претендовать на Миранду Гамильтон.

Эта непрофессионалка, английская сучка и бездарная древняя голливудская знаменитость Эмералд – вот ее конкурентки. И, конечно же, не должно быть никаких сомнений в том, что только она, Сисси Шарп, признанная актриса, звезда, имеющая награды Академии киноискусства, достойна сыграть Миранду.

14

На следующий день после похорон Розалинд Эмералд проснулась в грустном настроении. Ей нравилась Розалинд, которая, хотя и была намного моложе, очень дружила с Эмералд в начале семидесятых.

Эмералд вспомнила то удушливое лето, когда они встретились на отдыхе в Сен-Тропезе. Эмералд была как раз между двумя замужествами и приходила в себя после съемок в Испании, во время которых она затратила слишком много сил, отдаваясь по очереди двум главным героям фильма и еще осветителю, что гарантировало ей великолепные крупные планы. Розалинд была, как всегда, в поиске, отбирая лучший материал из десятков загорелых красивых молодцов, слонявшихся по пляжам, бистро и дискотекам.

Две женщины весело проводили время вместе. Сексуальные запросы Эмералд были не такими разносторонними, как у Розалинд, но когда после очередного сеанса с каким-нибудь самцом, сидя на крошечном балкончике в номере Эмералд за круассанами и кофе с молоком, Розалинд забавляла ее рассказами о своих впечатлениях и открытиях, Эмералд хохотала до слез.

Эмералд была кумиром Розалинд еще со школьных времен в Мехико, и ее присутствие рядом возбуждало Розалинд.

Эмералд нравилось играть роль утонченной, умудренной женщины, и за завтраком она щедро сыпала советами и жизненными наблюдениями.

– Нет ничего плохого в том, что у тебя такая страсть к мужчинам. Я сама любила немногих, но выходила замуж или жила почти со всеми. Твоя ошибка, дорогая, в том, что ты уж очень открыта.

– Я знаю. – Морщинка пробежала по милому лицу Розалинд. – Я слышу, как меня иногда называют. Доступная мексиканка! Какое оскорбление! Разве они могли позволить себе говорить подобное об Эрроле Флинне или Уоррене Битти? А ведь они любили женщин точно так же, как я мужчин. О! Ты только посмотри на него! – Розалинд внезапно перегнулась через балкончик, чтобы получше рассмотреть молодого человека, который в этот момент нырял в бассейн. У него были сильные мускулы, глубокий загар и более чем внушительных размеров выпуклость между ног. – М-м-м, великолепно. Что ты скажешь, Эмералд?

– Ну, конечно же, он прекрасен. Почему бы тебе не пойти «снять» его? – рассмеялась Эмералд. – А я буду ждать тебя на обед в «Таити».

Когда они встретились за обедом, Розалинд, как всегда, уже была с добычей. Ведь ей было всего двадцать шесть, она была великолепна, звезда, и лишь очень немногие мужчины могли устоять против нее.

Вспомнив те дни, Эмералд вздохнула. Ей было грустно. А когда ей было грустно, ее могли взбодрить лишь две вещи: магазины или визит на склады «Бекинс».

Она позвонила старому доброму Солу, и он отвез ее к уродливому огромному зданию на Западной авеню. Эмералд рассказывала ему как-то об этих складах, но он никогда с ней там не был.

Сотрудники хорошо знали ее.

– Добрый день, мисс Барримор, – почтительно поздоровался служащий при входе. – Для вас все готово.

В древнем грузовом лифте они поднялись на третий этаж и пошли по коридорам, уставленным картонными, металлическими и деревянными ящиками и контейнерами всевозможных размеров.

– Вот мы и пришли, – сказал сопровождающий их охранник, когда они остановились у двери, на которой висел огромный замок. – Я вас оставлю, мисс Барримор?

– Да, пожалуйста, – ответила Эмералд.

Открыв дверь и откланявшись, охранник ушел.

Сол не верил своим глазам. Комната была уставлена десятками картонных коробок с одеждой. Крышки были приоткрыты, и содержимое коробок сверкало и блестело в ярком неоновом свете.

Платья Эмералд. Ее костюмы. Здесь были все туалеты, которые она когда-либо носила на экране и в жизни, каждая коробка была аккуратно промаркирована.

– Не правда ли, это удивительно, дорогой? – Глаза Эмералд блестели от возбуждения. – Разве они не прекрасны? – шептала она, касаясь шелков, шифона, атласа, льна – чего здесь только не было.

Сол, пораженный, кивнул. Эмералд как-то говорила ему, что у нее «кое-что» хранится на складе, но предположить такую коллекцию он просто не мог.

– Посмотри, дорогой, посмотри, это мой первый фильм, – вздохнула она.

На коробке было наклеено: «Маленькая мисс Марципан». 1940 год. «Коламбия». Эмералд вытащила из коробки крошечное, расшитое блестками платьице. Она была словно не в себе.

– Мне было шесть лет, – бормотала она. – Шесть лет. – Она вздохнула. – Посмотри, а вот здесь я с мистером Дугласом и мисс Годдар. Разве я не прелесть! – Она вытащила из альбома, вложенного в ящик, несколько снимков восемь на десять и показала их Солу. Она была очаровашка: волосы – копна золотистых кудряшек, пухлые, с ямочками, щечки, ротик бантиком. На фотографии она была в белом кружевном платьице, расшитом блестками, которое она сейчас держала в руках и нежно гладила, вся в прошлом, в тех временах сорокалетней давности, когда улыбающиеся с фотографии Мелвин Дуглас и Полетт Годдар снимались в роли ее дядюшки и тетушки. – Они хотели, чтобы я была в том фильме музыкальной звездой, и я была, – тихо говорила Эмералд. – Я пела и танцевала, и никто не мог поверить, что мне всего шесть лет. Они думали, что я двадцатипятилетний карлик, можешь себе представить, Сол? – Эмералд разразилась смехом, и, глядя на нее, Сол видел перед собой крохотную прелестную девочку, которой она была когда-то.

– Мисс Годдар была так добра ко мне, – шептала Эмералд. – Она научила меня, как накладывать тени на веки и губную помаду. Она разрешила мне пользоваться ее духами. Они были такие стойкие, с таким сексуальным ароматом. «Же ревьен» назывались. Ей их присылали из Парижа флаконами. Она даже подарила мне маленький флакончик, это были мои личные духи.

– Ты еще хранишь его? – Обычно грубоватый Сол даже смягчился, по-новому увидев Эмералд.

– Конечно, храню. – Ее изумрудные глаза блестели. – Идем со мной, посмотришь. – Она повела его в другую комнату, уставленную коробками поменьше, с такими же наклейками. Она открыла первую. В ней были куклы, плюшевые медвежата, крошечные туфельки.

– Смотри! – Эмералд с торжествующим видом достала маленький синий флакончик, теперь уже пустой. Она приложила его к носу и глубоко вдохнула.

– Я до сих пор чувствую этот запах. «Же ревьен». Десять лет после этого я пользовалась только этими духами. Полетт, я имею в виду мисс Годдар, была так добра ко мне. Я действительно ее любила.

Эмералд вернулась в первую комнату и подошла к коробке с этикеткой: «Дэйси сделала это», «Фокс», 1951». Она вытащила платья на кринолине, которые носили тогда юные принцессы.

– Джанет Лей и я, мы были звездами в этом фильме. – Она осторожно открыла манильский конверт. – Посмотри на эту обложку! Мы красовались на обложках киножурналов по крайней мере раза три в том году. Смотри, Сол, смотри! Любая девчонка Америки хотела нам подражать.

Сол смотрел на двух улыбающихся блондинок в маечках и шортах, снятых на океанском берегу; на другой фотографии они, уже в официальной одежде, стояли рядом с молодым Робертом Стаком.

– Меня даже печатали на обложке «Лайфа». – Она достала черно-белую обложку, на которой молодая, беззаботная, улыбающаяся Эмералд в белом купальнике стояла на коленях на берегу, голова ее была запрокинута, светлые волосы развевались под порыва ми ветра. – Вот еще одна – из журнала «Лук» – сейчас так трудно туда попасть. Фотографию делал Милтон Грин. – С обложки смотрела серьезная, недовольная Эмералд, на ней была блузка с высоким воротом и толстый кожаный пояс, который создавал иллюзию восемнадцатидюймовой талии.

– Господи, зачем ты хранишь это барахло, Эмералд? – спросил озадаченный Сол. Его вкусы были просты, он принадлежал к новому, практичному поколению, считая, что, если вещью уже нельзя пользоваться, ее надо выкинуть. Ему казалось странным, что Эмералд хранит все это. – Это же хлам, дорогая.

– Хлам? Хлам! Ты глупый сукин сын! Это же голливудская история! Ни у кого нет такого, ни у кого. Мэри Пикфорд, Глория Свенсон, Грета Гарбо, Джоан Кроуфорд, Лиз Тейлор, Лана Тернер – ник то из них не сохранил своих вещей, никто не позаботился о том, чтобы оставить для истории этот удивительный мир наших туалетов, аксессуаров. Можешь себе представить, какой интерес это будет представлять для исследователей кинематографа через сто лет, Сол?

Сол согласно кивнул, в глубине души подсмеиваясь над ней. Он не мог понять прелести этих вышедших из моды платьев, старых журналов и фотографий. Кому они могут понадобиться?

– 1962 год. Посмотри, Сол. Я снималась в «Друзьях Монмартра» в Париже. Это был мой первый французский фильм. С Аленом Делоном. Он, разумеется, был тогда неизвестен. А я была звездой. Самой большой звездой во Франции в те годы. Взгляни, не правда ли, я была великолепна?

– Ты и сейчас великолепна, дорогая, – ответил Сол, в изумлении уставившись на обложку «Пари Матч» за 1960 год, где Эмералд, со взбитыми платиновыми волосами, в высоких белых сапогах, черной мини-юбке и сетчатых чулках стояла, облокотившись на балюстраду Нового моста через Сену; рядом стоял красивый сияющий темноволосый человек, в котором Сол узнал молодого Алена Делона.

– Я играла английскую рок-звезду. – Эмералд рассмеялась. – Ты только взгляни, какое барахло мы тогда носили. А я ведь все это покупала на Карнаби-стрит и Кингс-роуд. О, это выглядело так забавно – парижане ничего подобного еще не видели. У меня были самые короткие мини-юбки в Париже, да что там в Париже – во всей Франции. Посмотри! – Она вытащила вешалку, на которой висели шесть или восемь маленьких юбочек из кожи, фетра и хлопка. Они были не длиннее тринадцати дюймов, и ткани на них было затрачено минимально.

– Боже, неужели ты носила это? – Сол с трудом проглотил слюну. – У тебя же, наверное, было все наружу, когда ты садилась.

– Это верно, Сол. Но у меня были подходящие трусики, взгляни! – Под каждой юбкой висела пара трусов такого же цвета. – В высоких белых сапогах от Курреж я выглядела как подросток, хотя мне было уже около тридцати. Смотри. – Она вытащила еще пачку фотографий. – Лондон и Париж в лихие шестидесятые. Боже, как же мы веселились в те годы!

Вот Эмералд с Брижжит Бардо на набережной в Сен-Тропезе, обе в клетчатых шортиках, таких коротких, что их аппетитные круглые загорелые попочки выглядывали наружу; вот Эмералд с Бельмондо в Париже, задумчиво пьют кофе в кафе на левом берегу Сены. У Эмералд длинная челка и на голове французский берет. Были фотографии Эмералд в Лондоне с Миком и Бьянкой, с Джоном Ленноном на концерте Боба Дилана – оба в одинаковых черных кожаных кепках и очках, с Майклом Кейном, Теренс Стамп, с самой знаменитой английской манекенщицей Джин Шримптон за обедом в клубе «Дель Аретуза». Все они выглядели молодыми, энергичными, жизнерадостными.

– Шестидесятые… – Эмералд глубоко вздохнула. – Мои лучшие и мои худшие дни. – Она достала еще пачку фотографий.

– А это я и мой лорд. – Она рассмеялась, показывая Солу черно-белую свадебную фотографию. – Фотографировал лорд Личфилд. Присутствовала принцесса Маргарет, герцогиня Арджилл и герцог Вестминстерский. Была вся английская аристократия. «Сливки сливок» английского общества. Венчание проходило в церкви святой Марии в Мэйфэар. На два или три года я стала леди Хаверсток.

Сол рассмеялся. Эмералд всегда с юмором относилась к своим многочисленным замужествам, испытывая особые чувства восторга и ожидания при приближении дня очередной свадьбы. Эмералд начинала семейную жизнь как преданная и заботливая супруга, пока ее ожидания не оказывались обманутыми. Ни одно из шести замужеств Эмералд, за исключением замужества за О'Херлихи, не выдерживало более трех лет, но она, оптимистка, продолжала испытывать фортуну.

– А ты разве не дважды была замужем в семидесятые? – спросил Сол.

– Да, за английским лордом и итальянским графом. – Эмералд улыбнулась и подошла к коробке с надписью «1971 год», она была полна кружевных и цветастых платьев – с широкими воздушными рукавами, с вышивкой и отделкой в национальных стилях. – В 1971 году я стала графиней Калимари – на семь с половиной волшебных месяцев, которые я, в основном, провела, лежа на солнце на вилле Франко в Ибице, пока он охотился за молодыми мальчиками. Когда я говорю «молодыми», дорогой, я подразумеваю именно это. Женитьба на мне была лишь ширмой для моего графа. Согласись, американская кинозвезда, секс-бомба, пожалуй, лучшее прикрытие для итальянского гомосексуалиста. Наш брак был расторгнут. С согласия папы римского, конечно.

– Ну, разумеется, – согласился Сол. – Кто же был следующий?

– Сол?

– Да, дорогая.

– Я не знаю, почему я все это делаю. Я никогда раньше сюда никого не приводила. Может быть, ты думаешь, что это странно, но… – ее голос слегка задрожал, однако она взяла себя в руки, – но это все, что у меня есть на самом деле.

– У тебя есть я, дорогая. Если ты, конечно, этого хочешь, – сказал Сол, который согласился бы тут же восстановить их союз, если бы только она того пожелала.

– Нет, Сол. Ты милый, но это место, эти коробки с моими вещами – это моя настоящая жизнь, Сол. Для меня они более реальны, чем любой из мужчин, любое из моих замужеств. В них настоящая Эмералд Барримор. Здесь, на этом складе, она живет.

Она села на один из ящиков и громко разрыдалась. Сол чувствовал себя совершенно беспомощным. Она никогда раньше не была с ним так откровенна. Эмералд Барримор. Королева киноэкрана на протяжении более чем сорока лет, оказывается, в душе была обыкновенной девчонкой. Сол не знал, что делать.

До сих пор их связывали чисто дружеские отношения, основанные на взаимной симпатии и совместимости характеров. Эмералд часто нужен был достойный эскорт. Она любила выходы в свет, но компания веселых шумных приятелей, обычно сопровождавших ее, была утомительна. Для Сола же мечта обернулась явью, когда он встретил Эмералд – красавицу, чьи портреты украшали стены его шкафчика в те годы, когда он сражался с корейцами. Но этой мечте суждено было продлиться лишь три месяца – гораздо меньше, чем другим увлечениям Эмералд. Всего лишь на три месяца она завладела обручальным кольцом фирмы «Ван Клиф и Арпельс» с изумрудом и бриллиантом. Но, слава Богу, Эмералд и Сол все еще оставались друзьями. И сейчас она могла уткнуться именно в его сильное плечо и выплакать душу.

– Если бы только я могла иметь детей, – всхлипывала она. Тушь стекала по щекам голубыми ручейками. – Сол, когда мне было тридцать, я больше всего на свете хотела иметь детей.

– И что же случилось? – спросил он, поглаживая ее роскошные платиновые волосы, темные корни которых уже были тронуты сединой.

– После очередного аборта администрация студии настояла, чтобы я принимала эти чертовы таблетки, и я слишком долго просидела на них, Сол, – вот что случилось. Когда я вышла замуж за лорда, я бросила принимать их. Я действительно хотела дать ему наследника, чтобы он мог играть с сыном принцессы Маргарет, когда подрастет.

Она промокнула мокрые ресницы крошечным носовым платком, отделанным кружевом. Сол не знал никого, кто бы носил с собой носовые платки, не говоря уже о кружевных.

– Ну, и… продолжай, дорогая.

– Я беременела от лорда три раза за два года. Я надеялась, старалась как можно меньше двигаться, лежала пластом на спине, но каждый раз теряла ребенка. В конце концов его мать поставила ультиматум: «Эмералд не может иметь детей, от нее надо избавиться. Тебе нужен наследник», – говорила она сыну. Правда, к тому времени мне уже и самой смертельно надоела эта английская свора, но мне было грустно. Мне было так грустно, Сол! – Она неистово терла платком свой нос.

– И что потом? – спросил Сол. Он не мог поверить в то, что она рассказывала ему. За время их супружества она ни разу не была с ним откровенна.

– О, и тогда я стала покупать собак! – Она зловеще расхохоталась. – У меня были собаки, и я много трахалась, и много влюблялась, и часто выходила замуж, и часто беременела, и все теряла и теряла детей до тех пор, пока мой гинеколог, за день до моего сорокалетия, когда я была беременна уже одиннадцатый раз за десять лет, не привел меня к себе в кабинет и не сказал, что у меня никогда не будет ребенка и чтобы я перестала себя обманывать. Сорок лет – это уже слишком поздно.

– Чепуха, – мягко сказал Пол.

– Я имею в виду, поздно, чтобы стать матерью, – горько произнесла Эмералд. – Каждый раз, когда я беременела, я уже была старородящей. Здорово, да? Старородящая! Уф! В общем, я избавилась от всего этого оснащения.

– Какого оснащения? – Сол был озадачен.

– Женского, дорогой. Трубы. И весь тот хлам, который двенадцать-тринадцать раз в году делает тебя несносной и непредсказуемой и дает о себе знать, стоит тебе надеть новую белую юбку и заявиться на званый обед с послом Бог знает откуда; хозяин веселится, а ты знаешь, что в его ванной ты не найдешь тампона, только вазелин. – Эмералд грустно улыбнулась. – Вот тогда моя карьера и была окончена. Наверное, мой гинеколог поведал всему Голливуду, что я уже больше не женщина. – Злость охватила ее. – И никаких больше предложений для маленькой бедной Эмералд. А мне ведь нужно было как-то поддерживать свою «роскошную» жизнь. Вот тогда я начала сниматься в порнофильмах.

– Ради Бога, Эмералд, не говори так, это было совсем не порно. Это же художественные эротические фильмы, и ты знаешь об этом.

– Это для тебя они были эротические. А для меня – порно.

– Подумаешь, показывала сиськи, – спорил Сол.

– И задницу тоже.

– У тебя роскошная задница, малышка, – сказал Сол, нежно сжимая ее и соображая, согласится ли Эмералд на легкий секс среди этого тряпья.

– И все-таки иногда я была в них великолепна, правда, Сол?

– Да, о да, малыш. – Он вспомнил, как и тысячи мужчин, ее новаторскую позу в серьезном, но эротическом итальянском фильме «Незабвенная».

– Вот, посмотри на этот снимок, Сол. Это было пять лет назад. Как ты думаешь, я изменилась?

Она держала в руках цветную фотографию одиннадцать на четырнадцать – кадр из фильма «Незабвенная». На Эмералд была гестаповская фуражка и черная нацистская форма; китель был расстегнут и обнажал небольшую, но совершенной формы грудь.

Это был сенсационный снимок, ведь Эмералд в то время было уже сорок три. Он украсил обложки журналов «Пипл», «Ньюсуик», а Эмералд принес особую популярность, главным образом в Испании, Германии и Франции.

– Теперь ты знаешь, почему я должна сыграть эту роль в «Саге», Сол. Я когда-то поклялась, что никогда не буду сниматься на телевидении, поклялась на могиле матери, но время уходит, и моим единственным богатством остаются лицо, тело и слава.

– Ты до сих пор красива, дорогая, красива, – взволнованно дышал Сол.

– У меня в банке ровно двести пятьдесят тысяч, которых, если экономить, хватит мне на год. У меня есть дом в горах…

– Это потянет на пару миллионов, – сказал Сол.

– Может быть, на один, не больше. У меня есть меха, роскошные украшения, если я все это продам, может, протяну еще годик. А что потом? Потом что, Сол? Что потом делать Эмералд Барримор?

– Выходи за меня замуж опять, любимая.

– Нет, не могу. Мне жаль, но я не люблю тебя, дорогой. Ты прелесть, забавный, мягкий, но я должна чувствовать страсть. Мне всегда это было нужно, и я не умею притворяться. Ты знаешь об этом.

Они с грустью посмотрели друг на друга.

– Теперь ты знаешь, почему мне необходима эта роль, Сол, – сказала она, сжимая его руку. – Сорок лет я была актрисой. Я не умею больше ничего в жизни. Я хочу эту роль, я хочу быть принятой на равных в этом городе. Хочу денег, славы, опять хочу видеть себя на обложках журналов, Сол. Если этого не будет, меня можно отправлять на свалку. Я слишком устала. И слишком стара…

– Нет, дорогая, нет.

Она остановила его.

– Я слишком хорошо знаю Голливуд. Для публики я все еще звезда, но все, кто крутится в мире кино – любой чертов продюсер, агент – все они знают, что я уже «бывшая», Сол. Но, черт возьми, этого не будет! Я сыграю Миранду, чего бы мне это ни стоило. Я вновь буду настоящей, живой звездой! На другое я не согласна.

Сол грустно кивнул. Все, что она говорила, действительно было правдой.

– Давай уйдем отсюда, малыш, – тихо сказал он.

15

Ничего не изменилось в Лас-Вегасе, подумала Хлоя, разглядывая поднимавшихся с ней в лифте в казино пассажиров. Толстухи, обтянувшие свои круглые зады узкими шортами, сморщенные старухи с волосами, сожженными бесконечным перманентом и напоминавшими серую вату; проститутки и бизнесмены. Хлою всегда поражала чрезмерная упитанность обитателей лас-вегасских отелей. Может, они слишком увлекаются молочными коктейлями, пышками и закусками? Конечно, самыми толстыми оказывались именно те, кто запивал все эти лакомства диет-содой. Какая-то женщина, чавкающая мороженым, наступила Хлое на ногу; Хлоя невольно поморщилась.

Ее номер в отеле «Лас-Вегас Эмпайр» был роскошным, хотя выполненные под шелк узорчатые драпировки на стенах и окнах были полностью синтетическими, так что на ощупь напоминали картон, а «бархатная» софа была жесткой, как камень. Черная под мрамор ванна с блестящими желтыми кранами была достаточно широкой, чтобы в ней могли уместиться двое, и на одном ее конце даже была прикреплена черная пластиковая подушка. Хлоя сидела на широкой, покрытой красным бархатным покрывалом постели, устремив взгляд на свое одинокое отражение в зеркальном потолке. Она вспоминала их с Джошем последний концерт в «Эмпайр», вспоминала, как они жили в этом же номере, делили сверкающую черную ванну, эту постель, смотрели на себя в это же зеркало…

Джош всегда любил наблюдать в зеркале, как сливаются их тела, как обвивают его ноги Хлои. Больше всего его возбуждала их близость именно в Лас-Вегасе, он занимался с ней любовью по три-четыре раза в день и, глядя на отражение их тел в зеркале, еще больше воспламенялся. Вздохнув, Хлоя сняла замшевые туфли от Де Фабрицио.

Прекрати думать о Джоше, приказала она себе. Прекрати вспоминать о том, что было. Возьми себя в руки, девочка, у тебя впереди концерт.


В обшарпанном номере мотеля на окраине Лас-Вегаса Кэлвин развязал свою холщовую сумку и проверил содержимое. Нож на месте. В тусклом голубоватом металле лезвия отражались такие же тусклые голубоватые глаза Кэлвина, которые отрешенно смотрели в высокое синее небо Невады. Но эти глаза не замечали песчаных просторов, уныло тянувшихся до горизонта, с разбросанными кое-где чахлыми пальмами и волосатыми кустарниками. Взгляд Кэлвина был прикован к огромной афише:

ХЛОЯ КЭРРЬЕР

16–27 июля

$20 – вечерний концерт

$25 – ночной концерт

Заказ билетов по телефону: 732-8800 «ЛАС-ВЕГАС ЭМПАЙР».

Лучшее место отдыха в Америке!


Кэлвин медленно снял трубку и набрал номер 732-8800. Он заказал столик на завтрашний вечер на имя Джона Райана. Пора было заняться этой Хлоей.


В тот же вечер в своей гримерной Хлоя дрожащими руками накладывала макияж, пока парикмахер закрепляла в ее темных волосах белые блестящие цветы, мысли о Джоше продолжали мучить ее. Из зрительного зала доносились шумные возгласы – публика приветствовала Шекки Грина, открывавшего программу.

Хлоя вспомнила, как четыре года назад, в этой же гримерной, она умоляла Джоша отказаться от наркотиков, которые губили не только его карьеру, но и их брак. Усиленными дозами лекарств и наркотиков Джош уже не восстанавливал силы, как утверждал, а попросту издевался над своим организмом. Обычно он вставал в четыре-пять часов дня и тут же проводил витаминную атаку, чтобы восстановить голос. Витамины ему подбирал местный знахарь. Затем он принимал три таблетки допинга, большую дозу кокаина и запивал все это кока-колой. Пару часов он проводил за рулеткой, если Хлоя занималась массажем или маникюром. Если же она была рядом, Джошу был необходим секс. Несмотря на пристрастие к наркотикам, он все еще оставался сильным мужчиной. И он был ее мужем, которого она обожала, прощая все. За час до выступления Джош принимал еще дозу витаминов для голоса, глотал кодеин, две таблетки допинга и еще одну ударную дозу кокаина. И уже перед самым выходом на сцену он принимал дилаудид, разрешенный наркотик, в два раза сильнее героина. Загорелый, мускулистый, в белой шелковой рубашке, расстегнутой до пояса, и черных брюках, он источал невероятную сексуальность, от которой млели лас-вегасские матроны. Молодые и старые, они находили Джоша удивительно привлекательным. Во время концерта сначала в течение сорока минут он исполнял свои песни, затем сорок минут пела Хлоя, и в заключение они выступали вместе и пели дуэтом еще пятнадцать минут. Они смотрели друг другу в глаза, исполняя баллады, песни о любви и импровизации, настолько сложные и чувственные, что публика просто сходила с ума. После концерта доктор измерял Джошу давление, и, если оно было выше ста сорока, давал ему таблетку, следом за которой Джош принимал еще одну дозу кокаина. Возбужденные аплодисментами, под впечатлением от совместного выступления, счастливые супруги потом с радостью принимали друзей, знакомых, коллег в своей гримерной, где были и зеркальный бар, и даже камин, растапливаемый дровами.

Позже они шли с друзьями ужинать в ресторан, где Джош куролесил до рассвета. Перед тем как идти спать, он принимал еще две таблетки от давления и снотворное.

Всего этого было слишком много. Слишком. Хлоя часто и подолгу читала ему нотации, но Джош все твердил, что совсем не зависит от наркотика, вполне может себя контролировать, но наркотики нужны ему, чтобы работать.

«Не волнуйся, Хло, – говорил он, – на мне это совсем не отражается».

Самое удивительное, что внешне это действительно не было заметно. Но это поначалу. Постепенно пагубные привычки начали сказываться и на его выступлениях, и на поступках.

Вскоре владельцы лас-вегасских казино получили первые тревожные сигналы. Джош становился безответственным, ненадежным партнером. Концерты в Лас-Вегасе, большие заработки – семьдесят пять, сто тысяч в неделю – стали ускользать, и тогда пришлось вновь колесить с гастролями. О, эти гастроли! Нудные, выматывающие душу. Милуоки, Нью-Хейвен, Айдахо, Атланта, Коннектикут, Канзас. Недели, месяцы в постоянных переездах с места на место.

Наркотик был убийцей. Он разрушил карьеру Джоша, погубил их союз. Теперь Хлое надо было заботиться только о себе. Она посмотрела на свое отражение в зеркале, макияж был закончен. Лицо приобрело матовый оттенок, на губах блестела сиреневатая помада. Тело изящно обтянуто черным кружевом на прозрачном шифоне от Боба Макки. Хлоя была в прекрасной форме.

Оркестр заиграл вступление. Она услышала аплодисменты, которыми публика встречала хорошо знакомые мелодии – мелодии ее песен.

Пора выходить на сцену.

Хотя уже четыре года Хлоя не выступала в Лас-Вегасе, ее концерты по-прежнему имели огромный успех – у нее все еще было много поклонников. К ее удивлению и удовольствию, в первый же вечер ее пришли поприветствовать и пожелать удачи Сэмми и Элтовайз Дэвисы, Милтон и Рут Берль, Стив Лоуренс и Эйди Гормэ. Заглянула и Пандора. Ее роман с молодым комиком увядал. Юноша проводил гораздо больше времени за столиком в ресторане, чем в ее постели. Она же относилась к этому философски.

– Дорогая, романы – это как корзина с овощами, чем больше ты туда накладываешь, тем тяжелее она становится, – делилась Пандора своими наблюдениями с Хлоей, когда они загорали однажды у бассейна в «Эмпайр». Хлоя рассмеялась.

– Ну что ж, выплывет кто-нибудь другой, – не унывала Пандора. – Мужчины ведь как автобусы – если долго ждешь, обязательно подойдет.

– Судя по твоей внешности, дорогая, долго ждать тебе не придется, – сказала Хлоя, любуясь изящной фигурой подруги в белом купальнике.

– Вам звонят, мисс Кэррьер, – пропищал мальчик-слуга, воткнув телефон в невесть откуда взявшуюся розетку и протянув его Хлое.

– Привет, дорогая, это Джаспер, – услышала Хлоя в трубке неподражаемый английский акцент. Она улыбнулась.

– Привет, Джаспер, что случилось?

– Думаю, ты первенствуешь в погоне за Мирандой, радость моя. Сегодня утром я говорил с Эбби и Гертрудой. И они и телекомпания считают, что у тебя самые удачные пробы. Думают, ты им подходишь.

– Но они еще не окончательно в этом уверены, я правильно поняла, Джаспер?

– Да, милая, ты права. Ты же знаешь, как это все происходит. Так что не волнуйся, дорогая, выступай с концертами, а к концу недели, я уверен, у нас будет окончательный ответ.

– Хорошо. – Хлое больше нечего было сказать.

– Да, и еще: Роберт Осборн посвятил тебе заметку в сегодняшнем «Репортере», он пишет, что ты главная претендентка на роль Миранды. Я просто подумал, что ты должна это знать.

– Спасибо, Джаспер, звони, дорогой. – Взволнованная Хлоя повесила трубку.

Пандора была увлечена беседой с иллюзионистом, который с большим успехом выступал в эти дни в отеле.

– Ты ведь не знакома с Великим Джеральдо? – спросила она Хлою, в глазах у нее уже вспыхнул внезапный интерес.

С европейской галантностью Великий Джеральдо склонил голову, обнажая черные корни крашеных волос.

– Enchante, madame.[12]

– Извините меня, я отлучусь на минутку, куплю газеты. – Великий Джеральдо опять отвесил галантный европейский поклон, а Хлоя, обходя лоснящиеся загорелые тела, прошла в прохладный вестибюль отеля.

Она и вправду лидировала в колонке сплетен в «Голливуд репортер»:

«Эбби Арафат и телекомпания Би-би-си, похоже, согласились, что лучшим выбором на Миранду Гамильтон в новом сериале «Сага» является Хлоя Кэррьер, чье имя, уже без Джошуа Брауна, сияет на афишах отеля «Эмпайр» в Лас-Вегасе, где она выступает с концертами до 27 июля. Торопитесь увидеть ее: девочка стоит того!»

Хлоя осталась довольна. Это уже была не просто реклама. У нее ведь не было даже агента по связям с прессой. Вполне возможно, что все написанное правда.

Хлоя начала напевать, спокойная и уверенная в себе. Нервное напряжение спало, и ее даже удивило, что гастроли стали казаться ей приятными.

Она выглядела ослепительно, стоя на сцене в серебристом кружевном платье. В лучах прожекторов искрились крошечные искусственные бриллиантики, рассыпанные по платью, и ее лицо, казалось, было озарено этим сиянием. Зал был полон. Публика любила ее, и аплодисменты сопровождали каждую песню.

В задней кабинке, подогреваемый непривычным для него виски, Кэлвин молча наблюдал за Хлоей.

Сука. Откуда в ней такая уверенность? Как смеет она щеголять в таком платье, в таком легком шелке, что проступают очертания груди и задницы! Английская сучка, она сполна заплатит за это. Кэлвин глотнул виски, почувствовав, как обжигает горло незнакомый привкус. Он злобно уставился на Хлою; она спустилась в зал, исполняя свою знаменитую песню «Каждый должен любить», грациозно двигаясь между столиками; сидевшие за ними туристы пытались дотянуться до нее, коснуться ее красоты. Она пожимала их руки, тепло отвечала на взгляды, словно делилась со зрителями своей радостью.

Потаскуха. Кэлвин сжал губы, рука нащупала в кармане нож. Пальцы начинали зудеть от нестерпимого желания искромсать лицо этой сучки. Кэлвин застонал. Он почувствовал возбуждение. Почему это происходит именно сейчас? Если он так сильно ненавидит эту женщину, почему же его тело предает его?

Он попробовал отвлечься, переключив свое внимание на лица сидящих в зале, но глаза неотрывно следовали за искрящейся фигурой Хлои, которая в луче прожектора по-кошачьи мягко двигалась между столиками.

– Займись-ка парнем в кабинке, – прошептал Джейк Уолкер своему партнеру Хэнку Джиллису.

Внешне неприметный, сотрудник службы безопасности, проработавший в казино пятнадцать лет и десять лет до этого в полиции, Джейк гордился своей интуицией. Но Хэнк его не слушал. Джейк подтолкнул его еще раз.

– Шшш! – прошипел Хэнк. Как зачарованный следил он за движениями Хлои. Может, ему повезет, и она дотронется и до него. О, Боже! – Заткнись, Джейк, я влюблен, – сказал он.

Хлоя приближалась. Она остановилась у столика, за которым сидели восторженные японцы. «Каждый должен любить», – пела она, пожимая руки молоденькой японке, которая зарделась от восторга.

У Кэлвина перехватило дыхание. Его план был блестящим. Кабинка находилась рядом с выходом. Одно быстрое движение – и не успеет еще кровь хлынуть из ее горла, как он скроется, растворившись в толпе посетителей казино. Была полночь, суббота, и казино было забито до отказа. Он легко мог бы смешаться с толпой. Кэлвина тошнило от его рыжего парика и роговых очков, но он избавится от них позже.

Хлоя была все ближе. Подойдет ли она к нему? Да, конечно, подойдет. Прошлым вечером он высидел оба ее концерта. Она всегда доходила до последнего ряда. Время почти истекало. Нож горел в его кармане. Руки стали влажными, и ему пришлось вытирать их красной льняной скатертью. Красной – цвета крови, которая скоро зальет это серебристое платье. Кэлвин чувствовал, как нарастает возбуждение, – уже давно он не испытывал ничего подобного. Он застонал. Ему нужна была пауза.

Хлоя была теперь так близко, что он мог почти ощущать запах ее духов – резкий, приторный, но Кэлвину он нравился.

Взгляды всех сидящих в зале были прикованы к Хлое, и лишь один человек не сводил глаз с Кэлвина.

Наблюдая за ним, Джейк инстинктивно – это уже выработалось многолетним опытом – чувствовал, что с этим человеком что-то неладно. «Ты должен любить, любить, любить…» – пела Хлоя, взволнованная ощущением счастья и любви, которое давали ей зрители и которое она с радостью возвращала им своими песнями.

«Любить, любить, любить», – радостно подпевали зрители.

Все, кроме Кэлвина, который сидел с остекленевшим взглядом, мокрый от пота. Джейк следил за его глазами, руками, ожидая любого движения, которое подтвердило бы его подозрения. Когда Хлою отделяло всего несколько ярдов от его кабинки, рука Кэлвина нащупала нож. Джейк был тут как тут. Кэлвин похолодел.

Джейк сверкнул своей эмблемой.

– Замри, тварь, – прошептал Джейк и, опытным движением зажав руку Кэлвина, вытащил нож.

Это было, конечно, оружие убийцы, нож охотника на оленей – восемь дюймов в длину, что на пять дюймов превышало допустимые законом нормы. И острый, как штык.

– Ты прятал это оружие. Собирался поохотиться? – зарычал он на дрожащего Кэлвина, в то время как Хлоя, пройдя мимо кабинки, возвращалась на сцену.

Кэлвина охватил ужас. Пот капал с бровей прямо на руки Джейка, который держал его за запястья волчьей хваткой. Никто не обращал на них никакого внимания. Глаза были прикованы к плавно скользящей фигуре Хлои. Разразившийся гром аплодисментов несколько отвлек Джейка.

С нечеловеческим криком, внезапной бешеной силой Кэлвин левой рукой ударил Джейка в лицо, перепрыгнул через стол и бросился к выходу.

– Остановите его! – заорал Джейк охранникам на входе. – Остановите этого человека!

Кэлвин вскрикнул от боли и досады, когда здоровенные охранники схватили его и повалили на пол. Его парик слетел, очки упали. О Хлое все тут же забыли и, возбужденные криками Кэлвина, повскакивали со своих мест, чтобы получше рассмотреть, что происходит.

Хлоя похолодела от страха, когда ее окружила охваченная паникой толпа. Те же люди, которыми она лишь несколько секунд назад любовалась, теперь отшвыривали ее со своего пути. Поднимаясь по лестнице на сцену, она потеряла туфли и споткнулась. Чья-то рука поддержала ее и помогла взойти на сцену. Оркестр уже играл другую мелодию, дирижер дал команду играть что-нибудь веселое.

– С вами все в порядке, мадам?

Хлоя с благодарностью взглянула в глаза высокому темноволосому мужчине, который бережно обнимал ее.

– Да, со мной все хорошо… нет, не хорошо. Я… мне дурно. Что случилось, вы не знаете?

– Идемте со мной, – сказал он, уводя ее за кулисы мимо сплетничающих оголенных девиц в страусиных перьях, которые были привычны к такого рода бес порядкам.

В своей уборной Хлоя села на кушетку, в то время как ее спутник наливал ей воды. Затем, молча, он налил полбокала коньяку и протянул ей.

– Вы знаете, что случилось? – вновь спросила она.

– Выпейте, не говорите ничего. Выпейте бренди, – приказал он.

Хлоя испытала благодарность к незнакомцу, который явно понимал, насколько она шокирована происшедшим, и хотел помочь.

– О, Боже, – выдохнула Хлоя. – Что делал этот человек? Кто это был?

– Я не знаю. – Хлоя уловила в его голосе акцент.

Французский, итальянский? Она не могла сказать наверняка.

– Спасибо вам, что помогли. Пожалуйста, извините меня, я немного не в себе.

– Я все понимаю, мадам. Могу ли я представиться? Я – Филипп Аршамбо, a votre service[13] – Он слегка поклонился и улыбнулся.

Улыбка делала его еще более привлекательным.

– Лас-Вегас, пожалуй, далековат от Франции. – Хлоя почувствовала себя легче, отпив бренди; на душе стало тепло.

– Я здесь на отдыхе, но с заданием: набраться опыта и написать о том, что мы называем «американской сценой». Я пишу серию статей для «Пари Матч».

Журналист! Хлоя невольно застонала. Она никогда не доверяла журналистам. Они ей были в высшей степени противны.

Вошла служанка и сказала, что полиция хотела бы поговорить с Хлоей. Филипп поднялся.

– Ну, я, пожалуй, пойду. – Он на мгновение прижал ее пальцы к своим губам. – A tout a I'heure, Madame Carriere.[14]

– Au revoir, et merci.[15] – ответила Хлоя, любуясь его телосложением, великолепным темным костюмом и изысканным, красиво завязанным галстуком.

Она заметила, что он написал что-то на коробке спичек, который сунул ей в руки.

– Я пробуду здесь весь уик-энд. Если вы не возражаете, мы могли бы выпить кофе вместе. Разумеется, если вы свободны.

Он вновь поклонился с французской галантностью и вышел из комнаты, в то время как в нее входили двое полицейских.


Беседа была короткой. Хотя офицеры, казалось, симпатизировали ей, но от их чрезмерного внимания Хлоя чувствовала себя почти виновной в случившемся. Она была рада их уходу, потому что все равно ничем не могла им помочь. Этого человека она видела всего лишь секунду-другую. Врагов у нее не было.

Служанка суетилась вокруг нее. Не хочет ли мадам еще выпить, или сигарету? Нет, мадам не хотела. Мадам знала, что ей было необходимо сегодня вечером.

Она чувствовала себя брошенной, одинокой, ей было холодно. Хотелось, чтобы кто-то был рядом. Она подняла коробок спичек, который оставил Филипп, и взглянула на него. «Филипп Аршамбо. Комната 1727».

«Какое красивое имя. Какой привлекательный мужчина», – подумала она.

И, открыв сумочку, решительно положила туда коробок.

Она проведет эту ночь так же, как провела все последние сорок ночей – в одиночестве.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

16

Хлоя посмотрела на часы. Сегодня был как раз тот день, когда Джаспер Свэнсон обещал позвонить с последними новостями от Эбби. Три часа дня. Джаспер уже должен был вернуться с обеда в «Ма Мэзон», традиционного по пятницам.

«Роль, наверное, ушла к Сисси», – думала Хлоя, глядя на океан.

А ей остается согласиться на трехмесячные гастроли по Европе. Во всяком случае, это лучше, чем участвовать в эпизодических ролях в «Ангелах Чарли» и «Женщине-полицейском», – предложения, от которых она вежливо отказалась еще три недели назад, когда вернулась из Лас-Вегаса. Когда-нибудь примут они наконец решение? Был уже почти конец лета. Съемки «Саги» должны начаться через две недели – чего же они ждут?

Хлоя надела черный купальник и белый махровый халат. К черту ждать! Лучше пойти к океану – долгий заплыв, потом стакан холодного чая, а после этого – в салон Билла Палмера, где Тами сделает ей маникюр, а Дино – новую прическу. Забыть Миранду! В этот момент раздался телефонный звонок. Один, два, три звонка. На четвертый она сняла трубку.

Хлоя услышала взволнованный голос Джаспера.

– Ты получила ее, любовь моя, ты получила роль! – Его волнение передалось Хлое.

– О, Джаспер, я не могу поверить! Ты уверен? Это правда?

– Да, да. Конечно, я уверен, любовь моя. Телекомпания просто восхищена тобой. Они говорят, что по сути никакого конкурса и не было. Ты была намного лучше остальных. Гертруда сказала, что ты – Миранда!

– О, – бормотала Хлоя, – Джаспер, дорогой, ты волшебник. Как они могли предпочесть меня Эмералд, ведь она такая великая звезда… и Сисси, такой великолепной актрисе? Я просто не могу поверить. Но почему они так долго тянули с ответом?

Джаспер рассмеялся.

– Они заработали миллион долларов на одной рекламе, пока держали всех в напряжении. Милая девочка, в телекомпании ведь сидят не глупцы, ты же знаешь. В тебе есть класс, Хлоя. Ты, может быть, даже не понимаешь, что это такое. Если начнешь это понимать и думать об этом, ты можешь потерять его, так что не зацикливайся на этом, мой тебе совет, дорогая.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Хлоя.

До нее начал доходить смысл происходящего.

– Я имею в виду, что в тебе есть задатки звезды, голубушка. – Его голос стал более серьезным. – Эбби и Гертруда сразу поняли это после твоих проб. Им оставалось только убедить телекомпанию, что ты именно та женщина, которая нужна на эту роль.

– И им это удалось! О Боже, Джаспер, я так взволнована, что готова кричать от радости! Мы должны это отметить.

– Хорошо, сегодня вечером мы с тобой поразим этот город. Надевай свое лучшее платье. – Джаспер вот уже тридцать лет был в кинобизнесе, но впервые видел, чтобы исполнитель был так счастлив, получив работу. – «Спаго», «Чейзен», «Ма Мэзон» – что вы предпочитаете, миледи?

– О, все сразу! – рассмеялась Хлоя. – Шампанское в «Спаго», чили в «Чейзене» и десерт в «Ма Мэзон».

– Как скажешь, милая, – Согласился он и, помолчав, добавил: – Теперь тебе надо быть поосмотрительнее. Опасайся новоиспеченных друзей – тех, кто раньше тебя и знать не хотел, а теперь набивается в лучшие друзья. Тебя сейчас буквально захлестнет волна новых «лучших друзей».

– Я буду разборчивой, дорогой, конечно. Кстати, а сколько я буду получать?

Повисла пауза.

– Та-ак, моя любовь, здесь возникает маленькая проблемка. Давай смотреть правде в глаза: мы оба знаем, что ты звезда эстрады. Как певица ты, конечно, сильна.

– Назови мою самую низшую ставку, Джаспер, дорогой, – перебила Хлоя.

– Пятнадцать тысяч за серию. – Хлоя была поражена.

– Пятнадцать! О, Джаспер, но это же мизер. Я вовсе не хочу выглядеть неблагодарной, но я знаю, что Сэм Шарп получает по пятьдесят, почему же мне лишь пятнадцать?

– Дорогая, ты же знаешь этот бизнес. Они хотят тебя на роль, но в Соединенных Штатах ты неизвестна.

– Я только что с аншлагом выступала в Лас-Вегасе, – возразила Хлоя.

– Ради Бога, Хлоя, будь благоразумна! В конце концов мы ведь оба англичане. Мы знаем, что ты хорошо выступила в Лас-Вегасе, но им ведь надо платить и десяти другим актерам, которые будут заняты в «Саге». А ты еще не звезда. Да, кстати, Сисси будет играть другую жену, Сайроп.

– Сисси! Как странно, ведь ее пробовали на Миранду. Почему?

– Ну, Эбби нужна звезда на эту роль. А Сисси нужна приличная работа. Вот почему они не могут платить тебе столько, сколько ты заслуживаешь, дорогая. Сисси все еще звезда, и ей будут платить соответственно. В этом городе, любовь моя, звезда есть звезда.

– Ну, хорошо. Ты знаешь, как я хотела эту роль. И, конечно, я счастлива, что получила ее. Ну, а если я тоже стану большой звездой, Джаспер? Я получу прибавку?

– Любовь моя, тогда уже предела не будет, в этом нет вопросов, я позабочусь, чтобы они утроили твое жалованье, если у тебя будет высокая телеквота, обещаю тебе.

– Отлично, – просияла Хлоя. – Тогда я согласна. Хотя я бы в любом случае согласилась, ты же знаешь.

– Умница ты у меня. Ты всегда была порядочной, Хлоя. Мой лимузин заедет за тобой в восемь. И не забудь, что я говорил тебе о «новых друзьях».

– Не забуду, Джаспер, обещаю.


– Нет, нет, нет! Не могу поверить в это! – кричала Сисси на своего агента. – Как они смели отдать роль этой бездарной певичке? Как они только посмели?

Черные ручейки туши стекали из ее глаз. Сисси замотала полотенцем плоскую грудь и сделала знак Свену, который старательно массажировал ей шейные позвонки, подать сигарету.

– Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! – кричала она в ярости, сидя на складном массажном столе и глубоко затягиваясь сигаретой. «Глотаю рак, – думала она с горечью. – Хотя все равно со мной покончено, меня погубила эта английская корова».

Свен прикурил «Кэмел» и терпеливо ждал, изучая последний номер «Боди Билдинг», который принес с собой. Его спокойное скандинавское лицо не выражало жалости, которую он мог испытывать или не испытывать к Сисси; она, действительно, являла печальное зрелище – чересчур загорелая кожа, измотанное диетами тело, вытравленные волосы; сейчас она яростно ругалась по телефону.

– Как я могу отныне ходить по городу с поднятой головой? – обрушивалась она на Робина, своего несчастного агента. – Как? Подскажи мне!

Робин, очевидно, пытался успокоить ее, потому что Сисси на некоторое время умолкла.

– Хорошо, я подумаю об этом, – пробормотала она. – Эта жена, конечно, роль никудышная в сравнении с Мирандой, но если я все-таки соглашусь, они, надеюсь, уделят побольше внимания этой роли?

Она слушала, что говорил ей Робин, яростно затягивалась сигаретой. Свен заметил, как обозначились глубокие морщины над ее тонкими губами – результат ежедневного выкуривания тридцати сигарет; сколько ни подтягивай кожу – от таких последствий не избавишься.

– Сорок тысяч за серию? Хм. – Она явно начинала успокаиваться.

Складки на лице несколько смягчились.

Свен отвлекся от журнала.

– Я подумаю об этом. Обещаю. Позвони мне завтра. – Сисси закончила разговор и повесила трубку. Она улыбалась. Глубокие морщины на лице, казалось, разгладились. Когда улыбалась, она выглядела лет на десять моложе и даже иногда напоминала девчонку. – Подойди, Свен, – приказала она хриплым чувственным голосом.

Привлекательность Свена состояла в том, что он был на редкость сдержанным и явно гетеросексуальным. Ни одна из женщин, кто испытал на себе его щедрое скандинавское очарование, не осталась недовольной. Свену нравилось доставлять женщине удовольствие, и он умел это делать. И никогда не упускал такой возможности. Если женщина желала этого, он был в полном ее распоряжении. Несмотря на отсутствие даже малейшего интереса к Сисси, ее телу, Свен все-таки открыл бутылочку с маслом и, медленно сняв с ее тела полотенце, начал трудиться над «основным блюдом» своего массажа.


Когда Сью Джакобс сообщила Сабрине, что та не получила ни одной роли в «Саге», Сабрина осталась довольна и тут же подписала контракт на новый фильм.

Но с Эмералд все было иначе, и ее пришлось утешать.

Эмералд была огорчена, очень огорчена, узнав о том, что она уступила Миранду Хлое. Целое утро она проплакала, запершись в своей спальне, потом перезвонила Эдди.

– Почему Хлоя? Почему не я? – требовала она ответа. – Кто она такая, в самом деле? Она что, способна играть? Может, она суперзвезда? А я до сих пор суперзвезда! – кричала она, разглядывая себя в упор в увеличительное зеркало, пытаясь еще раз проверить, видны ли крошечные шрамы на подбородке от последней пластической операции.

Шустрый Эдди вздохнул. Чем больше звезда, тем тяжелее ей падать и еще тяжелее мириться с этим.

– Им понравились твои пробы, детка. Эбби и Гертруда говорили, что ты выглядела потрясающе, а играла просто божественно.

– Бесподобно! – бросила в трубку Эмералд, углядев еще одну морщинку под зелеными глазами. – Но Эдди, дорогой, если это было так чертовски божественно, почему же не я получила эту проклятую роль?

– Хлоя просто лучше подходит на роль, малышка. Им нужно новое лицо, как всегда. – Эдди был прав. Действительно, хотелось кого-нибудь, кто не мелькал бы перед глазами каждый день за утренним кофе в газетной колонке сплетен или на телеэкранах с очередным шумным скандалом, свадьбой, помолвкой или разводом. Очевидно, что американская публика, хотя все еще и обожала Эмералд, считала ее уже личностью исторической. Зритель никогда бы не смог отвлечься от образа Эмералд Барримор, суперзвезды, и представить ее в другой роли. Так полагали и Эбби, и Гертруда, и телекомпания. Эмералд внесла бы диссонанс в общую гармонию картины.

Эдди пытался объяснить это взбешенной Эмералд, но в середине разговора она вдруг набросилась на него с криками:

– К черту тебя и твое чертово агентство! Эдди, ты уволен!

Повесив трубку, она глубоко вздохнула и долгим пристальным взглядом оценила свои достоинства, любуясь отражением в зеркале. Она все еще была красива и сексуальна, и она была знаменита. Она наняла лучшего голливудского агента – Джаспера Свэнсона, который, стоило звезде оказаться не у дел, тут же нашел для нее дешевый фильм в Австралии. Фильм снимал очень горячий многообещающий молодой чернокожий режиссер Горацио Джордж Вашингтон.

– Австралия? Опять? А почему бы и нет? – отреагировала Эмералд на предложение Джаспера. – Я хочу быть как можно дальше от Хлои Кэррьер в тот момент, когда она становится звездой!

17

Перри принес Джошу завтрак, прихватив и номер «Холливуд Репортер», в котором он намеренно выделил красным карандашом заголовок:

«ХЛОЯ КЭРРЬЕР БУДЕТ ИГРАТЬ МИРАНДУ В «САГЕ».

Джош опять был в Лос-Анджелесе, он записывал новый сольный диск, вновь с надеждой на успех. Со смешанным чувством радости и грусти прочитал он заметку в газете.

Да, ей все-таки удалось это. Его маленькая Хлоя добилась роли, о которой мечтала. Ему захотелось поздравить ее, послать ее любимые цветы, маленькое приветствие. Он поднял телефонную трубку, чтобы вызвать Перри, но неожиданно для самого себя набрал номер их частного телефона в доме на побережье. Он не изменился.

Хлоя ответила на третий звонок.

– Хло, я так рад за тебя, любовь моя. Я только что узнал. Поздравляю.

– Спасибо, Джош. – Хлоя не скрывала своего счастья. Он позвонил, и, несмотря на то, что она старалась вычеркнуть его из своей жизни, ей это было приятно. – Очень мило с твоей стороны, что позвонил.

По его голосу Хлоя поняла, что и Джош испытывал те же чувства. И неважно, что были другие женщины, попойки, наркотики и все «прелести» холостяцкой свободы; его голос вновь увлек Хлою в счастливые воспоминания. Джош хотел ее видеть, снова держать в своих объятиях.

– Я бы хотел угостить тебя шампанским, малышка. Хотя и не смею надеяться, что ты свободна сегодня вечером.

Она задумалась лишь на мгновение и ответила:

– Да, я свободна. Думаю, мне бы этого хотелось. Куда мы пойдем?


Может быть, удача с ролью была тому причиной, но Джош и Хлоя помирились снова, в четвертый и, как надеялась Хлоя, последний раз. Ее адвокат был вне себя, жалуясь, что впервые за тридцать лет практики встретил женщину, которая так часто меняет свои решения. Джош пообещал, что обязательно пойдет к психиатру и решит свои проблемы.

В последние две недели все складывалось как нельзя лучше, размышляла Хлоя, придирчиво разглядывая себя в крошечном зеркале в своей уборной, которую на студии в шутку называли «трейлером звезды».

Бен постарался. Добрый старина Бен. Макияж был незаметен, прическа превосходна, и Хлоя смотрелась явно не по-голливудски. На ней был элегантный костюм от Шанель, достаточно дорогой, чтобы рядом с ним туалеты других актрис смотрелись как одежда домохозяек. Это был ее собственный костюм. На прошлой неделе она с негодованием отвергла предложенные студией твидовые костюмы с норковыми воротниками и пуговицами из искусственных бриллиантов. Отстаивая свои права, она попросила дать ей возможность выглядеть модной и элегантной. Обычно все актрисы в мыльных операх носили шелковые блузки и габардиновые брюки или юбки. В вечерних сценах они появлялись в шелковых или джерсовых платьях с глубоким вырезом и на тонких бретелях – модели Холли Харп или «Стрип Триллз». Хлоя твердо решила создать образ, который не появлялся на экране со времен блистательных Дитрих, Тернер и Кроуфорд.

Во всех своих интервью она подчеркивала, что образ ее героини неординарен. «Я не хочу быть похожей на вашу соседку, – настаивала она вновь и вновь. – Миранда – самая загадочная женщина, и я буду выглядеть именно так. Она носит туалеты от кутюр, живет в роскоши».

В студии возникло некоторое замешательство, когда Эбби и Гертруда услышали о том, как Хлоя намерена играть Миранду, но, просмотрев еще несколько проб, они были поражены.

– Роскошно, она выглядит просто роскошно, – сияла Гертруда, мысленно поздравляя себя с тем, что смогла устоять перед бешеным напором Сисси, которая все время напоминала об их долгой дружбе и о том, что она, Сисси, сделала для Гертруды, когда они вместе начинали в Нью-Йорке чуть ли не в прошлом веке.

– Невероятно. Я просто влюблен в нее. Она смотрится и подлой, и шлюхой, и злодейкой, но за всем этим кроется нечто, что заставляет любить ее, – сказал Эбби.

– Ты прав, к тому же она хорошая актриса, – добавил Билл Херберт, исполнительный продюсер «Саги». – Она будет великой, по-настоящему великой. Сколько мы ей платим, Эбби?

– Да это просто смешно. – Эбби разволновался. Выгодные сделки всегда льстили его самолюбию. – Всего лишь пятнадцать тысяч за серию, а если взглянуть на эти пробы, она стоит, по меньшей мере, вдвое больше.

– Не позволяй ей очень уж заноситься, – предупредила Гертруда, как всегда прагматичная. – Это не бенефис, запомни, все актеры у нас равны.

– Черт возьми, – сказал Эбби, догадываясь, куда она клонит. – Хлоя и Сэм будут звездами «Саги», я чувствую это.

– Незаменимых актеров нет, – продолжала Гертруда. – Давайте никогда не будем забывать об этом, друзья. Иначе сумасшедшим домом начнут управлять психи. Посмотрите только, что стало с кинематографом!

Все на минуту задумались над словами Гертруды, с горечью размышляя о том, как разрушили кинобизнес выскочки-актеры, которые создали собственные кинокомпании, взяв в свои руки бразды правления. Редфорд, Беатти, Рейнольдс, даже Голди Хоун заявили о себе как о продюсерах. Конечно, многим из них сопутствовал успех, но это еще больше угнетало профессионалов кинобизнеса.

– Ну, нет, на телевидении такого никогда не будет, – нарушил молчание Эбби.

– Неужели? А что ты скажешь о Люси? Она же стала владелицей этой чертовой студии! А Мэри Тайлер Мур?

– Мэри – пешка. Ее муж – да, у него была сила, власть. Нет, телевидению ничто не угрожает. Актеры играют, продюсеры снимают, директора управляют, и так будет всегда, по крайней мере, в моей компании. В «Саге» нет никого важнее продюсера и ничего важнее конечного результата. – Эбби был категоричен. Все с ним согласились.

Хлоя прошла на съемочную площадку, излучая уверенность в себе, которой она вовсе не испытывала. Она была совершенно измотана бессонной ночью. Вместо того чтобы холить себя, готовясь к съемкам – ведь камера никогда не лжет – она полночи скандалила с пьяным Джошем.

Его новый сольный диск «Девушка-радуга» вопреки предсказаниям не попал даже в первую сотню. Его довольно холодно приняли и в диско-клубах Америки.

Надежды Джоша на трехминутный видеоклип рухнули, как только президент «Полиграма» заявил:

– Я буду, наверное, жесток, но скажу откровенно: рынок рок-видео рассчитан на детей, а дети – это от одиннадцати до двадцати. Джош, это ведь уже дети твоих поклонников, ты понимаешь, что я имею в виду?

Джош выместил свою ярость на Хлое и теперь сидел перед гигантским телевизором в «детской», пил бренди и каждые несколько секунд переключал телеканалы. Телевизор орал на полную мощность, и бесконечное мелькание кадров сводило Хлою с ума.

Она пыталась не обращать внимания, не раздражаться, ведь ей надо было продумать столько мелочей перед первым днем ее новой работы, которая была, пожалуй, самым большим успехом в ее карьере.

Она яростно дымила уже двадцатой сигаретой, стараясь еще раз вдуматься в диалог, который разучивала к завтрашнему дню. Волосы были обернуты полотенцем – Хлоя нанесла бальзам; дрожащими руками она пыталась сделать маникюр.

Вот уже несколько недель она сидела на диете и занималась гимнастикой, и ей удалось сбросить вес до ста десяти фунтов. В идеале ей бы хотелось высушить сейчас волосы, ногти и лечь спать в девять часов, выпив стакан вина, которое действовало гораздо лучше любого снотворного. Это дало бы ей здоровый восьмичасовой сон, без которого невозможна красивая внешность, а в пять утра она могла бы уже встать и к шести добраться до студии.

Все очень просто. Чтобы добиться успеха, используя предоставленный ей шанс, Хлоя должна быть готова ко всему. Физически, психологически, эмоционально. Телевидение – это арена жесткой конкуренции. Появления Хлои уже поджидали некоторые сучки, владеющие лучшим эфирным временем; они точили коготки, готовые к схватке. «Я съем ее с потрохами, – ухмылялась одна из соперниц Хлои в разговоре с Дафни Свэнсон, которая не преминула тут же запустить эту тираду в свою колонку сплетен. – В конце концов, я на десять лет моложе и на четыре дюйма выше». Хлоя лишь улыбалась в ответ на эти угрозы, понимая, что актриса слишком напугана возможным падением своего рейтинга. По правде говоря, Хлоя рассчитывала составить серьезную конкуренцию примам телевидения, заставив их изрядно попотеть за такие заработки. Ее Миранда будет незабываема. Хлоя недаром двадцать лет провела на сцене, наблюдая жизнь праздно слоняющихся с курорта на курорт сытых, довольных богачей. Ее жизненный опыт подсказывал, с чего начинать Миранду. Остроумную, блистательную, ослепительную, порочную – Миранду можно было встретить повсюду в этом мире избранных.

– Хлоя, Хлоя, когда же наконец ужин, черт возьми? – заорал из «детской» Джош, прерывая ее раздумья.

– Дорогой, – терпеливо объясняла Хлоя, – ты же сам сказал, что нам после ухода Мануэлы не нужен постоянный повар. Может, ты поищешь что-нибудь в холодильнике?

Назревала новая перепалка по поводу постоянно живущего в доме повара. Хлоя не любила готовить и, разумеется, не собиралась этому учиться в преддверии новой работы. Джош всегда пытался пристыдить ее, задеть ее женское самолюбие, говоря, что «настоящая женщина» обязательно должна готовить. Его мать готовила. Сестра готовила. Даже Салли, и та умела готовить. Почему же Хлоя не может?

– Что ты за жена? – Он все еще прикладывался к бутылке бренди, когда, пошатываясь, вошел в комнату. Он пытался улыбаться с видом победителя – Хлое всегда была приятна эта улыбка.

– Ха, и в самом деле, что ты за муж? – Хлоя попыталась обратить все в шутку. – Джош, дорогой, не начинай, пожалуйста, – спокойно сказала она, разматывая на голове полотенце.

Он схватил ее, повернул лицом к себе. От него исходил сильный запах бренди, а зрачки были расширены. Сердце оборвалось. Опять бренди и кокаин. Жуткая смесь. Хлоя уже видела раньше ее последствия – зрелище не из приятных.

– Мне нужно сполоснуть волосы. Если я оставлю это на волосах слишком долго, парикмахеру будет трудно работать завтра. – Хлоя высвободилась из его рук и скрылась в душе.

– Меня это не волнует. Я хочу ужин, а потом тебя. – Он просунулся в дверь и кричал, заглушая шум воды. – Пошли, Хло, откроем пару банок бобов и зажарим их с яйцами, как в старые добрые времена. Пошли, Хлоя, любовь моя. – Его тон сменился нежным воркованием, с налетом романтичности, как некогда он соблазнял ее на близость. Хлоя почувствовала невольное возбуждение. Несмотря на нервное напряжение перед первым съемочным днем, отголоски былой страсти давали о себе знать.

Она вышла из душа и запахнулась в банный халат. Что за черт! Она поцеловала Джоша. Приготовить пару жареных яиц и банку бобов не составит труда, решила Хлоя. А если мы займемся любовью, он тут же уснет, и я смогу немного отдохнуть…

Потом она крепко прижалась к нему, пытаясь воскресить забытые чувства удовлетворения и покоя, и страстно хотела заснуть. Но Джош опять начал жаловаться. Он хныкал, что его карьера угасает, в то время как у Хлои перемены к лучшему.

Она не мешала ему выговориться о своем недовольстве шоу-бизнесом, несправедливости студий звукозаписи, которые не ценили его талант, тупости своих ненадежных поклонников.

– Дорогой, пожалуйста, давай спать, – бормотала Хлоя; выпитый стакан вина уже начал сказываться. – Мне необходимо поспать, Джош.

– К черту, Хлоя, тебе никакого дела до меня нет. Да? – с укором спросил он и сел в постели, включив и свет, и телевизор. – Тебя волнует только твоя чертова карьера и ты сама, но не я. Проклятая эгоистичная сука.

Его уже было не остановить. Хлоя закрыла глаза, пытаясь дать им хотя бы отдых, и приготовилась к бессонной ночи. В конце концов она перешла на холодную узкую кровать в комнате для гостей.


Окончательный разрыв с Джошем прошел легче, чем ожидала Хлоя. Однажды она неожиданно вернулась со студии и застала его с пятнадцатилетней девочкой. Они лежали в мраморной ванне, купались в ее пене, на краю ванны стояли ее фужеры для шампанского, а они массажировали друг друга ее лосьоном для тела по сто пятьдесят долларов за унцию.

Хлоя даже не стала себя утруждать ссорами и скандалами. Онемевшая от боли, шока и разочарования, она заперлась в комнате для гостей, проглотила две таблетки валиума и легла спать, не обращая внимания на истошные крики Джоша за дверью, которые не стихали всю ночь.

Когда-нибудь терпению приходит конец. Хлоя подошла к своему пределу. На следующий день она позвонила своему адвокату. На этот раз ее решение было окончательным. Адвокат нехотя согласился вновь принять дело.

Джош не стал сопротивляться. Он переехал в свой любимый номер в «Уилшире». Заехал тактичный Перри, быстро упаковал двадцать чемоданов одежды, пленки, электронику, и Джош ушел из ее жизни.

– Не надо плакать, малыш, – улыбнувшись, сказал Джош, целуя ее на прощание, оставляя в прошлом одиннадцать лет их совместной жизни. – Останемся друзьями, хорошо, Хло? Мы же всегда были друзьями, правда?

Хлоя кивнула. Ее душили рыдания, но усилием воли она сдерживалась. Черт возьми, как смеет он быть таким спокойным, непринужденным, по-товарищески приветливым? Удастся ли ей когда-нибудь превзойти его в умении владеть собой?

Она захлопнула тяжелую кованую дверь и вышла на балкон. Был великолепный день. Над океаном кружили чайки, темно-синие волны с легким шелестом накатывали на устланный водорослями берег. Чудесный воскресный день в Транкасе. Хлоя же была одна: брак окончен, телевизионная карьера начинается, впереди – масса событий. Но ей ведь уже сорок – возраст, который лет десять-пятнадцать назад казался глубокой старостью. Спасибо Джейн Фонде, которая сумела изменить сознание людей в отношении женщин в возрасте. На нее молиться надо.

Но сегодня Хлоя почувствовала свой возраст. Почувствовала себя старой, унылой, выжатой.

Воскресенье пролетело пусто и бесцельно. Впрочем, как и понедельник, вторник, да и вся неделя. Месяцы и годы, которые открывались впереди, казалось, будут наполнены лишь «Сагой», других перспектив Хлоя не видела. А была ли так важна для нее карьера на телевидении? Так много лет посвятила она одному Джошу. Он заполнял всю ее жизнь, даже переполнял ее. Больше этого уже не будет. Черт побери, почему ей не суждено было остаться просто счастливой женой? Тайные свидания, чужие постели – это все не для нее, хотя многие ее знакомые находили в этом удовольствие. Хлою же это не волновало. Ее мог волновать лишь один мужчина. Один преданный ей мужчина, с которым она могла бы разделить жизнь. Почему ей этого не было дано?

И что теперь? Теперь у нее был телесериал, но никогда не суждено сбыться ее самому сокровенному желанию. У нее не будет ребенка. Ребенка, которого она могла бы держать на руках, баюкать, для которого она была бы просто мамой. Немножко поздновато, усмехался ее внутренний голос. Ее единственный ребенок, Аннабель, тайна ее жизни, теперь стала длинноногой независимой восемнадцатилетней красавицей, которая была счастлива в Лондоне с таким же независимым приятелем, в блаженном неведении, что знаменитая Хлоя Кэррьер – ее мать. Хлоя писала ей каждую неделю, звонила при первой же возможности, думала постоянно. Аннабель ничего не подозревала. Хлоя так любила эту прелестную девочку, столь похожую на нее в этом же возрасте. Независимая, энергичная, целеустремленная. «Боже, только убереги ее от таких мужчин, как Мэтт или Джош», – молила Хлоя.

«Рада видеть тебя, тетушка Хло, – Аннабель сияла, стоило им встретиться. Но она всегда куда-то спешила, длинные каштановые волосы рассыпаны по плечам, через плечо перекинута гитара, и уже ждали друзья на вечеринке, где она будет играть. – Надо бежать, дорогая, увидимся скоро, обещаю».

Сьюзан, жена Ричарда, сочувствовала Хлое, но считала, что, если уж она была настолько глупа и неопытна, что забеременела от Мэтта именно в то время, когда это считалось позором, теперь ничего не оставалось, как расплачиваться за это. Кроме того, Аннабель считалась ребенком Сьюзан, законным и горячо любимым. И никому никогда не суждено узнать правду.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

18

Поздней осенью 1982 года «Сага» вышла в эфир. Сэм Шарп играл Стива Гамильтона, грубоватого, мужественного патриарха клана Гамильтонов. Хлоя играла Миранду Гамильтон, его изысканную сексуальную бывшую жену. Пандора Кинг была в роли холодной лицемерной Джудит Гамильтон, второй бывшей жены, и, наконец, Сисси Шарп исполняла роль Сайроп, святую миссис Гамильтон, супругу Стива на момент действия.

Кроме того, была довольно многочисленная команда молодых актеров, которые играли сыновей, дочерей, племянников и племянниц, любовниц и любовников. И с таким ансамблем буквально через шесть недель «Сага» стала лидером эфира сезона 1982–1983 годов. Хлоя Кэррьер уверенно шла к успеху, и ее имя вскоре было на устах любой домохозяйки.

– Это ужасно неприятная история, – признавался Хлое год спустя Лэрри Картер; они сидели в укромном уголке студийного кафе, он – за сэндвичем под названием «Эбби Арафат», она же ограничилась яблоком и авокадо – надо было избавиться от нескольких фунтов. – Ты думаешь, мне легко сознавать, что я обошел Алекса? Все это дело случая, я знаю, но, черт, он же один из лучших моих друзей.

– Да, но он сам вышел из игры, дорогой, – ответила Хлоя. – Он не хотел подчиняться правилам. Ты же знаешь эти бесконечные интервью, где он высмеивал телесериал, позволял себе недостойные высказывания. Кто же это потерпит?

– Это верно, – мрачно согласился Лэрри.

«Сага» шла на экране уже полтора сезона. Успех был грандиозный; телесериал стал самой выдающейся мыльной оперой за всю историю телевидения. Он принес Хлое такую славу, о которой она и не мечтала. Теперь повсюду были в моде куклы-Миранды, макияж Миранды, майки, поздравительные открытки с ее портретом и даже наклейки на бамперы автомобилей «Свободу Миранде!», напоминающие о сцене в суде, когда Миранда, ошибочно обвиняемая в убийстве одного из своих многочисленных любовников, умоляет сохранить ей жизнь.

Журналы захлебывались от репортажей о Хлое. Бульварная пресса выискивала мельчайшие подробности ее жизни, чтобы донести до читателей. Хлоя начала свое шествие по страницам печати с журналов красоты и диеты, журналов телевизионных болельщиков и мод. Но вскоре она поднялась до уровня интервью в «Пипл», «Ю-эс» и престижных иностранных журналах, таких, как «Пари Матч» во Франции, «Хола» в Испании, «Огги» в Италии, «Санди таймс мэгэзин» в Англии. Затем она стала появляться на обложках журналов. За восемнадцать месяцев ее фотографии украсили обложки более чем двухсот журналов по всему миру. «Сага» принесла Хлое большую удачу, впрочем, не только ей, но и другим звездам сериала. Всем, кроме Алекса Эндрюса.

В первых тринадцати сериях он играл роль Каина, сына Стива и Джудит, юноши весьма зловредного и порочного. Вскоре Алексу надоели диалоги и ситуации, в которых оказывался волею сценария его герой. Алекс стал позволять себе грубо отзываться о телесериале в своих интервью; на съемочной площадке и в гримерной он пренебрежительно разглагольствовал о том, как глупы должны быть телезрители, если их может интересовать такой пустой фильм.

Очень скоро его откровения достигли ушей Эбби и Гертруды. Он был вызван на ковер в их офис – роскошный и огромный, который мог бы легко вместить в себя уборные всех актеров, занятых в «Саге». Алексу предложили угомониться, иначе обещали подыскать ему замену.

– Мы попросту не собираемся терпеть такое от ношение к нашей работе. – Розовый цвет лица Гертруды сменился угрожающим красным оттенком, а обычно спокойный голос сорвался на визг.

Эбби почти ничего не сказал. Его огромная фигура удивительно гармонировала с массивным столом из черного оникса, совершенно пустым, если не считать стоявшей на нем цветной фотографии Эбби и Мод с президентом Никсоном, одним из его ближайших друзей. Было совершенно очевидно, что Гертруде отводилась роль воспитателя в работе с трудными актерами, эдакой классной дамы, поучающей непослушных мальчишек и девчонок. Именно она должна была раздавать затрещины, отчитывать, призывать к порядку. Алекс был смущен. В свои двадцать три года он считал себя интеллектуально выше этих двух слабоумных голливудских ископаемых, которые ничего не смыслили в искусстве и под высшим проявлением культуры понимали просмотр фильма Бертолуччи в доме Сью Менджерс. И в то же время он был актером, которому надо было зарабатывать на хлеб насущный, и он не собирался так просто отказываться от роли Каина.

Гневная обличительная речь Гертруды длилась двадцать минут, ее даже не смогли прервать три телефонных звонка Неда, который в панике требовал Алекса обратно на съемочную площадку.

– Чтобы больше этого не повторялось, – прошипела на прощание Гертруда; ее лицо уже сравнялось оттенком с рыжими взбитыми волосами. – Мы все здесь – семья, счастливая семья, мы делаем одно дело. Мы – опора друг другу. Нельзя кусать руку, которая тебя кормит.

– Да, Гертруда, конечно. Я так виноват, это больше не повторится, – пообещал Алекс, в глубине души презирая себя за такое лицемерие.

– Молодец, Герт, – сказал Эбби, когда Алекс вышел, поджав хвост. – Мы не должны спускать им.

– Этого никогда не будет, – твердо заявила она.

Через две недели, проводя уик-энд в Нью-Йорке, подвыпивший Алекс оказался в шумной компании новоиспеченных друзей из актерской студии в «Русской чайной». Все они были безработными, все втайне завидовали престижу и деньгам Алекса, но в один голос уверяли его в том, что «Сага» – это просто хлам и что серьезному актеру сниматься в таком фильме по меньшей мере унизительно.

– Самое худшее из того, что я когда-либо видела; это оскорбление для интеллигенции, – говорила маленькая актриса с жесткими волосами и повязкой на одном глазу, которой, в силу отсутствия таланта и внешности, суждено было остаться безработной в выбранной ею профессии до конца дней.

– Тебя не тошнит, когда ты произносишь свои смехотворные реплики? – спрашивала Лили, восточная красавица, которой было нелегко найти работу в каком-нибудь ином жанре, кроме порнофильмов.

– Актеры у вас играют дерьмово. Просто дерьмово, – простонал Мак, который по ночам мыл посуду в «Сарди», а днем слонялся в поисках работы. – Уходи оттуда! Стань настоящим актером, парень. Пошли к черту весь этот хлам. Переезжай и живи в Нью-Йорке, где кипит жизнь, где актера уважают. Где могут оценить подлинный талант. Вернись к истокам, парень, – к театру. Настоящее в том…


Гертруда как раз была на просмотре очередной серии «Саги», когда раздался телефонный звонок.

– К черту вас всех, к черту ваш дерьмовый сериал. Он смердит. И ты смердишь. Отпустите меня! – кричал пьяный Алекс.

Гертруда времени не теряла. Не отводя взгляда от экрана и милого лица Хлои, при этом мысленно отмечая, что нужно дать указание парикмахеру сделать Хлое челку покороче, она набрала номер телефона Эбби.

К следующему полудню новость уже облетела город. Алекс был вышвырнут, как использованный бумажный носовой платок. Его сцены были отменены, и вместо них были смонтированы сцены с другими актерами. Был специально написан эпизод, в котором зритель, удивленный исчезновением Каина, узнавал о том, что он уехал в Австралию искать своего настоящего отца.

Через две недели на замену Алексу был приглашен Лэрри Картер.

Телезрителям не объясняли, почему у Каина изменилась внешность, почему он стал на десять лет старше и говорит с британским акцентом.

Единственное, в чем продюсерам пришлось сделать уступку зрителям – это перекрасить в черный цвет волосы Лэрри. Популярность «Саги» была настолько велика, что зритель принимал все на веру, и телесериал с каждым годом набирал силу.


В пять утра Хлою разбудил звонок дежурной горничной.

– Доброе утро, уже пять часов. Вы встали? – раздался в трубке сочувственный голос Глории.

– М-м-м, да, – простонала Хлоя, взглянув на настольные часы у кровати.

Выскользнув из постели, она прошла в свою роскошную ванную, которая одновременно была и комнатой для переодевания, включила электрокофеварку, стоявшую на маленьком холодильнике рядом с ее любимой кружкой с надписью «Кто говорит, что жизнь кончается в сорок лет?» Десять минут она посвятила гимнастике, пока нагревалась вода в кофеварке и наполнялась ванна; краем глаза Хлоя следила за новостями Си-эн-эн. Через двадцать минут, свежая и благоухающая, в удобном велюровом костюме, она впрыгнула в свой «мерседес» и помчалась на «фабрику», как любовно называли студию актеры и служащие.

Студия «Макополис Пикчерс» располагалась в мрачном сером здании без окон в самой непривлекательной части бульвара Пико. Здание так же напоминало киностудию, как тюрьма напоминала ночной клуб.

В своей крохотной уборной Хлоя включила пятый канал местных новостей, прослушала записи на автоответчике и, сидя перед зеркалом, опытной рукой быстро нанесла макияж. Когда он был несложным, она предпочитала делать его сама. Только в эти утренние мгновения Хлоя принадлежала себе – впереди был двенадцатичасовой насыщенный рабочий день, и Хлоя растворялась в его круговерти.

Тео, парикмахер, накручивал ее волосы на горячие щипцы, пока Хлоя изучала сценарий предстоящей съемки. Дебби, второй помощник режиссера, принесла на тарелке завтрак, пластмассовую вилку, бумажную салфетку, яблочный сок в банке – все было завернуто в алюминиевую фольгу. В семь утра Хлоя спустилась на сцену номер одиннадцать на первую репетицию. Приехала Джина, ее секретарь, привезла пачку фотографий восемь на десять, предназначенных для поклонников, и они с Хлоей обсудили программу ее светских мероприятий и интервью на ближайшие два дня.

Сегодня снимали сцену приема, в которой были заняты все актеры. Сисси и Сэм, как всегда, уединились в уголочке, о чем-то доверительно беседуя. Для супружеской пары, у которой, как все знали, сексуальной жизни не было, они слишком уж много времени проводили в задушевных беседах. Сегодня оба были в джинсах и простого покроя рубашках. Зад Сисси стал настолько плоским, как будто по нему прошелся нож рубщика мяса. Тонкие светлые волосы были растрепаны. Теперь во время съемок ей приходилось надевать светлый парик – своя шевелюра от сильного освещения и постоянной завивки горячими щипцами заметно потускнела и поредела.

Серию ставил Челси Дин, любимый режиссер Хлои. Тридцать пятая. До конца года оставалось снять всего лишь девять серий. Рейтинг сериала был чрезвычайно высоким – о таком даже и не мечтали, и настроение всех участников фильма было отменным. «Сага», лучший сериал телеэфира», – бодро отвечал помощник режиссера, снимая трубку телефона, который звонил не умолкая. Сегодня для съемки костюмированного бала были приглашены еще восемьдесят человек массовки – все они были одеты по моде двадцатых годов. Сцену снимали тремя камерами, установленными в особняке Гамильтонов, где Сэм – Стив Гамильтон и Сисси – третья по счету миссис Гамильтон встречали в дверях гостей. Вокруг площадки расположилась съемочная группа – кто-то был поглощен сплетнями, кто-то – сэндвичами с беконом и яйцами, пышками, кофе. Пока актеры репетировали первую сцену, в зале не затихал шум. Обычно во время репетиции Хлоя, Пандора и Сэм прибегали к помощи сценария, поскольку не успевали выучить свои тексты. Сисси же всегда прекрасно помнила не только свои реплики, но и чужие. Горе тому актеру, кто забывал свою роль. Сисси была нетерпелива и беспощадна.

После репетиции Хлоя вернулась в свою уборную. Она обратила внимание, что в шкафу уже висело расшитое золотом тяжелое платье – творение Рудольфе, модельера «Саги».

– Боже, оно же неподъемное, – вырвалось у Хлои, пока Трикси, ее костюмер, помогала ей влезть в него. – Оно весит по меньшей мере двадцать фунтов.

– Тридцать, – коротко ответила Трикси, выкладывая длинные серьги, браслеты с искусственными бриллиантами и золотистые туфли. – Мы его взвешивали. Оно уже две вешалки сломало.

– Вот это да! – изумилась Хлоя. – Мои плечи уже налились такой тяжестью, будто я тащу плуг.

– Красота требует жертв, – с кислой миной ответила Трикси, и в этот момент в коридоре раздались вопли Сисси: «Трикси, где тебя черт носит?!»

– Ага, нежный голосок нашей божественной примы, – Трикси улыбнулась и подмигнула Хлое. – Может, мне удастся прищемить молнией ее тощий зад. Вот тогда уж она действительно завопит! – Сисси не любили ни актеры, ни персонал студии, хотя она, казалось, не обращала на это никакого внимания.

В парикмахерской Тео уложил Хлое волосы и закрепил на лбу плотную, расшитую бисером ленту, в которую воткнул золотистые страусиные перья. В соседнем кресле сидел Лэрри, и другой парикмахер, Моника, замазывала черным гримом небольшую лысину, которая уже начала проглядывать в его волосах.

– Какой кошмар, да? – печально произнес Лэрри. – Мое единственное утешение – это то, что и у принца Чарльза лысина.

– А он ведь моложе тебя, – поддразнила Хлоя. Лэрри поморщился. В тридцать пять лет он играл двадцатилетнего, и это становилось все тяжелее. Он должен был постоянно следить за своим весом, как и все актеры, пытавшиеся сохранить юную внешность перед камерой, которая «никогда не лжет». За каждый сезон участники съемок прибавляли по несколько фунтов – долгие часы проводили они на площадке, где всегда присутствовал неизменный столик с закусками и кофе, предоставляемыми студией. К тому же и камера прибавляла еще по пять – десять фунтов к внешности актеров, так что они старались держаться подальше от соблазнительных закусок, целый день стоявших на заветном столике. Однако частенько в конце дня сила воли изменяла им, и в результате облегающие платья Пандоры и Хлои приходилось периодически расставлять в талии и бедрах. С Сисси, правда, такого не происходило. В диете она была фанатична.

– Готова, Хлоя! – прощебетала, как всегда, жизнерадостная Дебби. – Одиннадцатая площадка, поторопись, поторопись.

На съемочной площадке Нед, первый ассистент режиссера, организовывал массовку, в то время как Челси Дин усердно репетировал сцену, в которой Сисси и Сэм приветствовали у себя в гостях Хлою и ее последнего любовника по фильму, которого играл Гарт Фрейзер.

Сцена была короткой, но трудной для съемки, так как массовка, или «атмосфера», как ее участники предпочитали себя называть, должна была двигаться вокруг главных героев и при этом не загораживать их перед камерой, когда они произносили свои диалоги. Участники массовки должны были выглядеть оживленными, смеяться, болтать, и в то же время не заглушать главных действующих лиц.

После пяти проб Челси наконец прокричал: «Снято!» Актеры уселись на зеленые стулья среди нагромождения кабелей и прожекторов, им предстоял небольшой отдых на десять – пятнадцать минут, которые требовались для подготовки освещения следующей сцены. Тео и Бен засуетились вокруг Хлои, подправляя прическу и макияж, Трикси была обеспокоена тем, что с корсажа платья осыпался бисер. Она пыталась закрепить его, но в конце концов оставила эту напрасную затею. «Думаю, в кадре это не будет заметно», решила она. Хлоя старалась быть спокойной и сдержанной, хотя уже в половине одиннадцатого утра на улице было настоящее пекло и в студии ненамного прохладнее. Доктор Джордж, выступавший с прогнозом погоды по седьмому каналу, обещал, что сегодня жара достигнет сорока градусов.

Хлоя чувствовала, как горит лицо под густым слоем грима. Сильное освещение настолько размывало черты лица актеров, что чрезмерный макияж был просто необходим. Сисси млела под вентилятором, который, как она уверяла, принадлежал когда-то Лили Лэнгтри. Гарт, любовник Хлои по сценарию, сидел рядом с ней, пот ручейками стекал по его оранжевому лицу.

Гарт Фрэйзер был светловолосый, невысокого роста всего пять футов девять дюймов, в то время как большинство других актеров были не ниже шести футов. Ему приходилось подкладывать в свою обувь искусственные каблуки, что придавало ему несколько странный вид – как будто он подавался вперед и, стоило его подтолкнуть, мог легко опрокинуться.

Хлоя незаметно отодвинула свой стул, чтобы не чувствовать дыхания Гарта, который явно провел вчерашний вечер за превосходным итальянским ужином, обильно сдобренным чесночной приправой. Он совсем не подумал о том, что ему предстояли страстные поцелуи с Хлоей в кадре. Чем дальше она отодвигала свой стул, тем ближе Гарт склонялся к ней, объясняя, словно она этого не знала, малейшие нюансы той сцены, которую им предстояло играть.

Хлою забавляло, с какой напыщенностью он разъяснял ей те чувства, которые она должна была испытывать в этой сцене. Конечно, Гарт был звездой двух-трех неплохих телефильмов и довольно хорошо сыграл в одном телесериале, но до Лоуренса Оливье ему было далеко. Хлою уже начинало раздражать его снисходительное отношение и к ней, и ко всей остальной труппе.

– Я знаю, дорогая, что ты не так уж давно играешь, всего три года, – с улыбкой говорил Гарт, обнажая при этом самые отвратительные вставные зубы, которые Хлоя когда-либо видела.

Сколько еще терпеть ей этого шута? Трикси, Тео, Де-Де и Бен – ее «команда красоты» – сидели поблизости и, сдерживая улыбки, наблюдали за происходящим. Подошла Джина с кипой почты и попыталась отвлечь Хлою, но Гарт бубнил не переставая.

– Итак, теперь ты понимаешь, дорогая, как мне представляются Миранда и Чарльз в этой сцене? Ты согласна? – приставал он к Хлое.

– М-да, конечно, – бормотала Хлоя.

Она чувствовала свою героиню лучше, чем он своего героя и, конечно же, знала, как надо играть и, что немаловажно, знала свой текст. У Гарта же в последних четырех сериях были серьезные проблемы с этим, и они даже отставали из-за него от графика. Все это стоило денег, а лишние расходы были для продюсеров как нож острый. Но Гарта это, казалось, не трогало; он был невоспитанный грубиян с огромным самомнением – типичный пример посредственного телеактера, которому однажды улыбнулась фортуна и успех тут же вскружил голову.

Извинившись, Хлоя позволила Джине увести себя.

Несколько часов спустя наступил момент, когда они должны были играть любовную сцену. Хлоя невольно застонала.

– Все готово, Хлоя, – сказал Нед, в то время как Бен в последний раз прошелся пуховкой по ее лицу, снимая жирный блеск.

– Все в порядке, дорогая? Давай попробуем? – спросил Челси с теплотой в голосе.

Осветитель дал команду сдвинуть прожектора левее. Звукорежиссер попросил оператора настроить микрофон, который сильно «фонил». Ассистент оператора щелкнул перед носом актеров «хлопушкой», тут же в уме прикидывая смету. Трикси суетилась с бисером на платье Хлои, Тео – с перьями на ее голове, которые стали влажными и падали ей на ресницы. Бен в пятнадцатый раз за день подчеркнул ее губы персиковым блеском. Бобби, второй гример, со смиренным вздохом протер лицо Гарта влажной замшей, пропитанной настойкой из виргинской лещины, затем промокнул его бумажной салфеткой и наложил толстый слой пудры.

На съемочную площадку приехала секретарь Билла Херберта со всем своим семейством из Арканзаса. Они стояли, разинув рты, прямо напротив Гарта. Кто-то из них стал щелкать фотоаппаратом, и все они громко перешептывались, делясь впечатлениями.

Хлоя сделала знак Неду, чтобы их убрали, но он не успел этого сделать, как взорвался Гарт.

– Пожалуйста, уберите этих людей с глаз моих, – взревел он. – Это что, время кормежки в зоопарке?

– Успокойся… – начала было Хлоя.

– Мы здесь пытаемся сыграть эту чертову сцену, а на нас уставились, как на обезьян в зоопарке. О, Боже!

Вся съемочная группа, как по команде, вознесла очи к небу. Вот уже несколько месяцев они молча страдали от бесконечных причитаний Гарта. Сисси они еще терпели. Все-таки она была большая звезда, играла одну из главных ролей, и от нее в какой-то мере зависел их заработок. У Гарта такого влияния не было. И несмотря на то что Эбби и Гертруда всегда настаивали на том, что их сериал – это коллективная работа, все равно негласно считалось, что это шоу Хлои, Сисси и Сэма.

Гример Гарта еще раз прошелся по его потному лицу, и Хлоя подумала, уж не на наркотике ли Гарт. Она никогда не видела, чтобы человек так потел.

– Отлично, ребятки, ну что, начали? – Челси Дин был внешне спокоен, хотя внутри кипел. Этот болван уже достал его. «Что за бездарный олух», – признался он Хлое на прошлой неделе, когда снимали сцену, в которой Гарт умудрился забыть свой текст по меньшей мере раз восемь.

– Я знаю, знаю, дорогой, он невыносим. Почему они снимают его вместо Колина Бриджеса – для меня до сих пор загадка.

Хлоя и Челси обменялись многозначительными взглядами.

– О'кей, ребятки, мотор! – Челси стоял рядом с камерой, внимательно наблюдая, как начинают сцену Хлоя и Гарт.

Гарт тут же забыл свою первую строчку.

– О'кей, начнем сначала, – сказал Челси, в то время как гримеры опять засуетились вокруг актеров. Нед попросил дать свет. Третий ассистент оператора щелкнул «хлопушкой».

– Тридцать три дубль два, – объявил звукооператор. – Запись.

– Мотор! – взревел Челси.

– Я люблю тебя, Миранда, – задышал Гарт-Чарльз, нежно склоняя голову к Хлое. Они сидели в шезлонге в поместье Гамильтонов. – Я никогда никого не любил так, как люблю тебя.

Хлоя почувствовала, как подкатывает тошнота от чесночного дыхания Гарта.

– О, Чарльз, почему ты говоришь одно, а думаешь совсем другое? – Хлоя отстранила голову, как только позволяла камера. Возникла неловкая пауза. Хлоя попыталась заполнить ее «девичьим вздохом». Гарт опять забыл слова.

– Извини, любовь моя, – спокойно сказал он. – Это жара на меня так действует.

Хлоя стиснула зубы. Трикси и Джина сочувственно смотрели на нее.

– Тридцать три дубль четырнадцать, – час спустя прохрипел помощник оператора, щелкнув «хлопушкой» в опасной близости от носа Гарта. Съемочная группа уже кипела от негодования, и всем было искренне жаль Хлою, которая чувствовала себя явно неуютно. В студии уже дышать было нечем. Тяжелое, расшитое бисером платье, влажные страусиные перья, да еще этот отвратительный партнер, от которого исходил мерзкий запах, и пот капал с его бровей прямо на лицо Хлое – все это было подобно кошмару.

В конце концов они закончили сцену, и Хлоя отправилась в свою уборную, откуда и позвонила Гертруде.

– Мне нужно с тобой встретиться, прямо сейчас, – сказала Хлоя. – Дело срочное.

Под бешеным напором Хлои Эбби и Гертруда вынуждены были признать, что ей нужно подыскать нового любовника, причем как можно скорее. Впервые за три с половиной года Хлоя восстала. Она объяснила, что ей в качестве партнера нужен сильный, уверенный в себе, настоящий мужчина, обаятельный и сексуальный. Эбби и Гертруда понимали, что она права.

Было созвано экстренное совещание, на которое пригласили Билли Херберта, Хлою и Джаспера Свэнсона. Собравшись в отделанном дубовыми панелями кабинете Эбби, они обсуждали возможные варианты – кто из актеров был свободен, кто нет. Кто согласился бы сниматься на телевидении, а кто считал это унизительным.

– Берт Рейнольдс, – с надеждой предложила Хлоя. – Это настоящий мужчина, и его последние фильмы не очень-то удачные, он мог бы согласиться.

– Ха! – возразил Эбби. – Это, милая, актер художественного кино, художественного. Он не станет работать на телевидении.

– Тимоти Далтон, – предложил Джаспер, как всегда готовый подыскать работенку для англичанина.

– Тимоти кто? – резко спросила Гертруда. – Никогда не слышала о нем.

– Хороший парень. Отличный актер шекспировского театра. У него блестящее будущее, – настаивал Джаспер.

– Может быть, но не в «Саге», – сказал Эбби. – Я видел его в нескольких фильмах, так себе. Кто еще?

– Ты будешь жалеть потом, – возразил Джаспер. – Тимоти уверенно идет к успеху, он будет большим актером.

– Пусть преуспевает где-нибудь в другом месте, – съязвила Гертруда. – Нам нужен актер с именем.

Два часа они тщетно перебирали имена всех известных актеров. Затем в игру вступил Джаспер. Он ждал подходящего момента. Момента, когда уже будут названы кандидатуры Тома Селлека, Джорджа Гамильтона, Роберта Вагнера, Джеймса Фарентино, Алена Делона, Майкла Лэндона, Питера Страусса, Мартина Шина, Джеффа Бриджеса и Грегори Харрисона и, одна за другой, по разным причинам отклонены.

– Как насчет Луиса Мендозы? – предложил тогда Джаспер.


Луис сидел с Джаспером в «Ма Мэзон», пребывая в совершенном безделье. Прошло три года, как был снят его фильм с Сисси – сенсация, но далеко не в лучшем смысле. Продюсеры не смогли его продать даже кабельному телевидению. С тех пор предложения сниматься в кино все чаще обходили Луиса. Если бы не его страсть к Сабрине, он бы давно уже уехал обратно в Мексику, где считался суперзвездой и его диски до сих пор вытесняли Хулио Иглезиаса. Несмотря на привлекательную внешность и талант, в который Луис свято верил, Голливуд отказывался воспринимать поющего мексиканца. Луис нанял лучшую в городе фирму по связям с прессой, которая должна была пропагандировать его как серьезного, но чувственного актера. Он выгнал Клингера и взял агентом Джаспера Свэнсона. Луиса рассматривали на роли в фильмах с участием Бо Дерек, Ким Бэссинджер и Кэтлин Тернер, но твердых предложений так и не было.

Он приближался к тридцати и выглядел еще красивее – с черной блестящей волнистой шевелюрой, раскосыми, опушенными густыми ресницами, карими глазами. Они с Сабриной были самой очаровательной и фотогеничной парой в Голливуде; репортеры сходили с ума, стоило им показаться вместе на каком-нибудь светском мероприятии, что, впрочем, случалось не так часто. Влюбленные предпочитали проводить время на берегу, занимаясь любовью, или в их двухместной ванне фирмы «Джакуцци», установленной на крыше их дома, лежа в которой, они пили вино и мечтали о будущем.

В последнее время, однако, Луис почувствовал некоторое пресыщение Сабриной. Прелестная, любящая, она становилась чуть-чуть надоедлива. Иногда он с ужасом осознавал, что не может ответить на ее страстные призывы к сексу. Притворяясь, что болит голова, устал или надо учить роль, он уходил в свой кабинет, мучимый вопросом, почему его либидо, которым он всегда так гордился, подводит его. Он вспоминал, как «настоящие мужчины» из его юности обсуждали своих приятелей, у которых «не вставало»; теперь, казалось, и он пополнил ряды таких неудачников. И хотя за последний месяц такое недоразумение случилось лишь пару раз, этого было достаточно, чтобы горячая латиноамериканская кровь Луиса застыла в жилах. Все это время – почти три года, что они пробыли с Сабриной вместе, – Луис был более или менее верен ей, что совсем несвойственно латиноамериканскому мужчине. Они занимались любовью по меньшей мере один-два раза в день. И вот теперь мужское достоинство подвело Луиса, что было равносильно смерти.

Поглощенный своими переживаниями, Луис едва слушал Джаспера.

– Я думаю, тебе следует заняться сериалом, – говорил Джаспер, опытным движением разворачивая сигару «Давидофф».

– Сериалом? Ай, mama, мне это уже предлагали месяц назад. Обещали славу звезды и автомобиль. Нет уж, спасибо.

– Я не имею в виду какой-нибудь сериал. – Джаспер начинал терять терпение. – Я говорю о «Саге», самом горячем на сегодняшний день.

– Ну и что? Там уже снимаются Сэм и Сисси – уф! – Луис при упоминании о Сисси поморщился, вспомнив тот злополучный фильм и их еще более злополучный мимолетный роман.

– Что ты скажешь о Хлое Кэррьер? – спросил Джаспер, с наслаждением раскуривая огромную сигару. В его возрасте сигара доставляла большее удовольствие и внутренний комфорт, нежели секс.

– Хлоя Кэррьер… хитрая сучка, я слышал, – рассмеялся Луис. – Говорят, она отрывает яйца у своих партнеров и поджаривает их на завтрак как яичницу.

– Неправда, Луис, – смутился Джаспер. – Это совсем не так. На самом деле Хлоя – прекрасная девчонка, которая стала в некотором роде жертвой своей же популярности.

– Но она, кажется, не страдает от этого, не так ли? – упорствовал Луис.

– Милая Хлоя – это удивительное создание, должен признаться, – рассмеялся Джаспер. – Она слишком долго шла к успеху и теперь пытается воспользоваться этим сполна. Но вернемся к делу, Луис. Эбби Арафат и Гертруда сделали нам предложение, от которого трудно отказаться.

– Что же это?

– Два года работы в «Саге» с перспективой на третий. Двадцать пять тысяч за серию в первый год, сорок тысяч во второй, ну и в третий – по договоренности.

– Хм, да я больше могу сделать за месяц гастролей по Испании, – ответил Луис.

– Луис, старина, – Джаспер уже говорил серьезно. – «Сага» – самый горячий сериал этого года, и на следующий год успех ему обеспечен. А если повезет, он растянется на шесть-семь лет. Хлоя Кэррьер сейчас очень популярна. Тебя хотят взять на роль ее любовника, мужа, приятеля – в общем, ее партнера. Это принесет тебе огромный успех, ты наконец станешь любимцем всех домохозяек Америки, о чем ты как раз и мечтаешь. Послушай, что я тебе скажу. Даже Николсону и Редфорду сегодня тяжело найти подходящие роли и устоять на своих пьедесталах. А телевидение создает звезд именно сегодня. Бери эту роль, Луис. Заставь всех женщин Америки млеть от одного твоего появления на экране, и за два года ты создашь себе имя. Посмотри на Селлека – он состоялся как звезда именно на телевидении, а сейчас у него предложений сниматься в кино хоть отбавляй.

Луис задумался. Англичанин был, пожалуй, прав. Телевидение процветало. За редким исключением, в кинематографе уже не осталось великих звезд. Телезвезды правили теперь бал в шоу-бизнесе, их приглашали в Белый дом, к королеве, они украшали обложки ведущих журналов.

– Может, мне и стоит взяться за это. Я подумаю.

– Подумай, старина. У тебя есть двадцать четыре часа на раздумья, потом они начнут искать в другом направлении.

Луис нахмурился.

– Не угрожай мне.

– Я не угрожаю, ни в коем случае. Я просто уверен, что это могло бы стать поворотным моментом в твоей карьере.

– Я же сказал тебе, что подумаю, – ответил Луис.

Луис раздумывал недолго, и уже через несколько недель, слившись в страстном поцелуе со своей новой экранной возлюбленной, Хлоей, он вновь ощутил себя самым что ни на есть настоящим мужчиной. Он почувствовал, как вновь воспряло его мужское начало, стоило ему коснуться прозрачного шифона ее ночной сорочки. Влюбленные лежали под тонкими лиловыми простынями. Вокруг постели сновали десятки мужчин и женщин, они выкрикивали приказы и распоряжения, торопились сделать тысячу дел, прежде чем камера сможет заснять любовную сцену, которая должна была сейчас развернуться на съемочной площадке. Луис начал потеть, такого с ним обычно не бывало. Как он мог возбудиться от этой Хлои? Она ведь слишком стара для него, и ее британские манеры ему ненавистны. Ему всегда казалось, что Хлоя втайне подсмеивается над ним, и, хотя она была дружелюбна и приветлива, он ненавидел ее хладнокровие и независимость в отношениях с мужчинами.

Хлоя, похоже, была поражена, почувствовав, как обычно вялый член Луиса сейчас трется об ее бедро.

Она взглянула ему в глаза, пока они лежали обнявшись, а помощник оператора замерял рулеткой расстояние до камеры, и заговорщически подмигнула. Луис выдавил жалкую улыбку, поскольку чувствовал неловкость из-за своего непокорного атрибута.

Почему, Боже, ну почему сейчас и с Хлоей? Почему не с нежной, обожаемой, прелестной молодой Сабриной?

– Отлично, детки. – Челси Дин был сама любезность. – Я даю вам полную свободу. Я хочу, чтобы вы заставили зрителя млеть от наслаждения. У нас в запасе много времени, гак что давайте-ка проверим, правда ли все то, что о вас пишут в газетах, а? – Он ухмыльнулся Хлое, она улыбнулась в ответ. Челси обладал огромным чувством юмора, чего, к сожалению, недоставало большинству продюсеров и режиссеров сериала. Они с Хлоей яростно переругивались на площадке, оскорбляли друг друга, шутили и подтруни вали друг над другом, пока вся бригада вокруг не начинала закатываться от хохота, а Хлое приходилось убегать в свою уборную, чтобы успокоиться от смеха.

– И-и-и… начали! – прокричал Челси.

Когда страстная сцена любви была сыграна, на площадке все еще царило молчание. Трикси подала ошеломленной Хлое халат. Луис просто поразил Хлою. Его пылкость, подогретая внезапно вспыхнувшим, необъяснимым желанием, захватила ее врасплох и вызвала ответную страсть.

– Вот это да, ребята, просто поразительно! – восхищенно воскликнул Челси. – Нам даже не нужны будут дубли. Эй, Луис, ты был хорош, настоящий мужчина!

Луис с гордостью принял комплименты и от других членов съемочной группы и, когда объявили перерыв на обед, отправился в свой трейлер.

Дебби Дрейк, миловидная молоденькая вторая помощница режиссера, принесла Луису его обычный салат, чай со льдом и яблочный пирог с мороженым.

– Что-нибудь еще, Луис? – весело спросила она, стоя в дверях, в лучах яркого калифорнийского полуденного солнца; под простой белой майкой проступали упругие груди.

У нее был прелестный задик, соблазнительно обтянутый потертыми голубыми джинсами. Миловидное лицо, не тронутое макияжем, обрамляли длинные светлые волосы, схваченные на затылке в конский хвост.

– Да, querida, я хочу тебя, – хрипло произнес Луис, устремив на нее «коронный» взгляд своих карих глаз, от которого так бились сердца юных девушек.

– О, – взволнованно произнесла Дебби, которая только что была свидетельницей любовной сцены на съемочной площадке.

«А, собственно, почему нет? – спросила она себя. – Ну-ка, посмотрим, правда ли то, что говорят о латиноамериканских любовниках».

Резким движением ноги она захлопнула дверь трейлера и, сняв через голову майку, присоединилась к лежащему на софе Луису.


На следующей неделе Луис попробовал и Пандору. Хотя его никогда и не интересовали женщины старше, но решительная манера Пандоры, в сочетании с восхитительным лоном, разожгли его интерес. Новые завоевания Луиса, казалось, восстановили его страсть к Сабрине. Он вдруг понял, что наряду с удивительными обеденными забавами он достиг и новых вершин в своих отношениях с Сабриной. Хотя было ясно, что долго так продолжаться не может. Один пирог два раза не съешь.

Его неожиданная слава удивила даже его самого. Появившись на телеэкране в «Саге» всего лишь два раза, он уже получил тонны писем поклонниц. Женщины были без ума от его мужской силы, слегка нахальной, обаятельной внешности. Совершенно неожиданно он стал самым популярным актером месяца в Соединенных Штатах. Редакторы осаждали Кристофера Маккарти, ответственного за связи с прессой, просьбами предоставить какие-нибудь материалы о Луисе, фотографии, организовать интервью с ним.

Луис не успел еще осознать, что же с ним произошло, как его портреты уже украсили обложки «Ю-эс», «Пипл», «Ю-эс-эй Тудей», «Америкэн Информер», «Джи-кью», «Нэшнл Инкуайрер», «Стар», «Глоб» и даже угол обложки «Ньюсуик». Успех был опьяняющим, кружил голову. Луис никогда не отличался скромностью, а уж теперь его латиноамериканская гордость просто расцвела от внезапного внимания и обожания.

Сабрине это не нравилось. Не то чтобы она ревновала. Сама настоящая американская красавица, она пользовалась большой популярностью, и ее карьера в кинематографе процветала. Но она не одобряла того, что Луис целыми днями холит себя, постоянно расчесывает свои блестящие черные волосы, разрабатывает мышцы, подолгу любуется ими перед зеркалом в ее же гардеробной. Все остальное время он лежал у бассейна, «шлифуя» свой и без того совершенный загар; рядом стоял неизменный отражатель солнца, чтобы не упустить ни одного лучика. Их отношения с Луисом все еще оставались прекрасными, но что-то было утеряно, и Сабрина никак не могла понять, что именно.

19

В видавшем виды домике на окраине Санта-Моники жил давний приятель Сэма Шарпа Фредди.

Модельер женской одежды, Фредерик Ланглан был далек по классу от Боба Макки или Нолана Миллера; его платья в Голливуде шли больше в разряде семисотдолларовых, чем семитысячных, но у него была своя устойчивая клиентура – состоятельные, но экономные женщины, юные начинающие актрисы, которые хотели выглядеть эффектно, но не могли себе позволить ни Боба, ни Нолана, ни даже Найман-Маркуса. Жены малоизвестных актеров, пытавшиеся сочетать свой скромный бюджет с активной светской жизнью, подружки студийных служащих, стареющие актрисы, которых иногда приглашали выступить в популярных телешоу «Лавбоат» и «Магнум», – все они были частыми гостями салона Фредди.

Он усердно разрабатывал «оригинальные модели Фредерика Ланглана», индивидуальные для каждой клиентки; они были удивительно схожи с творениями Валентино или Жаклин де Риб из последних номеров французского и итальянского журналов «Вог».

Но для клиенток Фредди это значения не имело. Главным было то, что в моделях Фредди они чувствовали себя полностью застрахованными от катастроф, подобных той, что произошла недавно на благотворительном балу в Беверли Хиллз. Жены двух продюсеров, обе выложившие по девять тысяч долларов за роскошный наряд от Галаноса, появились на балу в одинаковых платьях. Если бы взглядом можно было убить, Эбби Арафату и Вильяму Херберту, продюсерам «Саги», не миновать бы участи вдовцов. Голливуд с восторгом смаковал пикантную подробность, когда «Сплетник Беверли Хиллз» опубликовал на первой же странице фотографии обеих женщин, стоявших рядом в этих злополучных платьях.

Ожидая Фредди в холле его салона, Сабрина Джоунс и Дафни Свэнсон как раз просматривали «Сплетник Беверли Хиллз» и посмеивались над фотографиями несчастных.

Откинув портьеру из серебристой парчи, Фредди вышел в холл, обуреваемый впечатлениями от последней сплетни.

– Дорогие мои, вы что-нибудь слышали о новом приятеле Эмералд? – хихикая, спросил он, одновременно приспуская дюйма на полтора вырез кремового шелкового платья Сабрины так, чтобы чуть больше обнажить ее роскошную грудь, что вполне могло бы обеспечить ей место если не в рубрике «Люди» журнала «Тайм», то уж в рубрике «Что носят звезды» в «Сплетнике Беверли Хиллз».

– Я думала, она все еще видится с Соломоном. Так кто же это? – Дафни даже отвлеклась от коробки молочного шоколада «Кэдбери», которую приятель Фредди – стюард авиалайнера – привез ему из Англии.

Дафни всегда гордилась тем, что первая узнавала, кто с кем спит; очень часто к моменту, когда парочка влюбленных оказывалась наконец в постели, новость об их связи была уже устаревшей. С обширной сетью тайных осведомителей в каждом ресторане, студии, лавке, отеле от Палм-Спрингс до Лос-Анджелеса Дафни обычно становились известны такие пикантные подробности еще в тот момент, когда потенциальные любовники впервые встречались взглядами.

– Дорогая моя, но это уж слишком древняя история, – пробурчал Фредди; его рот был набит булавками, которыми он пришпиливал вырез платья Сабрины. – Ты ведь знаешь, что она снимается в том фильме в Италии?

– Да, да, – нетерпеливо ответила Дафни, закуривая «Данхилл», как всегда преданная всему английскому. – Конечно, всем известно, что это хлам, и играет она в паре с этой бывшей итальянской звездой – как же его зовут?

– Фабиано Фрапани, – благоговейно прошептала имя актера Сабрина. – Да уж, поистине звезда! Величайший итальянский актер. И что из того, что ему уже под шестьдесят – для такого таланта возраст значения не имеет.

– Ну, и… – лукаво продолжал Фредди, предвкушая эффект от сплетни. – Знаешь, кто режиссер в этом фильме, а?

– Ой!! – Фредди нечаянно уколол булавкой левый сосок Сабрины.

– О, прости, дорогая, не надо было мне отвлекаться. Хочешь, я поцелую там, где больно? – хихикнул Фредди, хотя обе женщины заметили, что сегодня он не столь энергичен, как обычно.

– Все в порядке, продолжай. – Даже Сабрину, которую сплетни всегда так утомляли, как, впрочем, и всех, кто живет полной жизнью, заинтриговали россказни об эскападах Эмералд.

Уже почти три поколения выросли на этих сказках, и все равно интерес к ее личной жизни не угасал.

– Горацио – режиссер, правильно? – наугад спросила Дафни.

Хотя ей всегда было известно, кто с кем спит, такие малозначительные детали, как кто у кого режиссер, обычно проходили мимо ее внимания.

– Да, верно. Горацио Джордж Вашингтон. – Фредди сделал паузу, занявшись теперь глубиной разреза юбки Сабрины.

– До бедра или выше, дорогая? Как ты думаешь?

– До бедра, пожалуйста. Я же не Шер.

– Ну, так и что с этим Горацио Джорджем Вашингтоном? – Дафни уже начинала терять терпение. – Он женат на Эдне Энн Мейсон, у них только что родился ребенок. О, Боже, я же должна послать ей цветы.

– Дорогая, они с Эмералд резвятся, как кролики, еще с тех пор, как впервые встретились, а это было почти три года назад.

– Откуда ты знаешь, Фредди? – накинулась на него Дафни, взбешенная тем, что ее итальянские источники упустили такую информацию.

– Об этом писали в английских газетах. Колонка Демпстера, между прочим. Теперь-то тебе уж приходится верить Нигелю Демпстеру, не так ли, дорогая?

– Совсем необязательно, – огрызнулась Дафни. – Но откуда тебе известно, что это достоверный факт?

– Извини, дорогая, но я не могу раскрывать свои источники. – Фредди слегка откинулся назад на своих каблуках, любуясь совершенством Сабрины в его копии «Хальстона». – Всем известно, что Эмералд всегда была неравнодушна к темным оттенкам кожи, а Горацио как раз и есть цветной, разве не так?

– Черный, – поправила Дафни. – Мы теперь говорим «черный», а не «цветной», Фредди, дорогой.

– Черный, грязный, как бы то ни было – он не грязнее нас с тобой, дорогая, – ухмыльнулся Фредди. – К тому же, я бы сказал, он по цвету ближе к этому шоколаду. Хотя это и не имеет никакого значения. Я думаю, что как раз тот факт, что он женат, вносит некоторый оттенок, как бы это сказать…

– Дешевки, дорогой? – договорила за него Дафни.

– Да, пожалуй.

– Ну, если американские газеты раздуют эту историю и то только в том случае, если это окажется правдой, – рассуждала Дафни, расстегивая свое платье и пытаясь влезть в приготовленную для нее «органзу», – тогда, конечно, у них обоих будут большие проблемы.

– Не понимаю, – вмешалась в разговор Сабрина, накидывая линялую хлопчатобумажную рубашку. – Он женат на Эдне. Она белая, он черный, никого это не волнует, тогда почему должен возникнуть такой скандал, если Эмералд спит с ним? Не ты ли однажды говорила мне, Дафни, что любовь не знает границ?

– Все верно, – ответила Дафни, делая такой глубокий вдох, как будто последний в жизни, и подтягивая бока, пока Фредди пытался застегнуть молнию ее нового платья. – Черт возьми, Фредди, почему ты его сделал таким узким?

– Голубушка, признайся, ты поправилась, – Фредди терпеливо принялся расставлять швы.

Пока Фредди работал, Дафни разъясняла Сабрине ситуацию.

– Эдна, как бы тебе сказать, слишком правильная, что ли. Я имею в виду, что никого не интересует, что и с кем она делает. Она может выйти голой на крышу Эмпайр Стейт Билдинг и спихнуть оттуда Кинг-Конга, и об этом не будет ни строчки в газетах. Она слишком правильная, слишком нудная, аморфная. Поэтому тот факт, что она замужем за чернокожим режиссером, даже если он не черный, а всего лишь молочношоколадный, публику не интересует. Эдна есть Эдна. Солидная, зависимая, скучная. Но Эмералд – это Эмералд, и все, что она делает, даже если она отправит назад в магазин пережаренный стейк, вызывает огромный интерес у публики – и все из-за ее колдовского обаяния. Вот так, дорогая… А, так-то лучше, Фред, – Дафни облегченно вздохнула, когда Фредди удалось наконец впихнуть ее в платье.

– Вас к телефону, мистер Ланглан. – В комнату робко заглянула горничная, смущенная красотой Сабрины и солидностью Дафни.

– Кто это? Я занят. – Фредди суетился с оборками, обрамлявшими все еще аппетитную фигуру Дафни.

Она была решительно настроена переплюнуть в количестве оборок леди Сару на гала-обеде в пользу противораковых исследований, который должен был состояться на следующей неделе. Ее платье было точной копией самой последней модели Зандры Родес.

– Это мистер Смит, – поколебавшись, сказала девушка.

Дафни многозначительно посмотрела на Сабрину.

– Извините, милые, я на минутку. – Фредди исчез в крошечном закутке своего офиса.

– Теперь-то, я надеюсь, дорогая, ты догадалась, кто такой мистер Смит? – самодовольно заметила Дафни.

– Нет, – ответила Сабрина.

Ее волновало, потянет ли она на целую страницу в «Репортере» или «Вэрайети», когда выйдет продолжение ее фильма о студентах. Этого хотели и ее пресс-агент, и она сама, но зануда менеджер уверял, что она не сможет себе этого позволить. Какой скряга. Она зарабатывала по двести тысяч за фильм, а он говорит, что она не сможет позволить отдать каких-то девять сотен за рекламу, которая так нужна ее карьере. Куда же тогда уходят все ее деньги? – задавала она себе вопрос. Похоже, это была извечная проблема голливудских актеров.

Ее снятый в аренду меблированный дом на побережье стоил три тысячи в месяц – сумма, которую они делили с Луисом. Машина была взята напрокат. У нее было несколько хороших туалетов – те, которые она заказала у Фредди. Уж он-то выкладывался для Сабрины, поскольку она была самой юной, самой красивой из его клиенток. Куда же уходили деньги? Ее размышления были прерваны шепотом Дафни:

– Если ты не знаешь, кто такой мистер Смит, я скажу тебе, дорогая.

Сабрина не только не знала, но ее это и не волновало. Ее интересы в жизни, в основном, сводились к карьере и Луису, которые занимали ее полностью, особенно Луис, – в эти дни он казался несколько рассеянным. Да и любовью они уже не занимались так часто, как это бывало раньше.

Дафни продолжала:

– Это, разумеется, Сэм Шарп. Их связь длится вот уже несколько лет.

– О, – Сабрина взглянула на Дафни, которая была явно довольна, что сумела поделиться сплетней с одной из немногих, кто еще не знал ее. – Как интересно. – Боже, как она устала от этих сплетен!


Поговорив с Фредди, Сэм выпрямился и оглядел себя в зеркале ванной своего роскошного трейлера, который сейчас мчался по шоссе Вентура.

Неплохо, совсем неплохо. Энергичный, атлетического телосложения, сексуальный на вид пятидесятитрехлетний мужчина. Если бы только он не чувствовал такую слабость… Может, и вправду пришло время обратиться к врачу?

– Что случилось? – спросил Фредди Сэма, который почти никогда не звонил ему в рабочее время.

Они встречались по мере возможности два раза в месяц в квартире Фредди, над магазином.

– Я что-то не очень хорошо себя чувствую, Фредди, и работаю допоздна. Сегодня вечером меня не жди. Я подумал, что лучше предупредить тебя, поскольку мы будем на натуре, а этот проклятый телефон работает только в радиусе двадцати пяти миль от Лос-Анджелеса.

– Не беспокойся, дружок, – успокоил его Фредди, с облегчением подумав о том, что сегодня вечером он будет свободен.

Наконец-то он сможет встретиться с этим милым юным матросом, который был в увольнительной вот уже неделю и каждый вечер пил в баре «Кингз Хэд» в Санта-Монике. Несколько раз они встречались взглядами, и Фредди подумал, что пора действовать, пока морячка не перехватили другие.

– Следующий вторник, хорошо? – спросил Сэм.

– Конечно, любовь моя.

– Тогда до встречи. – Сэм был предельно лаконичен по телефону.

С каждым годом его все больше охватывал ужас при мысли о том, что его похождения станут достоянием гласности.

20

– Ну, и что ты думаешь о них? – неуверенно спросила Эмералд.

В футлярах на черных бархатных подушечках сверкали золотые браслеты с изумрудами.

– Красиво, ничего не скажешь, – вздохнула Ванесса Вандербилт. – Я должна их иметь. Сколько?

– Можем сойтись на тринадцати тысячах, – закинула удочку Эмералд. – Что скажешь?

Тринадцать тысяч долларов. Ванесса мысленно прикинула прибыль, которую она могла бы иметь от браслетов Эмералд.

– Слишком дорого, любовь моя. Девять тысяч и ни цента больше.

И Эмералд пришлось смириться. Вот уже три года прошло с тех пор, как она потерпела неудачу с Мирандой. И все эти годы дела шли как нельзя хуже. Все знали, кто она, но, как всегда, не было желающих предложить ей работу. Эмералд все так же мотала деньги и пыталась жить так, как будто она все еще была в пятьдесят седьмом.

Однако времена уже были далеко не те. И Эмералд была не той двадцатилетней любимицей Америки, и поклонники были не в изобилии, и не было уже выгодных контрактов, суливших большие деньги, которые она могла беспечно тратить на свои девичьи прихоти.

Шел 1985 год, и, несмотря на чудодейственные пластические операции и популярность, Эмералд окружали большие проблемы.

Шесть фильмов, в которых она снялась в последние три года, оказались ниже среднего уровня. Они были просто из разряда потерпевших фиаско. Эмералд уже была согласна на любые съемки, в любой части света – везде, где бы ей предложили хотя бы двадцать пять тысяч, где бы оплачивали дорогой номер в лучшем отеле недалеко от места съемки, где бы гарантировали оплату еженедельных расходов в пятьсот долларов, где бы она смогла поддерживать на уровне свой гардероб.

Ее уже не волновало, хороший ли фильм, плохой ли, средний ли. Главное было поддержать свой жизненный стиль, не уронить марку.

Хотя она и продала свой особняк в Беверли Хиллз, купив дом поменьше, но все равно он был равноценен маленькому сокровищу, этот домик в горах Беверли. И он стоил денег. Всех денег, что она зарабатывала. Не в силах бороться одна, без надежного спутника жизни, Эмералд начала искать утешение в водке. В море водки. Водкой с апельсиновым соком начиналось утро, всю вторую половину дня шла водка со льдом, вечером – бутылка за бутылкой шампанское, и это независимо от того, работала она или нет. И, наконец, после ужина – арманьяк. Ее алкогольное расписание могло бы свалить и сильного мужчину.

По мере того как ее фильмы становились все хуже, Эмералд глушила боль, прибегая к новым средствам. Сначала – затяжки наркотиком. Потом – порошки. Эти проклятые белые порошки так бодрили. Она вновь ощущала себя молодой, удачливой, жизнерадостной и любвеобильной. Но удовольствие было дорогим, и вот она уже начала продавать свои драгоценности.

Ванесса Вандербилт была вовсе не такой жесткой, как это могло показаться по ее резким манерам. Маска суровой деловой женщины скрывала натуру великодушную и чувствительную. Но, как учил отец, человек человеку волк и в этом мире выживает хитрейший. В бизнесе не было места эмоциям. С четырехлетнего возраста отец вдалбливал ей в голову мысль: «В бизнесе орудует стая щук, любовь моя! Береги свой маленький задик, дорогая, иначе акулы раздерут его на завтрак, запомни мои слова».

Ванесса, примерная дочь, строго следовала наказам отца и вскоре стала еще более хитрой и изворотливой в бизнесе, превзойдя своего учителя. Нефтяные шейхи, арабские торговцы оружием, менеджеры суперзвезд, американские политики – это был круг деловых знакомств Ванессы, и она умела извлекать выгоду первой, не дожидаясь, пока начнут эксплуатировать ее.

«Каждый в душе потребитель. Никогда не забывай об этом, малышка, – учил отец. – И если человек все-таки забывает об этом, он становится неудачником, и упаси тебя Боже, детка, иметь с такими дело».

Так рассуждал Люк Хиггинс, непревзойденный авторитет Петтикоат Лейн, который всю неделю трудился в своем магазине подержанной мебели, а по субботам учил жизни целый выводок своих детишек. Каждое субботнее утро в своем захламленном магазине на окраине Петтикоат Лейн, совсем недалеко от Элефан энд Касл, где Ванесса посещала местную общеобразовательную школу, Люк Хиггинс обделывал свои делишки. Так что Ванесса с детства узнала цену не только фунта, но и доллара, йены, франка и рубля.

Пожалуй, определение «скупщик краденого» было слишком сильным для Люка, поскольку ему удавалось обходить закон, занимаясь только собственностью, украденной в других странах. «Интерпол», хотя зачастую и подступал вплотную к таким делам, так никогда и не вышел на Люка, который, по его же словам, был «слишком хитрым малым». Исповедуя философию Робин Гуда, этот обаятельный, жизнерадостный парень с рыжими кудрями и усами, сильным мускулистым телом, всегда давал шанс беднейшим своим клиентам продать что-либо законным путем. Но с клиентами из Италии, Франции, Германии, которые переправляли ему украденный товар, он был беспощаден.

Драгоценности, видеокамеры и другие предметы, которые получал Люк от своих клиентов, были добычей воришек с французской Ривьеры или лыжных курортов Гштада и Сен-Мориса. К Люку попадали и мелкие побрякушки, которые милые дамы забывали уложить в сейфы вместе со своими бриллиантовыми кольцами по сорок карат и бриллиантовыми ожерельями стоимостью по полмиллиона долларов. Это были так называемые «дневные» украшения: золотые цепочки, часы «Картье» или «Пьяже», серьги с бриллиантиками по одному карату, затейливые браслеты. Женщины, у которых все это исчезало, были настолько состоятельны, что они зачастую даже не заявляли об утере таких мелочей в страховые компании, поскольку все равно приходилось бы тратиться на премии. А золотую цепочку от «Булгари» стоимостью пять тысяч долларов можно было легко заменить на новую, так же, как и часы от «Картье» – и какое же это было удовольствие!

Через умелые руки Люка проходил и дорогой, уникальный товар, который ему удавалось сбывать через своих агентов в антикварные магазины Портобелло-роуд, Бермондсея и Кенсингтона.

Люк жил вполне счастливо; миловидная жена, родом с Ямайки, его обожала и не позволяла себе дерзостей, как эти наглые негритянки из Нигерии и Уганды. А он в ответ был хорошим отцом, кормильцем и превосходным учителем, от которого четверо его детей почерпнули многое.

Ванесса оторвалась от семьи в восемнадцать лет, мечтая стать фотомоделью. Заинтригованная фотографиями ослепительной, элегантной Глории Вандербилт в американском журнале «Вог», да и всей историей ее семьи, она изменила фамилию Хиггинс на Вандербилт, а имя Вера на Ванессу. Фамилия Хиггинс уж очень напоминала Ист-Энд и никак не вписывалась в ту жизнь, о которой она мечтала.

В шестидесятых годах Ванесса, удивительная смесь отцовских рыжих кудрей и ирландского шарма с материнской светло-коричневой кожей, черными глазами и нежным нравом, слегка преуспела как фотомодель, но больше прославилась в светских кругах Лондона.

Вскоре времени на работу моделью уже не оставалось, так как теперь Ванесса с успехом сопровождала принцев, жуликов, рок-звезд в их путешествиях. Бриллиантовые серьги здесь, браслет от «Буччеллати» там, норковые манто и меховые накидки – Ванесса была на верху блаженства. Жизнь в роскоши и праздном безделье пришлась ей как нельзя по душе.

«Берегись, Глория Вандербилт, – подшучивала она, – Ванесса Вандербилт наступает тебе на пятки».

Ее сопровождали, обожали, ею наслаждались в постели состоятельные и влиятельные мужчины, но никто из них так и не полюбил ее по-настоящему. Она гостила на их яхтах, совершала круизы на их великолепных стовосьмидесятифутовых судах. Она разъезжала в их «феррари», «мерседесах», антикварных «бентли». Ее кошелек ломился от их долларов, фунтов, франков, и она тратила их на магазины, покупая все, что только желала. Ванесса была очаровательной игрушкой для богатых мужчин. Год за годом щеголяла она на роскошных яхтах в Портофино и Монте-Карло, фланировала по бульварам Рив Гош, Пятой авеню и Родео-драйв, высматривала еще более изысканные туалеты в дополнение к своему обширному гардеробу. Она была счастлива. Так счастлива, что праздновала это за своим любимым занятием – едой.

Ванесса даже предпочитала пищу сексу. Очень часто, занимаясь любовью, она с волнением думала о том, что из еды закажет, как только закончится эта возня. И когда богатеи и сильные мира сего с вожделением приникали губами и членами к благоуханному лону, возбужденные ее стонами, им и в голову не могло прийти, что стоны эти вовсе не от экстаза, а от мыслей о еде. Обычно Ванесса приберегала легкую закуску в изголовье постели – чаще всего это была жестяная коробка с портретом королевы на крышке, полная батончиков «Марс» или швейцарского молочного шоколада, которые она счастливо смаковала, когда ее любовник уже лежал рядом, изможденный и опустошенный. Вскоре, однако, начав надуваться, как арбуз на полуденном солнце, Ванесса стала терять своих обожателей. Первыми ее покинули американцы, затем ушли англичане, французы. Вот уже и итальянцы, немцы потеряли к ней интерес, и, в конце концов, единственными мужчинами, желавшими ее, остались арабы.

Но Ванессу это не волновало – так она была счастлива, пребывая в роскоши и безделье, в кругу своих все еще многочисленных друзей. Друзья обожали ее – и мужчины, и женщины. Ванесса была веселой, любила подшутить, и в первую очередь над собой, особенно что касалось ее борьбы с весом.

Ванесса тщетно пыталась следовать диетам. Целыми днями она прокручивала видеозаписи с уроками Джейн Фонды, но силы воли у нее не было абсолютно. Она просто не могла устоять при виде икры в кислом соусе, телячьих отбивных с картофелем «фри», шоколадного мусса, всего самого вкусного, не говоря уже о винах, которые сопровождали ее трапезу, и шоколадных конфетах с начинкой из ликера, ментола и прочих десертах, которые следовали в завершение.

Но для ее нынешнего воздыхателя, арабского шейха, она была просто манной небесной. Западная женщина, любительница поесть, была явлением просто уникальным. Большинство фотомоделей и начинающих актрис, с кем доводилось развлекаться шейху, клевали, как птички. Ванесса же была не просто гурманкой. Она не уступала шейху в обжорстве.

– Еще один ягненочек, – с восторгом смаковал он поданное блюдо, сидя с Ванессой на полу своего роскошного номера в отеле «Дорчестер», пока его персональный повар из Кувейта готовил чудеса синайского десерта – лакомства, которого не найти ни в одном, даже самом экзотическом ресторане западного мира.

Ванесса упиралась своей пухлой щечкой в большое пухлое плечо Самира и, намазывая ложкой паштет на хлеб, любовно отправляла его в рот шейху. Это было так замечательно. Такая идиллия. Самир был щедр на деньги и подарки, внимателен к ней, и Ванесса счастливо продолжала есть и фланировать по магазинам. В отличие от многих арабов, Самир был обаятельным, с хорошими манерами, а благодаря гарвардскому образованию, по-американски смышленым.

Секс утомлял Ванессу, а уж «французский вариант» она находила попросту отвратительным. Единственным способом вынести это – было представить, будто ешь рожок с мороженым. Когда Самиру пришлось уехать в Кувейт, он оставил Ванессу в своем постоянном номере в «Дорчестере» с щедрым запасом денег и кредитными карточками его компании, выписанными на ее имя.

Она узнала о его гибели из утренних сводок новостей по телевидению, сидя в кровати за завтраком, уминая пятый круассан с малиновым джемом и девонширским кремом.

С этого времени дела Ванессы пошли худо. Поскольку ее имя не было упомянуто в завещании Самира, все его состояние и поместье отошли к трем женам и одиннадцати детям в Кувейте. Все, чем владела Ванесса, кроме одежды и драгоценностей, были те две кредитные карточки компании. Наставления отца не пропали даром, и она немедленно отправилась в антикварные магазины и художественные галереи Бонд-стрит, где скупила столько ценностей, сколько позволял кредит. Хотя Ванесса и была еще недурна на лицо, ее вес уже достигал двухсотфунтовой отметки; такие формы совсем не привлекали сколь-нибудь достойных мужчин Лондона и Европы. Они предпочитали женщин изящных, как их яхты, самолеты, автомобили. Хорошенькие жизнерадостные колобки не привлекали даже в качестве временной декорации. Для случайного ночного эпизода – может быть, но большинство знакомых мужчин Ванесса как женщина совсем не интересовала.

Ванессе пришлось столкнуться с печальным фактом, что пришел конец тем временам, когда она зарабатывала на жизнь своей внешностью.

Ей было тридцать два года. Она сполна вкусила «la dolche vita». Теперь предстояла правда жизни.

Ванесса начала продавать свои драгоценности, картины и те вещи, что она приобрела после смерти Самира. За четырнадцать лет от щедрых спонсоров накопилось немало. Несколько вещей ей отдал отец, и Ванесса начала посещать аукционы и торги по всей Англии. У нее был наметанный глаз и на удачную сделку, и на хорошие драгоценности, и за три года она превратила свою передвижную торговлю драгоценностями в доходный бизнес. Часто она по делу сталкивалась с мужчинами, с которыми раньше состояла в более интимных отношениях, и, поскольку ее все любили и считали верным другом, бизнес Ванессы процветал, и вот теперь она оказалась в Лос-Анджелесе.

– Ты возьмешь с футляром? – спросила Эмералд.

Взглянув на красный кожаный футляр от «Картье» с золотой окантовкой, Ванесса кивнула.

– Да, но я их надену, – сказала она, выписывая каракулями чек. – Мне они так нравятся, что я их оставлю себе – на время, конечно.

Эмералд с глубокой грустью в последний раз взглянула на свои браслеты. Она любила их. Она обожала все свои драгоценности. Если мужчина не покупал ей их, она покупала сама. И вот теперь они уходили. И никто, наверное, никто больше их ей не купит. Никогда.

Продав браслеты Ванессе, Эмералд направилась в хорошо знакомый бар в западной части Голливуда и заказала пять ударных доз водки.

Бармен удивленно посмотрел на нее. Что-то неуловимо знакомое было в ее лице, но по опыту он знал, что лучше не ввязываться в разговор с тем, у кого явно имелись проблемы. У этой женщины, судя по всему, проблем было более чем достаточно. По ее внешности можно было догадаться, что когда-то она была весьма привлекательна. Сейчас светлые волосы с серыми корнями в беспорядке свисали, обрамляя ненакрашенное бледное лицо, в котором угадывались аристократические скулы, точеный нос и чувственные губы. Глаза спрятаны за дымчатыми стеклами очков; одета она была в бесформенный твидовый пиджак и плотные брюки, скрывавшие фигуру. На ногах – стоптанные туфли на высоких каблуках. Она курила «Лаки Страйк», прикуривая одну сигарету от другой, отказываясь от услуг мужчин, с интересом поглядывавших на нее; видимо, их животный инстинкт улавливал исходящий от нее аромат былого блеска. Она сидела, глядя прямо перед собой, почти не двигаясь, лишь подносила к бледным губам стакан.

Осушив пятый, Эмералд шаткой походкой направилась к бармену за следующим.

– Леди, думаю, вам уже достаточно, не так ли? – Бармен старался быть вежливым. Он видел, как она выходила из туалета – едва держалась на ногах.

– Я в порядке. Налей еще, – огрызнулась Эмералд.

– Не могу, леди. Извините.

– Пошел к черту, ублюдок! – зарычала она.

– Послушайте, леди, в этом городе существует закон. Я не могу подавать алкоголь посетителю, если он уже выпил лишнего. Я не хочу лишиться лицензии.

– К черту твою лицензию, – пробурчала Эмералд, вставая со стула и нетвердой походкой направляясь к двери. – К черту твою лицензию и твой сраный бар! – Она оглядела зал и мужчин, уставившихся на нее. Никто ее так и не узнал. – И вас к черту, ублюдки! – крикнула она и, хлопнув дверью, пошатываясь, ступила на бульвар Олимпик.


На следующий день, придя в себя, Эмералд отправилась с визитом к Дафни Свэнсон.

– Если говорить откровенно, дорогая, мне нужна работа; согласна на любую, я не гордая. Я изрядно поиздержалась. Вчера продала свои любимые браслеты – те, что подарил мне Стэнли на свадьбу. А ты ведь знаешь, как много он для меня значил.

– Я знаю, милая, знаю. Я хорошо помню, хотя это и было тридцать лет назад.

– Двадцать восемь, – сердито поправила ее Эмералд. – И мне было тогда двадцать.

– Конечно, – согласилась Дафни, улыбнувшись про себя.

Почему они все так стараются урезать свой возраст, хотя весь город с точностью до месяца знает, кто когда родился, и с точностью до тысячи – сколько денег на их банковских счетах?

– Ты в курсе всего, что происходит, Дафни. Должно же быть хоть что-нибудь где-нибудь на подходе, на что я могла бы рассчитывать. Я ведь «Ее голливудское величество», – деланно рассмеялась Эмералд.

– Я знаю, милая, кем ты была, ну и, конечно же, осталась, – попробовала утешить ее Дафни. – Но, дорогая, ты должна понять, что кинозвезды твоего поколения, как бы это сказать, слегка passe.[16] – Она впилась в засахаренный каштан, поморщилась от его приторного вкуса и скормила пекинесу, примостившемуся рядом на розовой накидке.

Эмералд откусила заусеницу и закурила «Лаки Страйк». Боже, как хотелось выпить. Да и порошок бы не помешал. Сколько же времени? Одиннадцать утра. В Лондоне уже семь вечера – время коктейлей, светских раутов. Ее друзья с Итон Сквер и Челси сейчас уже пьют мартини или шампанское.

– Хочешь выпить, дорогая? – спросила Дафни, словно читая ее мысли.

– О, не знаю, право, еще так рано… Ну, может быть, если только «Кровавую Мэри».

– Я составлю тебе компанию, – снизошла Дафни. – А потом пообедаем в «Иви». Там сегодня будет Берт Хогарт.

– А чем он сейчас занимается? – спросила Эмералд.

– Дорогая, в самом деле! Я понимаю, что тебя здесь не было, но ты что, совсем не знаешь, что происходит в этом городе?

– Нет, – пожала плечами Эмералд. – Не забывай, я же провела последние пять месяцев в Италии.

– Пора прозреть, дорогая, – сказала Дафни, принимая коктейль, который принесла горничная. – Уже восемьдесят пятый год. Если ты хочешь остаться в бизнесе, скорее переключайся на телевидение, потому что именно там сегодня происходят основные события. Даже Берт Хогарт понял это – вот почему он снимает сегодня на телевидении.

Эмералд выпила свой коктейль, тут же почувствовав легкий шум в голове и ощутив прилив надежды и оптимизма, которые всегда вселяла водка.

Дафни продолжала:

– Берт Хогарт снимает престижный и очень амбициозный сериал, дорогая. Это не какая-нибудь халтура. Называется «Америка: ранние годы». Я думаю, название говорит само за себя. На главные роли подбирают самые громкие имена, дорогая, самые громкие. Уже подписали контракты с сэром Джоффри Фэннелом и Оливией Гровенор из Национального театра – помнишь ее Джульетту? Боже, как она была хороша! Но если бы Берт увидел тебя, он убедился бы, как хорошо ты еще смотришься…

По правде говоря, Дафни вовсе не думала, что Эмералд хорошо выглядит. Пластические операции на лице не очень-то помогли, хотя ее красота и былой блеск сквозили и из-под мешков под глазами, и из-под жировых складок и серых корней волос. Прочитав сценарий, Дафни сразу поняла, что Эмералд могла бы великолепно сыграть роль Эвелин – сильной, волевой женщины, искательницы приключений, которая приезжает из Старого Света в приграничный городок Америки в восьмидесятых годах прошлого века. Вопреки невзгодам, она добивается того, что и с ней, и с ее городом считается вся нация. Сериал должен был стать самым выдающимся в сезоне 1985–1986 годов, самым популярным со времен выхода в эфир «Саги».

Тот факт, что Берт Хогарт, режиссер фильма «Вундеркинд», на время отошел от кинематографа, в котором прославился как сценарист, продюсер и режиссер семи наиболее кассовых, нашумевших по всему миру фильмов, было для телевидения событием огромной важности. Соперничавшие телекомпании уже вступили в борьбу за предстоящий телесериал, который должен был объединить лучшие силы кинематографа и театра.

– Итак, мы идем обедать или нет, дорогая? – спросила Дафни. Эмералд кивнула. Дафни сняла трубку и сделала заказ по телефону. – А теперь отправляйся домой и переоденься во что-нибудь экстравагантное и сексуальное, – проинструктировала она Эмералд. – В час дня встретимся, и ты обратишь свои чары на Хогарта. Он не устоит, я уверена в этом.

Но все обернулось несколько иначе. Дома Эмералд, чтобы успокоить нервы, приняла несколько таблеток валиума, запив их водкой. В таком дурмане, вспоминая наказы Дафни насчет «экстравагантного и сексуального», она выбрала самое неподходящее – кружевное цвета зеленого лимона платье, слишком декольтированное, слишком короткое – до неприличия.

Как всегда, она опаздывала, когда подкатывала к ресторану; вместо того чтобы нажать на тормоз, нога соскочила на педаль акселератора, и ее «мерседес» врезался в открытую дверь темно-каштанового, новейшей марки «роллс-ройса Корниш» Эбби Арафата – и все это на глазах посетителей ресторана и парочки полицейских.

Когда наконец ее агент Эдди – она все-таки вернулась к нему, он всегда знал, что так и будет, – вызволил ее из полицейского участка под залог, у прессы был просто урожайный день. Тайные пристрастия Эмералд к алкоголю и наркотикам открыто обсуждались в газетах, по телевидению, в любом офисе и мастерской Лос-Анджелеса. Город полнился слухами, и не всегда лестными.

– Вляпалась шикарно, детка, – сурово выговорил ей Эдди. – Ты погубила свою карьеру. Ни одна студия или телекомпания, ни один продюсер больше не взглянут в ТВОЮ сторону.

Эмералд разрыдалась. Этого она не могла вынести. Сорок лет «звездной» славы! И неужели вот так все кончится?

– Я не алкоголичка, Эдди, не наркоманка, ты же знаешь, – всхлипывала она в кружевной носовой платок цвета зеленого лимона.

– Неужели? – цинично спросил Эдди, разглядывая ее сквозь огромные стекла очков. – Ты как раз очень напоминала и то и другое, детка, когда я забирал тебя из этой гнусной тюрьмы. – Он передернул плечами, вспомнив Эмералд, представшую в нелепом кружевном платье в ярких лучах калифорнийского солнца перед толпой обезумевших от радости репортеров. – Ты являла собой жалкое зрелище, женщина.


Вот уже почти три года Кэлвин сидел в тюрьме. Большинство заключенных, коротавших время за хранение оружия, освобождали досрочно, но Кэлвин упустил свой шанс из-за строптивого поведения и стычки с охранником, который пытался его изнасиловать. Кэлвин сидел в своей камере и уже в который раз перечитывал заметку в «Америкэн Информер».

«В то время как Хлоя Кэррьер стремительно поднимается к звездным вершинам в популярнейшем телешоу «Сага», некогда суперзвезда, легендарная Эмералд Барримор отчаянно борется с депрессией и наркоманией. Задержанная месяц назад голливудской полицией за езду в пьяном виде, когда-то очаровательная звезда теперь практически деморализована и не в состоянии найти приличную работу. Какой была бы ее жизнь, сумей она получить роль пресловутой Миранды? В Голливуде теперь царствует Хлоя Кэррьер, звезда Эмералд Барримор закатилась».

Его Эмералд. Его красавица, непотопляемая Эмералд, загубленная этой английской сукой! Он снова взглянул на календарь. Этот день уже отпечатался в его памяти – 24 апреля 1987 года. Это был день его освобождения. День, когда этой суке суждено погибнуть!


Берт Хогарт внимательно рассматривал снимки, которые разложил на его столе ассистент.

Конечно, женщина выглядела ужасно. В этом коротком, с глубоким вырезом платье она смотрелась просто нелепо. Водка и наркотики в конце концов сделали свое дело. Кожа на ее шее была натянута слишком сильно, щеки заплыли, но под внешней уязвимостью угадывалась невероятная внутренняя сила, за внешним лоском скрывались мягкость и женственность – все это импонировало Хогарту.

– Давай-ка попробуем ее, – сказал он ассистенту.

– Попробовать ее! – Молодой человек удивленно взглянул на Берта. – Ты не можешь пробовать Эмералд Барримор, она же суперзвезда, легенда, даже несмотря на то что стала городским посмешищем.

– Но ее же пробовали на «Сагу», не так ли? – Берт знал свой Голливуд как никто. – «Сага» это халтура, всем известно, но она же хотела получить там роль. Очень хотела, я знаю. С тех пор прошло три года, и за это время она не сделала ни одного приличного фильма. Насколько мне известно, она жаждет получить хоть какую-то роль.

– Может, мы просто посмотрим ее пробы на «Сагу»?

– Нет. Я хочу снять свои. Мое мнение – Эмералд Барримор, стареющая экс-звезда, которая могла бы подойти на роль в моем фильме, и, если она все-таки подойдет, это будет ее лучшей ролью. Так что свяжись с этим ее агентом и организуй пробы. Телекомпания пытается подсунуть мне Энджи Диккинсон, но при всей моей любви к ней, она не то, что нужно. Будем пробовать Эмералд Барримор и надеяться на лучшее.


– Опять пробы! О, Эдди, но почему? Я же снялась в пятидесяти двух фильмах, Бог тому свидетель. Я делала пробы на «Сагу» и проиграла. Неужели они не могут посмотреть те пробы?

– Нет, детка, – холодно сказал Эдди, глядя ей прямо в глаза.

Он был жестким с клиентами, которые выбивались из колеи, и от этого они еще больше уважали его. Кроме Эмералд никто из клиентов никогда не покидал его, и Эдди этим очень гордился, хотя он, случалось, и уходил сам от некоторых.

– Пробы на «Сагу» были три года назад, дорогая. У Голливуда короткая память. А что касается съемок «Америки», то для телекомпании ты прежде всего пьяница и наркоманка.

– Нет, Эдди, это неправда! – закричала Эмералд.

– Правда всегда горька, детка. Давай смотреть правде в глаза: ты была семейной любимицей в сороковых, расцвела в пятидесятых, стала секс-бомбой в шестидесятых – семидесятых. Но сегодня уже восемьдесят пятый. Тебя слишком долго не было. Тебе пора или серьезно взяться за работу, или выйти из этой гонки.

– Я люблю этот бизнес. Это моя жизнь, – воскликнула Эмералд.

– Хорошо. Тогда готовься к пробам, – резко сказал Эдди. – Сделаешь пробы – получишь роль. Верь мне. – Крошечный человечек вдруг широко улыбнулся. – Ирония в том, детка, что телекомпания делает слишком большие ставки на «Америку», они хотят в следующем сезоне сразиться с «Сагой». Всем уже надоело ее лидерство. Это война, детка, настоящая война.

– Я всегда любила борьбу, – улыбнулась Эмералд, ощущая прилив сил.

– Я знаю, королева, и эта борьба станет еще более волнующей, если новый сериал будет удачным – а он, безусловно, будет таким, – и вот тогда ты станешь основной соперницей Хлои Кэррьер на телевидении. «Битва королев»! Я уже вижу заголовки в газетах. – Его глаза зажглись озорным блеском, который не могли скрыть даже огромные очки.

– Я думала, ты обожаешь Хлою, Эдди.

– Конечно, детка. Я действительно обожаю ее. Она мой друг, хотя и не мой клиент. Ей удалось подняться довольно высоко, но это не изменило ее. Я хотел бы ей пожелать побольше счастья в личной жизни. Мне кажется, в ней все еще тлеет любовь к ее бывшему мужу. Это беда всех вас, девчонок. – Он строго взглянул на Эмералд. – Пока у вас нет мужчины, вам явно чего-то не хватает. – Эмералд поморщилась. – Но конкуренция – это здоровое явление, малышка, – продолжал Эдди. – Разгоняет кровь. Эмералд Барримор против Хлои Кэррьер. По такому случаю я сам пробьюсь в первые ряды зрителей. И публика тоже с восторгом будет следить за этим поединком, гарантирую.

21

Хлоя проснулась в шесть утра. За окном было еще темно, «холодно и сыро», как пела Лена Хорн о Калифорнии. Хлоя спустилась на кухню приготовить чашку крепкого кофе с тремя ложками меда для бодрости. Она приняла душ, натянула джинсы, майку, рубашку, свитер, жакет, шарф и шерстяную шапку. Хоть в мире и не верят в это, но в Калифорнии на самом деле бывает морозно в утренние часы. Поскольку температура в течение дня скакала от сорока до восьмидесяти градусов,[17] Хлоя привыкла надевать на себя как можно больше одежды.

Внизу у дома уже ждал водитель микроавтобуса, за семнадцать минут обычно доставлявший ее на студию. Пока ехали, Хлоя пыталась повторить сцены, которые предстояло сегодня играть – всего одиннадцать страниц диалога, главным образом – обличительная речь Миранды.

По прошествии более чем трех лет диалоги все больше походили на звучавшие в предыдущих сериях недели, месяцы назад. Актеры менялись редко, места съемок совсем не менялись, менялись лишь костюмы, и это было единственным признаком новой серии. В крошечной уборной Хлои, ничем не отличавшейся от каморок других десяти актеров, гример разложил свой инвентарь. Ученица помощника режиссера принесла еще одну чашку кофе. Хлоя настроила приемник на волну радиостанции «Доброта, Радость, Любовь и Счастье» – станции выживания; зазвучали песни в исполнении Аль Жарро и Лайонела Ричи. Хлоя наносила грим, одновременно просматривая свой текст, отхлебывая кофе и смакуя апельсин.

В семь утра Дебби, второй помощник режиссера, пригласила ее на съемочную площадку. Не закончив макияж, с бигуди в волосах и так и недоученным текстом в руке, Хлоя вместе с Сисси и Сэмом репетировала первую сцену дня.

Затем, как всегда, началась паника, гонка с прической и макияжем, шлифовка текста с Ости, педагогом по технике речи.

Трикси, ассистент костюмера, вошла в трейлер с шестью пластиковыми мешками, в которых висели туалеты Хлои, и огромной хозяйственной сумкой «Найман-Маркус», полной туфель и маленьких сумочек.

– Рудольфо считает, что ты должна быть в черном, но режиссер говорит, что декорации слишком темные и ты будешь сливаться с фоном, так что для первой сцены я принесла тебе красное платье.

– Хорошо. – Хлоя искоса взглянула на себя в трехстворчатое зеркало.

Пожалуй, пару фунтов сбросить не мешает. Лишний вес всегда сразу отражался на ее лице, тут же терялись ее высокие красивые скулы.

– Что тебе хочется на обед? – спросила Дебби уже в дверях.

Хлоя скорчила гримасу. Обед! Как она в семь утра могла знать, что ей захочется в час дня?

– Принеси мне тунца на ржаном хлебе и яблочный сок, дорогая, – ответила Хлоя и повернулась к Трикси, которая рылась в черном комоде, где хранились драгоценности Миранды.

Жемчуг, бриллианты, рубины, изумруды, золотые побрякушки искрились в ее руках.

– Я думаю, жемчуг от «Шанель» будет отлично смотреться с этим нарядом, – сказала Трикси, критически оценивая подобранный ею элегантный ансамбль. – Или ты хочешь надеть эту золотую цепь от Кеннета Лейна?

– Как скажешь, дорогая. – Хлоя доверяла безупречному вкусу Трикси в подборе аксессуаров к ее туалетам, которых она за неделю меняла по девять-десять.

– Что ты скажешь о серьгах «Живанши»? Они смотрятся роскошно.

– Тебе они не кажутся великоватыми? – рассеянно спросила Хлоя, занятая своими ресницами.

– Дорогая, для «Саги» не существует такого понятия, и ты должна это знать!

Когда Хлоя надела облегающий красный костюм, Трикси отошла назад, оглядывая свое творение и одергивая юбку Хлои, которая несколько сборила на талии.

– Немножко прибавила, а? – Трикси уже привыкла к колебаниям веса своих звезд. Даже два лишних фунта портили картину – ведь каждый наряд облегал фигуру, как вторая кожа.

– Спасибо, дорогая. Но ты сегодня тоже не Твигги. – Они улыбнулись друг другу; их добродушные подшучивания помогали сохранять бодрость даже в семь утра.

По пути на площадку номер два Хлоя столкнулась с Пандорой. На ней был серый фланелевый костюм от Тьерри Маглера, накладные плечи которого были настолько огромны, что Пандора напоминала футболиста. Ее рыжий парик был стилизован под мальчика-пажа, по моде сороковых годов, на губы наложен сиреневый блеск, на веках – золотистые тени. Пандора выглядела стильно и шикарно.

– Привет! Как тебе понравилась вчерашняя серия? – Пандора была приветлива и дружелюбна со всеми.

Она была не бог весть какая актриса, но работала она мягко и профессионально и знала, что ей просто повезло отхватить роль в таком популярном сериале, получая по двадцать пять тысяч за серию.

– Мне кажется, твоя сцена в суде была блестящей, действительно блестящей. – Хлоя, если кого-то хвалила, то всегда искренне.

– Спасибо, дорогая, эта сцена действительно хорошо написана. А что скажешь о ней? – Пандора жестом указала па Сисси, которая уже восседала в своем режиссерском кресле, с бумажной салфеткой, прикрывавшей ее бирюзовое платье, закуривая первую из традиционного множества сигарет, которые она выкуривала за день, извергая потоки брани на всех, кто попадался на глаза. – Будь осторожна, кое-кто встал сегодня не с той ноги, – предупредила Пандора.

– Что еще нового? – рассмеялась Хлоя.

Сэм стоял на площадке, потягивая кофе и болтая со съемочной бригадой. Он держался со всеми просто, стараясь быть как можно более общительным, шутил, словно извиняясь за стервозность своей жены. Ребята из съемочной группы сочувствовали ему. Макси, один из них, однажды сказал Хлое:

– Немудрено, что он педик. С такой коровой-женой я бы тоже предпочел мальчиков.

Как и все остальные, Хлоя презирала Сисси и обожала Сэма. Она чмокнула его в густо нагримированную щеку, отметив с тревогой, что за последние дни она несколько усохла.

Сэм выглядел неважно. Его всегда роскошные коричневатые усы смотрелись неухоженными и куцыми. Густой коричневый накладной хохол, который он всегда носил, выглядел странно, как будто Сэма обкорнали. Может быть, впечатление, что Сэм нездоров, создавалось из-за того, что он был в пижаме и халате и загримирован под больного. Снимали сцену, в которой Сэм-Стив лежал в коме в больнице, а три его жены, одна настоящая и две бывшие, стояли вокруг постели, молясь за его выздоровление.

– Твой кофе, дорогая.

– Привет, Ванесса. – Хлоя улыбнулась своей новой ассистентке.

Поскольку, став звездой, уже трудно было работать лишь с одним секретарем, Хлоя начала присматривать кого-нибудь на должность личного помощника, который бы занялся разборкой сотен приглашений на интервью и личные встречи, огромной зрительской почтой и чтением сценариев, шедших теперь к ней потоком.

Ванессу Вандербилт уже изрядно утомил ее бизнес с драгоценностями. Прекрасные вещицы по той цене, которую она могла позволить себе заплатить, сегодня стали недоступны, и Ванесса начала подыскивать что-нибудь более подходящее для жизни. Однажды, когда Хлоя летела из Лондона, где она навещала Аннабель, они с Ванессой оказались рядом в самолете. Хлоя сказала Ванессе комплимент, отметив ее золотые с изумрудами браслеты, а Ванесса ответила, что они продаются. Удивленная и взволнованная, Хлоя, вопреки запретам своего менеджера, выписала чек на двенадцать тысяч долларов и защелкнула на запястьях любимые украшения Эмералд. Женщины отметили сделку шампанским и после третьего бокала пустились в откровения. Они обнаружили, что у них много общего.

Они смеялись, рассказывали друг другу интимные подробности своей жизни и чувствовали себя родственными душами. Самолет еще не приземлился, а Ванесса уже приняла предложение попробовать себя в роли личного помощника Хлои на три месяца. Пока сделка была удачной. Хлоя и Ванесса понимали друг друга с полуслова к великой зависти Сисси, которая не выносила прекрасных деловых отношений вокруг себя, особенно если партнеры были женщинами. Ей не удавалось удержать ни помощников, ни домашнюю прислугу дольше нескольких месяцев.

– О'кей, давайте попробуем порепетировать, – пригласил всех Нед, первый ассистент режиссера.


Четверо актеров прошли на съемочную площадку. Сэм скинул халат и с удовольствием улегся в постель. Слава Богу, ему в этой сцене нечего было делать – только стонать. Он чувствовал, что сумеет передать это довольно реалистично. Прошлая ночь была кошмарной. Сисси была в отвратительном настроении. Ее зависть к Хлое подогревалась постоянно, стоило ей открыть журнал или колонку сплетен в газете. Прошлой ночью ее охватила ярость после заметки Арми Арчерда:

«Карьера Хлои Кэррьер набирает силу. Самая популярная телезвезда собирается ставить и играть главную роль в своем мини-сериале «Экстаз» в сотрудничестве с «Хаммерсмит Продакшнз». Съемки начнутся в Лондоне и Мадриде, когда у Хлои Кэррьер будет перерыв в съемках «Саги».

– Будь она проклята! – Сэму едва удалось увернуться.

Сисси с такой силой швырнула газету через всю комнату, что даже тропические рыбки, лениво плавающие в своем пятитысячедолларовом аквариуме, со вкусом вмонтированном в полированный гранит над настоящим дровяным камином, торопливо спрятались за нарисованными скалами.

– К черту эту суку! Почему, ну почему именно она ставит свои собственные чертовы мини-серии? Что случилось с моим агентом? – неистовствовала Сисси, наливая в стакан щедрую порцию водки «Смирнофф».

Сэм лежал на рыжеватой кожаной софе, пытался смотреть видеофильм с Джоном Уэйном и чувствовал себя слабым и больным.

А сейчас он лежал в больничной постели на съемочной площадке номер два, чувствуя себя еще хуже. В перерыве съемки три женщины, стоявшие вокруг него, без умолку обсуждали сегодняшнюю заметку в колонке Арми Арчерда о фильме: «Америка: ранние годы». Автор распинался о прелестях нового сериала, который пойдет в лучшее эфирное время, и о том оживлении, которое внесло в телеиндустрию появление Берта Хогарта в качестве режиссера этого сериала.

– Я слышала, он заинтересовался Эмералд Барримор, хочет пригласить ее на роль Эвелин, – сказала Пандора, терпеливо ожидая, пока Тео закончит уже в сотый раз расчесывать ее рыжий парик.

– Неужели? – усмехнулась Сисси, поднося к губам мундштук с сигаретой. Ее загорелые птичьи ручки увенчивались алыми коготками, которые как нельзя лучше сочетались с линией ее тонких губ. – Неужели они рассчитывают, что им удастся вытащить ее из постели или оторвать от бутылки на время, достаточное для съемки? – Сисси зловеще рассмеялась.

Пандора и Хлоя проигнорировали эту реплику, но Сэму удалось выдавить слабую улыбку. Он что-то неважно себя чувствовал. Надо найти время на медосмотр.

– Ну-ну, дорогая, – обратился он к жене. – Ты же знаешь, что у Эмералд была целая серия неудач. Будем надеяться, она получит роль. Она отличная девчонка. Ей нужна эта роль.

«Хм, – прикинула тут же Сисси, – если Эмералд действительно получит роль, это даже к лучшему. Эмералд могла бы вышибить эту британскую сучку с первых страниц и обложек журналов».

Успех Хлои день ото дня все больше раздражал Сисси. Это уже было подобно наваждению. Наваждению ненависти. Лишь один человек на свете ненавидел Хлою еще сильнее.


Кэлвин лежал на грубой серой простыне, стараясь не вслушиваться в омерзительный разговор своих сокамерников. Они, как всегда, говорили о сексе. Других тем просто не существовало. Случалось, правда, речь заходила о бейсболе или футболе, иногда новый сокамерник вызывал мимолетный интерес, но, в основном, все заключенные были озабочены лишь одним: сексом.

Сейчас они увлеченно обсуждали интимные подробности последнего номера «Пентхауза». На картинке была изображена женщина, ноги ее широко раздвинуты, и взгляду открывалось зрелище, доступное обычно лишь гинекологу. Мужчины были уже на взводе. Кэлвин знал, что последует дальше. За три года он изучил это слишком хорошо. Они будут заниматься сексом друг с другом, причем один будет притворяться женщиной из «Пентхауза». Иногда они проделывали это и с Кэлвином, даже если он сопротивлялся. Он уже прошел через все это. В первый же день, как появился в тюрьме, испытал на себе местные обычаи. Периодически это повторялось. Кэлвин не отличался красотой, но он был, безусловно, молод, у него были светлая кожа и крепкое тело. Все остальные прелести и достоинства дорисовывала уже фантазия покушавшихся на него.

Тюрьма напоминала своеобразный котел, в котором бурлили подавленные сексуальные желания на девяносто процентов здоровых, сильных мужчин, чьим единственным занятием на какое-то время стали фантазии на тему секса.

Кэлвин попытался притвориться спящим, но это не помогло. К нему подошел Колински, здоровый двадцатитрехлетний поляк с темными волосами, гнилыми зубами и огромным членом.

– Вставай, Кэлвин, старина. Пора хорошо провести время со старым другом.

Кэлвин знал, что, если станет сопротивляться, попросту будет избит. Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Иногда они первыми «пробовали» новеньких симпатичных «девственников». Поддавшись атаке Колински, Кэлвин просто отключился, и единственное, что жило в его сознании, была ненависть к Хлое Кэррьер, которая была виновата в том, что с ним произошло, и еще мысль о том, что ему оставалось лишь пятнадцать месяцев до избавления от этого кошмара.

22

Со времени окончательного разрыва с Джошем личная жизнь Хлои стала объектом самого пристального интереса со стороны бульварной прессы и колонок сплетен, которые печатали о ней любую пошлость, какую только могли обнаружить.

Стоило Хлое непринужденно побеседовать с мужчиной на приеме, в прессе уже объявлялось об их романе. Более двух свиданий с одним и тем же человеком – и Хлоя была уже помолвлена. Более шести встреч – и вы накануне свадьбы. Со времени разрыва с Джошем у Хлои не было серьезных увлечений. С Джонни они иногда встречались, могли провести и ночь вместе, но их не связывали глубокие чувства. У Джонни был целый букет любовниц. При надвигавшейся угрозе СПИДа Хлоя вовсе не собиралась рисковать своей жизнью ради случайного знакомца, каким бы привлекательным он ни был. К тому же начали сказываться три года известности и «звездной» славы. Хлоя становилась все более раздражительной, вспыльчивой и безразличной ко всему, кроме «Саги».

– Тебе нужен мужчина, дорогая, – заметила однажды за обедом Дафни. – Хороший мужчина.

– Да, а их трудно отыскать в этих краях, – добавила Ванесса.

Хлоя, сжав губы, молча пила «Перье» со льдом, делая вид, что ее этот разговор вовсе не касается. Дафни не отступала.

– Ты выглядишь не очень-то счастливой.

– Для счастья мне не нужен мужчина, – огрызнулась Хлоя, закуривая сигарету и устало раздавая автографы.

Столик, за которым они сидели, стоял в углу студийного кафе, но все равно взгляды всех были прикованы именно к нему. Поклонники толпами стекались на экскурсии по студии. Самый большой интерес вызывало посещение съемочной площадки «Саги». И неважно, что актеры снимали сцены, которые требовали полного внимания. Эбби и Гертруда, понимая, что «Сага» открыла им золотую жилу, разрешали туристам свободно заходить на площадку и даже обеспечивали им гида.

– Знаешь, Ванесса, я не хочу сказать, что становлюсь шизофреничкой, но видишь эту женщину с фото аппаратом, вон там? – спросила Хлоя.

Ванесса взглянула на неприметного вида женщину, одетую в тускло– коричневый габардиновый брючный костюм, которая сидела, поминутно оглядывая зал и слишком часто возвращаясь глазами к Хлое.

– Что тебе в ней не нравится? – спросила Ванесса.

– Я ее боюсь. Клянусь, она из прессы. Я ее здесь уже несколько раз видела. Она даже как-то притаилась на площадке, подслушивая мой разговор по телефону с Аннабель.

– Ты шутишь? – встревожилась Ванесса.

Она всегда старалась оберегать Хлою.

– Нет. Она слонялась по студии, болтала с ребятами из съемочной группы. Я думала, она парикмахер из того полицейского сериала, что снимают рядом с нами; потом я увидела, как она делает какие-то пометки в своей книжке. Проверь ее, Ван.

– Хорошо, шеф, – ответила Ванесса.

Она взглянула на женщину, которая тут же отвернулась. Хлоя была права: она похожа на журналистку. Английскую, скорее всего, и вполне вероятно, что из какой-нибудь бульварной газетенки.

Пресса теперь упивалась смакованием подробностей прошлой жизни Хлои, вплоть до самых мелочей. В числе тех, у кого брали интервью, оказывались ее школьные подруги, учителя, музыканты, с которыми она начинала. Рик, ее старый любовник с тех времен, когда они вместе гастролировали по английским провинциям, продал свои лирические мемуары о «бурном романе» с Хлоей в «Сан»; репортеры постоянно ожидали Ричарда, Сьюзан и Аннабель, выуживая любые осколки информации о личной жизни самой известной до сих пор британской актрисы. Хлоя жила в постоянном страхе, что пресса докопается до того, что Аннабель ее настоящая дочь. Одна паршивая газетка не погнушалась даже тем, чтобы нанести визит в Сомерсет Хауз, Британский регистр рождений и смерти, и опубликовала свидетельство о рождении Аннабель, дабы никто из читателей не смог усомниться в возрасте девушки. Если это будет продолжаться, то с таким же успехом они смогут обнаружить, что 15 января 1964 года, в родильном доме в Плимуте родилась девочка, отец неизвестен, мать – Хлоя Кэррьер, двадцати одного года, род занятий – певица. Хлою мучили ночные кошмары, она представляла, какой след оставит это в жизни Аннабель.

Хлоя презирала себя за то, что становилась циничной и трусливой, но беспрерывная атака на ее личную жизнь, которую вели и пресса, и поклонники, омрачала ее безоблачное настроение. Работа была тяжелой. Чего стоила хотя бы эта рутина с прической, макияжем, переодеваниями, которая занимала по двенадцать часов в день.

Утомительно было сохранять на лице улыбку, принимая в день по пятьдесят – шестьдесят посетителей, которые набирались смелости заговорить лично со своей королевой – Мирандой. Да простит ей Бог, одного она как-то вышвырнула. Хотя Гертруда и бранилась, говоря, что каждый отвергнутый поклонник оборачивался сотнями потерь в зрительской аудитории. «Стоит обидеть одного, и он расскажет об этом десятерым своим друзьям, которые, в свою очередь, поделятся этой обидой с десятком своих приятелей».

– Будь любезна с ними, когда ты на пути к вершине, – предупреждал Джаспер. – Сегодня ты можешь быть любимицей сезона, но те же поклонники будут поджидать тебя и на спуске с вершины, а он непременно произойдет, любовь моя. Это уж поверь мне. Каждому актеру отмерен свой срок в искусстве. Для некоторых – таких, как Кэри Грант, Кэтрин Хепберн – это пятьдесят лет и больше. Для других – особенно это касается телезвезд – он может быть пятнадцать месяцев, недель и даже дней. Публика ведь…

– Непостоянна! Я знаю, Джаспер. Ты мне это говорил уже миллион раз. Я знаю, что такое публика.

– Умница. Помни об этом. И не задирай нос.

– Не буду. – Хлоя уже почти кричала. – Я просто пытаюсь остаться самой собой.

Мужчинам не оставалось места в ее жизни. Даже в редкие выходные она была занята многочисленными интервью и фотосъемкой. А примерки с Трикси и Рудольфо оборачивались часами кропотливого и напряженного труда. И, кроме всего прочего, надо было учить текст, участвовать в обсуждениях сценария, найти время на еженедельный маникюр и педикюр, регулярную гимнастику, массажи, нельзя было отставать от моды. Так что времени не оставалось даже на газету и приличный сон, не говоря уж о том, чтобы встретиться с мужчиной.

– Если бы только публика знала, какая мясорубка эта так называемая сказочная жизнь актеров, – вздыхала Хлоя, в то время как Нед уже давал сигнал, что ее пятидесятиминутный перерыв на обед окончен.

Обеды всегда вызывали у нее несварение. Все было в спешке, на ходу. Пока она уходила с площадки, переодевалась из расшитого бисером платья или другого шикарного наряда в свой повседневный костюм, шла в кафе, ждала, пока принесут салат из тунца и «Перье», обменивалась новостями с Ванессой и Дафни, которая иногда заходила, уже пора было возвращаться на сцену.

– О-хо-хо, о-хо-хо, пора на работу. Вы прямо как труженики-гномы, – шутила Ванесса.

– Я думаю, дорогая, тебе нужен мужчина, хотя бы с чисто медицинской точки зрения, и у меня на примете есть как раз один. Именно то, что тебе нужно, и очень красивый, дорогая. – Дафни все не унималась; всякий раз, когда они встречались за обедом, она обязательно сводила разговор к этой теме.

Ванесса хихикнула. Она обожала романтические знакомства и интриги.

– Кто же он, кто-нибудь, кого мы знаем? Я бы тоже хотела, чтобы она с кем-нибудь спарилась. А то ведь начинает уже меня раздражать. – Ванесса улыбнулась, поддразнивая Хлою.

Она души в ней не чаяла, хотя иногда у них и бывали стычки. Ванесса стала для Хлои просто незаменимой, ловко устраивая светские мероприятия, деловые встречи, решая проблемы с нарядами. Она была и доверенным лицом Хлои, и исполнителем; ее новая жизнь слегка напоминала ей те далекие дни, когда она была любовницей могущественного араба, но, разумеется, эта жизнь была намного интереснее прошлой.

– Спарилась? Что это значит? Я что-то не припоминаю такого выражения. И что, этим занимаются живые люди?

– Итак, дорогая, в следующую субботу вечером, ужин chez moi.[18] – Дафни любила исполнять роль Купидона. – Этот человек – француз, и он исключительно сексуален.

– О, импорт! – засияла Ванесса, обращаясь к Хлое. – Во всяком случае, не перетрахавший всех твоих подруг. Это ли не здорово?

Хлоя узнала его сразу, как только он вошел в гостиную Дафни. Хотя все три с лишним года она и не думала о нем, в памяти жили ощущения того жуткого вечера в Лас-Вегасе. Хлоя содрогнулась. Ее до сих пор преследовали ночные кошмары.


Филипп Аршамбо сверкнул своей «делоновской» улыбкой, обнажая прекрасные ровные зубы. В темно-синем костюме, с консервативным галстуком, он выглядел романтичным европейцем, разительным контрастом Ричарду Харрелу, поклоннику Дафни, который в своем цикламеновом блейзере и в тон ему галстуке с широкими, как у шарфа, концами, являл собой верх портняжной безвкусицы, да и Луису Мендозе, который вообще не придавал значения одежде, считая, что, раз любая женщина Америки охотится за твоим телом, все, что требуется, – это черная шелковая рубашка, узкие белые брюки и загар. Филипп был высок, красив, с волнистыми темными волосами и лучистыми глазами. И от него исходило удивительное спокойствие.

«Не то что твой нынешний ухажер-комик», – подумала Хлоя, слушая довольно скучную беседу о французской политике, которую Филипп вел за ужином.

Она вспомнила колоритный английский шарм Джоша, вспомнила, как завораживал он ее своим остроумием и чувством юмора. Как много общего было у них в первые семь-восемь лет супружества. Когда же все пошло не так? Почему? «Забудь об этом», – одернула себя Хлоя. Отбросив эти мысли, она сосредоточилась на Филиппе. Да, он был все-таки удивительно красив. Да, исключительно обаятелен. Да, он явно обратил на нее внимание и старался произвести впечатление. А, собственно, почему он должен был вести себя иначе? Она была самой яркой телезвездой. Правда вот, надолго ли, одному Богу известно…

– Когда я смогу снова увидеть вас, Хлоя? – Рука Филиппа легко скользнула по ее позвоночнику. Внезапно Хлоя почувствовала знакомый прилив желания – уже несколько месяцев это ощущение не посещало ее. – Завтра? – Его глаза… какого же цвета они были? Серые? Зеленые? Голубые? Глаза хамелеона, они посылали ей страстный призыв.

– Но завтра же воскресенье. У меня тонны диалогов, которые надо выучить, новый сценарий надо почитать и…

– Дорогая! – вмешалась Ванесса, ее рыжеватые кудри приплясывали, а торс распирал кремовую кружевную блузку. – Никаких извинений, я думаю, тебе следует пригласить его к себе домой, – прошептала она сквозь сжатые зубы, посылая ей под столом довольно ощутимые сигналы своими крошечными атласными туфельками.

– Мы с Ричардом тоже приедем. Не беспокойся, – вступила в разговор Дафни, которая заметила, что Хлоя начала колебаться. – Я знаю, что по воскресеньям у тебе нет прислуги, а ты ненавидишь готовить. Так что завтра по дороге к тебе Ричард остановится у «Нэйт-н-Элз» и возьмет их шотландского копченого лосося, сливочного сыра и еще что-нибудь из деликатесов. И устроим пикник на берегу. Это ли не здорово, дорогая? Прямо как в Англии.

Ричард застонал. В свои шестьдесят пять он чувствовал себя немножко староватым для пикников на берегу, не говоря уже о том, что ему совсем не улыбалась перспектива заезжать в воскресенье в «Нэйт-н-Экз», чтобы встретить там знакомых бездельников из Беверли Хиллз. Но в их отношениях лидером была Дафни, так что Ричарду ничего не оставалось, как изобразить на лице улыбку.

– Хорошо, – сказала Хлоя в ответ на усмешку Ванессы. – Мы все соберемся на пикник.

– С шампанским, – добавила Дафни.

– Naturellement,[19] – сказал Филипп с улыбкой, которая определенно все больше завораживала Хлою. – Шампанское за мной.

– «Дом Периньон», – предупредила Ванесса. – На пикниках пьют только это шампанское.

– Конечно, с удовольствием. – Филипп склонил голову в легком поклоне, его глаза неотрывно смотрели в глаза Хлои.

«Ну, вот и началось», – подумала она.


Ухаживания длились недолго. Физическое совершенство Филиппа так быстро очаровало Хлою, что она даже не успела осознать, что же с ней произошло. Для женщины, которая всегда ценила духовную близость с мужчиной, внезапно это потеряло всякую ценность.

Они начали встречаться каждый уик-энд, затем через ночь, а вскоре и каждую ночь. Потом он перевез многие свои вещи в дома Хлои на побережье и в Беверли Хиллз. Через пару месяцев они решили, что глупо ему тратить деньги, снимая квартиру, в которой почти не бывает, и Филипп переселился к Хлое насовсем.

Он по-прежнему писал статьи для «Пари Матч», «Жур де Франс», иногда для «Огги» или «Темпо». Это занимало почти весь его день. Поскольку Филипп хорошо владел цифрами и у него была легкая рука в биржевых прогнозах, Хлоя позволила ему вкладывать в бизнес часть ее средств. Филипп это делал так удачно, принося ей стабильный доход, что в конце концов Хлоя уволила своего менеджера и позволила Филиппу полностью распоряжаться ее финансами.

– Дорогая, он просто прелесть, но он, как бы это сказать… – пыталась предостеречь ее Ванесса несколько недель спустя.

– Скучный? Утомительный? Себе на уме? – смеялась Хлоя. – Я знаю, Ванесса. Я не так глупа. Я понимаю, что он не Эйнштейн. Не знаю, что со мной, похоже, он владеет моим генетическим кодом. – Она подумала о проведенной ночи, о той страсти, с которой они предавались любви, пока в пять утра ей не пришлось вставать, чтобы отправляться на студию.

– Ну, не знаю, что уж он там с тобой делает, но тебе это, похоже, на пользу, – сказала Ванесса. – Ты давно уже так хорошо не выглядела.

Хлоя покраснела. Ночи и дни, проведенные с Филиппом, были удивительны. Этот человек был просто неистощим. Если они не занимались любовью, он держал ее в своих руках, гладил ее волосы, говорил ей о том, как она прекрасна. Для тридцатидевятилетнего мужчины такая откровенная нежность была необычна. И Хлое это нравилось. И нравился Филипп. Все больше и больше.

Она все еще вспоминала Джоша. Иногда он звонил ей из Англии или откуда-нибудь еще. Первая пьеса, которую он поставил, потерпела полный провал. После этого он исчез на год, и Хлоя даже не представляла, где он мог находиться. Ходили слухи, что он эмигрировал в Австралию, или же говорили, что он живет с парой семнадцатилетних близнецов. Пишет музыку. Выступает в барах, мужских клубах. И вдруг, выплыв из неизвестности, он позвонил ей.

– Привет, Хлоя, любовь моя. Как ты?

Она не могла поверить, что сердце может так забиться от одного его голоса. «Как у глупой школьницы», – ругала она себя потом, после их короткой, но приятной беседы.

Джош рассказал, что работал в Австралии, гастролировал по малонаселенным районам. О близнецах-подростках он не упоминал. Сама она спрашивать не стала. Сейчас он работал на круизных теплоходах. У него все еще было много поклонников. Степенные матроны средних лет и их пузатые супруги, которые помнили молодого Джошуа Брауна шестидесятых. Помнили его песни. Дарили ему аплодисменты, о которых он мечтал. Теперь он отправлялся на ближайшие несколько месяцев в круиз по Карибскому морю.

– Это действительно интересно? – спросила Хлоя, странным образом чувствуя некоторую вину за свой огромный успех, в то время как Джош катился вниз. – Тебе это нравится, Джош?

– Конечно, это здорово, – соврал он. – Все краски праздника, дорогая. Море водки, смеха, птичек. – Хлоя не смогла подавить досаду.

Мысль о Джоше, обнимающем другую женщину, до сих пор бросала ее в жар.

– Безнадежно! Ты безнадежно старомодна, – сказала Ванесса, когда Хлоя пересказала ей свой разговор с Джошем. – Мне кажется, ты совсем ничего не смыслишь в мужчинах, ведь так, Хлоя?

Ванесса, изучавшая их в течение восемнадцати лет, была своего рода экспертом в этой области и зачастую удивлялась романтической наивности Хлои.

Хлоя переменила тему. Разговоры о Джоше лишь будоражили ее. Она снова и снова хотела услышать его голос. Их развод все еще не был оформлен. Процесс тянулся вот уже два года. Ее адвокату никак не удавалось застать ее, чтобы она подписала последние бумаги. А вскоре исчез Джош, и даже его адвокат не мог его найти.

Филипп настаивал на том, чтобы Хлоя завершила развод. Он хотел жениться на ней, но Хлоя не была до конца уверена в своем желании выйти за него замуж. Физически она была без ума от Филиппа – он как будто околдовал ее. Но той духовной близости, что связывала их с Джошем, не хватало.

Возможно, она слишком многого требовала, уговаривала она себя. Конечно, нельзя же иметь все.

«Можно. Можно, – шептал ей в ответ внутренний голос. – Ты можешь иметь все, Хлоя. Можешь и должна».

Успех «Саги» был настолько велик, что все телекомпании ринулись подражать ей. Одна конкурирующая компания поставила жалкую имитацию «Саги» – «Семью Абрахамов», другая попыталась выйти на экран с «Аризонской империей», но оба сериала очень быстро выдохлись.

– Подражание – это самая искренняя форма лести, – сияла от восторга Гертруда, утешая обеспокоенного конкуренцией Эбби. – Нам нечего бояться, Эбби. Ты только взгляни на наш рейтинг. – Она была права. «Сага» на протяжении последних четырех сезонов постоянно лидировала среди пяти ведущих телешоу. Туалеты из «Саги», драгоценности из «Саги» – Миранда и Сайроп, одетые в крошечные копии белых, расшитых бисером платьев от «Рудольфо», мелькали повсюду. Мир пылал «сагоманией». Публика обожала Хлою и Сисси. Сэма и Пандору. Она любила их всех.

Накидки на кровати, тарелки, свечи, обувь, блузки и галстуки – все точная копия тех, что в «Саге», магазины буквально ломились от этих товаров.

– Единственное, где еще не напечатали название «Саги», так это презервативы, – рассмеялась Пандора, в то время как Кристофер, тщедушный человечек, ответственный в «Саге» за связи с прессой, подошел к Хлое с текстом новой рекламы для духов «Сага», которые они с Сисси должны будут рекомендовать покупателю.

Одни должны были называться «Грешница», и с футляра смотрела лукавая Хлоя. Другие – с названием «Женщина» – должны были олицетворять Сисси, которая смотрела бы с картинки настолько тепло и искренне, насколько позволил бы ее талант.

За четыре года съемки телесериала Сисси успела сделать две небольшие пластические операции на лице, одну – на веках и впрыскивание в груди. Она все так же изматывала себя диетами и все больше напоминала ястреба, но актриса она все-таки была довольно хорошая и сумела вдохнуть жизнь в приторно-слащавую роль Сайроп. Она олицетворяла собой образ женщины-матери: нежной, страдающей, доброй, занятой вечными проблемами своих детей и махинациями мужа – Стива. Хлоя же, напротив, олицетворяла порочную, расчетливую, ненасытную шлюху.

Публика близко к сердцу воспринимала обеих женщин, даже не задумываясь над тем, какими они были в жизни, а не на экране.

– Ты сидишь на моем стуле, – накинулась как-то Сисси на Хлою.

– О, извини, – ответила Хлоя, краем глаза замечая три пустующих стула, куда Сисси могла бы пристроить свою костлявую задницу, если бы захотела.

Что на самом деле хотела Сисси – так это уколоть Хлою при первой же возможности. Почувствовав вновь обретенный успех, она стала просто невыносимой. Даже верный Сэм, который был лоялен к ней долгие годы, уже еле сдерживался от ее наглости. Она грубила персоналу, который отвечал ей такой же неприязнью. Завидовала другим актрисам, язвила, отказывалась от репетиций, оскорбляла любого актера, если тот забыл свой текст. Она заставляла режиссера готовить для нее лучшие диалоги, постоянно изменяла свой текст, смущая других актеров, а затем сама же приходила в ярость, так как ее не понимали.

В последнее время Сисси стала увлекаться порошком: первую дозу кокаина она вдыхала по утрам, чтобы превозмочь утомительные будни, вторая доза шла в обед, и к вечеру добавлялось еще полдозы. Дома каждый вечер она горько жаловалась Сэму на то, что осветитель якобы предпочел ей Хлою и Пандору, режиссер – бездарный негодяй, трейлер ее не так велик, как трейлер Сэма. Сисси болезненно реагировала на любую мелочь. Кокаин превращал ее в шизофреничку, страдающей к тому же паранойей. Если бы публика, которую ее так обожала, знала о ней всю правду, стоять бы ей в очереди безработных на бульваре Сансет.

– Так что ты думаешь о новом сценарии?

Хлоя была удивлена тем, что Сисси вдруг заинтересовалась ее мнением. Раньше с ней такого не случалось.

– По-моему, неплохо. А ты что думаешь?

– Хлам, все это только для помойки. Если они и впредь будут так писать, на следующий сезон мы останемся без работы. – Сисси нервно постукивала пальцами по обтянутому атласом бедру. – Дорис, принеси мне чашку кофе и, ради Бога, поторопись же.

Хлое стало жаль Сисси. Она даже не испытывала ненависти к этой женщине, которая так явно мучилась от неуверенности в себе, и даже часто защищала ее, когда другие актеры подшучивали над ней или разносили в пух и прах за ее выходки. Заступничество Хлои не помогало – Сисси все равно ненавидела ее, как никто другой из работавших вместе с ними.

Если Хлоя появлялась на первой странице «Ю-эс-эй Тудэй», Сисси учиняла скандал сотрудникам отдела по связям с прессой, пока ей не устраивали такую же обложку. Фактически им обеим досталось поровну журнальных обложек. При такой популярности сериала журналисты знали, что лучший способ протолкнуть тираж своих изданий – это поместить на обложках Сисси, Хлою или Пандору.

– Да, а ты видела это? – Глаза Сисси вспыхнули, когда она передавала Хлое последний номер «Америкэн Информер».

«Хлоя Кэррьер и тайное дитя любви», – сиял заголовок.

Прочитав его, Хлоя чуть не лишилась сил. Она сделала вид, что лишь скользнула по нему взглядом, зная, что Сисси с интересом наблюдает за ее реакцией.

– Любопытно, не правда ли? – Сисси улыбнулась, как змея. – Есть ли в этом доля правды, Хлоя, дорогая? – Она попыталась перевести разговор в доверительную тональность, но Хлое это показалось еще более оскорбительным, чем ее ежедневные злобные выходки. – Мне ты можешь сказать. – Сисси наклонилась ближе, и Хлоя увидела глубокие следы морщин под глазами и вокруг рта, которых не смогли скрыть даже три пластические операции.

– Обычное вранье, Сисси, ты же знаешь. – Хлоя не смогла удержаться от издевки. – Помнишь ту историю, что раздули о похождениях Сэма несколько месяцев назад? Тоже ведь нелепо, не так ли?

Сисси стиснула зубы, в холодных серых глазах ее угасло притворное участие.

– Дорис, где же, черт возьми, этот проклятый кофе? Поторопись.

Хлоя отошла. История, которой она так опасалась, в конце концов всплыла. Она увидела, как Сисси с ехидным выражением на лице демонстрировала газету кому-то из съемочной группы.

Дома Хлоя с нарастающим ужасом перечитала заметку.

«Тайное дитя любви, которую Хлоя не видела двадцать лет»,– трубил заголовок. «Хлоя Кэррьер – суперзвезда мыльной оперы «Сага» – хранит тайну, которая будет мучить ее до конца дней. Двадцать один год назад она дала жизнь внебрачному ребенку. «Информер» обладает исключительным правом сообщить вам, что эта девочка, Аннабель, счастливо живет в английской провинции с братом Хлои, Ричардом, и его женой Сьюзан, не зная, что ее настоящая мать – самая популярная на телеэкране сука».

– О, Боже… Аннабель! – Хлоя швырнула на пол оскорбительный скандальный листок и дрожащей рукой набрала номер телефона.

– Алло, Дафни, дорогая, я не разбудила тебя, а?

– Нет-нет, конечно нет, милая, я уже давно встала. Что случилось? – Дафни оттолкнула Ричарда и достала магнитофон, который всегда лежал рядом с кроватью.

Нечасто к ней за помощью обращалась Хлоя. Вокруг нее был такой поток нежелательной рекламы, что она даже не обращала на это внимания и лишь изредка пыталась отряхнуться.

– Ты уже прочитала «Информер»? – в отчаянии крикнула Хлоя.

– Да, дорогая, прочитала.

– Это же сплошная ложь, Дафни, ты же знаешь.

– Ну, разумеется, дорогая. Все в городе, кто читает эти дешевые газетенки, знают об этом. – Но они любят это, думала про себя Дафни, каждый читает это – кто за рабочим столом, кто в парикмахерской, или берет почитать у горничной, жадно впитывая сплетни и гнусные инсинуации. – Прекрати, Ричард, – прошипела она. Когда его отвергали, он обычно возбуждался еще больше и сейчас исследовал языком роскошные бедра Дафни.

– Дафни, люди действительно начинают верить во все эти россказни обо мне, как о какой-то шлюхе. Мне-то все равно, но эта история страшно огорчит мою племянницу.

– Я знаю, дорогая, знаю, что все это вранье. Не обращай внимания, ты выше их всех, никогда не забывай об этом.

– Я никогда не обращала внимания на весь этот мусор, и, возможно, в этом вся беда.

– Так чем может помочь тебе старый друг, дорогая? – спросила Дафни, отшвырнув Ричарда от своих бедер и зажав его под мышкой, как большую тряпичную куклу.

– Заставь их как можно скорее написать опровержение.

– Я сделаю все, что в моих силах, обещаю, дорогая, – ответила Дафни, которую постоянно отвлекал своими поползновениями Ричард.

Закончив разговор, Хлоя влила щедрую порцию водки в свой апельсиновый сок. Начал звонить телефон. Она включила автоответчик и услышала отвратительные интонации: «Алло, это Майк Рассел из «Ньюс оф зе уорлд». Я бы хотел поговорить с мисс Кэррьер о…»

Она устало отключила телефон. Завтра эта история из американских газет перекочует в английские. И Аннабель прочитает все это. Больше всего Хлою беспокоила реакция дочери. Ее дорогой Аннабель, которая думала о Хлое как о своей тете. Что она подумает теперь? Как она отнесется к тому, что ее всю жизнь обманывали? Это будет для нее тяжелым ударом.

Как бы то ни было, Хлоя должна встретиться с ней. Сейчас. Нельзя откладывать. Она должна сказать дочери правду.

Хлоя позвонила Гертруде.

– Ты читала газету?

– Да, конечно. Это правда? – раздался в трубке скрипучий голос.

– Да, Гертруда, правда. Когда дело касается только меня, мне наплевать, что пишет пресса. Но эта история может обернуться страшным шоком для Аннабель. Она даже и предположить не могла, что я ее мать, а Сьюзан и Ричард ей не родители. Я должна поехать в Англию, Гертруда, и немедленно. Ты можешь отпустить меня? Пожалуйста. Это срочно.

– Дорогая, – холодно начала Гертруда. – Ты же знаешь, что это невозможно. Мы заканчиваем сезон, ты занята во всех сериях. Это должны быть самые захватывающие моменты фильма, ведь в следующем сезоне против нас начинает выступать «Америка». Твое дело не может подождать?

– Нет! – в отчаянии прокричала Хлоя. – Нет, не может. Речь идет о жизни моей дочери, Гертруда. Разве это не важнее телешоу?

– Откровенно говоря, милая, нет. Я очень тебе сочувствую и обещаю, что наши люди, ответственные за связи с прессой, постараются все уладить, но мы просто не можем и не будем потакать капризам актрис.

– Капризам! – Хлоя чуть не плакала. – Гертруда, это самое важное в моей жизни! – Она начала рассказывать всю историю с самого начала, но Гертруда оборвала ее.

– У меня сейчас гости, милочка. Ты не беспокойся, – попыталась утешить ее Гертруда. – Не думаю, что плохая реклама повредит тебе. В конце концов, ты и в самом деле сука.

– Нет! – закричала Хлоя. – Я актриса, и хорошая актриса, потому все и думают, что я такая же, как и моя героиня. Пожалуйста, разреши мне уехать, Гертруда, пожалуйста, только на уик-энд. Я должна все уладить. Аннабель нуждается во мне, я должна объяснить ей все сама. По телефону я не могу этого сделать.

– Я должна буду поговорить с Эбби, – сухо сказала Гертруда. – Посмотрю, что можно сделать. А сейчас я должна бежать, меня ждут. – Она повесила трубку.

– Черт бы тебя побрал! – закричала Хлоя, слезы ручьями хлынули из ее глаз. – К черту всех вас! Куда захочу, туда и уеду. – Она позвонила Ванессе. – Зарезервируй мне билет в Лондон на завтрашний вечер и организуй мне сегодня вечером встречу с Кристофером. Пора расплачиваться за ошибки.


– Я уезжаю, Эбби, – спокойно сказала она следующим утром, сидя напротив великана в его необъятном офисе.

Эбби, однако, проявил к ней большее сочувствие, чем Гертруда.

– Мы разрешим тебе эту поездку, чтобы ты смогла с честью выйти из этой неприятной истории. Она компрометирует тебя в глазах публики. Если просто не обращать на все это внимания, зритель будет думать, что ты на самом деле сука. И хотя никакого позора в незаконном рождении твоего ребенка нет, я думаю, публика должна знать правду. Ты в долгу перед ней, как и перед этой девочкой.

Эбби жевал сигару и с теплотой смотрел на Хлою. Когда дело подходило к развязке, Эбби обычно становился внимателен к своим звездам. Ему нравилась Хлоя, и он знал, что она вовсе не та бессердечная дрянь, которую изображала в картине.

– Поезжай, милая. Дай пресс-конференцию в Лондоне, это важно, но еще важнее – твоя девочка, как она восприняла это?

– Не знаю, – ответила Хлоя, еле сдерживая слезы. – Я не могу пробиться – они отключили телефон, а в колледже я не могу ее застать. Это действительно очень тяжело, Эбби. Эта девочка – самый дорогой человек в моей жизни. – Слезы побежали по ее щекам.

Эбби, несмотря на внешнюю суровость, был сентиментальным человеком, и он почувствовал, как и у него сжимается горло, и поспешно протянул Хлое свой носовой платок, пока сам не разрыдался.

– Ну-ну, милая, – грубовато сказал он. – Никаких слез, пожалуйста, ты только задержишь съемку, пока будут восстанавливать твой макияж. Возвращайся на площадку, мы освободим тебя к двум тридцати, так что успеешь на лондонский рейс.


К тому времени, когда разразился скандал, Аннабель была уверенной в себе молодой женщиной, студенткой колледжа, собиралась стать музыкантом. Она была спокойна и счастлива в своей семье, в благополучной атмосфере родительского дома. Но это не остановило сплетников Флит-стрит, которые накинулись на скандальную новость, как стервятники. Все, что касалось Хлои, само по себе было интересным. Эта же информация была просто сенсационной, и газетчики собирались выжать из нее все соки. Каждый день газеты пестрели заголовками:

«Хлоя бросает дитя любви», – визжала «Сан».

«Эгоистичная «мыльная» королева отказывается от ребенка», – вторила ей «Стар».

«О, Хлоя, Хлоя, как ты могла оказаться такой бессердечной? Где же твои нравственные устои, материнские инстинкты? Глупая женщина. Неужели бриллианты, меха, голливудские особняки и бассейны стоят жизни ребенка? Ребенка, которого ты выносила, а потом отдала родственникам, чтобы продолжать свою карьеру, в погоне за пустой славой и фривольной жизнью, и оставляя на чужое попечение свою плоть и кровь, воспитывая своего ребенка во лжи?..»

Газеты пороли всякую чушь, кто во что горазд. История была «жареной», и из нее пытались выжать максимум. «Как это отвратительно», – думала Хлоя.

Она просматривала газеты в самолете, и ее охватывал ужас – как воспримет все это Аннабель. Хлою сопровождала Ванесса, которая была приятно взволнована тем, что возвращается в Лондон. На нее тоже в какой-то степени распространилась слава Хлои, и Ванесса стала своего рода знаменитостью Петтикоат Лейн, где до сих пор жила ее семья. Филипп тоже сидел рядом с Хлоей, похрапывая во сне. Он поддерживал ее с того момента, как разразился скандал, и настоял на том, чтобы поехать вместе с ней.

– Какое имеет значение, что о тебе говорят, дорогая? – спрашивал он Хлою. – Они все равно будут думать, что ты негодяйка. – Он приводил ее в бешенство своим французским прагматизмом, и их беседы обычно заканчивались ссорами.

В Хитроу пресса уже была во всеоружии – десятки репортеров, телекамеры. Как только Хлоя спустилась с трапа, ее тут же окружила толпа, толкая, хватая ее, выкрикивая что-то, пока она с высоко поднятой головой шла по коридору аэропорта. На ней было простого покроя рыжевато-коричневое кашемировое пальто, туго схваченное на талии ремнем.

Льстивый репортер Би-би-си совал ей микрофон прямо в лицо, требуя заявления. Женщина из Ай-ти-ви тоже настаивала на внимании. Были репортеры из Эн-би-си, Эй-би-си, Би-би-си и других телекомпаний Европы и Австралии.

– Минуту. Подождите все минуту. – Кристофер, пресс-секретарь «Саги», уже был красный от усилий сдержать возбужденную толпу и прессу. – Сейчас мисс Кэррьер не собирается делать никаких заявлений. Как все вы знаете, мы созвали пресс-конференцию в отеле «Ритц» в четыре часа. Там мисс Кэррьер подробно расскажет вам о последних событиях.

Хлоя, сжав зубы, изобразила подобие улыбки, пока в сопровождении трех полицейских, двух представителей авиакомпании, Ванессы, Филиппа и Кристофера пыталась пробиться сквозь толпу фотографов, журналистов и зевак.

Да, это было, пожалуй, тяжелее, чем она ожидала. Прошлой ночью они допоздна планировали свои действия. Господи, пусть их план сработает, молила Хлоя.

23

Уютный мирок Аннабель внезапно взорвался, превратившись в кошмар. Ее фотографии заполнили первые страницы бульварных газет. Приятели-студенты с упоением сплетничали за ее спиной. Почему же тетушка Хлоя, – нет, теперь это мама Хлоя, так ведь? – почему она не сказала ей правду?

Пресса обрушилась на тихий домик в Барнсе шквалом телефонных звонков, и семья Аннабель была просто в шоке. Положение становилось невыносимым. Когда у дверей стали вести круглосуточную осаду десятки журналистов и фоторепортеров со всего мира, дом превратился в крепость. Ричард и Сьюзан отключили телефон, добрые, сочувствующие соседи приносили им еду, и семья жила в тягостном ожидании скорейшего снятия осады.

Но не тут-то было. Репортеры прочно окопались на занятых рубежах, готовые к активным действиям, и скоро такая возможность им представилась в связи с приездом Хлои, которого они и ожидали. Когда она подъехала к дому, на нее обрушили шквал бесстыдно грубых, курьезных вопросов. Вспышки фотокамер слились в огромное зарево, и в вечерних сумерках стало светло как днем. Кристофер, который хоть и был мал ростом, но в силе не уступал великанам, ловко проталкивал Хлою сквозь бурлящую толпу. К тому моменту, как дверь им открыла бледная перепуганная Сьюзан, на Кристофере уже лица не было. Сьюзан быстро пропустила их в узкий коридор.

Сьюзан, Ричард и Хлоя обменялись нежными приветствиями, пытаясь приободрить друг друга; затем Сьюзан отвела Хлою в сторону и знаком указала на закрытую дверь комнаты.

– Она там, – прошептала Сьюзан, в то время как Ричард увлек Кристофера на кухню.

– Она очень тяжело восприняла это, Хлоя. Я попыталась объяснить ей, что в этом не было твоей вины, что виновато было время и что ты сделала все возможное, но, кажется, чем больше я говорила, тем грустнее она становилась.

– Спасибо, Сьюзи. – Хлоя улыбнулась невестке и благодарно пожала ей руку, вспомнив те далекие дни, когда они были школьницами, шушукались, хихикали, делились самым сокровенным – тогда им было по двенадцать лет и они были «лучшими подругами на всю жизнь». И вот они снова делятся секретами.

– Я сказала ей, что ты приезжаешь, – добавила Сьюзан, – она ничего не ответила.

– Все так и должно было быть, Сьюзи. Мне надо поговорить с ней. Знаю, насколько ей сейчас тяжело. – Хлоя толкнула дверь в комнату.

Аннабель сидела в гостиной, устроившись на цветастой софе. Дочь и мать посмотрели друг на друга. Этого момента и опасалась Хлоя. Ей так сдавило горло, что она с трудом могла глотать, один глаз дергался от нервного тика, а может, просто потому, что она не сомкнула глаз все три дня, что разразился этот скандал. Хлоя с любовью смотрела на дочь, но взгляд Аннабель был холодным, чужим и независимым.

В камине горел огонь. Был холодный мартовский день, и часы показывали только четыре, за окном уже почти стемнело. Зеленые велюровые шторы были опущены, окна плотно закрыты, но, даже несмотря на это, с улицы доносился гул и трескотня репортерской толпы.

Хлоя приехала прямо из аэропорта и сейчас, в своих рыжих замшевых сапогах и такого же цвета кашемировом пальто, она чувствовала себя по-голливудски разряженной в этой простой неприбранной гостиной. На пианино и камине стояли фотографии Хлои и ее семьи. В одном углу комнаты Хлоя увидела фикус, который она посылала Ричарду в день его рождения, в другом – пластмассовый столик на колесах, уставленный бутылками с виски, джином, водкой и ликерами. Как бы хорошо сейчас выпить, подумала Хлоя, но нет, не время.

Ее дочь, ее красивая жизнерадостная дочь, отвернулась от нее.

– Ты, наверное, ожидала, что я брошусь в твои объятия и все прощу, – саркастическим тоном сказала Аннабель.

– Нет, конечно нет, Аннабель, и никогда не ждала этого от тебя. Ты заслуживаешь объяснения, и я постараюсь рассказать тебе все.

Хлоя сняла пальто, бросив его в кресло напротив софы, где свернулась калачиком Аннабель, – на лице вместо обычного жизнерадостного выражения застыла холодная маска. Ее черные вьющиеся волосы были схвачены ярко-желтой пластмассовой гребенкой, которая сочеталась с желтым свитером, надетым поверх потертых голубых джинсов, рваных на коленках; на ногах у нее были ковбойские сапоги. Аннабель была очаровательной девушкой и удивительно напоминала молодую Хлою, так что, глядя на них обеих со стороны, безошибочно можно было угадать, что это мать и дочь.

Сьюзан оставила на столике перед камином поднос с чаем и бисквитами. Там же стояли две чашки и керамическая ваза с ранними нарциссами из их сада. Молчание в комнате длилось, казалось, целую вечность. Аннабель взглянула на Хлою, потом опять отвернулась, глубоко затянувшись сигаретой и уставившись на огонь.

Хлоя попыталась проглотить слюну. Она чувствовала, что не может говорить, не может сказать ту тысячу и одну вещь, что должна была сказать, хотела сказать. Ей нужен был глоток чая. Горло настолько пересохло, что даже болело.

– Хочешь чаю, дорогая? – Ее голос прозвучал слишком звонко, театрально, а новоприобретенный заокеанский акцент был совсем неуместен в этой сугубо английской обстановке.

– Нет, не хочу, – низким голосом ответила Аннабель. – Чего я на самом деле хочу, так это объяснения, тетушка. Сейчас. – Сарказм ей совсем не шел.

Аннабель не привыкла к проблемам, ее жизнь всегда была счастливой, полной смеха и веселья.

– Я знаю, дорогая, я знаю, и я… я хочу объяснить. Я действительно хочу. Но у меня что-то в горле пересохло после самолета. – Хлоя вымучила слабую улыбку, дрожащей рукой наливая чай.

– Продолжай, – холодно сказала Аннабель, опять отвернувшись от Хлои и уставившись в камин.

Хлоя с блаженством отхлебнула обжигающе горячий чай.

– Аннабель, ты должна понять, что это нелегко для всех нас.

– Ты права. Боже, как я презираю лжецов. – Она с вызовом посмотрела на Хлою. – Я ненавижу то, что вы все лгали мне всю жизнь – каждый из вас лгал. Мама лгала, отец лгал, ты лгала. Почему вы не могли сказать мне правду, ради Бога, или, по крайней мере, объяснить мне, что я незаконнорожденная, когда я уже стала достаточно взрослой, чтобы понять, что это значит? – горько сказала Аннабель. Хлоя заметила, что ее ногти были изгрызены до мяса и она все сжимала и разжимала руки, комкая в ладонях влажный носовой платок. – Я хочу знать, почему вы не сказали мне? Почему? – с укором спрашивала Аннабель.

– Я буду откровенна с тобой. – Хлоя заговорила со спокойствием, которого вовсе не ощущала. – Но события, о которых я должна рассказать тебе, принадлежат, можно сказать, к другой эре, с совершенно иной моралью; тебе, возможно, трудно будет воспринять то время, но, пожалуйста, попытайся.

Девочка с вызовом взглянула на Хлою.

– Я вся внимание. – Опять этот сарказм.

Ее враждебность мешала. Аннабель колотило от ярости. Да, потрясение оказалось тяжелее, чем могла представить Хлоя.

– Мне был двадцать один год, почти столько же, сколько и тебе сейчас, так что я уверена, ты сможешь хотя бы немного понять меня, – медленно начала Хлоя.

– Конечно, – холодно произнесла Аннабель.

– Я полюбила впервые в жизни, – продолжала Хлоя. – Он был женат, но для меня это не имело значения. Я была полностью в его власти, околдована им. Я не могла думать ни о ком и ни о чем другом. Это стало как наваждение. – Она остановилась, дрожащей рукой зажгла сигарету.

– Пожалуйста, не кури. Мама не любит, когда курят в доме. – Голос девушки был ледяным, а лицо, казалось, выражало еще большую ненависть к матери. Хлоя начала было протестовать – ведь Аннабель сама только что курила, но потом решила, что не стоит спорить по этому поводу.

Она проглотила слюну.

Вдруг начала дрожать нога – казалось, она живет своей жизнью. Бешено задергался глаз. Она должна все рассказать. Аннабель ведь ее ребенок. Даже если это разрушит ту нежную дружбу, которая связывала их до сих пор, она все равно расскажет все до мельчайших деталей. Подробно, запинаясь, Хлоя описала свой горький и сладостный роман с Мэттом. Рассказала о тех чувствах, которые испытала, когда Мэтт предложил аборт. О той боли, которую чувствовала, когда Мэтт бросил ее.

– Я не могла убить то, что мы вместе создали. Просто не могла, это было слишком ценно. Если когда-либо и было настоящее «дитя любви», так это была ты, милая.

Аннабель не ответила, но, по крайней мере, ее внимание переключилось с мерцающего пламени на Хлою.

– Тогда было совсем другое время. Мир только что очнулся от моралистических пятидесятых, – говорила Хлоя. – Женщины все еще оставались гражданами второго сорта, в это трудно поверить, я знаю, но это были годы до сексуальной революции. Еще не было того сексуального равенства, что сегодня. Это было время, когда красивые девочки не знали, что такое секс, у них не было любовников. Я работала в шоу-бизнесе, там царили несколько иные моральные устои, так что к нам все это не относилось. Но, когда я забеременела, Мэтт объявил мне, что расстается со мной, и я просто не знала, что делать. Это был тупик. Единственное, чем я могла зарабатывать на жизнь – пением. Я должна была зарабатывать, ведь мой отец умер, а мать получала крохи, работая в магазине.

– Понятно. – Аннабель подалась вперед, глаза все еще были холодными, и в первый раз отхлебнула чай, который Хлоя налила ей. – Продолжай.

– Я хотела иметь тебя, Аннабель. Я так хотела ребенка. Я не могла сделать то, что делали некоторые мои подруги, когда беременели, – пойти к какому-то мяснику на окраине, вырезать, погубить чью-то жизнь. Я просто не могла. Я хотела тебя, Аннабель. Можешь ты это понять, милая?

Аннабель не ответила, и Хлоя продолжала, стараясь, по возможности, ничего не упустить. Стараясь не быть слишком эмоциональной, стараясь сдерживать слезы – они рождались и воспоминаниями, и той враждебностью, которая исходила от девочки, которую она безумно любила.

– В моей душе не было сомнений, Аннабель, я не могла погубить эту жизнь. Твою жизнь. Но я мучилась от сознания того, что рождение внебрачного ребенка в том, 1964 году, разрушит тот ничтожный шанс сделать карьеру, что у меня был, и что ребенок станет расти с клеймом «незаконнорожденного». Тогда это было клеймо. Вырастить тебя в тех условиях, в которых я жила, было бы просто невозможно. Молодая певица, мотающаяся по провинциальным ночным клубам, в постоянных переездах на автобусах, грузовиках, в бесконечном ожидании ночных поездов, которые доставят тебя в Виган, или Сандерланд, или Скегнесс. И все это вместе с ребенком – нет, невозможно. Пение было для меня единственным средством заработать на жизнь, а если бы я осталась с тобой, то не смогла бы этим заниматься. Можешь ты это понять?

Глаза Хлои застилали слезы, но Аннабель так и не смягчилась.

– Что бы ты ни придумала, чтобы оправдать себя, дражайшая мамочка, ничто не изменит того, что ты не захотела меня, что в твоей жизни не нашлось для меня места. Ты бросила меня. Я тебя попросту не волновала, и у тебя не хватило мозгов сказать мне об этом раньше. Тебе пришлось ждать, пока проболтается какая-то паршивая газетенка. Хватит нести мне эту чушь о том, что ты меня любила. На самом деле ты никогда не любила меня, я тебя даже не волновала. Единственное, что имело для тебя значение, – твоя чертова карьера. Свет рампы ослепил тебя. – Казалось, она вот-вот заплачет; враждебность и злость, накопившиеся за эти три дня, выплеснулись наружу. – Что же ты за женщина?! Эгоистка, беспечная эгоистка, ты даже не задумывалась о последствиях, когда крутилась в чужой постели – постели женатого мужчины, – с отвращением произнесла она. – В отсутствие его жены. Это же омерзительно. О, я знаю все о сексуальной революции шестидесятых, когда женщины решили, что могут трахаться по всем углам наравне с мужчинами. Мы сегодня не такие, – с укором продолжала Аннабель. – Девушки сегодня немножко больше думают, прежде чем залезть в постель, мы стараемся нести ответственность за свои поступки, мы предохраняемся, в нас есть хоть немного сознательности. Мы не ведем себя как блудливые неразборчивые суки во время течки. – Ее голос звенел от ярости.

Да, Аннабель принадлежала к новому поколению сексуально грамотных молодых женщин – поколению эпохи СПИДа. Их девизом было: «Осторожность и прежде всего осторожность».

– Аннабель, я не была неразборчива, так что прекрати так говорить, прекрати сейчас же. – Внезапно Хлою охватила злость. – С меня довольно.

Аннабель подняла глаза, удивленная такой переменой в матери.

– Перестань говорить со мной тоном обвинителя. Напрасно ты пытаешься убедить меня, каким страшным, мерзким человеком я была. Уже слишком поздно говорить об этом, Аннабель. Мы должны понять друг друга и принять прошлое. – Хлоя закурила, несмотря на запрет Сьюзан, и продолжила, уже спокойнее: – Я не собираюсь оправдывать свой поступок, когда я, как ты говоришь, «бросила» тебя, отдав на воспитание брату и Сьюзан. Естественно, я не могу и не буду больше ни за что извиняться. Я сделала то, что сделала. И до сих пор считаю, что это был лучший выход и для тебя тоже, хотя ты можешь думать и по-другому. У тебя была очень счастливая жизнь. Ричард и Сьюзан обожают тебя, как собственного ребенка, считают тебя своей дочерью, неужели ты этого не понимаешь?

Аннабель взглянула на Хлою, ее зеленые глаза казались непроницаемыми, но Хлоя заметила в них проблеск понимания.

– Сегодня я преодолела шесть тысяч миль, Аннабель, чтобы сказать тебе правду. Да, это больно. Да, это ужасно. Да, несправедливо. Я знаю, эти последние дни были трудными для тебя, для меня же они тоже не были праздником. Но подумай об одном, – она положила руки на плечи дочери, ощутив под тонким желтым свитером дрожь в ее теле, – я ведь могла бы убить тебя, сделав аборт.

Аннабель вздрогнула и отпрянула от матери.

Спасибо за это, – безучастно сказала она. – Думаю, мне следует быть благодарной, но, зная тебя сейчас, могу сказать, что ты была, вероятно, достаточно хитра, раз не сделала этого.

– Черт возьми, Аннабель, не будь же такой, – взорвалась Хлоя. – Я люблю тебя. Я всегда любила тебя и ни разу не уснула без мысли о тебе, но мне необходимо было добиться успеха в карьере. Я хотела быть певицей. Это была моя жизнь. Если бы я признала тебя, мне пришлось бы жить в вечном скандале из-за рождения незаконного ребенка. Это означало бы крах моей карьеры. Да, у меня была бы ты, но мне пришлось бы отказаться от своей мечты, от своей жизни.

– Я понимаю, мечты, – тихо промолвила Аннабель, уже без тени сарказма, – без них жизнь немыслима.

– Я хочу, чтобы ты помнила: я выбрала тебя. – Хлоя говорила уже спокойнее. – Сьюзан и Ричард были прекрасными родителями для своих детей, и они приняли тебя как родную. Я знала, что ты будешь жить в любящей, преданной семье, у тебя будут брат и сестра и жизнь твоя будет спокойной и счастливой. Поэтому я приняла такое решение – решение, о котором я с того момента думала каждый день моей жизни.

Хлоя замолчала. Воспоминания были так болезненны: отказ Мэтта от нее и ребенка; бессонные ночи, когда она поняла, что беременна; взволнованные беседы со Сьюзан и Ричардом; постоянные слезы; попытки связаться с Мэттом; его голос, сообщающий, что больше они не увидятся и что ему совсем не нужны прибавления семейства. Она большая девочка и знала, что делала. Это ее проблемы. Только ее. Да, это так и было: он ведь был совсем ни при чем. Мэтт считал, что его это не касается, так что Хлое пришлось решать все самой.

Аннабель откинула свою черную кудрявую головку на спинку дивана и откусила бисквит, взглянув на Хлою. Она все еще злилась, но ее ярость и гнев, казалось, сменились пониманием.

– О чем ты думаешь, Аннабель? – спросила Хлоя, стараясь держаться как можно спокойнее.

– Да так, вспоминаю студенческую поговорку. – Слабая улыбка на мгновение озарила ее милое лицо. – Жизнь злодейка, а после нее лишь смерть.

Хлоя попыталась улыбнуться. О, как она хотела, чтобы Аннабель поняла и приняла случившееся. Она хотела успокоить ее, осушить ее слезы. Она вспоминала, как держала дочурку в больнице, когда няня впервые передала ей в руки ее дитя. Вспоминала смешное сморщенное личико, тепло крошечного тельца, которое прижимала к себе. Вспоминала, как, движимая непреодолимым природным инстинктом, хотела оставить ребенка у себя. Вспоминала, как часами нянчила девочку на руках в той больничной палате с ярко-зелеными крашеными стенами. Аннабель редко плакала. Иногда, когда она просыпалась и смотрела на Хлою мудрым детским взглядом, Хлоя чувствовала самую чистую любовь, какую только испытывала когда-либо к живому существу.

И вот сейчас она смотрела в глаза дочери, такие встревоженные, и страстно мечтала вновь ощутить ее в своих объятиях, гладить ее волосы, говорить, как любит ее. Но не время. Еще не время. Может быть, завтра. Может, через неделю. Может, не дай Бог, и никогда, никогда Аннабель не простит ее, не примет ее поступка.

Хлоя сказала все, что должна была сказать, сделала все, что должна была сделать. Теперь слово было за дочерью.


– Леди и джентльмены, – Хлоя прокашлялась.

Было страшно; пожалуй, это была самая трудная аудитория, перед которой она когда-либо выступала. Нет, подумала она, страшнее был разговор с Аннабель. Батарея микрофонов и фотокамер выстроилась перед подиумом, где она стояла, – ладони влажные, пот струится по спине, пропитывая ее простую бежевую крепдешиновую блузку. Море враждебных лиц. Боже, да их тут не меньше сотни! Хлою охватила паника. Выдержит ли она? Многое зависело от этого. Важнее всего, конечно, чувства ее дочери, но мнение публики о ней тоже немаловажно. Хлое было противно сознавать, что о ней могут думать как о бесчеловечной суке.

Краем глаза она увидела, как Аннабель широко улыбается ей и делает знак, поднимая вверх большой палец. Хлоя начала:

– Двадцать один год назад… – и вдруг, о Боже, кто это?

В этом море журналистов она узнала одно лицо. Не может быть, не может быть! Она глубоко вздохнула и взглянула на него. Он уставился на нее с той же сексуальной улыбкой, которую так много лет назад она считала неотразимой.

Мэтт Салливан! Ее эгоистичный, сексуальный, самодовольный любовник, отец Аннабель. Ее первая настоящая любовь. Хлоя была шокирована, она замерла, как в гипнозе. Его черные глаза, все такие же горящие, с насмешкой смотрели в ее глаза, как будто вокруг никого больше не было. Он все еще излучал уверенность в своем сексуальном превосходстве, что было довольно забавно в его возрасте; ему ведь должно быть уже за шестьдесят, подумала Хлоя. Он растерял почти все свои кудри, но в облике его все еще жила какая-то искорка, что делало его до сих пор привлекательным. С нижней губы свисала сигарета – как всегда, а в руках – что же было у него в руках? Блокнот! Неужели? Он вел записи – значит, он все еще репортер. Очевидно, он так и не стал редактором одного из этих помойных изданий. В его-то возрасте он все еще оставался писакой, соревнуясь с двадцатилетними. Ей стало жаль его. Для какой же помойки он теперь работает? Хлоя отчаянно пыталась собраться с мыслями и продолжить свою речь. Он, должно быть, знает, что Аннабель его ребенок. Их ребенок, дитя их любви. Это было ужасно. Последний раз они виделись двадцать одни год назад, и он просил ее исчезнуть. Как же он посмел сейчас здесь оказаться?

Хлоя перевела дыхание и попыталась сосредоточиться на ком-то другом.

– Двадцать один год назад я была очень наивна, – сдержанно начала она. – Я только-только становилась как певица, и в пении была вся моя жизнь. По крайней мере, я так думала. – Хлоя бросила беглый взгляд на Мэтта; он как-то странно смотрел на Аннабель. – И вот я полюбила, впервые в жизни.

Репортеры бешено строчили перьями – о, они уже предвкушали заголовки своих завтрашних выпусков!

– Он был женат и намного старше меня. Я знаю, это ужасно – иметь роман с женатым мужчиной, но я была влюблена, очень сильно влюблена. – Правда была единственным ее спасением. Это было тяжело, но она уже не могла отступить.

«Не позволяй этим ублюдкам свалить тебя, дорогая», – напутствовала ее Ванесса перед выходом к микрофонам.

Хлоя рассказала все. Как не могла заставить себя сделать аборт – погубить жизнь, рожденную любовью. Как ее брат и невестка, надежные и любящие супруги, согласились взять ее ребенка и воспитать вместе со своими. Как много значила для нее карьера и как тогда, в шестьдесят четвертом, рождение внебрачного ребенка могло погубить и ее карьеру, и в конце концов сломать жизнь самому ребенку.

Хлоя почувствовала, что завладела вниманием зала. Самые эмоциональные сплетницы Флит-стрит чуть не рыдали, когда Хлоя закончила свою речь. Она заметила, как ободряюще улыбнулся ей Жан Рук.

– Я знаю, многие из вас считают, что я совершила грех, но мое прегрешение было от невинности, неопытности, любви к моему будущему ребенку. Позже я поняла, что моей дочери будет очень горько узнать о том, что ее настоящие родители вовсе не те, что ее воспитывают. Я не хотела огорчать ее. У нее была благополучная семья, ее обожали родители, брат, сестра. Я хранила тайну во имя счастья моей дочери, не своего, и я искренне надеюсь, что вы мне поверите.

Похоже, так оно и произошло. Но вначале они все-таки должны были задать ей свои каверзные вопросы. Какие чувства она испытала, когда поняла, что беременна? Не чувствовала ли она вины за связь с женатым мужчиной? И, наконец, кто же он? Кто же тот человек, которого так страстно любила Хлоя? Как его имя? Где он сейчас? Их это очень волновало, больше всего. И тогда впервые за этот вечер Хлоя солгала. Она знала, что, если скажет правду, начнутся дополнительные расследования. Нетрудно будет найти какого-нибудь бармена или одного из ее бывших приятелей-музыкантов, кого-нибудь, кто видел их с Мэттом вместе в Ливерпуле, Манчестере или Ньюкасле. Поэтому она солгала.

– Он умер, – просто сказала Хлоя, – погиб в автомобильной катастрофе в Марбеле незадолго до рождения ребенка. – Репортеров, казалось, это удовлетворило, хотя Аннабель выглядела разочарованной. – А сейчас, леди и джентльмены, – сказала она высоким от волнения голосом, – я бы хотела представить вам мою дочь.

Когда Аннабель поднялась на подиум к матери, зал неистовствовал. Ее сходство с Хлоей было неоспоримым. Та же походка, те же скулы, глаза, темные кудри. В течение пяти минут они позировали перед камерами, пока Кристофер не взмолился заканчивать эту процедуру.

Позже, когда Хлоя, окруженная группой журналисток из самых консервативных женских еженедельников, отвечала на вопросы, она вдруг почувствовала чью-то руку на своем плече.

– Умница, я горжусь тобой, Хло. – Мэтт говорил с ней так, как будто они виделись только вчера, а не двадцать два года назад.

Хлоя посмотрела на него долгим взглядом. Странно, хотя он и был уже почти старик, в душе слабо затеплились чувства, которые он когда-то пробуждал в ней.

– Спасибо, Мэтт, – прошептала она.

В памяти вновь ожили воспоминания.

– Она красавица, вся в маму, – подмигнул он ей, а потом вдруг отвлек се в сторону и, коснувшись губами ее щеки, прошептал:

– Я любил тебя, Хло. Тогда я не понимал этого. Слишком молод, слишком много амбиций, слишком эгоистичен.

«Любитель выпить, слишком большой любитель», – беззлобно подумала Хлоя.

– Не думаю, что ты любил меня, Мэтт. Ты никогда не говорил мне о любви. Пожалуйста, не говори и сейчас. Я знаю, что это неправда, – сказала она.

– Я… ну как это сказать, ты ведь была ребенком, а я был женат. До сих пор женат, – печально и даже как-то жалобно проговорил Мэтт. – Я уже дед. Можешь поверить, Хлоя? Дед!

Она могла поверить. Он был уже достаточно стар. И все-таки сердце ее спрашивало: «Почему он бросил меня, когда я так его любила?» Долгие годы думала о нем. Память слишком долго жила в ней, память об их любви – до тех пор, пока она не встретила Джоша.

– Я бы хотел увидеть тебя, Хло, – настойчиво прошептал Мэтт. – Я бы хотел познакомиться и с ней. Давай встретимся все вместе.

– Нет, Мэтт. Нет. – Настал черед Хлои отвергнуть его.

Она вспомнила бесконечные телефонные звонки в его офис, когда секретарь отвечала, что Мэтт обедает, ушел, вышел, занят – весь набор секретарских уловок на такие случаи.

И не то чтобы месть была столь сладкой – Хлое это не было свойственно, – но эта встреча с Мэттом стала последней страницей в истории их любви.

– Прощай, Мэтт, – прошептала Хлоя, прижавшись к его стариковской щеке своей хорошо сохранившейся щечкой. – Береги себя.

– Прощай, дорогая, удачи тебе. Ты молодец, Хло! Сегодня ты утерла всем носы!

Она смотрела ему вслед и, к своему удивлению, заметила, что он плачет.

Через месяц все случившееся было забыто.


Эмералд решила, что пробы она прошла удачно. На этот раз она отбросила свой напускной блеск и вышла на площадку как рядовая актриса. И это сработало. Вся съемочная группа аплодировала, когда она закончила съемку. Затем она отправилась прямо домой, сняла с лица грим, распорядилась звать ее к телефону лишь в том случае, если позвонит Эдди де Левинь, и ударилась в запой.

Три дня она провалялась в постели и пила только водку. Если она не получит эту роль, решила она про себя, то будет пить, пока не умрет. А иначе какой смысл в ее жизни? В этом бизнесе выжить очень трудно. Вести такой же роскошный образ жизни, как раньше, ей уже было не по карману. Она продала все свои драгоценности, оставив лишь одно ожерелье. Сейчас оно как раз было на ней, украшая рваный белый халат, в котором она третий день валялась в постели, бездумно переключая каналы телевизора, и пила водку прямо из бутылки.

Эмералд не говорила, не плакала, не думала ни о чем. Она была словно в забытьи, ожидая или конца или нового взлета.

В среду утром раздался звонок.

– Эдди де Левинь на проводе, – услышала она в трубке голос Глории, своего секретаря.

– Привет, Эдди. Что нового? – Актриса в ней все-таки взяла верх, и в голосе не осталось и следа от пьяного угара.

Она говорила ровно и четко.

– Ты получила роль, детка, – взволнованно произнес Эдди. – Бог знает что тебе помогло, Эмералд, но ты все-таки везучая, если тебе удалось это после твоей дурацкой выходки. Тюрьмы и всего прочего. Но Хогарту ты нравишься. Ему, наверное, пришлось перетрахать всю телекомпанию, чтобы пробить тебя.

– Почему? – удивилась она. – Я ведь все еще звезда.

– Ради Бога, Эмералд, детка, смотри правде в глаза: твоя игра слишком затянулась. Все это знают – и телекомпания, и студия, и даже публика.

– Но я звезда с большой буквы, в Европе меня считают великой, – гордо сказала Эмералд. – Мне проходу не дают, когда я выхожу на Виа Кондотти.

– То же можно сказать и о Пии Задора, дорогая. Ну и что? Послушай, Эмералд, Европа слишком мала для настоящего размаха, и, откровенно говоря, я не вижу, чтобы Дзеффирелли обивал твой порог – даже если тебя и считают великой на Виа Кондотти.

– А он и не стал бы, – хихикнула она. – Он не любит девочек.

– Ты уже не девочка. Смирись с этим, Эмералд. Сколько бы кобелей ты ни затащила к себе в постель, все равно ты останешься женщиной средних лет, которая быстро теряет свою привлекательность и силу – как на экране, так и в жизни.

– Не надо так грубо, Эдди, – простонала она. – Я могу еще прекрасно выглядеть, и ты это знаешь.

Она знала, что Эдди нарочно говорит с ней так жестко – это было своего рода предупреждением. Ведь речь шла о ее последнем шансе.

– Они хотят тебя видеть в следующий вторник. Одиннадцать утра. Будь пунктуальна, куколка, хотя бы для разнообразия. Снимать начнут через неделю. Ты везучая, Эмералд, – нежно добавил он. – Не упусти свой шанс.

Она знала, что Эдди прав. В последующие пять дней она бросила пить, села на холодную индейку, сбросила восемь фунтов, по два часа ежедневно проводила в спортзале, вернула серым корням своих волос их золотистый блеск и во вторник явилась в студию ровно в назначенное время, обновленная и неузнаваемая.

«Никому другому не удалось бы вновь воскреснуть», – говорила она себе.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

24

Джош зевнул, потянулся и раскинул руки.

– Эй, подъем! – маленькая рыжая головка с тонкими завитыми волосами прореагировала на его слова сонным стоном.

В последний раз. В Джоше вспыхнуло отвращение к самому себе при воспоминании о прошедшей ночи – выходках на сцене и после концерта. Вечер. Прием. Люди.

Ипподром Манчестера был жалкой копией Бродвея и Лас-Вегаса, где он выступал когда-то с аншлагами.

Шоу-бизнес был суровым поприщем, и это знали все, кто выбрал его своей профессией. Когда ты на излете, никому до тебя и дела нет. Все верно: человек человеку волк; зависть процветает; поклоняются успеху, закат встречают с безразличием. Джош как раз встречал свой закат, и он знал это. Жалость к самому себе и одновременно отвращение захлестывали его, и он потянулся к своему заветному мешочку, чтобы приготовить первую дозу, с которой и начнется его день.

Он подогревал спичкой ложку и наблюдал, как белый порошок превращается в коричневатый сироп. Когда наркотик ударил в голову, он принялся изучать свою крошечную соседку по постели. Боже, эта была уж слишком молода. Он приподнял простыни. С виду не старше четырнадцати-пятнадцати. Даже для него это маловато. Об любил девочек в цвету – только-только созревших, налившихся первыми соками женственности, шестнадцати-семнадцати лет, это был его возраст. Однажды ему посчастливилось даже найти шестнадцатилетних двойняшек. Правда, они не смогли доставить ему настоящее удовольствие, не то что эта малышка, которая терпеливо сносила все его потуги выжать любовную лихорадку. Он потерпел неудачу. Возможно, становился слишком стар. Но сорок – это ведь не старость. Том Джонс все еще крутился на сцене, и Хулио Иглезиас, и Джаггер – Микк, кумир молодежи, а ведь он уже перешагнул сорокалетний рубеж. Не говоря уже о Маккартни, Роде Стюарте, Дэвиде Боуи. Сорок лет – это не фатально… или, может, все-таки да?

– Привет, – пробурчала малышка.

Боже, да она просто крохотная. Может, даже моложе четырнадцати. Невинные серые глаза смотрели на него с робкой улыбкой. Девочка вынырнула из постели в надежде на то, что он не будет больше пытаться делать то, над чем так утомительно трудился прошлой ночью.

«Зачем я это сделала? – удивлялась она самой себе. – Он же мне в отцы годится. Нет, если хорошо подумать, пожалуй, даже в дедушки».

Ее отцу было тридцать два, а Джошу, должно быть, не меньше пятидесяти. Она быстро оделась, мысленно сочиняя небылицы, которыми будет развлекать подруг в школе. Джошуа Браун, настоящий мужчина, большая звезда. Любимый артист ее матери. Девочка выросла на мелодиях его жалостливых баллад, которые доносились из проигрывателя матери. Мать была просто помешана на Джоше. Могла говорить о нем часами.

«Нудный старый шут», – думала сейчас о нем малышка. С трудом даже поднял свою штуку, не говоря уже о том, чтобы трахнуть как следует. Дядя Фред был намного лучше.»

Она с трудом натянула черные кружевные колготки, зеленые носки с люрексом и, пробормотав что-то насчет того, что опаздывает в школу, упорхнула.

Джош вздохнул с облегчением. Теперь надо спланировать свой день. Встретиться с прессой, затем с актерами на репетиции, обсудить отклики на вчерашнее выступление. О, Боже, отклики. Как ему не хотелось говорить об этом. Вчера при исполнении заключительной баллады он заметил нескончаемый ручеек зрителей у выхода из зала. Когда упал занавес, аплодисменты были совсем жидкими. Режиссер программы из кожи вон лез, чтобы выжать два поднятия занавеса и вызова актера на бис.

После вчерашнего концерта к Джошу на приеме пристал гнусного вида журналист из какой-то бульварной газетенки. Джош, зная силу прессы, всегда старался завоевать ее расположение. Сейчас ему это было просто необходимо, если хотел успеха своему шоу, но в глубине души Джош всегда с отвращением относился к этой братии. «Может, эта рептилия сможет сослужить мне службу», – подумал он. Джош рисовался перед ней целых четыре минуты, прежде чем «рептилия» задала такой ставший привычным для Джоша вопрос, которого он так опасался.

– Итак, какая же Хлоя в действительности? – Джош притворился, что не расслышал. Газетчик не унимался. – Вы были женаты на ней больше десяти лет – она действительно похожа на Миранду?

Хлоя. Эта женщина губила его жизнь своими чертовыми сериями и своей славой «героини за сорок». Думается, что сегодня она кумир. Выставляет свое тело в этих журналах, мелет чепуху о том, что женщины после сорока такие же сексуальные, как и двадцатилетние. Ересь. Откуда она может знать? Она же не мужчина. Молодая, здоровая плоть – вот что интересует большинство мужчин. Они ошибались, эти феминистки со своими призывами: «Посмотрите на нас, нам за сорок, а мы прекрасны!» Неужели они не знают, неужели не понимает этого Хлоя, что сорок – это уже далеко не то?

Ему самому за сорок, но это нормально, он – мужчина. Но повсюду лезли эти сучки со своими диетами и упражнениями, «горячими» дисками и кассовыми рекордами. Тина – черт бы ее побрал – Тернер, Джейн – туда же и ее – Фонда. И вот теперь Хлоя.

Словно с очередным оскорблением ему явилась она лишь вчера на первой странице «Дейли миррор» с «настоящим мужчиной» Луисом Мендозой.

«Самые знойные «мыльные» любовники», – визжал заголовок, и статья смаковала мельчайшие подробности их страстных любовных сцен и колдовское очарование этой пары.

«Впервые со времен Петруччио и Катарины на экране столь волнующая парочка», – распускал слюни автор заметки.

«Луис Мендоза – самый сексуальный, самый горячий герой телеэкрана со времен Тома Селлека. Кинокомпании уже стоят в очереди с предложениями контрактов для него. Америка у его ног, и все благодаря «Саге» и горячей смеси Луиса и Хлои».

Джош горько улыбнулся, стараясь не показать своей ревности перед этой журналистской рептилией.

– О, Хлоя… Да… Прекрасна… Она молодчина. Заслуживает успеха. Да, конечно. Я рад за нее.

Черт. Слова, которые он произносил уже в который раз, застревали в горле, и ему пришлось извиниться и удалиться в туалет, чтобы понюхать порошок.


Салли с тревогой следила за ним. Он был слишком бледен. Шоу проходили неважно. Она видела реакцию публики.

Бедный старый отец. Она пыталась подбодрить его – так, как он любил, и посмотрела по сторонам, наткнувшись взглядом на крохотную рыжеволосую девочку, которая с восхищением глазела вслед уходящему Джошу. Салли подошла к ней.

– Хочешь встретиться с ним? – непринужденно спросила она.

– О, еще бы! – взвизгнула девчонка.

Салли легко угадывала желания отца, хотя слово «спасибо» в последнее время совсем исчезло из его лексикона. Но Джош все равно должен был отметить трепетную заботу Салли о нем, думала дочь.

Джош, довольный уходом девочки и подбодренный кокаином, оделся и отправился на обед с участием прессы в отеле «Метрополь».

Какая-то ведьма с Флит-стрит, с пера которой явно сочилась злоба, притворно уделила Джошу пристальное внимание. Но ее интерес неизбежно сводился к Хлое. Заученные ответы легко соскальзывали с языка Джоша, хотя ему и было очень обидно. Когда-нибудь перестанут они терзать его своими вопросами о Хлое?

– Папа, телефон. – Рядом возникла Салли, уводя его с собой.

Журналистка казалась удовлетворенной. Она получила то, что хотела. Остальное додумает сама. Ей всегда удавалось это. Потому-то ее и прозвали «Барракуда Флит-стрит».

Впрочем, ее рассказ был написан еще до этой встречи с Джошем. И назывался он «Погасшая звезда».

«Когда-то он был суперзвездой Америки и всего мира. Сейчас же он влачит жалкое существование, подвизаясь на подмостках провинциальных театров Британии. Джошуа Браун, некогда кумир миллионов, теперь конченый человек – человек поломанной судьбы и несбывшихся мечтаний. Его бывшая жена, красавица Хлоя Кэррьер, стала звездой первой величины американского телевидения, в то время как Джош едва сводит концы с концами, гастролируя с посредственными мюзиклами».

Статья продолжалась в том же ключе. Это был ураганный материал. Публика обожает такие истории – о бедности и богатстве, о восхождении из низов к вершинам славы, но еще больше публика любит, когда все возвращается на круги своя и поднявшийся к роскоши стремительно катится вниз. Джош как раз был из этого числа; его пьянство и наркотики, тюремные злоключения, скандалы, похождения с малолетками – все это очень колоритно. И публика просто жаждала видеть, как он расшибет себе физиономию.

«Барракуда» припасла и соответствующие фотографии, которые должны были дополнить ее рассказ. Вот Джош в шестьдесят пятом, белозубый, с непослушными черными кудрями, в атласных брюках; микрофон зажат в руке, словно член; улыбка сексуальная, самодовольная; и рядом с этим фото – совсем недавнее, Джош, закутанный в пальто и шарф, бледное лицо, седоватые волосы, очки, сквозь которые он с подозрением оглядывается на камеру, щелкнувшую вспышкой, на руке виснет девчонка, которая по возрасту явно годится ему в дочери. Две фотографии – до и после. Как низко пал кумир! Смотрите, все вы, читатели!

Две прелестные фотографии Хлои. Хлоя в шестьдесят втором – широко открытые глаза, невинный взгляд, черные волосы аккуратно подстрижены, скромная мини-юбка, гольфы. И Хлоя сейчас – в расшитом бисером платье от Рудольфо, с белой лисой на плечах, в бриллиантах, соблазнительно раскинулась в атласном кресле, искусно загримированное лицо, взгляд женщины, знающей себе цену и преуспевающей.

Подобрано отлично. Журналистка была довольна своей работой. Джош ей в любом случае никогда не нравился. Очень уж заносчив. Пожал то, что посеял.


Хлоя прочитала заметку о Джоше неделю спустя. Она невольно огорчилась. Почему он позволил себе опуститься так низко? У него ведь было все. Если бы он нашел себе приличного агента, сходил бы к психиатру, отказался от наркотиков и малолеток и сосредоточился на работе, на своей музыке, у него бы опять все появилось. Может быть. Хотя, кто знает, может, и нет. В шоу-бизнесе не все так просто.

Она вздохнула и взглянула на Филиппа, который лежал рядом, в их огромной постели с искусно декорированным изголовьем, на сиреневых шелковых простынях. Он смотрел Эм-ти-ви, свой любимый канал.

Хлое казалось странным, что сорокалетний мужчина способен так млеть от телодвижений Мадонны и Майкла Джексона. Но Филипп мог часами смотреть свой музыкальный канал, если бывал свободен от банковских дел Хлои и не писал очередную статью для «Пари Матч».

Филипп был всегда дома. Увидев в британской газете заметку о Джоше, он вновь повел атаку насчет женитьбы.

– Когда ты рассчитываешь получить последние подписанные бумаги, cherie? – спросил он, массажируя ей плечи так, как она любила. – Почему ты никак не возьмешь их? Ведь тогда мы смогли бы пожениться. Избавиться от Джоша, cherie. Уже пора бы.

«О, Боже, опять он за свое», – думала Хлоя.

Все, что угодно, только бы не разговоры о женитьбе. Они жили вместе уже год, но Филипп постоянно заводил этот разговор. Это было необычно для мужчины. Но, как бы она его ни обожала, у нее совсем не возникало желания связывать себя с ним обязательствами на всю жизнь. Джош всегда оставался в подсознании.

Стараясь говорить как можно тактичнее, Хлоя в очередной раз выступила против супружества. Его же это лишь раззадорило, и он дулся весь день под звуки Эм-ти-ви, включенного на полную громкость.

Хлоя отправилась на студию, стараясь не думать о неприятностях Джоша и обидах Филиппа. Из машины она позвонила Джасперу.

– Ну, и что они решили? – спросила она. – Они намерены поднять мою ставку на следующий сезон, Джаспер? Мы снимаем уже последнюю серию в этом сезоне. До конца съемки всего пять дней.

Джаспер встречался с Эбби еще в самом начале сезона. Репутация Эбби как продюсера, который не терпел строптивых актеров, была легендарной. На публике он играл роль все понимающего, внимательного хозяина, в действительности же был безжалостен ко всем, кто выходил из-под его контроля. Несколько сотрудников компании были уволены за то, что запросили прибавки к жалованью.

Джаспер передал Эбби недовольство Хлои тем, что после четырех лет съемки в «Саге», сделав очень многое для ее успеха, став одной из самых любимых на телевидении актрис, которой подражали, которой восхищались, она до сих пор получала жалованье ниже, чем Сэм и Сисси. Эбби и слышать не хотел о прибавке для Хлои. Стиснув зубы, он выдавил:

– Передай, что, если она хочет продолжать работать в этом городе, ей лучше не поднимать шума. Если же она ослушается и создаст нам хоть малейшую трудность, ее здесь уже не будет. Мы уничтожим ее морально, о ней попросту забудут. Мы не позволим никому, Джаспер, ни ей, ни кому-то другому, шантажировать нас. Ей платят по сорок тысяч в неделю, этого более чем достаточно для бывшего «соловья» британских провинций. – И добавил с хищной улыбкой: – Передай Хлое, Джаспер, что я ее жду на обеде по случаю вручения награды человеку года в «Беверли Хилтон» в следующий вторник. Она приглашена за мой столик. В ее интересах прийти.

Это было подобно приказу императора. Эбби нравилось повелевать. Это льстило его самолюбию, подтверждало его значимость. Эбби не позволял никому ставить ему условия, но сам не останавливался даже перед тем, чтобы кого-то унизить публично. Хлоя всегда помнила, как он обошелся в прошлом сезоне с Пандорой Кинг.

Пандора слишком часто опаздывала на съемку, часто высмеивала «Сагу» в ток-шоу, жаловалась, что у нее бедные диалоги, а туалеты не такие дорогие, как у Хлои и Сисси. Эбби и Гертруде это порядком надоело.

Однажды Пандора, вместе с другими актерами и съемочной группой, была на приеме в отеле «Беверли Хиллз» по случаю окончания сезона съемок. Все были в приподнятом настроении, и праздник предстоял веселый. Позади остались девять месяцев напряженной работы. Впереди открывалась заманчивая перспектива трехмесячного отпуска. Можно было делать все, что угодно. Для съемочной бригады, правда, выдавалась горячая пора – надо было срочно подыскивать другую работу, так как столь длительный перерыв был для них непозволительной роскошью. У трех самых высокооплачиваемых актеров – Сэма, Сисси и Хлои – имелась возможность выбора: или заняться очередным сценарием, выбранным из толстой кипы агентом, или отправиться в длительное путешествие. Остальные в рабочей группе зависели от милости продюсера или телекомпании, которые могли предложить им какую-либо работу.

После обеда и небольшого перерыва – двадцать минут всевозможных дурачеств и розыгрышей, когда актеры и съемочная группа подтрунивали друг над другом, танцевали и смеялись, Гертруда и Эбби поднялись на подиум и представили весь актерский состав; каждый должен был выйти на подиум и сказать несколько слов.

Первым был Сэм, как самый старший; его речь, как всегда, была замечательна. Он говорил легко и свободно, хотя и выглядел уже не так бодро без толстого слоя оранжевого грима.

Ванесса прошептала Хлое:

– Он так похудел, что кажется, будто зубы стали слишком велики для его рта.

За Сэмом проследовала Сисси, тощая, костлявая, хрупкая, как лед; на ней было серое тафтяное платье без бретелей, которое подчеркивало ее острые плечи, напоминавшие цыплячьи крылышки.

Хлоя выглядела несколько утомленной после очередного небольшого скандала с Филиппом. Он отказался пойти с ней, и пришлось просить Ости, педагога по технике речи, сопровождать ее.

Затем Эбби пригласил Пандору:

– А сейчас мы услышим очаровательную леди и талантливую актрису, которая, к сожалению, распрощается с нами в следующем сезоне. Прошу вас, самые громкие аплодисменты мисс Пандоре Кинг.

У Пандоры кровь застыла в жилах. Распрощается в следующем сезоне? Нет, они не могут так поступить с ней, не посмеют. И это после того, как она отказалась от предложения «Диснея» на получасовую комедию.

Вот уже несколько месяцев Пандора чувствовала, что ее дни в «Саге» сочтены.

Вот так закатывались звезды на небосклоне телевидения. Зрительская почта становилась все более скудной, и казалось, что чем меньше писем она получает, тем короче становятся ее реплики в картине. Пандора реально смотрела на вещи и уже строила планы насчет съемок в «Диснее», взволнованная перспективой новой работы. Однако ее агент после разговора с Эбби обнадежил ее, сказав, что ее обязательно оставят в «Саге» еще на сезон, причем со значительной прибавкой к жалованью. Эбби заверил, что все они просто обожают Пандору. Зря она поверила. Теперь уже комедия в «Диснее» уплыла к другой актрисе, а этот подонок увольнял ее на глазах у всей студии. Пандора, смирив гордыню, чувствуя, как пылает лицо, поднялась на подиум сказать несколько слов, которые она так старательно готовила и которые теперь были явно не к месту.

Когда Пандора закончила свою речь, Хлоя сочувственно пожала ей руку. То, что произошло с Пандорой, могло произойти с каждым из них. В глубине души каждый радовался, что его, по крайней мере в этот сезон, обошла петля палача. Хлоя снялась за эти три сезона уже в тридцати сериях и все еще старалась сохранять спокойствие и терпение, видя, как на семь-восемь серий приглашали со стороны высокооплачиваемых звезд, якобы для поднятия рейтинга «Саги», который и без того был достаточно высоким. И ни телекомпания, ни Эбби, ни Гертруда не испытывали ни малейших колебаний, платя этим угасшим звездам в два раза больше, чем Хлое.

– Это я виновата, с самого начала себя продешевила, – с горечью говорила Хлоя Ванессе, только что сыграв сцену с очередной «знаменитостью», которая раз пятнадцать забывала свой текст, получая при этом по шестьдесят тысяч за серию.

За два дня до окончания съемок Хлоя получила от Джаспера новости: ей опять отказали в прибавке жалованья. Подогреваемая Филиппом, она твердо решила отстаивать свои права, пока не начался новый сезон. И поскольку она так и не получила прибавки в двадцать тысяч в неделю, которой, как она считала, вполне заслуживала, Хлоя сообщила Джасперу, что покидает сериал.

– Я настроена серьезно, Джаспер, – сказала она. – Я уезжаю на юг Франции и не вернусь, пока тебе не удастся заставить их изменить решение.

Но решение осталось неизменным.

Хотя телекомпания и хотела, чтобы Хлоя осталась, Эбби и Гертруда были непреклонны. Никаких прибавок. В их глазах Хлоя предстала как совершившая тяжкий грех. От своего имени они объявили, что она пыталась шантажировать их. Те, кто готовы были друг другу глотки перегрызть за новый проект, кто лгал, клеветал, жульничал и манипулировал, сплотились в осуждении поступка Хлои. Во время перерыва в съемках, который сократили с обычных трех месяцев до шести недель по прихоти телекомпании, пожелавшей, чтобы «Сага» вышла в эфир в конце октября, Джаспер вновь попытался договориться с Эбби и Гертрудой о компромиссе. Безрезультатно.

Они вышвырнули ее. Исключили из первой серии, передав ее диалоги другим актрисам, и уведомили об этом телеграммой.

Холодная ярость охватила Хлою, когда она прочла послание.

«Продюсеры «Саги», корпорация «Макополис Пикчерс» и телекомпания Би-си-си настоящим информируют Хлою Кэррьер, что начиная с сегодняшнего дня в ее услугах как исполнителя в телевизионном сериале «Сага» больше не нуждаются».

Подпись стояла «Эбби Арафат, Президент «Макополис Пикчерс».

Когда Филипп вручил ей телеграмму, Хлоя лежала у бассейна, нежась в лучах теплого средиземноморского солнца.

– Как они смеют так поступить с «Сагой», даже если я их совсем не волную? – недоумевала Хлоя.

– Да, это подобно самоубийству, – согласился Филипп. – Все знают, насколько популярны и Миранда, и ты. Ведь только из-за тебя и смотрят этот хлам.

На Лазурном берегу было четыре часа дня. В Лос-Анджелесе сейчас семь утра, подумала Хлоя. Актеры в спешке заканчивают макияж и прически, торопятся на репетицию. Сисси надевает свой парик, одновременно глотая витамины и протеиновое питье, готовясь к предстоящему съемочному дню. Сэм, наверное, отдыхает. Актеры помоложе сплетничают в гримерной и парикмахерской.

Хлоя почувствовала прилив меланхолии. Вид, открывавшийся из окна на Средиземное море, был красивее, чем в Беверли Хиллз или Малибу, но мысль о том, что она, возможно, погубила свою с таким трудом выстроенную карьеру, угнетала ее, несмотря на средиземноморские прелести.

– Хочешь выпить? – спросил Филипп.

Она кивнула, и он пошел к бамбуковому бару, налил в высокий стакан со льдом смородиновый ликер с шампанским и поднес коктейль Хлое.

Она с удовольствием выпила.

– Все мое преступление в том, что я попросила то, чего заслуживаю. Ни больше, ни меньше.

– Я знаю, cherie.

– Они все думают, что я и впрямь сучка, – горько продолжила Хлоя, и в ее голосе засквозила жалость к самой себе.

Она устремила взгляд на бирюзовые волны, не замечая полуобнаженных тел, которые бродили по пляжу. Молодые и старые, красивые и не очень, иногда и просто отвратительные – на французской Ривьере это не имело большого значения. Обнажались все.

– Не переживай, cherie, – сказал Филипп, отправляясь на серфинг.

Ее взгляд скользил по заливу. Белые яхты мягко покачивались на волнах, пришвартованные к берегу, пока их владельцы потягивали прохладительные напитки и наблюдали за катерами, которые проносились мимо, управляемые загорелыми молодыми людьми в компании девушек с обнаженными бюстами. Как разноцветные бабочки скользили по волнам ярко раскрашенные паруса виндсерфингов. Хлоя никогда не уставала любоваться этим пейзажем.

Зазвонил телефон.

– Хлоя, дорогая, ты должна вернуться ко второй серии, иначе тебе больше никогда не работать на телевидении и в кино, – раздался в трубке далекий голос Джаспера. – Они правят этим бизнесом, Хлоя. Тебе не сломить их. Я сделал все, что было в моих силах, дорогая, все, но, должен сказать тебе, никогда еще не видел, чтобы Эбби так упорствовал. Он очень зол на тебя.

– А я думала, он любит меня, – вздохнула Хлоя. – Он мне так часто говорил об этом.

– Он любит, но по-своему. Я думаю, что тут дело не в упрямстве и не в деньгах. Это влияние Сисси. Я думаю, если ты вернешься, ты все-таки получишь свою прибавку, дорогая моя.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросила Хлоя.

– Я обнаружил, что у Сэма появился финансовый интерес в сериале. Это огромный секрет, но я его выведал. Первоначально Сэм подписал контракт только на два года, и, когда срок истек, единственным способом уговорить Сэма остаться в фильме стало его финансовое участие в нем.

– А! – воскликнула Хлоя. – Тогда все ясно. За всем этим стоит Сисси.

– Ты права, дорогая, ее величество ведьма. Как совладелец сериала она никогда не разрешит прибавить тебе жалованье и оторвет Сэму яйца, если он согласится платить тебе хотя бы на один цент больше.

– Черт бы ее побрал, – грустно сказала Хлоя. – Почему она так ненавидит меня?

– Зависть. Тебе приходит больше писем от поклонников, тебе уделяют больше внимания. Ты более популярна, твоя роль интереснее, и, конечно же, ты привлекательнее внешне. Ничего не поделаешь, детка, зависть – это непременный атрибут Голливуда. И не думай, что все это лишь из-за тебя. Если бы роль Миранды получила другая актриса, Сисси ненавидела бы и ее. Такая уж она женщина.

Хлоя вздохнула.

– Знаю, я работала с ней все эти годы. Она не сахар, поверь мне.

Джаспер продолжал:

– Телекомпания сугубо доверительно сказала мне, что, если ты вернешься, они будут доплачивать тебе двадцать тысяч из своего кармана. Но Сисси и Сэм не должны никогда ничего узнать… Так что забудь о телеграмме, Хлоя, милая. Возвращайся во вторник. Обещаю тебе, что в течение двух месяцев ты получишь свою прибавку.

– Хорошо, хорошо, Джаспер, я вернусь. Впрочем, ты в этом, я думаю, и не сомневался.

Джаспер был доволен. Ему нравилась Хлоя. Она, в отличие от других звезд, не окружала себя стаей персональных менеджеров, советников, специалистов по сокрытию доходов от налогов, что позволяло ей экономить гораздо больше, чем это удавалось другим актрисам. Умница. И не только в этом. Она была далека от алкоголя, наркотиков, сексуальных извращений. По голливудским меркам она была вполне добропорядочна.

Хлоя положила трубку, взбудораженная. Она чувствовала себя униженной. Тон этой телеграммы, то, с какой быстротой была она вычеркнута из первой серии нового сезона, обидело и оскорбило ее. «Меня можно использовать, как бумажный носовой платок», – думала она.

Она наблюдала, как маневрирует на волнах на своем серфинге Филипп; его темные волосы прилипли к лицу. Загорелое тело было сильным, телом атлета, хотя он почти и не делал упражнений. В плане эмоций он был как скала, но тем не менее Хлоя всегда могла опереться на него. Он управлял ее финансами и делами, и в большинстве случаев она была довольна им, хотя он и бывал упрям, а смены настроения превращали его из очаровательного принца в дикую свинью. Тем для разговоров у него было тоже крайне мало. Хлоя вздохнула. Чем больше она знала Филиппа, тем меньше души в нем находила. Но чем слабее становилась их духовная связь, тем сильнее была физическая.

Хлоя поежилась, несмотря на тепло средиземноморского солнца. Филипп так упорно склонял ее к замужеству. Почему? Она очень недоверчиво, осторожно относилась к этому. Боль, которую оставил в ее душе Джош, не проходила.

Джош. Бедный Джош. Блистательный, забавный, самоубийственный, непостижимый Джош. Где он сейчас? Что делает?

25

Эмералд была первой в списке громких имен, приглашенных для участия в сериале «Америка». Ей предстояло сыграть Эвелин Александер Макфадден, женщину-лидера, сексуальную красавицу, владелицу отеля в маленьком приграничном городке на Среднем Западе. Но у Берта Хогарта возникли трудности с выбором актера на главную мужскую роль. Он сделал предложения самым известным английским актерам, но безуспешно.

Телекомпания горела желанием запустить сериал в производство в начале июля с тем, чтобы он мог выйти в эфир в октябре 1986 года. «Америка» должна была составить конкуренцию до сих пор непобедимой «Саге», которая вот уже четыре года лидировала по своему рейтингу.

Продюсеры «Америки» были единодушны в том, что соревнование между Эмералд Барримор и Хлоей Кэррьер подогреет зрительский интерес к картине. К тому же на вторую главную женскую роль они умышленно пригласили Пандору Кинг, с которой недавно так грубо обошлись в «Саге».

Оставалась лишь одна проблема – найти сильного главного героя, англичанина, который мог бы сыграть в паре с Эмералд и которого не затмила бы ее звездная слава. Отказались сэр Джоффрей Фэннел, Пиерс Броснан, Роджер Мур и Майкл Кейн. На роль Малькольма Макфаддена требовался актер от сорока до пятидесяти лет, который мог бы воплотить образ мужественного, твердого, волевого мужа Эвелин. Он должен был быть сильным, сексуальным, остроумным, уметь скакать верхом, владеть навыками борьбы, быть в прекрасной физической форме.

Оставалось десять дней до начала съемок, а продюсеры, побеседовав и отсняв пробы с десятком актеров, просмотрев сотни миль видеопленок, так ни на ком и не остановили свой выбор. Начало съемок было назначено сразу же после празднования Дня Независимости. И хотя четвертое июля и было днем «Америки», но исполнителя главной мужской роли не подыскали и к этой праздничной дате.


Джош, весь в поту, лежал в постели. Пульс, о существовании которого он раньше и не подозревал, бешено стучал где-то в черепе, язык напоминал кусок гнилого мяса. Телефон разрывался от звонков, все время прерывая его сон, – или, может быть, это вовсе не сон, а ночной кошмар?

Он и Хлоя – вновь молодые. Влюбленные. Дети шестидесятых, бредущие по Кингз-роуд, заливающиеся звонким смехом, словно подростки. Хлоя всегда снилась ему в море смеха. Она и в жизни много смеялась, и Джошу было интересно, осталась ли она и сейчас такой же веселой. Интересно, счастлива ли она с Филиппом.

Во сне он так крепко прижимал ее к себе, что даже чувствовал, как упирается в ее бедро его возбужденный член. Потом какие-то люди обступили их, оттащили Хлою, и выражение радости на ее лице сменилось страхом. «Хлоя, Хлоя», – пытался он позвать, но язык не слушался. «Джош!» – закричала она, когда чьи-то похотливые руки начали блуждать по ее телу и волосам, разрывая в клочья ее одежду. Истеричные голоса стали выкрикивать ее имя: «Хлоя! Хлоя! Миранда! Миранда! Мы любим тебя! Мы любим тебя!» Какие-то безликие поклонники оттолкнули Джоша. Он оступился и упал на мостовую, наблюдая, как толпа уже обступила Хлою, как сдирали с нее одежду, мяли ее тело, впивались в нее ногтями и зубами, навалившись на нее, пока она лежала, истекая кровью, на мостовой. Она звала на помощь, но Джош не мог двинуться.

Сон продолжался, и Джош опять видел Хлою; распластанную на земле. Поклонники ползали по ней, как муравьи, они целовали, кусали, царапали ее тело, cocaли во всех местах, а она лишь в ужасе кричала. Он не мог остановить их. «Пошел вон, дед, – заорал на него панк с зелеными волосами, который уже был готов овладеть Хлоей. – Убирайся, или я сейчас запихну эту штуку в твою задницу». Он зверски ударил Джоша, и тот упал, ударившись о стену, беспомощно наблюдая, как терзали его Хлою.

Джош проснулся, выкрикивая ее имя. В конце концов он расслышал телефонные звонки, которые разносились по дому, словно эхо Хлоиных криков.

– Что? Кто это? – грубо рявкнул он в трубку.

Срочно нужно было смочить чем-то горло. Голос на другом конце трубки звучал дружелюбно.

– Джош, милый мальчик, это Джаспер Свэнсон, Как ты?

– Отлично, отлично, просто великолепно, Джаспер. А ты как? – Джош поднес полупустой стакан с вином к потрескавшимся губам и с наслаждением почувствовал, как разливается жидкость по запекшемуся языку. – Что случилось, Джаспер?

– Видишь ли, дорогой, не знаю, заинтересует ли тебя это, ведь твои гастроли, насколько мне известно, проходят настолько успешно…

Гнусный лжец, подумал Джош. Весь мир знает, что такое его гастроли, какое это дерьмо. Что этот старый шут ходит вокруг да около?

– Не то чтобы очень хорошо, Джаспер. – Джошу не хотелось скрывать правду. – Я имею в виду, что если бы подвернулось что-нибудь другое, я бы не возражал.

– В том-то все и дело, милый мальчик, иначе бы я не позвонил тебе в такой ранний час. Ты что-нибудь слышал о книге «Америка: ранние годы»?

– Да, конечно, кто же не слышал? – Джош сел в кровати, безумно хотелось курить. Пепельница была полна окурков, рядом валялась пустая пачка.

– Ты знаешь, собираются ставить грандиозный сериал по этой книге. Думаю, мне удалось убедить всех, что ты бы подошел на роль Малькольма Макфаддена – партнера Эмералд Барримор. Ну как, интересует тебя это, старик?

Возникла пауза – Джош переваривал услышанное.

– Алло, алло, Джош? Ты здесь? – У Джаспера время – деньги, и он начал проявлять нетерпение.

Он был великим агентом и знал себе цену. Говорили, что он мог бы продать Ватикан папе римскому.

– Да, да, я здесь. – Джош закурил один из окурков. Дым немного развеял дурман в голове. – Это же мыльная опера, так ведь?

– Да, пожалуй, можно и так сказать, но это очень престижный сериал. Режиссером будет Берт Хогарт, а он один из самых известных режиссеров Голливуда, ну и, конечно, Эмералд Барримор, звезда.

– Она ведь давно не снималась?

– Да и ты тоже, дорогой, не блистал все это время, – холодно сказал Джаспер. – Я думаю, тебе следует признать, что Голливуд не особенно нуждается в услугах пятидесятилетних английских поп-певцов, добавил он с ноткой сарказма в голосе.

– Поаккуратней, старик, я не из категории пятидесятилетних, да и никогда не был поп-певцом.

– Эта роль может вновь сделать тебя знаменитым, Джош. Все знают, что ты талантлив, но все знаю и твои – как бы это сказать – проблемы. Я из кожи вон лез, чтобы убедить компанию в том, что ты бросил пить и, разумеется, покончил с наркотиками. – В его голосе звучало презрение. Джаспер ненавидел как алкоголь, так и наркотики. – Они заинтересовались моей идеей о Джошуа Брауне в роли Малькольма. Это классная роль, мой мальчик, а для тебя просто находка. Они будут платить по двенадцать тысяч за серию в этом году и двадцать пять в следующем. Тебе обеспечат два билета первого класса из Лондона в Лос-Анджелес и первоклассное обслуживание во время съемок. Послезавтра они хотят тебя видеть уже в Голливуде, чтобы отснять первые пробы. Потом обговорим остальные детали.

Джош был взбудоражен.

– Но как же мой мюзикл? У нас здесь еще неделя выступлений, потом Лидс и Манчестер, провинции.

– Твой мюзикл – хлам. Ты знаешь это. Я знаю это. Даже английская публика знает. Телекомпания готова обсудить с владельцами театров проблему уплаты неустойки. Что скажешь, Джош? Это могло бы стать твоим грандиозным возвращением. Нельзя отвергать такую возможность.

– Конечно, я согласен, – взволнованно сказал Джош. – Мне это необходимо, ты знаешь. Закажи мне мой старый номер в «Уилшире». Нельзя ли заказать три билета первого класса?

– Нет, – холодно ответил Джаспер. Опять Джош начинает выдвигать свои требования? – Если тебе нужно взять с собой еще двух человек, мы можем обменять два билета первого класса на три туристских. Запомни, Джош, ты еще не голливудская звезда. И не вправе требовать – пока.

– Да, хорошо, конечно. Обменяй билеты, пожалуйста. Просто мне нужно взять с собой Салли и Перри, моего слугу.

– Хорошо, дорогой, хорошо. Поздравляю тебя. Знаю, что ты никогда не пожалеешь об этом. Завтра я свяжусь с тобой.

Джош растянулся в постели, чувствуя себя в эйфории. Голливуд! Популярный телесериал, партнерша – великая звезда! Эмералд Барримор. Реклама. Студия работает на него. Звездный час – это может стать его звездным часом. Может. И станет.

Он выпрыгнул из постели, энергичный от охватившего его волнения. Даже наркотик уже не был нужен.

– Смотри, Хлоя, детка, вот я возвращаюсь! – за кричал он.


Хлоя вновь приступила к работе в «Саге». Уступив нажиму телекомпании, Эбби и Гертруда согласились на прибавку жалованья. На примере Хлои они хотели продемонстрировать другим актерам, что происходит, когда они начинают выдвигать требования. И хотя продюсеры и хвалились, что смогут обойтись без участия Хлои, они не учли реакции телекомпании.

– Верни ее в картину, – потребовал от Эбби Ирвинг Шварцман, президент телекомпании. – Дай ей эту несчастную прибавку, она заслуживает этого, в конце концов. Верни ее.

Несмотря на протесты Эбби и Гертруды, которые повторяли свою известную поговорку о том, что вскоре психи начнут управлять сумасшедшими домами, Хлоя вернулась, причем став богаче на двадцать тысяч долларов в неделю.

Однако ее жизнь с Филиппом становилась все более напряженной. Часто он был любящим и внимательным, в то же время постоянно спорил с ней, возвращаясь к вечной теме супружества. Его буржуазные взгляды и еще более буржуазные взгляды его матери-француженки подталкивали Филиппа к решительным действиям. Его мать считала, что в сорок лет ее сын еще слишком молод, чтобы жить с сорокатрехлетней женщиной. Она хотела внуков. Филипп был ее единственным ребенком, а ей было уже около восьмидесяти.

Филипп надеялся, что сможет уговорить Хлою выйти за него замуж, а потом уговорить ее и на ребенка. Теперь, когда он увидел ее с Аннабель, он понял, какой нежной матерью может быть Хлоя, и преисполнился решимости убедить ее в том, что она еще сможет подарить ребенка и ему.

Это был его план, но, разумеется, Хлоя об этом и не помышляла. Выйти замуж за Филиппа и родить ребенка в ее-то возрасте – звучало нелепо.

– Но Урсула Андресс родила же, – ворчал Филипп. – Родила в сорок четыре. Многие женщины рожают в таком возрасте, это возможно, ты же знаешь, дорогая, и ты будешь замечательной матерью.

– Зачем, Филипп? Зачем нам нужно жениться и иметь ребенка? Мы и так счастливы, зачем же все портить?

– Ты относишься ко мне как к кобелю, – угрюмо отвечал он. – Ты используешь меня, как мужчины обычно используют женщин. Тебе нужны лишь мои мозги и мой член. Ты обыкновенный потребитель, Хлоя.

– Это неправда, и ты знаешь об этом, – злилась она. – Ну, посмотри, мы живем вместе, мы все время вместе. Я люблю тебя. Пожалуйста, дорогой, не заставляй меня выходить замуж. Я уже однажды была замужем. Ничего хорошего из этого не вышло. Это не для меня.

Летом с ними жила Аннабель. Женщины были счастливы друг с другом. Между ними установились прекрасные отношения, и они часами могли беседовать. Филипп злился, уходил и был еще более раздражительным, чем обычно. Аннабель плавала в бассейне, ухаживала за розами в саду, вышивала подушки, которыми украшала весь дом. Это было ее хобби, так же, как и игра на гитаре.

Аннабель была рядом, съемки проходили успешно, но очень часто Хлоя просыпалась среди ночи, мучимая одним и тем же кошмаром. Она видела во сне лицо человека с ножом, который угрожал ей той ночью в Лас-Вегасе. Как бы ей хотелось никогда не видеть этого лица – бледного, пустого, холодного. Когда она вскакивала по ночам, сильные руки Филиппа и его мягкий голос успокаивали ее. Ей нужен был Филипп – он отгонял демонов, которые преследовали ее.


Сэм, несомненно, чувствовал себя все хуже. Он очень похудел и с трудом заставлял себя съесть хоть что-нибудь. Во время съемок он часто чувствовал себя настолько изможденным, что ему приходилось делать перерыв, чтобы отдохнуть. Сначала он ощутил довольно неприятный зуд в груди. Усилием воли он заставил себя взглянуть в зеркало, и тогда его страхи подтвердились – на груди расползалось красное пятно, покрытое струпьями, набухшее, размером с двадцатипятицентовик.

Ком подступил к горлу. Не может быть. Этого не может быть. Со времен лихой юности у Сэма было очень мало гомосексуальных связей. Он был более или менее верен своему Фредди. Милый, добрый, надежный Фредди. Они жили с ним почти как супружеская пара – с тем лишь исключением, что супруги, у которых сексуальная близость не так регулярна, пытаются искать ее на стороне. Сэм подумал о Нике. Но это было мучительное воспоминание. А что Фредди? Мог ли он быть близок еще с кем-нибудь?

«Пока кошки нет, мышки резвятся», – так ведь, кажется, говорят. А вдруг Фредди до сих пор этим занимается? И это при том, что свирепствует СПИД. В дверь постучали – это означало, что через четыре минуты Сэма ждут на съемочной площадке. Он прошел на съемку, убеждая себя, что все его страхи – плод воображения, но на всякий случай попросил своего секретаря как можно скорее назначить ему встречу с врачом.

Он сидел напротив доктора Джона Уиллоуза, который выглядел довольно мрачным.

– Сожалею, что вынужден говорить тебе это, Сэм. – Доктор закашлялся.

Он казался смущенным. Они были знакомы с Сэмом вот уже тридцать пять лет, но гомосексуальные наклонности Сэма были темой, которую они никогда не обсуждали.

– Что? Что? Скажи мне, ради Бога, Джон. Это СПИД?

Доктор кивнул.

– Я… боюсь, что да, Сэм. Мы дважды сделали анализ крови, чтобы избежать ошибки. Я очень сожалею. – Он отвел взгляд, посмотрел на стоявшую на столе в рамке фотографию жены, взрослых детей и внуков и мысленно поблагодарил Бога за то, что уберег его от соблазна измены – вот уже тридцать лет Джон оставался верен своей жене.

Ну что он мог сказать сейчас этой стареющей суперзвезде телеэкрана, с изможденным, морщинистым лицом, который в один миг превратился в старика? Как помочь ему?

– Боюсь, пока еще это неизлечимо, как ты, наверное, знаешь. – Уиллоуз растерянно перебирал карандаши на своем безукоризненно чистом столе. – Мы, разумеется, можем лечить появившуюся карциному мазями и антибиотиками, но боюсь, процесс разрастания пятен не остановить.

Сэм почувствовал, как все поплыло у него перед глазами. Карьера погибла. Он подцепил эту заразу – некоторые сравнивали ее с бубонной чумой, «черной смертью». И так же, как чума, этот бич восьмидесятых неизлечим.

– Как долго? – глотнув воздуха, спросил Сэм. – Как долго, по-твоему, удастся это скрывать?

– Трудно сказать, месяцы, а может, и годы. Я не специалист в данном вопросе, Сэм. Ты же знаешь, мы лишь несколько лет назад впервые столкнулись с этим заболеванием, но оно распространяется. Самое ужасное, что оно распространяется.

– Всем станет известно? Я имею в виду, ты обязан сообщить?

– Конечно нет, ни в коем случае. – В голосе доктора зазвучала теплота, которой он вовсе не испытывал. Боже, Сэм был седьмым в этом месяце, у кого выявлен вирус. Цифра ужасала. – Послушай, старина, если тебе надо проконсультироваться, я дам тебе имена специалистов, работающих над этой проблемой.

– Боже, ни за что! – ужаснулся Сэм. – Я сам справлюсь. Моя карьера погибла, стоит только слову обо мне проскользнуть. Ты понимаешь, Джон, понимаешь?

– Конечно, конечно. Не волнуйся, Сэм. Никто не узнает, но… – Доктор посмотрел на часы. У него было полно пациентов, ожидавших приема. – Тебе бы следовало проверить свои контакты, последние контакты.

– К черту, Джон. У меня был лишь один человек.

– Да-да, конечно. Послушай, старина, приходи в следующий вторник, и мы подберем тебе все необходимые лекарства. – Ему не терпелось закончить разговор.

Он был бессилен помочь. Он был всего лишь доктор, выслушавший своего пациента,