Book: Любовь, страсть, ненависть



Любовь, страсть, ненависть

Джоан Коллинз

Любовь, страсть, ненависть

И плач, и смех не очень долго длятся,

Любовь и ненависть, а также страсть порой,

Я думаю, для нас не много значат,

Когда мы переходим в мир иной.

Эрнест Доусон

Робину со всей моей любовью

Пролог

Акапулько, 1955 год

Старший инспектор полиции очень не любил киношников. Ему не понравилось, когда они во время съемок перерыли его любимую детскую площадку, еще больше он их возненавидел, когда умер очередной член съемочной группы.

Хуже этой смерти на съемочной площадке было только одно: она была третьей по счету.

Последняя трагедия была похожа на несчастный случай. Старый деревянный подвесной вагончик, в котором находился несчастный, рухнул на скалистый берег. Он скончался на месте. В третий раз за три месяца старшего инспектора Гомеза отрывали от законного спокойного сна, вынуждая заниматься делами этой пестрой группы актеров, продюсеров и техников. Все они стояли теперь с пепельно-серыми лицами на берегу в свете бледной луны, и легкий тихоокеанский бриз колыхал шифон и шелк женских платьев.

Он начал задавать тщательно продуманные вопросы.

Молодой режиссер-вундеркинд, который первым оказался у тела, рассказал Гомезу, что вся без исключения съемочная группа и обслуживающий персонал терпеть не могли погибшего.

Исполнительница главной роли тут же возразила ему, сказав, что злобный вид скрывал поистине мягкий характер.

Юная и чрезвычайно сексуальная инженю[1] все время шептала с французским акцентом: «Бог троицу любит», а сопровождающая ее старая дева плакала, в отчаянии ломая руки.

Титулованная сценаристка высморкалась и, опершись на услужливо подставленную руку молодого полицейского, стала подробно объяснять ему, что, по ее мнению, произошло. Знаменитый английский актер, исполнитель ролей мужественных героев, хорошо поставленным голосом заявил, что все эти хитроумные киношные приспособления просто смертельные ловушки.

Щеголеватый привлекательный главный герой ничего не сказал и только удивился, что куда-то исчезла его таинственная невеста.

Гомез уже собирался избавиться от них, но в этот момент к нему подошел молодой полицейский офицер и что-то настойчиво зашептал па ухо.

– Минутку, – обратился к актерам старший инспектор, – одну минуточку, пожалуйста, – быстро сказал он.

И сообщил этим растерянным и внимательно слушающим его людям, что предварительное исследование обломков вагончика свидетельствует о том, что это не был несчастный случай.

– Это убийство, – сказал Гомез.

Но один из них уже знал об этом, потому, что у него были серьезные основания для убийства.

В немом изумлении они смотрели друг на друга, и никто не заметил, как янтарная бусинка, зажатая в руке покойника, медленно скатилась в теплое море.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Париж, 1943 год

Инес проснулась в отеле «Риц» рядом с храпящим итальянским офицером, и тут же волна боли пронзила все ее тело. За окном роскошной, обставленной в стиле Людовика XIV спальни она увидела зацветающие каштаны и ощутила прикосновение холодного весеннего ветра к своему измученному телу. Инес так страстно любила Париж, что это чувство не могли убить ни заполонившие город толпы нацистов, марширующих по улицам, ни постоянный голод, ни жестокие мужчины, с которыми ей приходилось иметь дело.

Она повернулась, чтобы посмотреть на спящего рядом с ней мужчину. У него была кожа молодого человека, но лицо, даже во сне, оставалось жестоким и равнодушным. Его короткое обрюзгшее тело выглядело как-то нелепо. Ее передернуло от отвращения, она с ужасом вспомнила о его «любовных ласках». То, что это чудовище сделало с ней, было слишком мерзко.

Инес познакомилась с генералом Скрофо в кафе «Флоре», расположенном на левом берегу, два дня назад. Она пошла туда поглазеть на городскую богему, которая вернулась на парижские улицы, чтобы продолжить свою обычную жизнь. Художники, писатели и студенты по-прежнему сидели на террасах кафе, расположившись на легких железных стульчиках и потягивая спиртное. Здесь всегда вели приятные беседы, звучал смех и вился легкий дым сигарет. И только присутствие людей в серо-зеленой форме напоминало о том, что Париж оккупирован нацистами.

Инес потягивала свой кофе, а слабый луч послеполуденного солнца сверкал на ее золотистых волосах, отбрасывая блики на щеки и подчеркивая цветущую молодость. За соседним столиком сидел Пикассо, окруженный, как обычно, поклонниками и прекрасными моделями. Его чудные черные глаза посмотрели на Инес внимательным долгим взглядом художника. Купаясь в угодливом заискивании своих почитателей, он молча курил желтую сигару «Голуаз». Инес почувствовала, что понимает, почему этот лысеющий мужчина средних лет производит такое впечатление на молодых женщин, и, если бы не еще более настойчивое внимание итальянца за соседним столом, она, может быть, и ответила бы на молчаливый призыв его черных глаз и присоединилась к группе почитателей. Но генерал Скрофо очень напористо заигрывал с ней, свидание было уже назначено, и выбор сделан.

Следующим вечером она пошла на встречу с генералом по бульвару Мальзерб, мимо площади Ваграм, перешла па другую сторону Сены. Бульвар Мальзерб, одна из самых длинных улиц Парижа, шел мимо рынка Порт де Шампере, где всегда валялись остатки пищи и всякий хлам.

Инес остановилась у одного из бронзовых фонтанчиков, чтобы попить воды. Они были памятью об английском пэре Ричарде Уоллесе. Многие парижские улицы гордились этими очаровательными и все еще действующими скульптурами. В начале семидесятых годов прошлого века, в конце Франко-прусской войны, Уоллес подарил их любимому городу как знак своего восхищения храбростью его жителей, проявленной во время осады Парижа прусской армией. Инес надеялась, что парижане и теперь сумеют пережить немецко-итальянское вторжение с таким же мужеством.

Инес с удовольствием пила здесь воду прошлой ночью. Воздух был влажным и пыльным, и она не думала о том, что ее ждало; это была ее работа, просто работа. Ив всегда говорил ей, что она должна относиться к этому только так. Мимо нее проехали несколько велосипедистов и прошли несколько пешеходов. Сейчас в Париже не было личных автомобилей, и только черные зловещие «мерседесы» гестапо и СС, как будто пряча за своими затемненными стеклами зло, быстро шуршали шинами по асфальту.

Задумавшись о немецких офицерах, которых ей и ее подругам приходилось развлекать в «Рице» и других парижских гостиницах, Инес замедлила шаг. Инес и Жаннетт часто обслуживали клиентов вместе, подшучивая над профессией, которой им приходилось заниматься. Им приходилось продаваться, ведь ничем другим они заработать на жизнь не могли. Ив сказал Инес, что сейчас он ей ничем не может помочь. Она попала в ловушку, но мужественно переносила все трудности, надеясь, что жизнь переменится. Когда война закончится, все будет по-другому.

Однажды Ив сказал ей, что тело Жаннетт со следами жестоких побоев выловили из Сены. Инес всегда помнила, что то же самое может случиться и с ней. Нацисты и их союзники итальянцы были жестокими, злыми тварями, проститутки для них были всего лишь игрушками, которые должны выполнять все их извращенные желания. Инес понимала, что она избежала такой же участи только по счастливой случайности.

Несмотря на запрет Ива, Инес пошла в морг посмотреть на тело Жаннетт. Она в ужасе смотрела на труп некогда красивой молодой девушки, на кровоподтеки, покрывавшие ее раздутое тело, на глубокие порезы на груди и животе. От страха у Инес зашлось сердце.

В ночь своей гибели Жаннетт ушла из ночного клуба «Олефан Роз» с толпой пьяных итальянцев. Она хотела, чтобы Инес пошла с ней, но у Ива было более выгодное предложение на эту ночь, а Инес всегда слушалась его. Он был сутенер, но добрый человек, с редким чувством юмора, и Инес была к нему очень привязана. К счастью для себя, она послушалась его совета, иначе в морге лежало бы и ее тело. Общение с этим зверьем чем-то похоже на русскую рулетку. Девочки должны были делать все, чего от них потребуют, рискуя нарваться на отвратительных садистов.

Инес твердо решила пережить войну: всех этих немцев, итальянцев, карточки, лишения и, самое главное, те унижения, которые вынуждена была терпеть. В будущем она собиралась вести совсем другую жизнь, вот только еще не знала какую.

Подойдя к самому красивому месту в Париже, она остановилась полюбоваться совершенством площади Вандом.[2] Каменные здания медового цвета великолепно оттенялись черными с позолотой украшениями балюстрад и серо-зелеными покатыми крышами. Казалось, каменные горгульи с высунутыми языками над дверями некоторых из них насмехаются над ней, и она не стала задерживаться. Легко взбежав по покрытым красной ковровой дорожкой ступеням отеля «Рид», она пошла в номер генерала Скрофо, который назвал ей высокомерный портье.

Прислуживая с подобострастной улыбкой нацистам – офицерам СО и гестапо, майорам, капитанам и генералам армий Гитлера и Муссолини, – в душе он всех их презирал. Он смотрел сейчас на юную проститутку, идущую к лифту, чтобы подняться на второй этаж, в номер, где ее ждали бог знает какие унижения, и на его грубом лице легко угадывалось осуждение: ведь эти женщины путались с врагами. Она выглядела совсем подростком. Он пожал плечами. Это было не его дело – он слишком хорошо знал законы выживания. Каждый сам за себя – сейчас этому правилу следовали все: и мужчины, и женщины, и даже дети.

Она, несомненно, была первой несовершеннолетней, которую он за последние два года направил в апартаменты генерала Скрофо. Тридцатилетний генерал любил зрелых блондинок арийского типа, но эта девушка выглядела вполне подходящей для ночного развлечения.

– Входи, дорогая, – сказал генерал, разглядывая ее с холодной улыбкой, – и закрой дверь.

Он стоял возле мраморного столика и наливал что-то бледно-янтарное в изысканный хрустальный бокал с золотым ободком, принадлежавший когда-то, как утверждал самый известный антиквар с улицы Фобур де Сент-Оноре, самому Талейрану. Инес заметила, что множество графинов на столе сверкают нежно-золотистым светом, как бывает только с очень дорогими предметами; ее глаза широко раскрылись от изумления, когда она вошла в комнату, обставленную с необычайной роскошью.

– Выпей шампанского, – скомандовал он, ощупывая взглядом ее стройную фигуру, голубые глаза и золотистые волосы. Да, она была вызывающе красивой и юной, такой же, как во время их мимолетной встречи в кафе. На ее лице не было косметики, и она выглядела девственно невинной. Он облизнул толстым языком сладострастную нижнюю губу и, сунув руку в карман, почувствовал, что возбудился.

Она подходит. Она наверняка сделает это очень хорошо. Он правильно выбрал. Теперь он будет играть с ней, как кошка с мышью, будет измываться над ней, добиваясь той остроты ощущений, которую любил больше всего.

– Как тебя зовут, дорогая? – спросил он уверенным тоном, глядя на нее оценивающим взглядом, пока она пила дорогое шампанское.

– Инес Дессо, – сказала она, с восхищением разглядывая отбивавшие девять ударов часы из позолоченной бронзы, стоявшие на затейливо украшенной мраморной полке камина.

– Инес – хорошее имя для хорошенькой девушки. Подойди сюда, Инес, сними пальто, я не укушу тебя. – Он любил успокаивать их вначале. Их взгляд становится доверчивым, и он видит, как они расслабляются. Не важно, что он и его союзники – «сверхчеловеки» Гитлера – захватили их страну и растаскивают по кускам те сокровища, которыми обладает Франция. Не важно, что все они знают о тех, кого забрали среди ночи и увезли туда, откуда не возвращаются. Чуть-чуть доброты от врага, короткая попытка эрзац-любви, и эти идиотки уже начинают глупо улыбаться, как доверчивые куклы. Дуры. Все французы дураки. И мужчины и женщины. Они считали, что их культуре нет равных, что их картины, скульптуры, бульвары и архитектура ни с чем не сравнимы. Это высокомерие у них в крови. Герр Блонделл, отвечающий за сбор и ежедневную отправку десятков произведений искусства в Германию, сказал, что скоро всем этим французским дуракам от их любимой культуры останутся только бульвары, парки и каштаны. Все их бесценные сокровища, величайшие творения шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого веков – картины, скульптуры, мебель из Версаля, Лувра и знаменитого «Зала для игры в мяч», накопленные за сотни лет творения гениев, – все это уйдет. Эти богатства будут храниться в «фатерланде» и принадлежать Высшей Расе, за исключением, конечно, тех, которые Умберто Скрофо предусмотрительно припрятал для своего собственного будущего и которые спокойно лежат в подвале на улице Фламбо.

Инес скинула свое тонкое пальто с худеньких плеч. Красное шелковое платье было новым. Ив дал ей его на прошлой неделе. Она не спрашивала, где он достал его, и так было ясно, что оно краденое. Платье было хорошего качества, сохранился даже ярлык модельера – «Уорс».

– Садись, Инес Дессо, – приказал Скрофо и указал на хрустальную вазу, наполненную незнакомым для нее черным веществом, похожим на песок, – попробуй икры.

Икра! Инес слышала об этом деликатесе, но видела первый раз в жизни. У икры был странный солоноватый привкус – нельзя сказать, что неприятный, – а она в последние дни все время хотела есть. Она подумала, что, наверное, ест слишком жадно, но генерал, похоже, не обращал на нее никакого внимания. Сидя на краешке муарового голубого кресла, она торопливо глотала икру. Он, конечно же, странно выглядел, этот офицер: ростом не более пяти футов трех дюймов, с толстым приземистым телом и огромной, непропорциональной головой. На его форме было много орденов и медалей. Он носил несколько колец на коротких и грубых пальцах рук, которые, по мнению Инес, не слишком-то походили на руки офицера. Она увидела, как рука генерала в кармане совершает круговые движения, и улыбнулась про себя. Очевидно, у него, как и у многих немцев, проблемы с сексом. Из-за того ужаса, который они видят на фронте, мужчины часто нуждаются в каких-то странных штуках, чтобы возбудить себя. Приоткрытой груди или бедра им недостаточно. Они нуждаются в раздражении, стимуляции, в чем-нибудь таком, что довело бы их до возбуждения. Ив учил ее всему этому на своей большой мягкой кровати. Ив… когда она думала о нем, ее сердце переполняла любовь.

Все ее друзья говорили, что ей повезло с сутенером. Ив Морэ любил ее, хотя и брал у нее деньги. Он никогда не бил и не оскорблял ее, как делали многие другие сутенеры со своими «ночными бабочками». Его поцелуи и ласки компенсировали бессердечие и холод ночной любви, которые она терпела от своих клиентов. Своими очаровательными шутками он мог рассмешить ее когда угодно.

С нарочитой медлительностью и искусной легкостью Инес раскачивалась на краешке стула. Ее стройные ноги раздвинулись как раз настолько, чтобы позволить генералу увидеть, где заканчивались шелковые чулки и начинались красивые белые бедра. Она не носила трусиков, и ее чулки держались на двух красных атласных подвязках, удачно купленных на барахолке на прошлой неделе.

Она заметила, что взгляд генерала стал более напряженным. Она дотянулась до вазы, зачерпнула пальцем икры и медленно облизала его. Ее взгляд не отрывался от взгляда генерала. Юбка плавно поднялась, обнажив бедра так, что Скрофо мог видеть золотистый пушок на ее лобке. Инес мягко опустила вторую руку и коснулась ею волос. Она увидела, что маленький бугорок в его брюках увеличился в размерах. Там, должно быть, кусочек пирожного.

Если повезет, через полчаса она уже будет на пути к «Элефан Роз», оставив этого мужлана удовлетворенным и счастливо похрапывающим. Там она встретится с Ивом, и они будут вместе сидеть и посмеиваться над бедной старой Габриэль, когда та начнет петь свои последние песни этим идиотам немцам, которые каждую ночь напиваются до беспамятства.

Она ритмично двигала указательным пальцем и постепенно возбуждалась, хотя ей и было наплевать на этого офицера. Хорошо. Значит, ночью, с Ивом, им будет еще лучше. Она расскажет ему все. Опишет реакцию генерала – как он уставился на ее прелести под красным платьем, посмеется над бугорком в его штанах, который шевелится, как жалкий мышонок. Она расскажет ему, на что похожа любовь с генералом и что она испытывала, чувствуя его внутри себя. Ив страшно возбудится и овладеет ею так жестоко и тик страстно, что они вместе испытают ослепительный оргазм. Она задрожала от нетерпения, почувствовав, что стала влажной от желания. Ну, а этому животному ведь много и не нужно. Почему бы ему не поторопиться?

Она улыбнулась ему той соблазняющей улыбкой, которой ее научил Ив, положила в рот кусочек хлеба с икрой и с наслаждением пережевывала его, не переставая ласкать себя другой рукой.

Теперь он был готов. Она была в этом уверена. Его дыхание стало прерывистым и частым. Одной рукой он пытался расстегнуть на брюках пуговицы, другой судорожно поднес стакан к губам и выпил все до дна.



– Иди туда, – сказал он хрипло, указывая на спальню, – разденься, но оставь чулки и туфли. Ты поняла?

Инес легко подчинилась. Скоро это закончится. Теперь он попался на крючок.

Она легла на льняные простыни – это была кровать с пологом на четырех столбиках – и стала любоваться голубовато-золотым потолком. В центре висела великолепная люстра, ее хрусталики слегка позвякивали от легкого ветерка, дувшего из открытого окна. Продолжая возбуждать себя, она положила руки на грудь. Она подумала, что заниматься любовью с врагом – это очень возбуждает. Она бы никогда не призналась в этом Иву, но если какой-нибудь привлекательный немецкий офицер спал с ней и был при этом нежен, она чувствовала себя обязанной реагировать в унисон с ним и несколько раз испытала почти настоящий оргазм. Но сегодня ночью будет иначе. Сегодня она прибережет истинную страсть для Ива. Этот итальянец был нелепым созданием со свиноподобным лицом. Ей надо использовать весь свой профессиональный опыт, чтобы побыстрее покончить с ним. Но не очень быстро, иначе он почувствует себя обманутым и заставит ее ждать час или два, пока он возбудится снова.

Умберто вошел в комнату, все еще одетый в форму. Его руки были за спиной, но член торчал из расстегнутой ширинки. Он выглядел так нелепо, что Инес едва удержалась от смеха. Многие мужчины выглядят нелепо, когда их члены так глупо торчат из штанов. Но Скрофо выглядел хуже всех, потому что его пенис был маленьким, как у десятилетнего ребенка. Но его это, казалось, не волновало, потому что он вошел в комнату с важным видом, куря сигару, которая была в два раза длиннее, чем то, что торчало из его штанов. Он быстро скинул брюки и рубашку и, оперевшись на комод в стиле Людовика XIV, стоявший рядом с кроватью, жестом приказал Инес начинать. Она сосредоточила свое внимание на маленьком упругом пенисе Скрофо, представляя, что он принадлежит Иву.

Ее мягкие пальцы нежно поглаживали натянутую кожу, она стала ласкать его толстые белые ляжки. Мыслями Инес была очень далеко.

Внезапно ее пронзила резкая боль от удара хлыстом, который со страшной силой нанес по ее обнаженному телу Умберто.

– Шлюха! Французская шлюха! – он грубо рассмеялся, снова со всей силы ударив ее по плечам. Инес закричала от боли.

– Кричи сколько угодно, девка. Эти стены не пропускают ни звука, и никто не придет спасти тебя, даже если услышит. Соси, сука! – приказал он, и выражение садистского удовольствия появилось на его лице, когда он снова стал осыпать ее ударами. Инес не сопротивлялась, стараясь делать все как можно лучше, а он обрушил на нее град ударов и непристойных ругательств.

– Мсье, пожалуйста, не надо, – умоляла она, пытаясь увернуться от ударов, – вы делаете мне больно.

– Это мысль, – он смотрел на нее со злобой, – я люблю мучить проституток, особенно французских.

Он намотал на руку длинные светлые волосы Инес.

– Ты кто? – хрипло спросил он, и его узкие темно-карие глаза стали похожи на льдинки.

– Инес Дессо, мсье, – тихо прохныкала она.

– Я спросил, кто ты, – прорычал он, – ты знаешь, кто ты, не так ли, Инес?

– Да, мсье.

– Тогда скажи мне, шлюха. Ну же, говори, какая ты проститутка.

– Я шлюха, – прошептала она сквозь слезы, текущие по ее щекам, – я… я… я… проститутка…

Она ненавидела себя, ненавидела его, но, слава Богу, он хотя бы перестал ее бить.

– Конечно, ты шлюха, Инес. Отвратительная маленькая шлюха, ужасно испорченное создание. А вот как раз то, чего ты заслуживаешь. – Он грубо перевернул ее на живот и вошел в нее сзади, издав стон удовольствия. Он так сильно тянул Инес за волосы, что она боялась, что он сломает ей шею.

– Окажи мне это еще раз, шлюха, – он обхватил ее шею толстыми пальцами и часто задышал, – скажи мне, кто ты.

– Я шлюха, – слабо прошептала она. Ее слезы текли на подушку.

– Еще, – грубо потребовал он, водя по ее спине своим небритым подбородком, – скажи это еще раз, Инес. Скажи, кто ты такая. Мне нравится слышать, как ты это говоришь.

– Шлюха, я шлюха, – плакала она.

– И достаточно глупая, – усмехнулся он. Неожиданно Скрофо остановился, и она рухнула на матрац, рыдая от облегчения. Инес слышала, как он открыл какой-то ящик, и, подняв от подушки голову, увидела, как он достал оттуда ужасный предмет.

– Перевернись, – резко скомандовал он, – ляг на спину и раздвинь ноги.

Испуганно глядя на него, она повиновалась. Инес с ужасом смотрела, как Скрофо привязывает к себе резиновое приспособление, формой напоминающее гигантский пенис.

– Нет, – закричала она, – о нет, нет, пожалуйста, не надо, вы не можете сделать этого!

Она пыталась увернуться, но он схватил ее за волосы и, несмотря на отчаянное сопротивление, начал вводить в нее этот отвратительный предмет. Она закричала, но он закрыл ей рот рукой и прошипел:

– Если ты не заткнешься, я вобью тебе это в глотку и ты станешь просто мертвой шлюхой, впрочем, настолько же мертвой, насколько и глупой.

Горячие волны боли прокатывались по ее телу. Инес закрыла глаза, моля Бога, чтобы он помог ей вытерпеть эти страдания до конца. Она еще никогда не чувствовала себя такой униженной.

Наконец стоны Скрофо стали более частыми, и Инес поняла, что скоро все закончится. Его горячее дыхание обжигало ей плечи, слюна капала на лицо.

– Да, да, ты шлюха! Грязная французская самка. Мерзкая сука – вот кто ты.

Издав крик удовлетворения, генерал сделал последний ужасный толчок, одновременно ударив кулаком по лицу Инес с такой силой, что она потеряла сознание.

Он родился в Калабрии, которая расположена на самом носке итальянского сапога. Его мать была вечно пьяной и неряшливой женщиной, а отец – невежественным и слабым мужчиной. Произошло это за год до начала первой мировой войны. Когда Умберто Скрофо появился на свет, была глухая зимняя ночь. Схватки у его матери длились более сорока восьми часов, а потом она родила ребенка с огромной головой и скрюченным тельцем. Ужасные страдания и большая потеря крови довели ее до полусмерти.

Карлотте едва исполнилось двадцать три года, и она была самой младшей из детей, у которых уже были свои семьи и дети. И без того большая семья быстро разрасталась. В ней было слишком много ртов и слишком маленький доход, чтобы прокормить их. Ничтожный клочок земли, на котором ее отец выращивал овощи, должен был не только кормить семью, но и давать достаточно продуктов для продажи на рынке, чтобы потом покупать самое необходимое.

Карлотта никогда не заботилась о своем единственном ребенке, и, хотя в этом не было вины Скрофо, его рождение так изувечило се, что теперь, занимаясь любовью, она испытывала только боль и неприятные ощущения. Отец любил своего сына, но когда мальчик достаточно подрос, чтобы понять, кем был на ферме его отец, Альберто призвали в итальянскую армию, и семья не видела его три года.

Карлотта называла Умберто «моя маленькая свинюшка», «мой маленький карлик» и постоянно насмехалась над ним. Она так и не простила ему ни той боли, которую он причинил ей при рождении, ни того, что он лишил ее способности наслаждаться любовью. Целыми днями она пила плохое вино и, став агрессивной молодой женщиной, часто затевала ссоры с кем попало.

София, бабушка Умберто, тоже уделяла очень мало времени уродливому мальчику с огромной головой, и, искомо, примеру взрослых последовали двоюродные братьи и сестры. К тому времени как Умберто исполнилось шесть лет, все в семье относились к нему как к изгою, он был излюбленной мишенью для их шуток.

В семь лет, когда на него оставили недавно родившуюся племянницу, он решил поразвлечься. Он стал втыкать в ее маленькую попочку булавки, не так глубоко, чтобы текла кровь, но достаточно сильно, чтобы заставить ребенка долго кричать, что доставляло ему удовлетворение. Это чрезвычайно развлекло Умберто, и он понял, что ему нравится мучить тех, кто меньше и слабее него. Однажды он поймал бездомного кота и положил его в кастрюлю с водой, стоявшую на огне, наблюдая, как тот орал в страшных мучениях, пока не сварился заживо. Его поймали за этим занятием, и Альберто, сняв с него штаны, выпорол его так сильно на виду у всей семьи, что он стал более осторожным. Умберто был так унижен случившимся, что его садистские наклонности затаились на несколько лет.

В двенадцать лет, когда он и три его двоюродных брата писали на поле, старший из них, Пино, рослый парень семнадцати лет вдруг громко рассмеялся: «Посмотрите на этот маленький желудь! Братишка, да он не увеличился у тебя ни на миллиметр с тех пор, как тебе было семь лет. Эй, посмотрите на Бенно. – Он показал на семилетнего Бенно, чей маленький пенис браво указывал на канаву, куда он направил свою струю.

– Смотрите, смотрите, – со смехом кричал Пино, – у Умберто такой же крошечный стручочек, как у семилетнего пацана!

Остальные столпились вокруг, с интересом уставившись на него. Все они гордо показывали свои пенисы, которые казались Умберто слишком длинными и толстыми. Он съежился, и его член съежился вместе с ним. Он действительно был очень маленьким, но раньше Умберто не обращал на это никакого внимания. Теперь и это стало объектом презрения и насмешек окружающих.

О своем открытии ребята вскоре рассказали мужской половине семьи (женщины никогда не допускали подобной вульгарности), и новость быстро распространилась среди других мужчин деревни. «У Умберто Скрофо крошечный пенис, размером с младенческий», – они не давали ему забыть об этом. Позор и стыд всегда преследовали его. Его член так и не увеличился. Один на его братьев сказал, что, может, онанизм увеличит его пенис, и Умберто стал много мастурбировать. Но это только вызвало у него интерес к женщинам и сексу, приведя, в конце концов, к еще большему разочарованию.

В шестнадцать лет он попытался заняться любовью с некрасивой дочкой соседа-фермера. Было известно, что она легко «дает». Но, увидев его детское приспособление, она затряслась от смеха и сказала:

– Это самый дурацкий член, который я когда-либо видела, – он не больше наперстка. Я даже не почувствую его. Убери эту жалкую штуку прочь. Женщине от нее нет никакой пользы.

Бедный Умберто. Он смог получить то, что хотел, лишь весной следующего года, когда его забрали в армию. С тех пор повышение следовало за повышением – он стремительно продвигался по службе и знал, что придет время, когда он сможет решить проблему, связанную с унизительным недостатком.

Глава 2

Ив Морэ подобрал беспризорную плачущую Инес, когда ей было всего десять лет. Одетая в лохмотья, засунув большой палец в рот, она стояла рядом с обшарпанным многоэтажным домом, где ее мать-проститутка, напившись, упала со ступенек вниз головой и сломала себе шею.

Ив-фокусник, как его называли, знал Мари, мать Инес, но близко они не сходились: Мари была слишком стара, чтобы стать одной из его «ночных бабочек». Этой цветущей блондинке было всего тридцать лет, когда она умерла, но ее лучшие времена уже давно прошли. Совсем другой была та напуганная девочка, которая одна-одинешенька присутствовала на похоронах матери. Она была на редкость красива. Ив сумел угадать скрытую силу в ее спутанных волосах медового цвета и невинных, но чувственных раскосых голубых глазах. Она была замкнута, испуганна и дика. Маленькое чудо. Мари были чужды материнские инстинкты, и Инес, с тех пор как научилась ходить, была предоставлена сама себе. Ив взял под защиту эту перепуганную девчушку, потому что здесь больше никто бы так не поступил. Он видел в ней родственную душу, так как сам тоже рано стал сиротой.

В первые недели, которые Инес провела в его доме, она ни разу не улыбнулась. Открыв для нее свою «волшебную шкатулку», Ив развлекал ее ловкими карточными фокусами, показывал разные чудеса с цветными шарфами и ловко жонглировал апельсинами. Но малышка, не вынимая изо рта большого пальца, продолжала печально смотреть на него широко раскрытыми глазами.

Однажды, куря сигарету, Ив заметил, что она, как обычно, уставилась на него.

– Ну-ка, смотри, Инес, – сказал он, засунув языком горящую сигарету в рот и внимательно наблюдая за Инес, пока у него из ушей не повалили две струйки дыма. И вдруг Инес рассмеялась громким чистым смехом, и смеялась не переставая, пока у нее не потекли слезы. Ив подхватил ее на руки, крепко обнял, и с тех пор лед растаял. Она улыбалась, и всякий раз, когда предмет ее обожания оказывался рядом, она улыбалась еще шире. С Ивом Инес была нежной и доброй. Он отправил ее в школу, купил теплую одежду, хорошо кормил и любил. Когда он приходил домой, на ее маленьком грустном лице появлялось счастливое выражение. Целый год она была безумно влюблена в него и следовала за ним повсюду; дома он вел себя как преданный юный любовник, понимая, тем не менее, что Инес на самом деле боится мужчин. Единственные мужчины, которых она видела в детстве, были грубые, неотесанные мужланы, которые грязно домогались ее матери, Грубияны с задворок, они покупали тело Мари за несколько франков, при этом еще и оскорбляя ее. Инес часто просыпалась по утрам от всхлипываний матери, когда та рассматривала заплывший глаз или раздутые губы, изуродованные одним из ее «джентльменов». Отказываясь от робких предложений Инес о помощи, Мари обычно давала ей в качестве вознаграждения легкий шлепок.

Иногда Мари удавалось подцепить постоянного клиента, но обычно это оказывался какой-нибудь сутенер с Монмартра, который забирал весь ее заработок и тратил его на виски, других женщин и бриолин для волос в обмен на ту якобы любовь, которую он «дарил» ей.

Когда Инес подросла, ей стало казаться, что каждый следующий сутенер Мари еще более злобный, жадный и противный. Казалось, что Мари привлекает к себе только тех мужчин, которые плохо к ней относятся и бьют ее. Частенько, насосавшись абсента, они колотили и Инес. Девочка возненавидела свою мать и мучавших их подлецов-мужчин, но она мало что могла изменить.

До смерти матери Инес не слышала ни одного доброго слова ни от одного из мужчин. Она хорошо знала, кто такие сутенеры и чем они занимаются. Она видела, как грубо они обращаются со своими женщинами, и своим детским сердцем чувствовала, что ни один из них ломаного гроша не стоит. Но Ив Морэ оказался совсем другим. Он был моложе тех «мальчиков», от которых страдала Мари. Его губы всегда лукаво улыбались, делая его еще более привлекательным. Вздернутый нос, четко очерченные ноздри которого при смехе раздувались, как у лошади. Шатен с мягкими вьющимися волосами, которые, намокая, прилипали к голове, делая его похожим на веселого греческого бога. Живые карие глаза светились радостью, и, когда он смеялся, а это случалось нередко, они очаровательно щурились. Сидя ночью за кухонным столом над учебниками, Инес часто украдкой наблюдала за ним. Некоторые из его «девушек» обожали сидеть у него на коленях, когда он ласкал их, нежно гладя рукой, как котят, и заставлял чувствовать себя особенными и нежно любимыми. Все они просто боготворили Ива не только за его дружелюбный мягкий характер и доброту, но и за волшебные фокусы. Он мог одновременно жонглировать шестью апельсинами и не уронить ни одного, а девушки выражали спой восторг радостными выкриками. Он мог творить чудеса с карточной колодой, демонстрируя, как пиковый туз или король червей растворяются в воздухе, а потом «обнаруживал» их у одной из девушек под юбкой. Это вызывало такой хохот, что Инес сердито смотрела на них, отрываясь от работы по дому, и жалела, что сама не принадлежит к этой веселой свите Ива. Он знал множество трюков, которыми развлекал своих проституток. Для него это было очень важно. С десяти лет его детство и юность проходили на улицах Монмартра, где Ив показывал фокусы и трюки, которым он научился у отца. К семнадцати годам к нему уже стали липнуть девушки, увлеченные его нахальным обаянием. Вскоре Ив отказался от своей бродячей уличной жизни и всецело отдался «заботам» о девушках. Да, с Ивом-фокусником никогда не было скучно.

Вскоре он очаровал и маленькую Инес, которая по-детски пыталась привлечь его внимание. Ей хотелось, чтобы он ее любил. Она безумно хотела его любви. Он стал ей отцом, которого она никогда не знала, добрым дядюшкой, который мягко смеялся и которого ей всегда хотелось иметь, он стал любимым, которого она хотела очаровать, чтобы он принадлежал только ей. Хотя Ив и считал ее привлекательной, она была еще слишком юна, и он заставил ее ждать почти три года. Заставил ждать, пока она не стала думать, что умрет от желания; заставлял ждать, пока он занимался любовью с Франсиной, Оливией, Анной или с кем-нибудь еще, а она сидела в мрачном настроении напротив парадного его дома, расположенного в респектабельном предместье Нейи. Иногда, приставив к стенке, разделяющей их комнаты, стакан из толстого стекла и прижавшись к нему ухом, она подслушивала те звуки, которые сопровождали его занятия любовью. Горько плача, она слушала голос обожаемого ею мужчины, в то время как он любил другую женщину. Ощупывая себя, она видела, как постепенно формируется ее тело.



Инес была развита не по годам. На свой день рождения в четырнадцать лет, стоя перед ним с раскрасневшимся лицом, обрамленным золотыми волосами, она приподнялась на носочки и поцеловала его в губы, благодаря за те маленькие подарки, которые он ей принес.

Она очень полюбила тонкий янтарный браслет с серебряными бусинками, который он нашел в одном антикварном магазине в конце улицы Жакоб. Застегивая на ее тонком запястье замок филигранной работы, он почувствовал легкий запах мускуса, исходящий от нее при дыхании.

– О, спасибо, Ив. – Улыбка невинной Венеры делала ее взгляд еще более соблазнительным. – Это самый красивый браслет, который я когда-либо видела. Я никогда не буду его снимать.

Инес носила простую школьную форму: белую блузку с широким воротником, плиссированную юбку из грубой шерсти, грубые ботинки и шерстяные гольфы. Ее волосы доходили ей почти до середины спины, причудливо обрамляя тонкий овал лица. Ясные голубые глаза и кожа цвета меда делали ее похожей на одного из ангелов Боттичелли. Ив высоко ценил женщин, хотя и эксплуатировал их. Он внимательно посмотрел на Инес: выражение ее лица, соблазнительный взгляд обещали ему в будущем немало восторгов. Ее девичья грудь с похожими на бутончики роз сосками упруго вырисовывалась под блузкой. Слегка при открытые бледные губы, казалось, просили поцелуя. Его глаза прищурились, встретив ее робкий взгляд, который ясно говорил ему о том, чего она жаждет. Она созрела и была готова. Время настало. Наконец-то Ив-фокусник мог позволить этой юной соблазнительнице Инес завоевать себя.

Они несколько часов кряду занимались любовью в теплой и нежной темноте его кровати. Инес знала, как это делается, – она часто оставалась в комнате, когда ее мать занималась «работой».

С тех пор как Инес себя помнила, – с пяти или шести лет – она все время наблюдала, как ее мать занимается любовью, что она делает с мужчинами. Некоторым это настолько нравилось, что они приходили к ней каждую неделю, в течение нескольких недель и даже лет. Таким образом, несмотря на то, что Инес была девственницей, ее мать была для нее великолепной наставницей в искусстве любви. Благодаря природной интуиции и тем урокам, которые она получила за долгие часы наблюдения, Инес подарила Иву самые горячие ласки, несказанно удивив его. С тех пор Инес каждую ночь проводила в постели Ива. Вскоре он обнаружил, что увлекся этой девочкой с прекрасным лицом, волшебным телом и сексуальными навыками опытной куртизанки. Однако он сумел научить ее еще большему.

Спустя шесть месяцев после начала войны Франция превратилась в кромешный ад. Некоторые из постоянных девушек Ива бежали из Парижа, и у него не оставалось никакого другого выхода, кроме как послать на панель Инес. Она пошла в ночной клуб Габриэль Прентан «Элефан Роз».

Дочь проститутки, Инес не очень огорчилась. Ив любил ее, она обожала его. Ни о чем другом она не беспокоилась. Быть профессиональной проституткой – это всего лишь работа. Инес не могла сказать, нравилось ей это или нет. Для нее это был просто временно необходимый образ жизни.

Мужчины, с которыми спала Инес, ничего для нее не значили. Ее мысли были слишком далеко, когда они обладали ее телом. Она знала, что никто никогда не завладеет ее сердцем, ведь оно отдано Иву, ее очаровательному, волшебному Иву. Она принадлежала ему душой и телом, и никакой другой мужчина, с которым спала Инес, не мог изменить ее душу.

Их взаимную страсть, такую светлую и сильную, символизировали, как думала Инес, мерцающие ниточки одетого на ее запястье янтарно-серебряного браслета. Они олицетворяли вечность их любви.

Глава 3

Как только утренний свет проник в спальню, Инес пришла в себя. Голова раскалывалась от боли. Льняные простыни были в крови, ее крови, и боль во всем теле была такой сильной, что ей захотелось плакать. Ей надо бежать от этого отвратительного зверя, храпящего рядом с ней, и бежать немедленно. Но он еще не заплатил ей. Плевать, она возьмет деньги сама. Видит Бог, она заработала их.

Пожалуйста, пусть он себе спит, думала Инес, медленно вставая с постели и морщась от боли. Его брюки валялись на полу, там, где он бросил их вчера, рядом с отброшенным в сторону кнутом и отвратительным искусственным пенисом. Она еще страдала от ужасной боли, причиненной этим предметом. Инес быстро обыскала карманы, но денег в них не было. Глядя на храпящего Скрофо, она на цыпочках вышла в отделанную мрамором ванную, по всей длине которой были зеркала. На нее смотрело заплаканное, покрытое синяками и ссадинами лицо, плечи и грудь были усеяны рубцами, а на бедрах была видна запекшаяся кровь. Дрожа от боли, она присела на биде и стала подмываться душистым мылом. Только сейчас Инес заметила толстую пачку денег, лежащую на краю мраморного бассейна, рядом с его бритвой и зубной щеткой. Там было очень много банкнот, намного больше, чем она обычно зарабатывала за месяц. Должна ли она взять только то, что заработала, или все деньги, чтобы компенсировать все те зверства, которые сотворил с ней Скрофо? «Возьми все, – прошептала Инес бледному израненному отражению, печально смотрящему на нее из зеркала. – Ты заслужила их, Инес».

Как только она схватила банкноты, в ванную, пошатываясь, вошел итальянец. Увидев, что она делает, он схватил ее за волосы и со всей силы ударил головой о мраморную стену, заорав:

– Ну что, шлюха и воровка? К таким мерзавкам, как ты, нужно относиться только так: сделать с тобой еще раз то, что ты получила этой ночью.

Инес со страхом смотрела, как Скрофо схватил этот отвратительный резиновый предмет и вновь возбудился. Бросив ее в бассейн, он продолжал грязно ругаться. О, Боже! Он собирается сделать это снова! Она не может, она просто не вынесет! Это невыносимо.

– Пожалуйста, нет, – рыдала она, – пожалуйста, пожалуйста, прекратите. Вы не можете сделать это еще раз! Пожалуйста, не надо! Я обещаю, что приду, как только мне станет лучше. Мне очень больно, так больно. Посмотрите, у меня течет кровь.

– Хорошо, – он в усмешке оскалил острые желтые зубы. Инес почувствовала неприятный запах чеснока и перегара и увидела, что его глаза налились кровью и стали дикими. – То, что ты хочешь, я делаю только с приличными женщинами, – злорадствовал он. – Итальянскими женщинами, хорошими девушками, леди, но не с такими французскими шлюхами, как ты. Я поступаю так только с дрянью. – Он перегнул ее через бассейн, и его маленький член вонзился в нее, вызвав тупую боль.

– Сначала мы будем делать так, а потом повторим это с ним, – сказал он, размахивая перед ней омерзительной «игрушкой». – Мой маленький резиновый друг. Он тебе нравится, Инес, не правда ли? Я знаю, прошлой ночью он тебе понравился.

– Нет! – закричала Инес. – Нет! Пожалуйста!

Как во сне она неожиданно увидела старомодную опасную бритву, которая лежала открытой на мраморной стойке. Обезумев от ужаса и боли, Инес схватила бритву и вслепую нанесла удар назад. Она слышала, как генерал вскрикнул, а затем раздался грохот падающего на пол тела. Тяжело дыша, Инес повернулась и увидела, что она сделала. Лезвие разрезало его горло так ровно, как портниха разрезает кусок материи. Глаза закатились, и кровь била ключом из раны. Не оставалось никаких сомнений в том, что он умирает. Страшные клокочущие звуки доносились из горла Скрофо, но, несмотря на это, его крошечный пенис, подобно дерзкому флагштоку, все еще оставался в непристойно возбужденном состоянии. Застыв в неподвижности, она наблюдала, как его лысая голова, забрызганная льющейся из горла кровью, откинулась в сторону.

Инес в панике смотрела на мертвого мужчину. Она убила итальянского офицера оккупационной армии. Господи, что ей теперь делать?

Инес застыла от страха и не помнила, сколько она так простояла, глядя на Умберто Скрофо, из шеи и рта которого кровь лилась прямо на мраморные плитки ванной. В зеркале она увидела испуганную девушку, волосы которой в беспорядке свисали на лицо, а в глазах застыло дикое выражение страха. Ее руки были в крови. Надо было бежать.

Было семь часов. Сколько еще пройдет времени, прежде чем один из помощников генерала зайдет за ним? У него должны быть какие-то военные дела, маневры, еще что-нибудь, он играет важную роль в этой военной машине. Скрофо говорил ей об этом в кафе. Инес лихорадочно думала. Она могла бы просто уйти, надев красное платье и поношенное пальто, которое было на ней прошлой ночью. Портье едва взглянул на нее, когда она пришла. Может быть, он не запомнил ее?

Она растерла пальцами ноющие запястья, ободранные этим варваром Скрофо, и сунула их под теплую воду. И вдруг с ужасом обнаружила, что браслет, приносящий ей счастье, исчез. Ее руки и ноги затряслись от страха, и она бросилась в спальню. Скинув окровавленные простыни, Инес стала отчаянно разыскивать свои драгоценные бусинки. Браслет – это ее талисман. Любой, кто ее знает, сразу же опознает красивые нитки янтарных и серебряных бусинок, которые она всегда носила. Если они обнаружат браслет, то найти ее будет лишь вопросом времени. Она в ужасе бросилась на пол и стала ползать на четвереньках, но браслета нигде не было. Слезы катились по лицу Инес, причиняя острую боль израненным губам и покрытым синяками щекам. Потом она вспомнила, что не надевала его прошлой ночью! Сломался замочек, и Ив обещал отнести браслет в ремонт. Слава Богу! Слава Богу!

Вернувшись в ванную, Инес схватила пачку денег – этим итальянцам неплохо платили, – затем быстро вернулась в спальню и набросила на себя одежду. Она взяла все, кроме красной подвязки. Ну и что? Все парижские проститутки носили красные подвязки. Разве ее можно выследить по ней?

Инес затолкала другую подвязку и чулки в карман и, осторожно открыв дверь номера, выглянула в пустой коридор. На цыпочках, с лихорадочно бьющимся сердцем она прошла к запасной лестнице, надеясь выйти к черному ходу. Осторожно спускаясь, она услышала смех и звук открывающейся двери и спряталась за поворотом лестничного марша. Несколько горничных, оживленно болтая, прошли через длинный холл – начиналась их смена. Они зашли в раздевалку в поношенных платьях, а вышли оттуда в накрахмаленных сине-белых униформах и сразу же приступили к работе.

Сердце Инес билось так громко, что она испугалась, как бы болтающие девушки не услышали его стука. Интересно, как в отеле охраняется черный ход? Есть ли у них, как в других отелях, охранники, которые проверяют, не украл ли кто-нибудь из обслуживающего персонала какую-либо вещь, закончив свою смену? Должны ли работающие здесь иметь удостоверения, подтверждающие, что они здесь служат? Возможно, идти через этот выход рискованнее, чем через главный вход, но она должна была решиться на это.

Инес взглянула на свои наручные часы, еще один подарок Ива. Было около половины восьмого. Прошло почти полчаса с того момента, как она перерезала генералу горло. Она содрогнулась, подумав, что с ней сделают, если поймают. Казнь покажется самой желанной смертью, которой может ожидать девушка ее возраста и внешности. Несомненно, после неизбежных многочисленных изнасилований ее подвергнут самым изощренным пыткам. Смерть станет счастливым избавлением. Нет, Инес была уверена, что это не ее судьба, и совсем не так она представляла себе свою жизнь. Несмотря на прошлое, несмотря на унизительный характер ее профессии, у Инес была врожденная гордость и вера в себя. Она была полна решимости убежать. Поток служащих совсем поредел. Прошли две молодые женщины с усталыми мальчишескими лицами, почти дети, и, наконец, стало тихо. Сейчас или никогда.

Собравшись с духом, Инес решительно шагнула в маленькую комнату, в которой переодевалась прислуга. Никто из девушек даже не взглянул на нее, так они были заняты переодеванием и болтовней. Опустив голову, она прошла к последнему потертому пальто, висевшему на вешалке. Под каждым крючком находился сделанный из дерева и проволоки закрытый шкафчик, в котором они держали свои сумочки и сменную обувь. Их удостоверения, конечно же, должны лежать в сумочках. Инес надела рваное пальто, которое оказалось слишком длинным. В кармане лежал легкий шарф, и она с благодарностью повязала его вокруг своих спутанных волос. Все, что ей теперь было нужно, – это какое-нибудь удостоверение. Инес украдкой подергала дверцы нескольких шкафчиков, но все они были тщательно закрыты. Черт с ними! У нее есть пальто, есть шарф и, самое главное, – храбрость. Затянув пояс, она последовала за двумя болтающими горничными, которые закончили смену. Спускаясь по ступенькам, они прошли в маленький холл с выходом на улицу Комбон. Охранник отеля «Риц» сидел за столом, в углу усталого рта – сигарета. За ним, уставившись в стену взглядом, полным меланхолии, стоял немец.

Ганс Мейер всегда был одним из самых усердных и придирчивых охранников, однако сегодня утром его мысли были далеко отсюда. Прошлой ночью он получил из фатерлянда письмо от своей невесты: она влюбилась в его отца, который уже несколько лет был вдовцом. К моменту получения письма они уже должны были пожениться. Она, конечно, извинялась: напряжение военного времени и все такое прочее, но такова жизнь, и она надеялась, что Ганс попытается ее понять. Он был так разъярен, что напился до беспамятства и теперь страдал от самого ужасного похмелья в своей жизни. Он не замечал болтливых горничных, которые выворачивали на стол содержимое своих сумок, чтобы их проверил охранник. Его отец! Его прекрасная двадцатидвухлетняя фрейлен с льняными волосами выходит замуж за его шестидесятилетнего лысого отца! В промежутках между приступами тошноты он строил планы мести, совершенно не обращая внимания на то, как небрежно проверял охранник вещи девушек.

Инес вывернула все, что было в сумочке, на стол, и охранник равнодушно взглянул на ее жалкое имущество. Губная помада, зеркальце, расчески, ключ, несколько франков. Пачка в две тысячи франков была хорошо спрятана в туфельке. «Хорошо, можешь идти, – сказал охранник, – следующая».

Молясь, чтобы немецкий солдат не заинтересовался ее прихрамывающей походкой, Инес уложили в сумку свои вещи, и вышла на улицу навстречу золотистым лучам парижского солнца.

Свободна! Она была свободна. По надолго ли?

Глава 4

Казалось, что весной 1943 года гестапо было в Париже повсюду, и это выглядело зловеще. Они разъезжали в черных «мерседесах», носили тяжелые кожаные пальто с наводящей ужас свастикой на рукавах, курили плохие сигареты, глядя на всех окружающих мертвыми глазами.

Они всегда врывались ночью. Маленькие группы людей с холодными глазами, бесчувственно смотрящими па человеческие страдания, приходили за своими жертвами без предупреждения, порой в сопровождении злых немецких овчарок, которые буквально рвались с поводков. Собаки могли найти прячущихся «врагов рейха» везде: в подвалах, в шкафах и даже за стенами.

Каждую ночь гестапо обнаруживало группы прятавшихся евреев, сгоняло их в грузовики, и одному Господу Богу было известно, куда их отправляли. Все французские евреи должны были носить знак, на котором желтыми буквами было написано «ЕВРЕИ», и никто из них не знал, когда ему придется услышать ужасающий лай овчарок и стаккато ломящихся в дверь эсэсовцев. Все евреи жили в страхе, но они делали все, что могли, чтобы скрыть это.

Той весной начищенные до блеска кожаные сапоги и увешанная орденами серая форма длинной темной тенью Третьего рейха накрыли все еврейское население Франции. И хотя все патриотически настроенные граждане ненавидели вражеских солдат, они, как истинные французы, пытались жить своей обычной жизнью. Грубые лица фашистских солдат в уродливых касках и с кожаными ремешками, затянутыми под подбородками, были безжалостны и не выражали никакого сострадания. Их долго учили этому в Германии, и теперь они относились к французскому народу с нескрываемым презрением.

Агата Гинзберг провела последние годы своей юности, укрываясь в подвале дома на Монпарнасе. Дом принадлежал Габриэль Прентан, также владевшей клубом «Элефан Роз», вход в который был расположен рядом. Это было излюбленное место отдыха немецких офицеров и проституток.

Габриэль жила с дедом, матерью и восемнадцатилетним братом-инвалидом Жильбером. Совершенно случайно в тот самый вечер, когда гестапо пришло арестовывать семью евреев Гинзберг, Агата была у Прентанов и читала Жильберу. Когда они увидели, что происходит на другой стороне улицы, то спрятали Агату у себя в подвале. Сквозь кружева занавесок Габриэль видела, как семью Агаты затолкали в кузов грузовика. Там были три маленькие девочки, не старше двенадцати лет, два мальчика – пятнадцати и шестнадцати, и отец с матерью. Казалось, что комендант забыл, что еврейская семья, которую он должен был забрать, чтобы потом отправить в концлагерь, должна состоять из восьми человек. Он устал. Это была четырнадцатая семья, которую они «брали» этой ночью. Он знал, что тут должно быть несколько детей, и так оно и было. Выполнив свой план па ночь, он мог теперь пойти и хорошо провести время.

Грузовик отвез Гинзбергов вместе с другими еврейскими семьями во временный лагерь около Парижа. Там они присоединились к нескольким сотням других и вскоре были отправлены поездом в Бухенвальд. Больше о них никто никогда не слышал.

Прячась в подвале семьи Прентан, восемнадцатилетняя Агата постепенно привыкала жить среди пауков и тараканов; среди покрытых плесенью зловонных канализационных труб; среди крыс и мышей, испытывая невыразимый ужас, который рождало ее богатое воображение. Ей дали запас свечей, сказав при этом, чтобы она бережно их расходовала. Еду Габриэль приносила в основном по утрам, когда неуверенные шаги последних пьяных немцев затихали на вымощенных булыжником мостовых. Только тогда Агата позволяла себе зажечь свечу, перекусить и провести несколько драгоценных часов за чтением в глубине своей «могилы». Изредка, принеся еду, Габриэль торопливо рассказывала ей последние военные новости, плохие или хорошие, и порой спрашивала, как она себя тут чувствует. Габриэль безумно боялась долго разговаривать с Агатой. Она верила, что стоны и даже пол имеют уши, и поэтому сводила беседу до минимума. Агата могла помыться только раз в неделю, когда Габриэль посылала ей вниз таз теплой воды, и вскоре одежда на ее щупленьком теле превратилась в грязные тряпки. Еще никогда ее голова не чесалась так сильно, что она не могла остановиться. Она ловила вшей у себя под волосами и с треском давила их ногтями, как орехи.

По мере того, как день стал превращаться в бесконечную ночь, мозг Агаты погрузился в свой собственный мир. За исключением того времени, когда горели свечи, в подвале царила темнота, было ужасно холодно и сыро; пожалуй, единственным ее утешением были книги.

И если ее тело страдало от недостатка еды, то мозг не страдал. Дедушка Габриэль был продавцом книг, он специализировался на редких книгах, и подвал был буквально забит томами в кожаных переплетах. Здесь были Бальзак, Мольер, Расин и Виктор Гюго; поэмы Байрона, Шелли, Вольтера, Бодлера и Роберта Браунинга; развлекательные приключенческие истории Александра Дюма и Райдера Хаггарда – все они были сложены в высокие стопки в сыром подвале. Пусть они лучше будут покрыты плесенью, говорил дедушка, чем попадут в руки немцев. В бесконечные ночи, проведенные в одиночестве, Агата прочитала сотни книг, молясь, чтобы кончилась оккупация.

Агата занималась балетом с детства, и ее мечтой было стать примой. Чтобы не сойти с ума, она часто танцевала в темноте, неистово кружась и изгибаясь, тихо напевая музыку из «Лебединого озера» и «Жизели». Она думала о той славе, которой она добьется, когда вырвется из этого плена. Она не могла сосчитать дни, которые остались до ее освобождения, потому что не знала, когда оно наступит. Она стала своего рода заключенным, преступником, которому вынесен пожизненный приговор.

Габриэль отдала Агате свои четки и распятие, когда первый раз спустилась в подвал. Несмотря на то, что Агата была еврейкой, она находила утешение в этих янтарных бусинках, постоянно гладя их и молясь о своем освобождении. Иногда она царапала Габриэль жалостливые записки, например: «Сколько же еще продлится война?» Ответ был всегда один и тот же: «Надеюсь, недолго, детка. Ведь мы все молимся, чтобы она побыстрее закончилась».

Каждую ночь Агата слышала хриплый смех немецких и итальянских офицеров, которые приходили в расположенный по соседству ночной клуб, визгливые, пронзительные крики юных проституток и хриплый голос певшей им Габриэль. Среди крыс и тараканов, которые сновали у нее под ногами, трясясь всем телом от холода, она постепенно начинала понимать истинный смысл слова «ненависть».

Однажды рано утром, еще до открытия клуба, в дом ворвалось гестапо, что провести обычный обыск. Пока Габриэль и ее семья отвечали на вопросы, две немецкие овчарки обнюхивали спальню, прихожую и кухню. Агата услышала стук сапог, громыхающих у нее над головой, и словно застыла. Вход в подвал был накрыт металлическим листом, вделанным в пол посудомойки, а сверху замаскирован потрескавшимся линолеумом. Находясь здесь, под ними, в кромешной темноте, Агата дрожала на свой грязной постели, но ее не обнаружили, потому что собаки больше интересовались аппетитно пахнущим мясом в кладовой и радостно лаяли.

Если где-нибудь на улице Габриэль попадался взвод солдат, она вздрагивала и отводила взгляд в сторону. Каждый раз, когда она приносила Агате тарелку с едой, она терзалась мыслью о том, что рано или поздно девочку обнаружат и всю ее семью будут преследовать за укрывательство. Однако проходили месяцы и даже годы, и она поняла, что нацисты забыли об Агате. Она просто перестала существовать.

Систематическое истребление еврейского населения не прекращалось, все более жестокими становились муки голода, но французское Сопротивление не сдавалось.

Морис Гримо был самым лучшим во Франции специалистом по подделке документов, и никто лучше него не мог сделать фальшивое удостоверение или паспорт. Высоко ценимый всеми товарищами по Сопротивлению, он несколько раз в неделю посещал «Элефан Роз», где разыгрывал из себя веселого пьяницу и шута, вызывая смех у ненавистных врагов. Немцам нравилось его шутовство, и они предлагали Морису подсаживаться к их столикам, чтобы повеселиться вместе. Алкоголь хорошо развязывал языки, поэтому он собирал много информации, которая была просто бесценной для Сопротивления.

Морис был многолик, и у него было так много тайных укрытий, что гестапо не могло выследить его, потому что просто не знало, кто он на самом деле. Он умел прекрасно изменять внешность, был специалистом по каллиграфии и подделке документов, и о том, что он сделал для Сопротивления, ходили легенды. У него было девять «жизней», и еще ни одну из них он не потерял.

Морис был старым приятелем Габриэль. Она очень переживала за Агату, и поэтому решила поговорить с ним о девочке. В последний раз, когда Габриэль увидела лицо Агаты, освещенное лампой, она не поверила своим глазам. Агата таяла буквально на глазах, ее волосы стали тускло-бледного цвета, лицо похудело, скулы стали такими острыми, что напоминали кусочки разбитого стекла. Глаза запали, как у сорокапятилетней женщины, она ужасно изменилась. Поэтому Габриэль решила, что с новым удостоверением Агата может выйти из этого подвала. Ее никто никогда не узнает. Кроме того, Габриэль подумала, что если девушка умрет, а она выглядела такой слабой и больной, что это было вполне вероятно, то ей будет очень трудно избавиться от тела. Помимо всего прочего, Габриэль нуждалась в ком-нибудь, кто бы работал за кассой в ее клубе. Агата может работать за еду и будет спать на раскладушке в прихожей.

Благодаря Морису у Агаты вскоре уже были удостоверение, паспорт, свидетельство о рождении и полный набор школьных документов, вплоть до справки из детского сада, и все они выглядели как настоящие. Это были настоящие произведения искусства, и Морис гордился ими.

Когда Агате, наконец-то, помогли выйти из подвала, и она сделала несколько нетвердых шагов на заднем дворике, тусклое осеннее солнце так подействовало на нее, что она упала в обморок. Ее вес не превышал сорока килограммов. Кожа была бледной, как горный снег, а черные волосы стали абсолютно белыми. Она так отличалась от того пухленького и веселого подростка, который исчез около двух лет назад, что даже знавшие ее прежде соседи теперь не узнавали ее.

Несколько следующих месяцев Агата тихо сидела за кассой в «Элефан Роз», видя, как ведут себя немцы и итальянцы с местным населением и как они жестоко обращаются с французскими проститутками. Ненависть к ним росла в ней, как раковая опухоль в ее ослабленном теле.

Предатели. Эти девушки, такие молодые и красивые, были презренными предательницами, которые, таскаясь с врагами, изменяют своей стране и своему народу. Она ненавидела всех француженок, которые крутились вокруг солдат и офицеров, смеялись вместе с ними, ласкали их тела и целовали их ужасные губы. На нее еще никто не посмотрел дважды, и Агата с горечью осознавала, что ее привлекательность ушла навсегда. Ей было всего двадцать, а дать ей можно было пятьдесят, и, хотя она очень хорошо ела, выглядела как скелет. Каждую ночь она сидела в застекленной кабинке, расположенной в глубине зала, сосредоточенно и целеустремленно погрузившись в подсчеты. Ее серебряные волосы и бледная кожа призрачно светились в тусклом свете; не переставая перебирать четки, она еле сдерживала тихий, но всецело завладевший ею гнев и дикое желание отомстить.

Глава 5

– Что ты сделала? – Глаза Ива сузились, и он изменился в лице. – Инес, это невозможно. Почему тебе пришлось убить его? То, что он сделал, было не столь уж ужасно, разве не так?

– Это… Ив, это было пыткой. Ты даже представить себе не можешь такую боль и те ужасы, которые он вытворял со мной. – Инес попыталась справиться с истерикой, отпив виски, которое ей принесла официантка «Элефан Роз» с кроличьим лицом.

– Я должна была сделать это, Ив, я должна была. Если бы я не сделала этого, он убил бы меня, он говорил, что убьет меня. Я знаю, он сделал бы это, я знаю. – Слезы ручьями текли по ее щекам, и Габриэль, что-то сочувственно прошептав, передала ей носовой платок. Дерьмо, вот кто эти люди, думала она. Габриэль видела синяки и рубцы на теле Инес и с жалостью смотрела на девушку, которая в своем горе выглядела немногим старше ребенка.

Они сидели в тускло освещенной задней кабинке клуба «Элефан Роз». Хотя была уже половина девятого утра, клуб только что закрылся. Ив лихорадочно обдумывал те проблемы, с которыми они все теперь столкнулись. Что бы Инес ни сделала, даже тень подозрения не должна упасть на клуб. Это было очень важно для них всех, слишком много жизней подвергались риску. Хотя большинство посетителей и были их врагами, клуб все еще оставался одним из самых важных звеньев парижского Сопротивления. Враги не должны знать, что убийце итальянского офицера каким-то образом помог кто-то из маки.[3]

Благодари Бога за то, что ты встретилась с ним в кафе, а не здесь, – сказал Ив. – Кто-нибудь видел тебя с ним? Кто-нибудь вообще тебя видел?

– Нет, нет, не думаю. Он сидел за столом один, все случилось довольно-таки быстро. Он хорошо знал, кто я, когда подцепил меня. На мне было короткое зеленое платье. Перед тем, как предложить мне это, он поговорил со мной минуту или две. Он велел мне прийти этой ночью в отель «Риц». – Она опять начала плакать, и Габриэль налила ей еще одну порцию виски. – Лучше бы я ушла и села к Пикассо, – всхлипнула Инес, – он тоже улыбался мне.

– Прекрати, Инес, – резко оборвал ее Ив. – Портье, который работал этой ночью, он видел тебя, как ты думаешь?

– Я не могу вспомнить. – Инес изо всех сил пыталась припомнить то, что произошло двенадцать часов назад, – срок, который теперь казался ей вечностью. – Я думаю, что он не взглянул на меня, когда я прошла в отель и спросила номер Скрофо. Но разве с этими портье можно что-то определенно сказать? – Слезы еще сильнее потекли по ее лицу, и плечи задрожали от рыданий. Габриэль с сочувствием пожала ей руку.

– Да, никогда не знаешь, – мрачно сказал Ив. – Но раз уж ты разговаривала с ним, то гестапо обязательно спросит и его. В Париже наверняка не больше двухсот-трехсот молоденьких светловолосых проституток. Это лишь вопрос времени, когда они выследят тебя, проведут опознание с портье, а затем обвинят тебя в убийстве. Не забывай, они найдут отпечатки пальцев.

– Да, да, конечно, – простонала Инес.

Ну почему она не подумала вытереть мраморную поверхность ванной, ручку бритвы, бокал из-под шампанского? Слишком о многом надо было тогда подумать. Инес почувствовала головокружение и тошноту. Единственное, чего она хотела, так это заснуть в безопасности, в объятиях Ива. Она хотела, чтобы он гладил ее волосы, успокаивал ее, говорил, что все будет в порядке, и обещал позаботиться о ней, как он это обычно делал.

– Пошли, мы должны сейчас же увидеться с Морисом, – решительно сказал Ив. – Нельзя терять ни минуты.

Через четыре дня скандал и слухи по поводу кровавого убийства итальянского генерала стали стихать. Ни один подозреваемый не был найден, а портье с благоразумным патриотизмом забыл о проститутке, которую видел входящей в комнату Скрофо. Больше никто не видел Инес той ночью в отеле «Риц», и не было никаких улик, позволяющих выяснить, кто перерезал горло генералу.

Пока Ив и Морис решали, что же с ней делать, Инес укрылась в том подвале, где так долго прожила Агата. Габриэль, пришедшая подстричь и перекрасить волосы Инес, рассказала, что ее планируют тайно переправить в Англию.

– Он был настоящий ублюдок, этот итальянский генерал. Я слышала о нем, – сказала Габриэль, распушивая перекрашенные волосы Инес, которые стали теперь темными и доставали до плеч.

– Ты не поверишь, какие ужасные вещи он творил с некоторыми девочками. – Ее голос был полон горечи. – Говорят, он был одним из тех, кто убил Жаннетт. Все, кто его знали, даже так называемые товарищи по работе и армии, кажется, рады, что он умер. Думаю, ты всем нам оказала большую услугу, дорогая.

– Когда же Ив заберет меня отсюда, Габриэль? – жалобно спросила Инес. – Мне так одиноко и страшно. Тут сотни пауков, крыс и тараканов. Ночью меня мучают ужаснейшие кошмары – передо мной все время стоит лицо Скрофо, – я даже не могу спать. Я в панике. – Инес разрыдалась, но Габриэль схватила ее за волосы и притянула к себе.

– Послушай, девочка, – с жаром прошептала она, – тебе очень повезло. Что бы этот нахал ни сделал с тобой, ты проститутка, это твоя профессия – обслуживать и удовлетворять мужчин, даже таких свиней, как он. – Инес поморщилась, а Габриэль продолжала: – Мы все из-за тебя каждый день рискуем жизнью, неблагодарный и эгоистичный ребенок. А что касается страха, то нам пришлось продержать здесь Агату около двух лет, и она никогда не жаловалась. Тебе повезло, что у тебя есть такой мужчина, как Ив, который любит тебя, несмотря на то, что он всего лишь сутенер. Не многим маленьким проституткам так везет. И, чтобы ты поняла, насколько тебе повезло, знай, что мой друг Морис работает днем и ночью над твоими личными документами. Сегодня вечером, – она наклонилась вперед, – ты получишь приятный сюрприз, хотя ты его и не заслуживаешь.

– Хм, хорошо. Отлично. Очень убедительно.

Ив восхищался принесенными французским паспортом, школьными табелями об успеваемости за десять лет и потрепанным удостоверением личности с фотографией Инес. Все они были оформлены на имя Инес Джиллар и выглядели совсем как настоящие.

– С этого момента это будет твое имя, – сказал ей Ив. – Ты должна забыть, что когда-то существовала Инес Дессо. Ее больше нет.

Они кружили по укрытым листьями дорогам страны, направляясь к побережью Кале, где должны были встретиться со своим связным. А сейчас они лежали под огромным каштаном, и послеполуденное солнце переливалось яркими бликами сияющего золота на темно-каштановых волосах Инес. Они чувствовали себя почти в безопасности, поедая скромные бутерброды и запивая их дешевым красным вином. Вдали они могли видеть нескольких крестьян, работающих в поле. Казалось, что жизнь в стране идет как обычно.

Инес поклонилась поцеловать Ива. На нем была грязная крестьянская одежда, волосы коротко подстрижены, па щеках темнела трехдневная щетина. Однако он привлекал ее сейчас намного сильнее, чем когда бы то ни было.

– Ив, – прошептала она, ее язык коснулся его губ, – о, Ив, милый. Я так тебя люблю.

Ее руки ласкали Ива под грубой тканью рубашки, а его губы страстно отвечали на ее нежные поцелуи. Она, как кошка, выгнулась на мягкой траве и отдалась его ласке.

Опасность делала их любовь еще более волнующей. Запах смятой травы ударил ей в ноздри вместе с запахом Ива. Это был хорошо знакомый теплый запах, который она любила больше всего.

Их тела сплелись, разжигая друг в друге огонь. Этот мужчина был единственным человеком в мире, которого Инес по-настоящему любила, и она знала, что никогда не сможет полюбить никого другого.

Он слишком рано посмотрел на часы и отрывисто сказал:

– Три часа, дорогая, мы должны идти, иначе мы ни за что не успеем в Кале до одиннадцати.

В его голосе чувствовалась любовь, однако Инес знала, что он никого и никогда в своей жизни по-настоящему не любил. Ив посчитал необходимым сопровождать Инес до самой Англии, потому что если бы итальянцы нашли того человека, который убил генерала Умберто Скрофо, то жизнь тех, кто имел хоть какое-то отношение к Инес, стала бы довольно опасной. Как и гестапо, они не особенно церемонились с теми, кто попадал к ним в руки, и не были щепетильны в методах. Сутенер убийцы-проститутки не мог, поэтому, рассчитывать на милосердие со стороны людей Муссолини.

Старая, выкрашенная в белый и голубой цвета гребная шлюпка ждала их в маленькой бухточке недалеко от Кале, именно там, где она и должна была быть. В ней уже сидели трое мужчин, которых по той или иной причине партизаны тоже вывозили из Франции. Согнувшись, Инес залезла в маленькое суденышко и, глядя, как удаляется французский берег, с благодарностью вдохнула свежий морской воздух и впервые за последние дни почувствовала себя свободной. Четверо мужчин энергично гребли. Была прекрасная весенняя ночь, дул легкий ветерок, и течение было очень слабым, так что они пересекали пролив в удачное время. Спустя четыре часа Инес заморгала от удивления, увидев меловые утесы Дувра, тускло освещенные слабым светом луны.

Как только лодка причалила к берегу, мужчины быстро вытащили ее на гальку и, накрыв рыбацкими сетями и пучками морских водорослей, стали ждать связного. Пока они стояли и ждали, как было указано, из темноты появился какой-то человек и тихо произнес несколько слов приветствия. Связной передал им завернутый в коричневую бумагу пакет, в котором было пять английских продовольственных карточек, заполненных на вымышленные имена, удостоверения личности и несколько помятых фунтов. Еще там было расписание движения местных поездов и четыре разных адреса в Англии.

Ив и Инес с жадным вниманием рассматривали карточку со своим адресом:


Мадам Жозетта Пешон,

Пастуший рынок, 17

Лондон, В I


– Пастуший рынок. – Инес буквально смаковала это английское название. – Как это мило звучит. О, Ив, как ты думаешь, там есть барашки, цыплята и мэйпоул[4] с ленточками, установленный прямо посреди сельской площади?

– Вряд ли, дорогая, – усмехнулся Ив в ответ на наивные слова Инес, – Англия страдает в этой войне так же, как и Франция. Каждую ночь немецкие самолеты бомбят Лондон. Судя по тому, что я слышал, Пастуший рынок находится прямо в центре этого ужаса. Наверное, в Париже мы были бы в большей безопасности.

– Мне все равно, где я, дорогой, – оживленно сказала Инес, – пока я с тобой. Это все, что мне нужно.

Глава 6

Лондон, 1943 год

– О, черт возьми, больше не надо, – пробормотала сама себе Фиби. Она еле доползла до постели, чувствуя себя совсем разбитой после еще одной долгой ночи, проведенной в театре «Уиндмилл», чей знаменитый девиз гласил: «Мы никогда не закроемся».

– Не надо второго воздушного налета. Неужели это никогда не кончится?

В полусне она натянула на себя теплое платье и пушистые домашние тапочки, сделанные из овечьей шкуры. Взяв термос с горячим чаем и сумку с самым необходимым, которая всегда была наготове, Фиби спустилась на семь пролетов вниз, в неудобное, переполненное людьми бомбоубежище. Вместе с другими жильцами ее подъезда она напрасно пыталась задремать, в то время как звук разрывающихся бомб гулким эхом отдавался в темном трясущемся помещении. Громко кричали грудные младенцы, всхлипывали от ужаса дети постарше. Как только прозвучал сигнал отбоя тревоги, измучившиеся люди похватали весь свой небогатый скарб и шатающейся походкой разошлись по своим квартирам… до следующей ночи.

Фиби испустила усталый вздох облегчения, позволив себе расслабиться, и, бросившись на кровать, заснула сном младенца. Она пережила еще одну ночь налетов люфтваффе, еще одну ночь землетрясения и оглушительного шума, во время которой непрерывно стреляли зенитки и немецкие бомбы превращали город в ад.

Утром по Би-би-си она услышала, как Алвач Лайделл официальным тоном сообщал о том ущербе, который был причинен городу. Более семидесяти зданий были частично или полностью разрушены, пятьдесят два человека убиты и в два раза больше ранены. У него был слишком мрачный голос, когда он перечислял потери, и Фиби выключила приемник. Она не могла больше слышать эти трагические новости.

Терпеливо отстояв в очереди в местном магазине за чашечкой крепкого чая и липкой сдобной булочкой, внутри которой была пара изюминок, она решила пойти по улице Грейт Портленд в направлении Вест-Энда. Улицы были усеяны шрапнелью и осколками, но, к счастью, ни одно из зданий, мимо которых она шла, не рухнуло. Больше всего от бомбежки пострадал район возле реки, откуда, как она могла видеть, поднимались высокие клубы серого дыма.

Материальное положение Фиби было очень хорошим, она ухитрялась процветать даже в израненном войной Лондоне. В свои двадцать три года она обладала отличной фигурой, персикового цвета кожей и ярко-рыжими волосами, доставшимися ей от предков – крепких и сильных крестьян и крестьянок с севера Англии, не боявшихся ни тяжелой работы, ни лишений. Основа британской расы, они все были живучими, и она тоже собиралась пережить войну и даже извлечь из нее выгоду. Она и не думала унывать. У нее была работа в театре «Уиндмилл»: развлекать ребят – парней в голубом, в хаки, в зеленом и даже в белом. Все они были в отпусках, и их усталые желтые глаза говорили о страшном опыте войны, который выдавал их хриплый смех. Сегодня давали семь представлений. И так было каждый день. Они меняли костюмы не меньше сорока девяти раз – по семь раз за каждое представление, и некоторые девушки порой даже обнажали для солдат свою грудь, а те смотрели на них во все глаза.

Кубинские каблучки Фиби стучали по улице Регент, изящно обходя дворников, которые убирали «немецкий мусор». Несмотря на ночные налеты, на площади Пиккадилли, как всегда, было оживленно. Статую Эроса, бога любви, из центра Пиккадилли перенесли в безопасное место. Военные всех национальностей из союзных армий кружили в водовороте цветов и волнения, а десятки молодых женщин толпились на тротуарах, непринужденно болтая с ними. На площади Пиккадилли царила карнавальная атмосфера, лица людей светились безграничной радостью, как будто война не могла повлиять на них.

Не важно, что у многих военнослужащих отпуск заканчивался завтра и скоро они уже будут воевать в Северной Африке, Бирме или Салернском заливе. В Лондоне все время было весело, особенно в его западной части, а тем более в театре «Уиндмилл». Фиби прошла мимо дома со львами на углу, где выстроились две очереди, терпеливо ожидая открытия заведения, и поспешила к Шафтсбери-авеню.

Войдя через служебный вход, она остановилась, увидев одного из самых красивых молодых людей, которых ей когда-либо приходилось встречать. Он оживленно разговаривал с швейцаром театра. Густые темно-каштановые волосы лежали непокорными волнами; изогнутые, черные как смоль брови; привлекательное, несколько мрачное лицо со скулами и носом, которые казались точной живой копией Антония, любимого юноши императора Адриана. Не прекращая разговора со стариком, он бросил на нее короткий взгляд синих, цвета моря глаз и равнодушно отвернулся.

Незнакомец был одет в такую же, как у принца Уэльского, серую тройку и голубую рубашку с экстравагантным галстуком. Светло-серая фетровая шляпа была щегольски надвинута на глаза, и когда он наклонился к швейцару, то был просто очарователен.

– Но послушай, старина, ты только скажи боссу, что у меня многолетний опыт работы в варьете. Манчестерский ипподром, ливерпульский театр Бэйети, брайтонский Алхамбра. Я был «гвоздем программы» в каждом из них, и, – он заговорщически зашептал, – у меня великолепный репертуар всякой пошлятины Пьера Блэкпула, я обкатал его в соответствующих заведениях, повсюду. – Он протянул безучастному швейцару отпечатанную на машинке рекомендацию, к которой была приклеена его улыбающаяся фотография размером восемь на десять.

– Кстати, как тебя зовут, старина?

– Фред, – без улыбки ответил швейцар.

– А меня Джулиан Брукс. Джули Брукс меня зовут, роль моя – веселый шут. – Он одарил Фреда неотразимой улыбкой, обнажив ряд прекрасных ровных зубов, расположенных под идеально подстриженными усиками а ла Рональд Колман.

– А почему ты не в армии? – спросил Фред, подозрительно глядя на фотографию, которой размахивал перед ним молодой человек.

– Плоскостопие. Не очень почетно, но, как видишь… Когда их взгляды на какое-то мгновение вновь встретились, Фиби почувствовала возбуждение.

– Вот почему я хочу хотя бы чуть-чуть помочь нашим парням, старина. У меня есть комедийные номера, которые заставят их надрываться от хохота. Они вернутся туда, на войну с фрицами, улыбаясь до ушей, а наложившие в штаны гансы будут драпать, как зайцы. – Он чарующе улыбнулся, но толку не было. Его очарование разбилось о каменное спокойствие швейцара.

– Не-а, извини, приятель. – Фред равнодушно вернул ему фотографию. – Мы никого не нанимаем, так директор приказал. Даже если бы брали, я не тот, кто этим занимается. Так что вали отсюда и предложи себя кому-нибудь другому. – Он взял «Дэйли миррор» и погрузился в комиксы Джейн, оставив Джулиана совершенно подавленным.

Фиби прошла вперед. Нельзя позволить ему уйти: симпатичный, молодой, явно не собирается оказаться в далеких краях, чтобы стать «пушечным мясом», как глупо поступили некоторые из ее бывших любовников.

– Привет, я Фиби Брайер, – мягко сказала она, подавая ему руку с хорошо сделанным маникюром. – Я здесь работаю. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Конечно, только вы и сможете. – Джулиан смотрел на рыжие локоны, словно сошедшие с картин Тициана, на свежий цвет лица, живые глаза и аппетитные формы. «Какая привлекательная молодая женщина, – подумал он, – действительно, восхитительная, пальчики оближешь. К тому же дает понять, что она не против. Класс».

– Думаю, что именно вы и сможете мне помочь, мисс Брайер. – Он сказал это своим поставленным в Королевской Академии драматических искусств голосом, таким же мягким, как шелк, и очень соблазнительным. – Не окажете ли вы мне честь, позволив угостить вас чашечкой вкусного чая и сдобной булочкой в маленьком кафе на Шафтсбсри-авеню? – Он окинул ее взглядом, в котором было заметно желание, и Фиби почувствовала, как у нее на щеках вспыхнул румянец.

– Может быть, после следующего представления, – сказала она возбужденно.

«Не спеши, Фиби, – предостерег ее внутренний голос. – Слишком быстро после Джеми, тпру, притормози, дорогая, не спеши». Она одарила Джулиана мягкой, но вызывающей улыбкой.

– Хорошо, в полдень, но только на полчаса… к сожалению. Так что вам лучше прийти вовремя.

– Прекрасно, я буду там минута в минуту. О'кей? – Он снова улыбнулся, и она заметила ямочку на его подбородке.

– Хорошо, – сказала Фиби и по-девичьи залилась краской. – Я не опоздаю.

Фред опустил газету и, многозначительно посмотрев на часы, сказал:

– Послушай, милая, занавес поднимается через пятнадцать минут, а, судя по твоему виду, все это время тебе потребуется, чтобы нанести грим. – Он свирепо посмотрел на Джулиана и фыркнул. – Топай-ка отсюда, мальчуган, дай маленькой леди заняться работой. – И он снова уткнулся в свою газету.

– Значит, в полдень? – Джулиан подмигнул Фиби и, щегольским жестом надвинув на лоб шляпу, оставил ее один на один с щекочущим ноздри ароматом «Брайлкрима» и с зарождающимся чувством в сердце.

Глава 7

Джулиан Брукс был отчислен из начальной школы, расположенной на южном побережье Англии, когда ему было всего восемь лет. Для своего возраста он был очень маленького роста и, как ребенок, стеснялся и нервничал в окружении других детей.

Тихо плача, он стоял в толчее и суете вокзала Виктория, крепко прижимая к себе любимого медвежонка, а его мать, честная симпатичная женщина, сдержанно поцеловав его в щечку, простилась с ним на целых три осенних месяца.

В вагоне поезда, вместе с пятью другими сопящими восьмилетними мальчиками, которые пытались скрыть свое горе, печальный Джулиан невидящим взором смотрел на унылый сельский пейзаж Суссекса, а поезд постепенно набирал скорость.

Все женщины, за исключением его строгой матери, оставались для Джулиана загадкой. Его отец был убит в 1917 году в Аррасе, за два месяца до рождения Джулиана, и все бремя заботы о нем с самого рождения взяли на себя его мать и няня. Он не общался со взрослыми мужчинами и был напуган самой мыслью о том, что ему придется жить вместе с сотней других ребят. Ему хотелось остаться с мамой и любящей няней; он боялся ходить в школу-интернат.

Однако школа оказалась намного лучше, чем он ожидал. Он обнаружил, что может противостоять насмешкам мальчишек над своей слабостью, подшучивая над своим маленьким ростом и опережая их шутки. Вскоре он стал довольно успешно подражать Чарли Чаплину, B.C. Филдсу, Бастеру Китону, Гарольду Ллойду, каждую ночь развлекая всю спальню пародиями па кого-нибудь из знаменитых «звезд» и заставляя одноклассников смеяться так громко, что смотрительница вынуждена была стучать в дверь, грозя им свирепыми карами.

Когда ему исполнилось тринадцать лет, его отослали в Итон, где у Джулиана как-то помимо его воли проявилось влечение к Уилсону Майнору, который жил в соседней комнате. Из-за его поразительно красивого лица старшеклассники вскоре прозвали Джулиана «Милашка Брукс», и эта кличка прилипла к нему на всю жизнь. Он стал пользоваться большой популярностью, как «мальчик на побегушках» и, бегая по поручениям, приносил из деревенских магазинов кувшины или банки с медом, относил записки старшеклассников ребятам из других школ. Некоторые из этих семнадцати-восемнадцатилетних парней не скрывали, что хотели бы, чтобы милашка Брукс обслуживал только их, но Джулиан всегда отшучивался и не реагировал на их приставания. Он пользовался успехом в комнатах старших мальчиков, где по ночам удачно разыгрывал сценки из фильмов и спектаклей мюзик-холлов, услаждая их слух непристойными шуточками из своего богатого репертуара.

Однажды жарким июльским днем Симон Грей, высокий восемнадцатилетний старшеклассник из школы Джулиана, безуспешно пристававший к Джулиану в течение некоторого времени, послал его с запиской к своему тогдашнему «возлюбленному».

До дома мальчика было более двух миль изнурительного бега по страшной жаре. По пути туда Джулиан присел отдохнуть в тени большого вяза и стал обмахиваться конвертом, который от жары вскоре расклеился. Говорят, любопытство до добра не доводит. Напротив. Джулиан открыл конверт и с ужасом прочитал: «Дорогуша! Не правда ли, милашка Брукс превосходен! И я регулярно имею его вот уже шесть месяцев! Наверно, встретившись в следующий вторник, мы сможем вместе поиметь его. Вечно твой, Симон».

Сердце Джулиана чуть не выпрыгнуло из груди, и он почувствовал, как краска заливает его лицо и шею. Он был ужасно потрясен тем, что о нем могут говорить, как о проститутке или куске мяса. Вместе с Уилсоном Майнором они пренебрежительно называли тех, кто «занимался» этим друг с другом, «педиками». Но то, что его могут принимать за одного из «них», приводило его в ярость.

В противоположность Уилсону, который был светловолос и голубоглаз и имел очень нежную кожу, у Джулиана были темные волосы, невероятно чувственный взгляд, и вообще он выглядел чрезвычайно привлекательно. Как и большинство мальчиков из частных английских школ, они проводили друг с другом сексуальные эксперименты. О странных, невыразимых касаниях или взаимных мастурбациях, которыми они занимались после того, как было выпито немало пива или вина, никогда не говорилось при свете дня. Но педик? Он? Джулиан – милашка Брукс – да никогда в жизни! Он лучше умрет, чем позволит другим так думать о нем.

Когда через двадцать минут любовник Симона прочитал записку, Джулиан заметил, как его взгляд, полный скрытого интереса, прошелся по его лицу. Облизав губы, старшеклассник с похотью осмотрел его с ног до головы, и лицо Джулиана сделалось пунцовым. Старшеклассник медленно подошел к столу и написал короткий ответ своему любовнику. Естественно, по пути домой Джулиан прочитал его: «Он, конечно, превосходен, дорогой, но лучше я буду иметь тебя. В следующий вторник, как всегда, вечно твой!»

Джулиан стал беспокоиться о своих отношениях с лучшим другом. Хоть эти отношения и были не совсем платоническими, они никогда не говорили друг другу о своей взаимной привязанности или любви. Это были «мужские отношения», но после сегодняшнего происшествия дружба с этим человеком должна быть прекращена, иначе о нем будут думать, как о педике. Он не перенесет этого, не говоря уже о той, что его мать может умереть от стыда, узнав об этом.

С этого момента Джулиан буквально помешался на спорте в школе и стал еще больше паясничать. И хотя он очень тепло относился к Уилсону, но понимал, что эти чувства были не совсем нормальными. Поэтому он резко разорвал их отношения, что стало для Уилсона громом среди ясного неба. Теперь Джулиан договаривался проводить каждые выходные с теми мальчиками, у которых, по его сведениям, были сестры или молоденькие кузины; и к четырнадцати годам он уже прочно встал на волшебный путь удовольствий, познав секс со «слабым» полом. Благодаря тому, что за год – между четырнадцатью и пятнадцатью – он неожиданно вырос на несколько дюймов, ему было нетрудно уговорить даже самых целомудренных девиц разрешить ему, по крайней мере, один осторожный поцелуй. А после этого под воздействием его сексуальной привлекательности и очарования ему обычно было легко убедить их пойти еще дальше.

В двадцать лет Джулиан выделялся среди других не только тем, что был самым красивым юношей в Королевской Академии драматических искусств, но и тем, что являлся самым лучшим актером и, несомненно, самым любимым студентом и мужчиной, который пользовался огромным успехом у женщин.

Попав в театр-студию в двадцать один год, он постепенно соблазнил всех женщин, которые там работали, независимо от того, какими они были, старыми или молодыми, симпатичными или уродливыми.

Джулиан любил секс. Ему нравилось тешить свое самолюбие, и он просто обожал видеть, как его мужественность покоряет слабый пол. О женщинах он знал все, что только можно было знать. Соблазнить их было очень просто. Его внешность была настолько привлекательна, что достаточно было какой-нибудь чепуховой болтовни, чтобы курочка распустила свои перышки еще раньше, чем поняла, что же все-таки случилось. В постели Джулиану не было равных. Он взлетал со своими возлюбленными на Луну, а затем опускался в бушующем море такой неистовой страсти, какой ни одна из них раньше не испытывала. Он был одновременно истинным Дон Жуаном, бесподобным романтиком Ромео и одетым в вельветовые брюки Казановой. Для женщин он был просто неотразим и мог бесконечно долго поддерживать в них огонь страсти, заставляя их принадлежать ему навеки.

Фиби без особых проблем смогла организовать прослушивание Джулиана (ведь все-таки ее дядя был одним из главных владельцев «Вивьен Ван Дамма»; именно так, несмотря на свой маленький опыт в роли певицы и танцовщицы, она и попала на эту работу). Театру «Уиндмилл» нужны были остроумные молодые комики, у которых был бы хорошо подвешен язык и шутки были по-настоящему смешные. Военные, которые любили смотреть, как танцуют, прихорашиваются и позируют длинноногие и полногрудые девочки театра «Уиндмилл», хотели еще услышать и грязные, довольно непристойные шуточки, которые бы рассказал им кто-нибудь моложе их родителей.

Выступления Джулиана были очень смешными. Его репертуар варьировался от забавного, сдержанного и даже слишком тонкого юмора до настолько отвратительных и непристойных шуточек, что некоторые из молодых солдат были от них просто в шоке.

В постели Джулиан и Фиби времени даром не теряли. В театре Фиби считалась легкомысленной особой. К двадцати трем годам у нее было больше десятка любовных связей, и поэтому, занимаясь любовью, она вела себя в постели раскованно и непринужденно. Мужчины – это игрушки, которые должны доставлять ей удовольствие, и Фиби часто и в больших количествах испытывала его в общении с ними.

Что касается Джулиана, то он вскоре начал чувствовать себя как у Христа за пазухой. Хотя он и был профессиональным актером, после мейдстоунской труппы у него не было ни одной постоянной театральной роли. Но Джулиан, впрочем, как и Фиби, был убежден, что, в конце концов, взойдет и его звезда. А пока он был счастлив, работая днем постоянным комедийным актером в театре «Уиндмилл», а ночь проводя с Фиби в ее теплой постели и не разрушая ее иллюзий о «большой» любви. Он знал, что в это хотят верить все девушки, хотя сам он ни в кого не влюблялся больше чем на неделю. Он успешно прошел через все перипетии любовных отношений в КАДИ и театральной труппе, но, несмотря на то, что Джулиан неплохо чувствовал себя, живя с Фиби, он продолжал по-прежнему сознательно соблазнять почти всех девушек из уиндмиллской труппы. Он ничего не мог поделать со своим сексуальным аппетитом, поддаваясь манящему очарованию слабого пола.

Всем казалось, что Фиби и Джулиан идеальная пара. У них было похожее чувство юмора и огромное честолюбие. Когда Фиби начинала подозревать, что Джулиан переспал с кем-то из ее подруг или коллег в театре, она не устраивала сцен ревности и не скандалила, как его предыдущие подружки. Она вела себя совсем по-другому, делая вид, что ничего не замечает. Такой ценный совет дала ей мать. Их любовь была для обоих источником радости, и, несмотря на войну, они были бесконечно счастливы своей жизнью.

Да, это была хорошая пара, они вполне подходили друг другу. Так считали все. Все шло к тому, что Джулиан должен был на ней жениться.

Глава 8

Гидра, Греция,1944 год

Он был злым, ужасно злым, но сам Николас не мог припомнить, был ли он когда-нибудь другим. Его тело было невероятно худым, кожа оливкового цвета туго обтягивала скулы, живот запал, и ребра проглядывали сквозь ветхую рубашку.

Он стоял на выжженной траве холма, венчающего остров Гидра, а одетый в черное монах заунывно читал молитвы. Море было похоже на темно-голубое зеркало, вдалеке, там, где была Греция, в легкой дымке виднелись Пелопоннесские горы. Тело последней из его младших сестер наконец-то обрело покой в скорбной могиле. Мать тяжело опиралась на него, ее маленькая фигурка была одета в траур, а глаза покраснели от бесконечных слез.

Но Николас Станополис не заплачет. В свои шестнадцать лет он уже был главой семьи. Прошло чуть менее года с тех пор, как его отец вместе с восемью другими греческими рыбаками, обвиненными в оказании помощи партизанам в горах, был жестоко убит. Николас никогда не забудет тот ужасный день.

Внизу, в порту, где лениво покачивалось несколько лодок, легонько натягивая удерживающие их веревки, он видел, как в центре площади с остервенением избивали несколько человек, нанося им удары прикладами винтовок и превращая их лица в кровавое месиво. Всех жителей Гидры заставили смотреть на эту расправу, а потом еще и на расстрел. Но ужаснее всего было то, что зверствующие итальянские солдаты и многие другие их приспешники, казалось, получают животное удовлетворение, наблюдая, как умирают эти несчастные. Между собой солдаты шутили и смеялись, пока их жертвы корчились в агонии.

Сбившись в неровный круг, жители Гидры наблюдали за происходящим. Здесь было около трех сотен женщин в черных платках, причем молодые почти не отличались от старых – настолько истощенными и слабыми стали они от недостатка пищи и жестокого обращения оккупировавших остров солдат. Несколько малышей носились вокруг, и даже кошмар войны не мог помешать их игре. Десятки взрослых застыли на месте от ужаса, а кучка беззубых стариков, покачивая морщинистыми головами, наблюдала за казнью со спокойствием, которое было результатом их долгой жизни и бесполезности сопротивления.

Николас обнял мать, пытаясь поддержать и утешить ее. Она оперлась на него, подавленная горем. Ей было всего тридцать четыре года, а выглядела она на все шестьдесят, состарившись от страха и мук, видя, как страдают и умирают ее дети; К груди она прижимала своего самого маленького ребенка, девочку, которая весила не более двенадцати фунтов, хотя ей было уже около года. Молока из сморщенных грудей Мелины было явно недостаточно, чтобы она долго продержалась.

Достать пищу в деревне было тяжело. Ни коз, ни свиней, ни даже ослов – ничего не было, и сельские жители существовали только за счет того, что им удавалось выловить в море.

В течение года в муках и страданиях умерли последний брат и последняя сестра Николаса, а вместе с ними и треть детей острова.

Жители Гидры были простым, но гордым народом, привыкшим упорно работать, и остров в течение нескольких сотен лет щедро благодарил их за это. Они были настолько решительны и физически выносливы, что Гидра оказалась единственным греческим островом, никогда ранее не бывшим под вражеской оккупацией. Сто лет назад даже турки оказались не в состоянии покорить его.

Немцы разворовали все запасы продовольствия, чтобы прокормить свой африканский корпус. Они забрали весь уже собранный хлеб, перерезали всех овец и коз и причинили огромный вред оливковым рощам и фруктовым садам. Нацисты воевали и не испытывали никакого сострадания к голодающим женщинам и детям.

Когда в 1941 году немцы покинули остров, в гарнизоне Гидры появились итальянцы. Этот малонаселенный остров имел всего одиннадцать миль в длину и считался такой глухоманью, что сюда ссылали отбросы итальянской армии. Мужланы с Сицилии и из Неаполя, до войны не умевшие даже читать, теперь издавали приказы, руководили островом и, пользуясь своей абсолютной властью, терроризировали население острова гораздо больше, чем это делали немцы.

Бенито Муссолини был для них «бог и царь». Неважно, что он был закомплексован из-за своего маленького роста и требовал, чтобы на официальных фотографиях его снимали только снизу; все идиоты в итальянской армии слепо боготворили своего дуче.

Воспоминания Николаса об ужасной смерти его отца были прерваны резким криком матери. Маленький гробик с телом малышки опустили в могилу, и она упала на землю, не в силах вынести этого горя. Четки выскользнули из ее ослабевших рук, когда священник низким голосом предложил ей взять лопату, чтобы бросить первый ком сухой земли на крошечный деревянный ящик.

Плача от сострадания, три женщины помогли причитающей Мелине подняться на ноги. Голос священника зазвучал вновь, несмотря на рыдания женщин. Он уже настолько привык к горю, что перестал реагировать на страдания своих голодных односельчан. Священник не смог бы сосчитать всех детей, которых ему пришлось похоронить за последние два года. Бедная жена Станополиса потеряла уже четверых, да еще и мужа. Но у нее, по крайней мере, остался еще один мальчик, шестнадцати лет, хоть и очень худой, но высокий и не лишенный энергии молодости. Все-таки у Мелины было на кого положиться; поймав на себе полный пренебрежения взгляд, священник инстинктивно почувствовал, что этот мальчик выживет. Он поспешил закончить привычный обряд и увидел, как его паства устало поплелась прочь.

Почти вдвое согнувшись от горя, Мелина в сопровождении трех женщин и Николаса медленно направлялась под защиту холодных каменных стен своего маленького домика, расположенного на вершине холма. Маленькая группка присутствовавших на похоронах стала подниматься по крутой, вымощенной булыжником дороге одной из узких извилистых улиц. Они вошли в темноту закрытого ставнями дома Станополиса. Женщины суетились вокруг Мелины, а Николас пошел к себе в комнату. Глаза щипало от жгучих слез, которые он тщетно пытался скрыть от своей матери.

Открывая растрескавшиеся голубые ставни навстречу красоте оливковых и миндальных деревьев, росших у него под окном, Николас думал о мести. Мстить итальянцам, мстить немцам. Но больше всего мстить начальнику итальянского гарнизона, этой жирной свинье, которая правит сейчас на Гидре, забыв о справедливости и милосердии; местные жители прозвали его «боров».

Николас в нервном возбуждении перебирал полупрозрачные желтые четки матери, которые он подобрал возле могилы, принес назад и держал теперь в своих руках. Он наклонился и взглянул на вершину холма, туда, где были расположены все знаменитые особняки восемнадцатого века, построенные богатыми судовладельцами. «Боров» выбрал для своей официальной резиденции самый красивый и богатый.

Именно он был причиной многочисленных последних казней, он был причиной смерти его отца, его братьев и сестер. Николас думал о нем, как о грязном, развратном, продажном подонке, как о маленькой копии Муссолини. Когда он гордо расхаживал, выставляя напоказ свою нелепую опереточную форму, изобилующую золотыми галунами и ворованными сверкающими медалями, все жители тихонько смеялись над ним и его приземистой толстой фигурой. На его изысканной, построенной в неоклассическом стиле вилле, в саду, среди буйно растущих виноградных лоз, оливковых деревьев и сосен было собрано все то, что он украл из десятка самых богатых особняков острова Гидра и из легендарных храмов на соседних островах Спетсай и Игина. Редчайшие картины, гобелены, скульптуры и мебель восемнадцатого века, которые можно было встретить еще разве что в Версале, заполнили виллу, и «боров» гордо заявлял, что эти экземпляры – лучшие во всей Греции. Некоторые из наиболее удачливых поселян работали у него садовниками, поварами и слугами.

Электра Макополис была одной из них. Она была одного возраста с Николасом, и, сколько он себя помнил, она жила рядом с его семьей. Иногда ей удавалось вынести из «крепости» начальника гарнизона булку, немного фруктов или остатки мяса. От ее семьи никого не осталось, поэтому она всегда делилась украденным со Станополисами. Немцы отправили ее отца в рабочий лагерь в Германии, а мать вскоре умерла от голода. Молодой итальянский офицер, не совсем лишившийся сострадания, услышал об ужасном положении несчастной девушки и нашел ей место во «дворце», где она выбивалась из сил, полируя мрамор, чистя мебель и моя полы. Электра подробно рассказывала Николасу все, что знала о «дворце» и о тех зверствах, которые чинил «боров».

Раздался легкий стук в дверь, и на пороге появилась Электра.

– Николас, – прошептала она, – я принесла тебе кусочек пирожного и горячий кофе.

Кофе! Как же ей удалось его раздобыть? Николасу не хотелось спрашивать. Она украла его с виллы «борова», прекрасно понимая, что если ее поймают, то серьезно накажут. Он одним глотком выпил горькую жидкость и с жадностью проглотил кусочек медового пирожного.

Они выглянули в окно, и Электра провела рукой по взъерошенным волосам Николаса. Он попытался улыбнуться. Он любил ее, а она любила его. Все было очень просто. Их семьи давно уже знали, что однажды они породнятся благодаря браку Николаса и Электры. И теперь это неизбежно должно было произойти.

– Прошлой ночью он показывал кино, – прошептала Электра. – Некоторые прокрались в операторскую, чтобы посмотреть. О, Николас! – Ее прелестное лицо пылало от возбуждения. – Это было так прекрасно – ты даже представить себе не можешь, какой это был замечательный фильм. Американский, конечно, там была такая маленькая прелестная девочка с локонами, она танцевала и пела. Такая крошка – лет шести или семи, – но такая смышленая и милая. Жаль, что ты не видел этого. Тебе бы фильм обязательно понравился, Николас, я знаю, как ты любишь кино.

Николас страстно любил кино. Перед войной он ходил в кинотеатр под открытым небом смотреть на своих кумиров. Он был зачарован магией великолепных режиссеров Альфреда Хичкока и Джона Форда, он изучал их метод, время от времени возвращаясь к их работам.

Но теперь для жителей деревни фильмов не существовало. Теперь их можно было увидеть только наверху, во дворце: «борову» каким-то образом удавалось доставать последние новинки Голливуда.

Электра посмотрела на Николаса. Его взгляд был прикован к цитадели начальника гарнизона. Казалось, она пылает в огне: заходящее солнце окрасило мрамор ее стен в цвет крови; и ненавистный всем итальянский флаг спокойно развевался под легким ветерком.

Они оба думали об отвратительном изверге, обосновавшемся в этом доме. Садист, который регулярно посылал на казнь ни чем не повинных людей, который ради удовольствия подвергал их пыткам и все время копил награбленное добро.

– Он, наверное, занят сейчас тем, что отъедает свою уродливую рожу. – Голос Николаса был полон ненависти. – Жрет мясо, пьет вино и размышляет, какое кино будет смотреть сегодня вечером. Кровожадное чудовище. Его нельзя оставлять в живых.

– Николас, угадай, кто сделал этот фильм? – Электра попыталась сменить тему. Николаса невозможно было остановить, когда он начинал говорить о «борове». Казалось, его преследует какая-то навязчивая идея, связанная с этим человеком.

– Это мой американский дядя, помнишь его? Который поехал туда еще давно, до нашего рождения, и который теперь так преуспел. – Ее лицо сияло от гордости. Раньше мать Электры часто говорила ей о своем старшем брате, дерзком молодом человеке, который всегда отличался честолюбием и хотел покинуть Грецию, чтобы добиться успеха за океаном. И он, в конце концов, победил.

– Спирос! – гордо сказала она. – Спирос Макополис. Я узнала его имя в самом начале фильма. Это было написано огромными буквами: «Постановка Спироса Макополиса». Разве это не прекрасно? – На ее лице сияла улыбка. – Он с Гидры, Николас, и он ставит фильмы в Голливуде. – Электра наклонилась к нему, и ее пальцы нежно погладили его по лицу. – Если он смог сделать это, то и ты сможешь.

– Когда-нибудь, когда закончится эта война, мы вдвоем поедем в Голливуд и я сделаю там такие прекрасные фильмы, что весь мир захочет увидеть их, – с горечью произнес Николас. – Но не раньше, чем умрет эта злобная свинья. – И в его голосе прозвучала дикая ненависть. Он опять посмотрел на усадьбу и подумал о смерти «борова», о том, что только глупцы могут недооценивать гордость греков.

Это был очень веселый вечер. Фильм – последняя новинка киностудии «Коламбиа пикчерс» – был просто великолепен, а исполнительница главной женской роли – просто восхитительна: пышная блондинка, выглядевшая не старше восемнадцати лет. Начальник гарнизона и его адъютант майор Волпи нашли ее такой привлекательной, что еще долго с удовольствием вспоминали ее волшебное очарование.

Вино было просто превосходным, «Шато-Лафит» 1929 года, два ящика которого на прошлой неделе обнаружили в подвале одного из особняков Гидры.

Начальник гарнизона расстегнул золотые пуговицы тесной для него голубой формы, потянулся и зевнул. Он любовался своим отражением в узком позолоченном зеркале восемнадцатого века, которое висело на стене в туалетной комнате, освещенной необычайно мягким светом. Вне всякого сомнения, у него прекрасная фигура. Ее схожесть с фигурой его идола Муссолини, казалось, стала еще больше после того, как он полностью обрил себе голову и до мельчайших подробностей скопировал форму дуче. Надетая сейчас на нем форма была сшита из лучшего габардина и производила огромное впечатление на окружающих. Он заказывал ее лучшему греческому портному острова.

Не важно, что форма, которую он должен был носить как начальник гарнизона Гидры, была желтовато-серого цвета. Глупые местные жители не знали никого выше его званием, впрочем, как и его солдаты, за исключением Волпи, который был более чем хорошо «подмазан», а остальные были просто стадом баранов.

Начальник гарнизона расстегнул тяжелую золотую пряжку своего широкого кожаного ремня, снял китель и рубашку и бросил их на обитое парчой кресло в стиле Людовика XV.

Лампа с персиковым абажуром, стоявшая на гардеробе, озарила его лицо мягким приятным светом. Он с восхищением улыбнулся своему отражению, и его маленькие, заплывшие жиром глазки превратились в узкие щелочки. Ему нравились и бритая круглая голова, и чувственные губы, и решительный подбородок, впрочем, так же, как и волосатая грудь колесом, и мощные мышцы предплечья.

Единственное, что ему не нравилось в своей внешности, это толстый шрам, проходивший через основание адамового яблока гладкой линией длиной в восемь сантиметров. Он прятал его под высоким воротником формы. На Гидре ходили слухи, что кто-то пытался убить его и несколько недель он находился между жизнью и смертью в одном из парижских госпиталей. И только помощь лучшего во Франции специалиста-ларинголога спасла его жизнь и связки. Теперь он мог говорить только неприятным дребезжащим шепотом, что усиливало ужасное впечатление от его внешности.

Он осторожно прикоснулся к шраму. Они так и не смогли найти ту девчонку, которая его же бритвой перерезала ему горло и оставила умирать на холодном мраморном полу в ванной.

После того как эта сучка пыталась убить его, он выжил лишь благодаря своей огромной физической силе и желанию жить. Но, даже несмотря на то что хирург проделал тончайшую операцию и спас ему жизнь и голос, Умберто Скрофо не будет удовлетворен до тех пор, пока не найдет ту девчонку, которая чуть не убила его, и не отплатит ей за ее преступление в тысячекратном размере.

Глава 9

Николас прислонился головой к побеленной каменной стене балкончика и всхлипнул. Его любимая матушка, последний оставшийся в живых член семьи, умирала. Ослабевшее от голода сердце не выдержало.

Мелина лежала на кровати и, перебирая ослабевшими пальцами четки, снова и снова бормотала имена детей и мужа. Она просто не хотела жить. В ее добрых карих глазах больше не было света, и их взгляд стал тусклым и мертвым. Она весила уже меньше девяноста фунтов и даже отказалась съесть маленькую рыбку, которую Николас наконец-то выловил после четырнадцати измотавших его душу часов, проведенных в лодке. Две женщины с выражением стоического страдания на лицах ухаживали за ней.

Николас был в полном отчаянии. Его разум оцепенел от страданий и лишений. Единственное, что ему оставалось делать, это молиться, чтобы его мать не умерла. Он вернулся в свою комнату и открыл ящик комода, который стоял рядом с его кроватью. Из-под тонкой стопки рубашек и носков Николас достал нож. Он был в коричневых кожаных ножнах, новых и блестящих. Николас нашел его вчера, когда чистил на берегу свою сеть. Наверняка его потерял один из солдат, и Николас быстро сунул нож в карман, надеясь, что его никто не видел.

Он медленно вытащил из ножен сверкающее лезвие и посмотрел на мертвенный свет луны, отразившийся на полированной стали. Осторожно провел большим пальцем по заточенному краю и почувствовал его остроту. С каким удовольствием он вонзит это лезвие в толстый живот «борова» и будет его там проворачивать до тех пор, пока кишки не вывалятся на землю, как у выпотрошенной рыбы.

Николас знал, что получит огромное удовлетворение, видя, как эта свинья, этот садист корчится в предсмертных муках. Он представлял себе искаженное агонией лицо итальянца, молящего о помощи, но его мечты были прерваны слабым голосом зовущей его матери. Быстро засунув нож в укромное место, Николас спустился вниз, чтобы поцеловать мать и нежно с ней попрощаться. Надо было идти ловить рыбу – единственное, что им осталось из еды.

Он быстро шел в гавань, но его мысли все еще были заняты «боровом».

Хотя еще не было и пяти часов, в маленьком рыбацком порту царила деловая суматоха. Девять или десять рыбаков, чей возраст был либо младше шестнадцати, либо старше шестидесяти пяти лет, аккуратно укладывали сети желто-кремового цвета в носовой части своих лодок, готовясь к сегодняшней ловле. Электрические лампочки тускло мерцали в расположенном прямо па пляже баре Димитриса, отбрасывая желтые блики на мрачные лица итальянских часовых, которые, лениво прохаживаясь, не обращали внимания на рыбаков и думали только о том, когда же закончится их смена. Некоторые были настолько пьяны, что вряд ли смогли бы оказать хоть какое-то сопротивление, если бы союзники попытались сейчас высадиться на остров. Но на это было мало надежды. Для союзников маленький отдаленный остров не представлял никакого стратегического интереса. Налив Николасу чашечку крепкого кофе с сахаром, Димитрис бросил ему дружеское «привет» и протянул через стойку маленький кусочек медового пирога. Николас с благодарностью съел пирог и выпил кофе, довольный тем, что их всегда можно найти в баре. Он надеялся, что в ответ принесет ему немного рыбы, красной кефали или морского окуня, хотя в последнее время рыба совсем перестала ловиться. Даже на близлежащих островах Миконос, Спетсай и Порос жители подводного царства вели себя так, как будто они знали, что идет война, и не хотели принимать в ней участие.

Димитрис осторожно наклонился к Николасу, бросив взгляд на похрапывающего итальянца.

– Ночью я слушал радио, – прошептал он, делая вид, что протирает грязной тряпкой стаканы, – все это скоро закончится, Николас, скоро, очень скоро.

Какой-то спящий солдат так громко всхрапнул, что Николас нервно дернулся.

– Говорят, что война закончится через несколько недель. И еще говорят, что союзники обязательно победят.

Николас допил свой кофе.

– Это невероятная новость. Я надеюсь, Димитрис, что это правда.

– Правда, – возбужденно прошептал тот. – Поверь мне, Николас, это правда. Союзники продолжают гнать этих свиней. Сплюнь три раза через плечо, Николас. Может быть, в это же время через неделю мы уже будем свободны, и остров опять будет принадлежать нам.

С заговорщической взволнованной улыбкой Николас благодарно кивнул Димитрису и пошел ловить рыбу, впервые за многие месяцы почувствовав, что у него легко на душе. Скоро война закончится. Скоро местные жители избавятся от кровавых угнетателей, и наступит время, когда они смогут все забыть. Но Николас знал, что его ненависть к начальнику гарнизона не исчезнет никогда.

Умберто Скрофо читал лаконичные приказы, отпечатанные на официальной бумаге, которые были получены ночью с посыльным от его старшего начальника.

С подложенными под голову подушками он лежал на украшенной витиеватой резьбой венецианской кровати на самых лучших льняных простынях, которые можно было найти в Греции. Его окружали картины старых мастеров с эротическими сюжетами. Роскошный яркий гобелен небрежно висел над кушеткой Генри Джейкоба, стоявшей у одной из стен, четыре великолепные скульптуры, выполненные, может быть, рукой самого Микеланджело, стояли по углам комнаты, спрятавшись в тени.

Но именно в это утро Скрофо не получал от их вида никакого наслаждения.

Прочитав сообщение, он в ярости вскочил со своей кровати на светлый абиссинский ковер, оскорбляя несчастного офицера, который одновременно с пакетом принес ему ночной горшок. Он прицелился в изысканно расписанный сосуд, который дрожащими руками держал молодой лейтенант, и вновь разразился дикой бранью. Шрам на его шее побагровел, как это обычно происходило, когда он был в ярости. Он так скакал в своей короткой шелковой ночной рубашке, что бедолаге-офицеру с трудом удавалось удерживать сосуд под лилипутским членом генерала.

Выкрикивая дребезжащим голосом приказы, Скрофо метался по своей спальне, бросая вещи в широко раскрытый кожаный чемодан, появившийся неизвестно откуда. Несколько неуклюжих солдат в серой форме помогали ему заворачивать драгоценный антиквариат и бронзу в толстую вельветовую ткань.

Полученное утром сообщение привело его в неистовую ярость. Так значит, ему приказывают немедленно покинуть остров? И оставить все это добро, которое он так тщательно собирал? Ну, это он еще посмотрит. Скрофо не собирался бросать свои сокровища на этом жалком островке.

Натянув на себя черную форму, которая после нескольких месяцев неумеренной жизни стала ему слишком тесна, он приколол столько медалей, сколько успел, и прогрохотал по мраморной лестнице высокими узкими ботинками.

– Я хочу, чтобы все жители острова, все до последнего, сейчас же были здесь, – рявкнул он майору Волпи. – Идите в деревню и соберите их всех – мужчин, женщин и детей. Немедленно.

– Так точно, – ответил Волпи, молодцевато отдав честь, а сам подумал: какой же он все-таки мужлан, этот начальник гарнизона! Но кто он сам такой, чтобы критиковать? До войны Волпи сидел за убийство; а сейчас стал примерным гражданином и исполнительным военным, которого ценило начальство.

– Больных тоже? – поинтересовался он.

– Всех, – прохрипел Скрофо. – Всех до единого.

В лихорадочном возбуждении он ходил по великолепной вилле, оценивая картины, статуи и мебель, которые находились здесь, и мысленно составлял список. Ему казалось, что все награбленные им вещи улыбаются ему, и он купался в их свете, как в лучах утреннего солнца. Бесценные сокровища самого высокого качества – все его, и все украдено. Он мечтал со временем вывезти эти сокровища в Италию и стать там уважаемым антикваром, продавая коллекционерам прекрасные творения и соперничая в этом с лучшими продавцами произведений искусства из Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Его мечта не осуществится, если он не сможет завернуть, упаковать и немедленно отправить все это в гавань, которую от его дома отделяли триста каменных ступеней. Он планировал погрузить их в спрятанную яхту, переправить морем в Албанию, а оттуда в Италию. Он возьмет с собой четверых проверенных помощников, чьи карманы уже и так были до отказа набиты золотыми слитками. Он хорошо подготовился. Из подвала солдаты принесли деревянные и картонные ящики и большое количество упаковочного материала. Его подчиненные сразу же приступили к работе, быстро заворачивая и укладывая картины и скульптуры.

Вскоре пришли жители деревни. Маленькие дети, старики и слабые женщины были разделены на рабочие команды, чтобы упаковывать награбленное «боровом» добро.

Солдаты вытащили больную Мелину прямо из постели. Поддерживаемая заботливой Электрой, почти не в состоянии ходить, она была направлена Волпи заворачивать изысканную коллекцию яиц Фаберже, покрытых эмалью и золотом. Даже ослабленные и изнуренные женщины были поражены красотой ювелирных табакерок, позолоченной и инкрустированной мебелью, яркими красками картин восемнадцатого века и сочными золотыми тонами полотен Рембрандта.

Перед глазами у Мелины стоял такой туман, что она с трудом могла видеть. Ее руки так сильно дрожали, что она ничего не в силах была удержать. Солдаты прохаживались между женщинами, покрикивая на них и сопровождая свои выкрики ударами, если им казалось, что женщины работают недостаточно быстро. Перепуганным детям была поставлена задача упаковать в ящики необычайно редкую коллекцию первых изданий Данте, Гете, Шекспира и Толстого, и, когда они спотыкались, в их глазах появлялся ужас, потому что они боялись повредить эти драгоценные тома.

Вдруг, испуганно вскрикнув, Мелина уронила хрустальное яйцо, украшенное жемчугом и драгоценными камнями. Со звуком, похожим на выстрел, бесценное сокровище разбилось о мраморный пол.

Все прекратили работать и уставились на несчастную женщину. Но глаза Мелины были тусклыми от горя и болезни, и она не испытала никакого страха, когда к ней подошел «боров».

– Ты понимаешь, что ты наделала, глупая баба?! – проскрежетал он, и его лицо налилось краской бешенства. – Дура! Дура! Дура!

Он яростно, со всей силы ударил ее пистолетом по голове. Мелина не почувствовала боли, когда кровь потекла по ее восковому лицу.

Рухнув как подкошенная, она уже не чувствовала, как взбешенный Скрофо бил ее по лицу и голове, выкрикивая ругательства.

– Назад, работать, – орал Скрофо, в то время как испуганные дети плакали, уткнувшись в юбки своих матерей. – Назад, работать. Иначе вас постигнет та же участь. И не дай Бог кому-нибудь еще хоть что-то разбить!

Некоторые из жителей деревни перекрестились, в то время как другие тихо стонали и плакали, не скрывая слез. Электра негромко попросила разрешения унести тело Мелины, и Волпи, соглашаясь, резко кивнул головой. Она завернула жалкое изможденное тело в свою длинную черную шаль, и две другие женщины помогли ей вынести Мелину под лучи яркого солнца, где они нежно положили ее на камни вымощенного булыжником внутреннего дворика.

Вернувшись на закате дня в гавань, Николас был доволен своим уловом. Уже давно такого не было – почти полкилограмма мелочи, несколько штук красной кефали и пара пухлых помпано. Сегодня вечером у них будет праздник. Димитрис обязательно даст ему немного оливкового масла, несколько помидоров и картофелин и, может быть, даже небольшую бутылку вина в обмен на рыбу. Он, Электра и его мать смогут тогда отпраздновать приближающееся окончание оккупации острова.

Когда он вытащил лодку на прибрежную гальку, плачущая Электра в черном платке, с развевающимися на ветру волосами, бросилась в его объятия.

– Николас, о, Николас, прости.

– Простить, но за что? Что такое, Электра? – Он внезапно заволновался.

Электра всегда была стойкой и жизнерадостной девушкой. Даже в этих ужасных условиях она сохраняла свою врожденную нежность, за что ее все так и любили.

Тихо плача у Николаса на плече, она рассказала ему о смерти его матери.

Лицо Николаса окаменело. Он знал, что его мать могла долго не прожить, но война должна была вот-вот закончиться, вдруг она бы выздоровела? Он с трудом сдерживал слезы. Этого «борову» он не простит никогда.

– Где сейчас солдаты? – спросил он сурово.

– Ушли. Все до одного. Они отплыли сегодня днем. Мы сожгли их флаг, когда они покинули остров. Все их флаги.

– Перед тем как уйти, эти ублюдки еще кого-нибудь убили? – спросил Николас, в то время как Димитрис вышел из бара, неся ему стакан бренди.

Димитрис обнял Николаса, пытаясь успокоить юношу, которого любил, как родного сына.

– Нет, – мягко сказала Электра, поглаживая Николаса по щеке, – больше никого. О, Николас, прости.

Николас выпил бренди. Незнакомое жгучее чувство наполнило его необычайной силой. Видя несчастные лица своих друзей, он пришел в такую ярость, что это чувство стало жить как бы собственной жизнью. Он должен был убить. Ему хотелось вонзить свой нож в эту итальянскую свинью и убить ее. Но еще больше ему хотелось сомкнуть свои пальцы на шее жестокого начальника гарнизона и выпустить из него дух. Он хотел своими глазами видеть, как тот умирает. Хотел слышать, как его слюнявые губы будут молить о пощаде. Нащупав в кармане нож, Николас понял, что власть над смертью находится в его руках и что со временем его ненависть даст ему силы сделать то, что он должен.

– В тот день… в тот день… в тот день… – яростно шептал он, сжимая пальцами четки своей матери с таким бешенством, как будто это были сухожилия на шее его врага. – Я убью его, если даже это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Я разыщу этого кровожадного ублюдка и заставлю его страдать так, как это трудно представить. И клянусь, что, в конце концов, Умберто Скрофо сам будет умолять меня убить его.

Глава 10

Лондон, 1944 год

Жизнь в Лондоне вполне устраивала Инес, несмотря на то, что ей пришлось расстаться с Парижем. Ее маленькая квартирка находилась на улице Пастуший рынок, на последнем этаже старого дома, построенного в георгианском стиле. Она была уютной, окна из свинцового стекла улавливали каждый лучик бледного лондонского солнца. Она часто сидела на подоконнике, глядя поверх крон деревьев Грин-парк. Ее мысли были далеко: она думала о Париже. Продолжает ли гестапо искать ее? Ночные кошмары, связанные с мертвым итальянским генералом, по-прежнему тревожили ее сон, и спящий рядом Ив почти каждую ночь успокаивал ее, когда она в холодном поту просыпалась от собственного крика; по утрам он смешил Инес, показывая какой-нибудь из своих трюков.

Слушая радио и читая газеты, Ив внимательно следил за новостями из оккупированной Франции, а Инес совершенствовала свой английский и вела дом. По утрам она пыталась купить продукты по карточкам, по которым удавалось достать лишь самое необходимое. Трудно приготовить мясную запеканку из четырех унций мяса, а сделать омлет на двоих из одного яйца просто невозможно – даже для французской девушки. Собираясь начать новую жизнь в Лондоне, Ив встречался с теми людьми, чьи имена ему назвали еще во Франции. Часто его не было дома целый день, и Инес, слушая радио и напевая, убирала квартиру, наслаждаясь своей новой ролью домашней хозяйки. Впервые в своей жизни она жила как нормальная женщина и любила Ива больше, чем когда бы то ни было.

Она познакомилась и подружилась со Стеллой Бейтс, рыжеволосой девушкой, жившей этажом ниже. Они часто ходили вместе за покупками, пытаясь достать сахар, масло и джем – товары ограниченной поставки, которые можно было купить только по карточкам. Стелла развлекала Инес смешными историями из своей жизни. Она была удачливой проституткой, но вовсе не восторгалась своей профессией. Стелла была на два года старше Инес, у нее было красивое тело и яркая копна рыжих волос, которые свидетельствовали о ее бурном темпераменте. Она очень много смеялась, и даже Иву нравились ее грубоватые шуточки.

Через некоторое время он опять заговорил о возвращении Инес на «работу» – именно то, что она ужасно не хотела обсуждать. Она больше не желала быть проституткой. Ее любовь к Иву делала мысль о любом другом мужчине просто невыносимой, а воспоминания о Париже были еще слишком болезненными. Но Ив становился все более настойчивым, денег не хватало, а им надо было платить за квартиру. Он не мог заработать на черном рынке достаточно, чтобы прокормить их обоих. У него не было никакой профессии, и ему оставалось либо заниматься черной работой, либо показывать свои фокусы.

– Я не такой уж хороший волшебник для мюзик-холлов, дорогая, – смеялся он. – Тебе пора зарабатывать деньги.

Но Инес сопротивлялась, надеясь на чудо: вдруг Ив найдет работу, может быть, даже женится на ней, и они будут жить той нормальной жизнью, которой она так наслаждалась.

Вскоре Ив убедил ее, что она должна стать кормилицей, иначе им придется голодать. Она рассказала большую часть своей жизни Стелле, утаив, однако, что убила человека, и та дала ей мудрый совет.

– Пришло время уйти с панели, дорогая. Ты слишком хороша для этого. У меня сейчас есть один отличный, исключительный клиент, правда, ему нужны рекомендации, но ты мне только скажи, и я устрою тебе встречу с одной из моих титулованных особ. Никаких идиотских заскоков, обещаю тебе.

Инес покоробило, но Ив злился и настаивал. У нее не было другого выхода, придется снова стать проституткой. Но, по крайней мере, теперь это хоть будут английские джентльмены, а не вражеская солдатня.

Лондон буквально кишел военными всех национальностей, повсюду царило праздничное настроение. И хотя массированные бомбардировки продолжались и немецкие бомбы поражали свои цели с унылым постоянством, в лондонских ночных клубах царила карнавальная атмосфера, заставлявшая людей забыть о том, что война продолжается. Излюбленное место желающих повеселиться, «Кафе де Пари», в прошлом году было разрушено прямым попаданием бомбы, сорок посетителей погибли, но военные пирушки не прекратились.

На следующий вечер Стелла предложила Инес пойти вместе с ней в ночной клуб.

– У меня свидание с одним очаровательным мужичком, с ним будет парочка друзей, которым просто не терпится покутить, дорогуша. Пойдем со мной, мы отлично проведем время, обещаю тебе.

Скрепя сердце Инес рассказала Иву об этом приглашении, и он настоял, чтобы она пошла.

– Ты должна начать работать, дорогая, – прямо сказал он, – нам нужны деньги, и ты знаешь, что я прав.

– Да, я знаю, – грустно промолвила Инес. – Но скажи, Ив, сколько еще мне этим заниматься? Я ненавижу панель. Ненавижу все больше и больше.

– Не очень долго, дорогая, – улыбнулся Ив, гладя ее роскошные волосы и лаская шею. – Это всегда вызывало у Инес легкую дрожь возбуждения. – Когда война закончится, мы сможем вернуться домой, в Париж. Там я найду работу, обещаю тебе, и твоя жизнь изменится. А сейчас, будь разумной девочкой и «сними» несколько хороших клиентов сегодня вечером.

Тщательно выбрав великолепное черное платье с широким поясом, который подчеркивал ее тонкую талию, Инес уселась на маленький кухонный стол, чтобы Стелла могла разукрасить ее голые ноги темной грунтовой краской, а потом аккуратно нарисовать швы-стрелки огрызком черного карандаша для век.

– Вот так, – радовалась ее рыжеголовая подруга, с удовлетворением рассматривая свою работу. – Ну, вот и все, дорогуша, а если ты сумеешь подцепить одного из этих янки, то тебе никогда не придется этого делать в будущем, – у тебя будут нейлоновые чулочки, чулочки, чулочки, все будет ими завалено, не говоря уж о шоколадках и всяких там леденцах! Но сегодня вечером мы поработаем над моими франтами.

– О'кей, – уныло сказала Инес, – как скажешь, Стелла.

В ночном клубе «Багатель», битком набитом пирующими, царило праздничное настроение. Войдя вслед за Стеллой в зал, Инес была поражена отделкой в стиле барокко этого фешенебельного заведения.

Широкий красный, необычайно роскошный ковер, устилавший лестницу, вел прямо в бар, стены которого были увешаны большими зеркалами в золоченых рамах. Десятки хорошо одетых молодых девушек сидели в обитых алым вельветом креслах, оживленно беседуя и флиртуя с мужчинами, многие из которых были в форме, а некоторые в вечерних костюмах. Ансамбль Поля Адамса играл хит сезона «Я оставил свое сердце за дверями буфета», и Инес почувствовала, что ее сердце начинает биться быстрее, в такт музыке. Ее неожиданно возбудило то, что она снова оказалась в городе. Те месяцы, которые она провела в Лондоне, позволили ей сносно овладеть английским, и ей ужасно хотелось попрактиковаться. Несмотря на свои опасения по поводу вечера, оживленная атмосфера начала пробуждать в ней жажду развлечений.

Стелла назначила свидание образованному общительному мужчине лет тридцати, который только что приехал из Шропшира и хотел весело провести время. Шампанское лилось рекой, он отпускал шуточки, которые казались Инес непонятными, но Стелла просто умирала со смеху. В клубе было темно и накурено, маленькие лампочки в розовых плиссированных абажурах отбрасывали трепещущие блики на лица сидящих за столами людей.

Стелла была в прекрасном настроении, ее грубоватый юмор расцветал в этой атмосфере; обмениваясь шуточками с лордом Уорсингтоном, она шептала Инес, что он «самый настоящий аристократ».

– Он занимает высокий пост в Министерстве иностранных дел, и он настоящий джентльмен, – сказала она, когда Уорсингтон вышел встретить своих друзей. – А еще он ужасно щедрый, дорогуша, прошлой ночью он дал мне на десять фунтов больше, чем обычно, а сегодня прислал мне фунт вырезки и нейлоновые чулки, смотри!

Она гордо вытянула свои стройные ноги, чтобы поразить Инес чулками.

– Тише, они уже идут, – предупредила Стелла, увидев лорда Уорсингтона в сопровождении двух молодых людей.

– Малышка, я привел двух своих очень хороших приятелей. Надеюсь, ты не будешь против, если они присоединятся к вам? Это Чарли и Бенджи. Представь свою подругу, дорогуша. А я пока выйду на минутку в туалет. Низкий и пухленький Чарли оказался его сиятельством Чарльзом Броэмом, а высокий и тощий Бенджи – виконтом Бенджамином Спенсер-Монктоном. Молодые люди удобно устроились по обе стороны от Инес, по-видимому, очарованные ее декольте.

– Какое у вас чудесное произношение, – промямлил Чарли, слегка коснувшись рукой ее колена и уставившись на грудь.

– Да, высший класс. Вы француженка? – добавил Бенджи.

– Да, – скромно улыбнулась Инес, в глубине души чувствуя удовлетворение от того, что эти молодые люди заинтересовались ею. Вернувшийся лорд Уорсингтон покатывался со смеху от очередной непристойной шутки Стеллы. Инес подумала, что эти ее титулованные обожатели производят не такое уж плохое впечатление. У них прекрасные английские манеры, они внимательны, хорошо воспитаны, несмотря на то, что оба сильно пьяны. Они нравились ей больше вальяжного, напыщенного лорда Уорсингтона.

– Вы любите танцевать? – спросил Бенджи, как только ансамбль заиграл «Лунный свет вам к лицу».

– Люблю, – улыбнулась Инес, – я так долго не танцевала!

Они стали пробираться в середину зала, и Инес неожиданно остановилась как вкопанная, знакомый страх сковал ее движения. Она помотала головой, пытаясь избавиться от галлюцинации. Неужели такое возможно? Нет, не может быть! Бенджи вежливо прикоснулся к ней, приглашая пройти дальше, и она с нарастающим страхом медленно пошла к столику, за которым сидел испугавший ее мужчина.

Его холодные черные глазки на мгновение встретились с ее глазами, и она замерла. Как он мог оказаться здесь, в «Багатель», в Лондоне, когда почти год назад в Париже она убила его? Что делает здесь Умберто Скрофо? Итальянский генерал армии Муссолини с наглым видом сидит за круглым столом, перед ним бутылка шампанского, а рядом две светловолосые проститутки. Это невозможно.

Но ошибки быть не могло. Те же маленькие жестокие глазки, та же огромная лысая голова, тот же ужасный рот.

Как загипнотизированная, она стояла напротив его столика, не в состоянии даже пошевелиться. Взгляд мужчины скользнул по ее телу, любуясь его красотой, потом он повернулся к своим блондинкам. Инес, еле передвигая ноги, прошла среди танцующих, и, Бенджи, обняв ее, почувствовал, что она вся дрожит.

– Что с тобой, дорогая? – заботливо спросил он. – Ты дрожишь как осиновый лист и выглядишь так, как будто только что увидела привидение.

– Думаю, что я его увидела, – прошептала Инес, крепко прижавшись к нему, ее сердце бешено колотилось. Она вновь посмотрела в сторону того столика, где, как ей показалось, сидел Скрофо. Полный лысый мужчина сидел, обнявшись с двумя пышнотелыми блондинками; но это не Умберто Скрофо, теперь она была абсолютно уверена в этом. Она почувствовала облегчение и громко, истерично рассмеялась. Какая же она дура, идиотка, у нее просто разыгралось воображение. Конечно, это не мог быть Скрофо – он ведь умер. Однако в тех ужасных видениях, которые мучили ее подсознание столько долгих недель, он был жив. Она до сих пор абсолютно ясно видела перед собой этого нелепого итальянца, так что случайно встреченный мужчина с похожими чертами лица и такой же фигурой привел ее в смятение, и она почувствовала страх. Инес прекрасно понимала, что слишком живое воображение подводит ее, и вздохнула с облегчением, осознав, что это не более чем тень прошлого. Скрофо был мертв, он умер – навсегда, она была в этом уверена.

Когда панический страх утих и оркестр заиграл романтическую мелодию «Околдованный, взволнованный и смущенный», она решила уделить наконец внимание возбудившемуся Бенджи, член которого настойчиво терся о ее бедро. Чтобы подбодрить его, она лукаво улыбнулась, и его ясные светло-серые глаза под бархатными рыжими ресницами выдали смущение – он покраснел.

Бедняга, какой же он застенчивый, с симпатией подумала Инес. Он явно впервые так тесно общается с женщиной. Чтобы Бенджи расслабился, она положила голову ему на плечо и нежно обняла рукой за шею, их окутали волны романтической музыки. Инес начала напевать: «Я снова злюсь, я снова лгу, я снова притворяющийся и хнычущий ребенок, я околдован, взволнован и смущен».

Дыхание Бенджи участилось, и, когда танец закончился, он наклонил голову и застенчиво прошептал:

– Смогу ли я тебя увидеть еще раз, Инес? Я понимаю, что это не совсем честно, потому, что у тебя, наверно, есть парень, и все такое… но ты мне кажешься необычайно привлекательной.

Инес улыбнулась. Он богатый аристократ, представителен и из хорошей семьи. Ив уже несколько недель говорит ей, что пора начать работать. Этот юноша производит впечатление доброго и воспитанного человека. Если ей придется вернуться на панель, она опять окунется в ужасную грязь, уж лучше стать подругой виконта Бенджамина Спенсера-Монктона. В конце концов, идет война.

Хотя война была в самом разгаре и ночные бомбежки разрушали Лондон, Бенджи ввел Инес в такой круг, в котором она никогда раньше на бывала. Возможно, он знал, что она профессионалка, но относился к ней как к своей девушке. Его манеры были безупречны, и для Инес началась жизнь, полная удовольствий.

На следующий после их знакомства вечер он пригласил ее в кино на площади Одеон Лестер, а потом повел в находившийся по соседству любимый ночной клуб «400», где, казалось, все знали его, а он знал всех. Этот частный клуб для избранных был полон молодых аристократов и общественных деятелей. Некоторые мужчины были в военной форме, кое-кто в черных вечерних костюмах, а несколько снобов даже в белых смокингах. В клубе царило веселье, все были в радостном приподнятом настроении. Бенджи и Инес переходили от группы к группе, и он знакомил ее со своими друзьями. Какие же они все молодые, думала Инес. А некоторые совсем дети. По их поведению было незаметно, чтобы их что-нибудь тревожило или пугало. Безудержная жажда удовольствий и безумные пирушки превращали каждую ночь в новогоднюю. Многие молодые люди в клубе «400» были, казалось, безумно влюблены друг в друга, танцуя, они без конца целовались и обнимались.

– Здесь совершается самое большое количество помолвок в Лондоне, – прокричал Бенджи Инес, и в его глазах мелькнул огонек, когда они танцевали под музыку из нового бродвейского мюзикла «Карусель».

Бедром Инес опять ощутила возбуждение Бенджи. Она улыбнулась ему и чувственно замурлыкала: «Если б я тебя любила, я с трудом бы говорила».

– Восхитительно, – выдохнул Бенджи, тесно прижавшись к ней. – У тебя прекрасный голос, Инес, и вообще в тебе все прекрасно.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Ты такой милый, Бенджи.

На следующий день он повел ее обедать в «Веселый гусар» на улице Грик, а оттуда в «Беркли», где они протанцевали всю ночь под веселую музыку Яна Стевена. Как обычно, здесь было полно посетителей разных национальностей, жаждущих удовольствия. Оркестр исполнял любимые мелодии Инес, и она напевала их на ухо восхищенному Бенджи. Особенно ему нравилась в ее исполнении «Это прекрасный способ провести вечерок», и он несколько раз заказывал ее оркестру.

Потом, когда они шли домой через площадь Беркли, птицы уже распевали свои утренние песни, и заря коснулась крон деревьев.

– Завтра? – нежно спросил он, когда они пришли на Пастуший рынок.

– Да, – прошептала она, думая, когда же он поцелует ее и решится ли он на это вообще.

– Мы пойдем в «Савой» с Чарли и его подружкой Генриэттой, – сказал Бенджи. – Надень вечернее платье. Я зайду за тобой в восемь.

Скромно поцеловав ее в щечку, он приподнял шляпу и пошел в направлении улицы Керзон.

– Ну, – спросил Ив, сонно приподнявшись в постели, когда она вошла в комнату – это, наконец, случилось?

– Еще нет, – вздохнула Инес, бросившись прямо на кровать, в теплые объятия своего друга. – Еще нет, дорогой. Он англичанин, и ему нужно больше времени, чем обычно. Думаю, ему надо сначала привыкнуть ко мне.

– Хм, – фыркнул Ив, – хорошо бы он поторопился. Тебе, конечно, хорошо; тебя кормят и поят вином по вечерам, а в это время бедный француз умирает с голоду. Черт возьми, я готов на убийство за чашечку горячего кофе с молоком и тремя ложками сахара и теплый рогалик с капающим из него малиновым джемом.

– Придется тебе пока питаться любовью, – усмехнулась Инес, целуя его в губы, – пока я не добралась до британских резервов Бенджи, придется заняться любовью, дорогой.

У Инес истощился запас вечерних платьев. Попросту говоря, у нее вообще было плохо с гардеробом. Ее платяной шкаф был так же пуст, как ее буфет. Каждый вечер, идя на свидание с Бенджи, она надевала одно и то же старое черное платье. В отчаянии она спросила у Стеллы, не может ли та одолжить ей что-нибудь. Стелла распахнула перед подругой дверцы своего гардероба.

– Все что угодно, дорогуша, бери, что хочешь. – Она великодушно улыбнулась. – У нас почти одинаковый размер, только я на несколько дюймов ниже и немного полнее тебя.

Не совсем так, подумала Инес. Гардероб Стеллы был забит яркими цветными платьями, украшенными различными бусинками, пуговичками и бантиками.

– Может быть, это? – Инес сунула руку в угол гардероба и вытащила оттуда светло-серое платье из крепа, корсаж которого был расшит металлическим бисером.

– О, это платье моей мамочки! – воскликнула Стелла. – Это было ее единственное нарядное платье. Она получила его от одной леди, которой оказала большую услугу. Для меня оно недостаточно яркое, дорогая. Но на тебе оно будет смотреться просто прекрасно. Возьми его себе, в подарок.

– О, Стелла, спасибо! – закричала Инес. – Ты замечательная подруга!

Инес примерила платье. Это было первое длинное платье в ее жизни. Оно выгодно подчеркивало рост, стройность и линию бедер. Скроенное по косой линии, с короткими рукавами с буфами, оно заканчивалось внизу веероподобной складкой, о которую Инес чуть не споткнулась, попытавшись пройтись по комнате.

– Тебе надо немного потренироваться ходить в нем, детка, – рассмеялась Стелла. – Ты будешь выглядеть по-идиотски, если грохнешься прямо посредине танцевального зала перед всеми этими ледями. Еще тебе нужны подходящие туфельки. Давай сходим к «Долсис». За семнадцать фунтов и шесть шиллингов ты сможешь купить классные туфельки подходящего цвета, и тогда у тебя будет шикарная одежка, а я научу тебя обращаться с этим шлейфом.

– Но у меня нет семнадцати фунтов и шести шиллингов, – в отчаянии сказала Инес. – У меня всего несколько шиллингов.

– Я дам тебе на туфельки, – усмехнулась Стелла. – У меня был просто чудный месячишко, дорогая, спасибо достопочтенному Чарли. Ты сможешь когда-нибудь сделать то же самое для меня, если я окажусь на мели. Смотри, улица Оксфорд, нам сюда.

У Инес было достаточно карточек на одежду, Стелла смогла купить ей туфли, и еще осталось, по крайней мере, на два платья. С тех пор, как она попала в Англию, Инес купила себе всего несколько вещей, и хотя у нее оставались заветные карточки, но совсем не было денег.

Вернувшись из магазина, Стелла зашла в комнату Инес, чтобы посмотреть на ее гардероб.

– О, лапочка! Киска, ты никогда не научишься хорошо одеваться с такими платьями, – сказала она, пренебрежительно перебирая вешалки. – Вот что я тебе скажу. Как только твой благородный Бенджи сподобится, наконец, поднять свой «клювик», мы устроим себе маленький магазинный праздник, ты и я. Ив-то, по крайней мере, сможет купить тебе на рынке пару карточек на одежду?

Инес кивнула головой.

– Хорошо, – сказала рыжеголовая. – Никогда не забывай, моя маленькая Инес, что мужчину делают деньги, а женщину – одежда.

Они обедали в «Савой грилл», в мягком свете ламп, под спокойные мелодичные звуки оркестра Кэррола Гиббонса. Как во всех лондонских ресторанах, здесь было полно посетителей, пришедших вкусно поесть и потанцевать. Обед из пяти блюд был очень вкусным, и Инес ужасно жалела, что не может унести то, что осталось, для Ива.

– Чертовски хорошее угощение за пять шиллингов, а, Чарли? – сказал Бенджи.

– Просто блеск, старина. Суп, рыба, мясо, десерт, все прекрасно приготовлено, остренькое, как надо. А не заказать ли нам бутылочку красного вина?

Инес осмотрелась. В присутствии Генриэтты она чувствовала себя не в своей тарелке. Девушка была из знатной семьи, и, когда ей представили Инес, она фыркнула, вызывающе осмотрела ее с ног до головы и пренебрежительно отвернулась. Инес покраснела. Ее мучил вопрос: сказал ли Чарли Генриэтте, кто она такая. Инес надеялась, что нет, однако Генриэтта ни разу не обратилась к ней, разговаривая только с мужчинами.

В тот момент, когда им подали рыбу, прозвучал сигнал воздушной тревоги. Резкий, хорошо знакомый веем лондонцам звук стал причиной неожиданно воцарившейся в зале тишины. Почти сразу же у их столика возник официант.

– Не будете ли вы так любезны, дамы и господа, проследовать за мной, – сказал он мягким спокойным голосом. – Ваш обед не прервется, обещаю вам.

Инес ошеломленно проследовала за официантом на несколько пролетов вниз. Все находившиеся в зале люди спокойно перешли в полуподвальное помещение, где находилась почти точная копия зала «Грилл рум». Десятки столов, накрытых белоснежными скатертями, на них сверкают серебром ножи и вилки. Их провели к столику, и обед и танцы продолжились как ни в чем не бывало. Через некоторое время сигнал отбоя воздушной тревоги возвестил о том, что налет закончился, и все вернулись наверх в «Грилл».

– И так всегда? – спросила Инес Бенджи.

– О, да, моя дорогая, – беззаботно ответил он. – «Савой» устроен так, что если эти варварские бомбежки прерывают священную обеденную трапезу, у них все готово, чтобы продолжить то же самое в этом полуподвальном помещении. Здорово придумано, правда?

– Просто класс, – улыбнулась Инес.

Всю следующую неделю Инес провела в ночных клубах, барах, театрах и ресторанах. Бенджи сводил Инес в клуб «Милрой», где они слушали фортепианную музыку в исполнении Тима Клэйтона, и в «Орхидею» на Брук-стрит, где метрдотель Джерри Марко встретил Бенджи, как брата, с которым давно не виделся. Он настойчиво рекомендовал им попробовать новый коктейль, приготовленный по нью-йоркскому рецепту, под названием «Бронкс». Это была крепкая смесь джина, апельсинового сока и ликера Кюрасао. Инес так много выпила, что повела себя с Бенджи очень вольно. По тому, как он отреагировал, она поняла, что первый шаг все-таки должен сделать он сам.

– Думаю, в будущем мне надо ограничиться шампанским или чем-нибудь типа коктейля «Белая леди», – со стоном сказала она на следующее утро раздраженному Иву, кормя его булочкой, украдкой унесенной из ресторана.

– Меня не волнует, дорогая, что ты пьешь, главное, чтобы ты побыстрее принесла деньги, – вздохнув, сказал он. – У твоего бедного «мальчика» живот подводит от голода, и только хорошая еда может ему помочь.

– Я стараюсь, – сказала Инес, – я действительно стараюсь, Ив.

Несколько дней спустя Бенджи снова пригласил ее в «Багатель» вместе с Чарли и Стеллой. Эдмундо Рос исполнял зажигательные латиноамериканские мелодии, и их чувственный ритм возбудил обеих девушек.

– Пойдем станцуем конгу, – возбужденно крикнула Стелла. Она схватила Чарли за руку и потащила его на переполненную танцевальную площадку.

– Бенджи, давай и мы потанцуем, – сказала Инес, пытаясь вытащить молодого виконта из-за стола.

Но Бенджи был слишком стеснителен для этого танца, хотя многие его друзья уже выстроились в длинную цепочку танцующих, которая извивалась по залу. Все они кричали и визжали. Бенджи пил розовый джип, подливая в него ангостуру.[5] Время от времени он подносил к этой смеси горящую спичку и, как ребенок, радовался, глядя, как она вспыхивает.

– Вот это да, хорошо было, – смеясь, воскликнула запыхавшаяся Стелла, возвращаясь к столу. Ее длинные волосы в беспорядке разметались по плечам, помада стерлась с припухшего рта. Она наклонилась к Инес и, подкрашивая губы, прошептала:

– Как же было весело, мы прямо до самой люстры с этим парнем взлетали, дорогая. – Она показала на Чарли, который с довольным выражением лица приводил в порядок брюки.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Инес.

– А то, что у него, дорогая, в штанах просто Эйфелева башня. Большой, твердый – хоть сейчас в путь – но-о – но-о, сегодня ночью мне не надо будет напрягаться, киска, точно тебе говорю, все будет очень легко с этим глупым гусем. А как твои успехи, малышка? Он уже на крючке?

Инес с досадой покачала головой и взглянула на Бенджи. Собирается он приступить к делу или нет? Целая неделя прошла впустую. Именно сейчас ей надо попытаться соблазнить его, пока Ив не умер с голоду. Если Бенджи не собирается играть в эту игру, то ей надо подыскать кого-нибудь другого. Вокруг так много подходящих мужчин, особенно молодых симпатичных американцев. Ей будет нетрудно найти кого-нибудь, кто захочет ее. Они все строят ей глазки и с восхищением присвистывают всякий раз, когда она проходит мимо. Ей, кажется, надо подцепить одною из этих милых янки. По крайней мере, ей заплатят, может быть, дадут несколько пар нейлоновых чулок и немного сладостей, если повезет найти щедрого парня. Но Инес все-таки решила дать Бенджи последний шанс.

Выйдя из «Багатель», она поняла, что Бенджи сильно пьян. Остановив такси, Инес втолкнула в него Бенджи.

– Пастуший Рынок, – сказала он водителю, – и побыстрее, пожалуйста.

Поднявшись в квартиру, она завела его в спальню, расположенную рядом с той комнатой, где они обычно спали с Ивом. Она взялась за него, вскриками и стонами изображая возбуждение. В конце концов, ей удалось раздеть его и уложить в постель. Однако она сразу поняла, что у него какие-то проблемы с сексом. И он, похоже, не очень-то с ними справлялся.

– О, дорогая, это такая непослушная штучка, где же она? – хихикнул Бенджи, покраснев от смущения. – Сегодня вечером на танцах она точно была на месте. Ну почему Уилли такой плохой мальчик?

– Не волнуйся, – успокаивала его Инес, искусно поглаживая эту нежную часть его тела, которая, безвольно сморщившись, лежала между его ног. – Уилли вернется, обещаю тебе.

– О, как приятно, – сказал Бенджи через несколько мгновений. Судя по тому, как он извивался, наконец, пришло возбуждение. – Мне очень нравится!

– Спасибо, монсеньор, – улыбнулась Инес, продолжая применять к нему профессиональные приемы, – мы же собираемся получить удовольствие.

– Еще, – хрипло прошептал Бенджи. – Не останавливайся, Инес, мне ужасно хорошо.

Но, к сожалению, этот слабый порыв быстро прошел, и член благородного виконта опять печально обмяк.

– Не волнуйся, дорогой. – Инес была сама нежность и понимание. – Я позабочусь о нем, ты только расслабься. Ничего не делай, Бенджи, и получай удовольствие.

Ив показывал ей, что в таких случаях надо делать с клиентами. Как правило, это срабатывало.

Существовало несколько способов возбудить клиента, и Инес решила испробовать все. В конце концов, виконт Спенсер-Монктон слишком важный клиент, она должна удовлетворить его, чтобы получить хорошее вознаграждение. Если она ему понравится, он, может быть, даст ей десять фунтов. Сначала она попробовала метод «лед во рту», потом «горячая вода». Но Бенджи только корчился и хихикал, как десятилетний ребенок, а символ его мужественности еще больше съежился. Тогда она испробовала на нем популярный во все времена метод «мороженое в стаканчике». Настоящее мороженое было редкостью в Лондоне во время войны, но Инес попыталась изобразить это с помощью нескольких унций драгоценного джема, распределявшегося по карточкам. Но все было напрасно. Член Бенджи был таким вялым и от страха так сморщился, что казалось, будто он сейчас спрячется в мошонке.

– Он такой маленький шалун, – горько вздохнул Бенджи, – наверное, тебе надо отшлепать его по попке.

Так вот в чем разгадка, подумала Инес и, с радостью приступив к действию, скомандовала грозным тоном:

– Перевернись, Бенджи!

Он с готовностью подчинился, и, когда Инес стала шлепать его по маленьким плотным ягодицам, розовая кожа на них сразу покраснела.

Он что-то бурчал в подушку, и его интеллигентный голос был сейчас похож на голос пятилетнего ребенка:

– Я был такой, такой непослушный, няня, такой плохой мальчик…

– Тогда непослушного мальчика нужно отшлепать, – строго сказала Инес, еле удерживаясь от смеха.

– О, нет, няня, – плакал Бенджи, – не надо меня шлепать, мне будет больно.

– Нет, надо, – сердито сказала Инес. – Обязательно надо, гадкий мальчишка. Ты непослушный, плохой маленький мальчик.

Она била его все сильнее и сильнее, его стоны восхищения заглушались подушкой, а виляющий зад свидетельствовал о нараставшем возбуждении.

– Ты испорченное ужасное создание, – выговаривала она, шлепая его по тощим ногам, – плохих маленьких мальчиков надо наказывать – шлеп-шлеп-шлеп. Их надо бить, пока они не станут просить, чтобы их простили.

– Накажи меня, о, пожалуйста, нянечка, – в экстазе простонал Бенджи, – о, нянечка, скажи мне, каким плохим мальчиком был Бенджи.

– Плохой мальчик, злой маленький мальчик. Ладони Инес горели, она уже еле дышала, пытаясь сдержать смех. Но вдруг сама почувствовала странное возбуждение. Раньше она редко причиняла клиентам боль и неожиданно обнаружила, что ее это возбуждает. С прикроватного столика она схватила принадлежащий Иву рожок для обуви из слоновой кости и нанесла им несколько резких ударов по раскрасневшимся ягодицам Бенджи.

– О-о, о-о, нянечка, ты так хорошо наказываешь меня, – простонал «непослушный мальчик». – А теперь я собираюсь наказать тебя, дорогая нянечка, своей большой гадкой торчащей палочкой. Так что поворачивайся, Бенджи сейчас тоже повернется.

С этими словами он повернулся к Инес, широко улыбаясь и указывая на свой наконец-то восставший член.

– Теперь, нянечка, лежи тихонько, – властно прошептал Бенджи, – мама не должна знать, чем я занимаюсь, ты должна вести себя тихо. Ты была такой непослушной нянечкой, что теперь Бенджи накажет тебя вот этой штучкой.

С этими словами он быстро взобрался па Инес и, сладострастно сопя, вошел в нее. Тонкие черты его бледного благородного лица исказились в экстазе.

– Вот так, нянечка, ты заслужила это. Бенджи взял тебя, когда он захотел, и теперь тебе… тебе… тебе… лучше не говорить мамочке или папочке… о-о-о, а-а-а!

Через полчаса, выпив стакан марочного портвейна и съев несколько аппетитных бисквитов, которые Ив где-то умудрился достать, виконт опять возбудился. Теперь Инес уже гораздо лучше играла свою роль, обогатив сценарий «плохой маленький мальчик – непослушная няня» и обнаружив в себе такие актерские таланты, о существовании которых даже не подозревала. Бенджи был на седьмом небе от счастья, и Инес с удивлением поняла, что испытывает к нему странные, почти материнские чувства, ей даже хочется защитить его. Уходя от нее на рассвете, Бенджи оставил на туалетном столике несколько хрустящих белых пятифунтовых билетов. Инес была в восторге.

Купив все необходимое, чтобы накормить голодного Ива, Инес и Стелла устремились на Оксфорд-стрит. У Инес было двадцать фунтов и карточки для покупки одежды, которых хватило бы на четыре платья.

– Ну и ну, дорогуша! Он хоть и благородный, но чертовски щедрый, – с завистью сказала Стелла. – Двадцать пять «хрустов» дал тебе?

Инес кивнула.

– Твои знания «что да как» надо записать золотыми буквами, киска, это все, что я могу сказать, – хихикнула Стелла, любуясь платьями, выставленными в витринах «Буен и Холлингзворс». – Лорд Уорсингтон дает мне всего десять фунтов, достопочтенный Чарли – столько же. Что ты такое невероятное вытворяла, что заслужила двадцать пять «хрустов»?

Инес промолчала и, увидев в витрине понравившееся ей платье, сменила тему разговора.

– О, посмотри, Стелла, не правда ли, оно чудесное? – Она с восхищением смотрела на темно-коричневое атласное платье: вырез, как она любила, край расшит розовым шелком. На смелом декольте большой розовый бант, рукав три четверти, а на локтях тоже маленькие бантики, юбка вся в причудливых складках.

– Ну, нет, – Стелла пренебрежительно фыркнула, – бледновато на мой вкус, детка, но с твоими волосами будет смотреться хорошо.

– Сколько оно стоит? – спросила Инес, вглядываясь в бирку.

– Тридцать семь шиллингов и девять пенсов, – сказала Стелла, – как раз то, что надо – это не опустошит наш маленький банк. Давай, радость моя, купим его тебе.

Они купили коричневое платье, потом черное, еще одну пару туфель и несколько пар новых сережек. Инес чувствовала, что пора остановиться, но Стелла не унималась. Она симпатизировала Инес, и ей доставляло удовольствие помогать девушке.

– Нам надо еще привести в порядок твое «корыто», – сказала она, почти насильно таща Инес по Риджент-стрит к расположенному на площади Пиккадилли магазину «Суон и Эдгар».

– Мое что? – спросила Инес, чуть не столкнувшись с каким-то симпатичным джентльменом из Сити, который, приподняв шляпу, улыбнулся, любуясь ее очаровательной фигурой.

– Твое «корыто» – это твое лицо, дорогуша.

– А что у меня с лицом? – испуганно спросила Инес.

– Послушай, детка, я всегда называю вещи своими именами, или почти всегда, – ответила Стелла. – Ты ведь уже далеко не девочка, тебе не идет этот чистый взгляд девственницы.

– Мне только восемнадцать, – обиженно сказала Инес.

– Да, конечно, а я тетушка короля Георга, – сказала Стелла. – Неважно, сколько тебе лет, дорогая, цветок начинает увядать. Ты понимаешь, о чем я? Ты в «игре» уже четыре года, с тех пор как тебе исполнилось четырнадцать, так что пора начать следить за собой, сделать внешность поярче. Теперь давай нырнем вот сюда, шикарное местечко, да?

Они остановились около прилавка парфюмерного отдела магазина «Суон и Эдгар», одного из немногих мест в Лондоне, где еще продавалась кое-какая косметика. Возле магазина была длинная очередь нетерпеливых молодых женщин, они вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть столь желанные и труднодоступные товары. Инес в волнении взглянула на витрину, уставленную помадой и баночками румян.

– Ты думаешь, мне это подойдет? – озабоченно спросила она после того, как отдала драгоценную полукрону за тюбик алой помады, пахнущей воском для свечей, и маленькую баночку румян кирпичного цвета.

Косметика строго учитывалась, по одному набору каждому покупателю, поэтому некоторые девушки, сделав покупки, снова становились в очередь, чтобы купить что-нибудь еще.

– Когда я покажу тебе, что с этим делать, ты будешь выглядеть, как царица Савская, – улыбнулась Стелла. – Но нам нужно кое-что еще.

– Еще?! – спросила Инес, а Стелла уже протискивалась сквозь толпу вниз по Пиккадилли в направлении Сент-Джеймс-стрит.

– Вот то, что нам нужно, – удовлетворенно сказала Стелла, когда они подошли к «Лоббу», первоклассному магазину мужской обуви. – Здесь шьют на заказ для Его Величества. Заходи, Инес.

Внутри магазина она указала на баночку черного сапожного крема, выставленного на отполированном дубовом прилавке.

– Дайте нам одну, – сказала она продавцу, который презрительно осмотрел их с ног до головы. Самые настоящие проститутки, хотя та, темненькая, очень сексуальная, кажется, иностранка.

Инес заплатила семь пенсов за крем для обуви, и девушки устремились домой, хохоча, как школьницы. Стелла собиралась преподать Инес урок макияжа.

– Ты знойная брюнетка, – говорила ей Стелла, – а я совсем другого типа, люблю бывать на людях, хотя могу поиграться и в темном уголке.

Она открыла баночку с кремом и начала наносить его вокруг светло-голубых глаз Инес маленькой кисточкой.

– Пахнет терпимо. – Она напудрила лицо Инес белой пудрой и нанесла на бледные губы много помады, потом ярко натерла румянами скулы. Следующие полчаса, с помощью щипцов для завивки, она колдовала над волосами Инес и только после этого разрешила ей посмотреть на себя в зеркало.

– Ну вот, дорогая, или voila! – как ты сказала бы по-французски, – радостно воскликнула Стелла, – совсем другое дело, прямо Синдерелла в Хиди Ламарр.

Инес с изумлением взглянула на свое отражение. Женщина, которая смотрела на нее из треснувшего зеркала, стоящего на туалетном столике, выглядела как голливудская звезда. Темно-красные губы на бледной, почти прозрачной коже ярко контрастировали с ее ярко-голубыми глазами. В них была искорка страсти, причем глубокие тени, наведенные черным сапожным кремом, эффектно подчеркивали глаза и делали ее гораздо привлекательней. Темные волосы были разделены пробором и обрамляли лицо мелкими волнами завитушек.

– О Боже, неужели это я? – вздохнула Инес.

– Еще бы, конечно, ты, дорогая, – радовалась Стелла, – и я скажу тебе по-дружески вот что: когда почтенный виконт Бенджи увидит тебя сегодня вечером, его маленький «крантик», его дрожащий соня сразу же станет таким же могучим, как брайтонский утес. И голову даю на отсечение, что он станет Эн-Бэ-Вэ-Тэ, короче НБВТ.

– Что это значит?

– Не Безопасен В Такси, дорогуша, – хихикнула Стелла. – А вечером побрызгаешь на себя вот этим. – И она протянула Инес маленький флакончик духов.

– «Шанель № 5», – с благоговением прошептала Инес, – где ты их достала, Стелла?

– И не спрашивай, милочка, не спрашивай, – таинственно ответила рыжая, – единственное, что я знаю точно, так это то, что от них этот бедолага Бенджи точно уж обалдеет и его членистый член поднимется выше заградительных аэростатов.

– Его что? – рассмеялась Инес.

– Члено-член, лапочка, – сказала Стелла насмешливо-возбужденно, – это поэтический сленг, понимаешь?

Разве ты не знаешь, что значит членисто-членистый член?

– О да, я поняла, – улыбнулась Инес, – прекрасно, Стелла, думаю, теперь я готова для сегодняшнего вечернего «трахобола».

– Ты схватываешь буквально на лету, девочка.

Вскоре Инес совершенно очаровала Бенджи и нескольких его друзей из того же круга; ее репутация одной из самых красивых и удачливых лондонских куртизанок утвердилась, и она прочно встала на ноги.

Инес ублажала своего виконта три раза в неделю. Он предпочитал навещать ее по вечерам, после обеда в клубе.

Ее огорчало, что Ив вынужден ждать выходных, когда ее благородные клиенты уезжали в загородные имения в окрестностях Лондона. Ив был вполне удовлетворен теми деньгами, которые она сейчас зарабатывала, и Инес берегла свой пыл до выходных, чтобы посвятить всю себя Иву. И хотя некоторые из ее клиентов иногда возбуждали ее, Ив оставался ее мужчиной, влечение к нему было таким же сильным, как раньше, он все еще заставлял ее смеяться, как никто другой.

Инес была счастлива. Денег было вполне достаточно, и они могли покупать роскошные вещи на черном рынке. Ее клиенты время от времени делали ей дорогие подарки и всегда обращались с ней, как с леди, разумеется, когда не обращались с ней, как с нянечкой. Она любила Ива, а он, казалось, любил ее. Ив раздобыл несколько рулонов прекрасной довоенной ткани, потому что доставать талоны на одежду было невероятно трудно, и Инес решила научиться шить. Он принес ей подержанную швейную машинку, и очень скоро она полюбила шить. Из-за того что достать талоны на одежду было практически невозможно, Инес часто ходила в кино и потом копировала прекрасные наряды голливудских звезд. Ей особенно нравились платья Эстер Уильяме в фильме «Парень по имени Джо» и Ланы Тернер в «Немного рискованно». Первое платье, которое Инес сшила из цветастого ситца в розовых и темно-синих тонах, она подарила Стелле.

– Ты настоящая подруга, вот ты кто, киска, – сказала рыжеголовая, благодарно глядя на Инес. – Еще никто не дарил мне ничего подобного, если не считать тех случаев, когда мне приходилось отдаваться, чтобы получить это, если ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Спасибо, Инес, мне действительно очень приятно.

Инес улыбнулась. Стелла была ее первой настоящей подругой, и она очень ценила эту дружбу.

– Кстати, детка, я как раз собиралась попросить его у тебя. – Надев новое платье, Стелла любовалась своим отражением. – Кстати, а что ты делаешь для себя?

– Что ты имеешь в виду?

– Я про умение найти подход к мужчине и про то, чтобы обзавестись семьей. Ты что-нибудь делаешь для этого?

– Ну, в общем-то, нет, – Инес покраснела. – Ив все время говорит, что я еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, так что мне остается только надеяться, что…

– Ты маленькая дуреха, – рассердилась Стелла, – Ив, оказывается, еще больший подонок, чем я могла себе представить. Ну ладно, сейчас у меня свидание с доктором Райтом на Уэймаус-стрит, и это на сегодняшнее утро самое главное. Мы подберем тебе хорошую старую датскую «шляпу».

Когда Стелла и Инес не были заняты с клиентами, они проводили время вместе.

Инес учила рыжую англичанку шить на своей старой зингеровской машинке. Часто после обеда они жадно рассматривали журналы мод, выбирая новые стильные модели, чтобы потом скопировать их.

Под руководством Стеллы Инес научилась всем тонкостям макияжа. Как уложить волосы с помощью трех булавок и небольшого количества клея, где найти драгоценную краску, чтобы перекрашивать свои светлые волосы в темный цвет, который она теперь предпочитала. Она научилась шутить и петь, потому что Стелла была по натуре очень веселой и любила напевать те песни, которые слышала по радио. Стелла знала все популярные песенки и учила Инес самым модным из них. Она научила ее танцевать конгу, румбу, джиттербарг и даже ламбетвок. Безумно визжа и смеясь, они танцевали эти танцы под старый граммофон Стеллы.

Они часто ходили вместе в кино на Лестер-сквер, где смотрели голливудские мюзиклы, которые штамповались на потребу публики, жаждавшей легких развлечений.

Иногда, гуляя, они глазели на витрины Оксфорд-стрит и Бонд-стрит, восхищаясь дорогими вещами, которые были им не по карману.

Здесь, в Лондоне, Инес тоже очень нуждалась в настоящей подруге. С тех пор как убили Жаннетт, ей было не с кем поговорить по душам и помечтать. Стелла была ей как добрая старшая сестра, она делала жизнь веселее.

Но со временем близкие, теплые отношения со Стеллой изменились. Она вдруг перестала ходить с ней по магазинам, у нее не стало времени на задушевные беседы с Инес о жизни, а ведь Инес так нуждалась в них.

Стелла говорила, что ужасно занята с клиентами, которые приходили к ней после обеда, Инес же работала в основном по вечерам, и они постепенно отдалились друг от друга.

– Ив, Ив, дорогой, – позвала возбужденно Инес, открыв дверь квартиры, – я уже дома.

Она была счастлива. Скучный уик-энд в загородном имении виконта, с бесконечным хихиканьем и шлепками, внезапно закончился: пришла телеграмма, извещавшая, что ужасно строгая мамаша виконта на день раньше возвращается из своей поездки в Шотландию. Бенджи ужасно разволновался. Как сумасшедший, он впихнул Инес в «бентли», довез до станции Годэлминг и посадил в лондонский поезд, чмокнув ее в щечку и сунув в сумку толстую пачку ярко-белых пятифунтовых банкнот.

Она что-то мурлыкала себе под нос, войдя в прихожую. Было два часа дня, воскресенье, и у нее впереди был прекрасный летний день, который они проведут с Ивом.

– Дорогой, – крикнула она, поставив чемодан и направляясь к спальне через гостиную, – я дома. Ну-ка, подымайся, лентяй. Я сегодня отдыхаю от моего лорда, а это… – она осеклась, открыв дверь спальни: мирно обнявшись, как котята в лукошке, в постели спали два чело века.

Она не видела лица девушки, только длинные ярко-рыжие волосы, разметавшиеся по искусно вышитой льняной наволочке Инес; белая в веснушках рука лежала на плече мужчины, как будто это была ее собственность. У Инес что-то екнуло внутри, стали подкашиваться ноги.

Ее бурное дыхание разбудило спящих.

– О Боже! – Мрачно пробормотала Стелла, подбирая с пола прозрачный халат из черного шифона. – Надо ж было так вляпаться! Прости, дорогуша, ты понимаешь, как это… Мне действительно жаль. – Она исчезла в ванной, и Инес услышала звук льющейся воды. У нее было такое чувство, что ее со всей силы ударили под дых, и сердце разбилось на куски.

Ив совершенно спокойно взял сигарету и закурил. Небрежно зажав ее в уголке рта, он закинул руки за голову и бесстрастно посмотрел на Инес. Дым от сигареты окутывал его темные кудрявые волосы. Он прищурился, и Инес не могла понять, что творится у него в душе.

– Почему ты не сказала мне, когда вернешься?

– Я думала, ты любишь меня, Ив, – ее душили слезы, – как ты мог так поступить? Да еще со Стеллой, моей лучшей подругой, как ты мог?

– Дорогая, я действительно люблю тебя… действительно… Я на самом деле люблю тебя. – Он затянулся сигаретой, подыскивая слова. – Я люблю тебя, как… друга… как сестру… как мою собственную дочь.

– Что ты такое говоришь? – Инес была ошеломлена. – Вряд ли то, чем мы с тобой занимались, похоже на отношения между братом и сестрой.

– Я знаю, знаю. Послушай, Инес, я скажу тебе правду. Думаю, ты понимаешь, в жизни ведь всякое случается. C'est la vie. – Его голос звучал тихо и искренне. Он совершенно не выглядел виноватым, не чувствовал угрызений совести, был очень спокоен и сосредоточен.

Глядя на единственного мужчину, которого она любила в своей жизни, Инес медленно опустилась в кресло у кровати. Ее бедное сердце бешено колотилось. Ей стало плохо.

– Я знаю, тебе будет тяжело, Инес, но четыре года – слишком долгий срок для такого мужчины, как я, мне трудно быть с одной женщиной. Думаю, я многому научил тебя, я люблю тебя, дорогая. Но должен признать, что в последнее время моя любовь была скорее… ну, отеческой…

– Нет! – закричала Инес. – Нет, Ив, это неправда, зачем ты так говоришь?

– Я бросаю тебя, – решительно сказал он, – я должен так поступить. Я собирался сказать тебе об этом на следующей неделе. Я собираюсь в Париж. Я хочу вернуться. – Он сделал паузу, глубоко затянувшись своей «Голуаз». – И я беру с собой Стеллу.

– Стеллу? Ты едешь со Стеллой? – Инес с трудом говорила от боли и шока. – Почему? Почему с ней? Ты ее любишь?

– Нет, – ответил он, прищурившись, – вовсе нет. Любить, это слишком для меня, Инес. И ты это знаешь.

Конечно, сейчас это, э-э, не братское чувство. Думаю, Стелла хорошо устроится в Париже. Теперь, когда оккупация кончилась, у нее там будет много работы. А тебе сейчас неплохо здесь, у тебя хорошие клиенты, ты добьешься еще большего успеха, заработаешь много денег. Я тебе больше не нужен.

– Нужен, – рыдала она, – ты мне нужен. На свете нет никого, к кому бы я относилась так, как к тебе… и никогда не будет.

– Найдешь себе кого-нибудь, – холодно ответил он. – Такая девочка, как ты, легко найдет себе нового мужчину.

– Ты ублюдок, ты изменил мне, Ив. Я любила тебя. Как ты мог так поступить со мной, изменить с этой… тварью?

У нее началась истерика. Мысль о том, что Ив больше не принадлежит ей, была невыносима. Этого не может быть, ведь в нем смысл ее жизни.

Вода в ванной перестала литься. Инес знала, что Стелла, скорее всего, подслушивает у дверей. Стелла, ее лучшая подруга! Инес переполняли боль, ярость и горе. Внезапно на нее нахлынули воспоминания об убитом итальянском генерале. Она вдруг пожалела, что у нее нет сейчас такого же лезвия, чтобы полоснуть им по горлу Иву и Стелле, убить их обоих, так сильна была боль в ее сердце.

– Ив, о господи, Ив, – в отчаянии рыдала она, – сегодня ты разбил мое сердце, как будто грохнул его об пол со всего размаху. Ты уничтожил меня, Ив, меня больше нет. – Слезы снова навернулись на глаза, но она сдержалась, пытаясь не расплакаться.

– Послушай меня, Инес… Я всегда считал, что ты должна устроить свою жизнь. Но я для этого не подхожу. Тебе будет гораздо лучше без меня, дорогая, я в этом уверен. Ты молодая, красивая, слишком красивая, чтобы оставаться «ночной бабочкой». Начни новую жизнь. Найди себе хорошего человека, не сутенера и не «мальчика». Кого-нибудь, кто действительно будет тебя любить, а я не тот, кто тебе нужен.

Инес не отрываясь смотрела на него.

– Тот, – всхлипывала она, – тот. Ив, ты все, что у меня есть, ты все, что у меня когда-либо было. Все, что я хочу.

– Прекрати, Инес, прекрати, пожалуйста, дорогая. Все кончено, неужели ты не понимаешь? Где твоя гордость? Между нами все кончено, пойми это.

– Я ухожу, – в отчаянии сказала она, вцепившись в волосы, – а когда вернусь, то надеюсь, что ты и эта… эта… рыжая проститутка, – она вложила в это слово все свое презрение, ее голос дрожал, она отчаянно старалась сдержать слезы, – уберетесь.

– Дорогая, прости…

– Прощай, Ив, – сказала Инес слабым тихим голосом, – желаю тебе удачи в Париже.

Она вышла из комнаты с высоко поднятой головой, пытаясь сохранить жалкие остатки гордости, горло перехватили с трудом сдерживаемые рыдания. Ей еще не было и девятнадцати, а она снова осталась абсолютно одна в этом мире.

После того как Ив и Стелла уехали в Париж, Инес проплакала несколько дней. Она то колотила в бессильной ярости подушку, то выкрикивала в бессонные ночи имя Ива. Но она была молода и жизнерадостна, ярость и отчаянные рыдания отступили, и она снова стала принимать клиентов. В конце концов, это был единственный способ заработать на жизнь, а жизнь в военном Лондоне была очень дорогой. Она ходила в ночные клубы, джаз-клубы, бары и рестораны, надеясь встретить мужчину, к которому смогла бы испытать хоть какое-нибудь чувство. Она хотела влюбиться и покончить с проституцией, пока не стало слишком поздно.

Она вышла на панель в четырнадцать лет и, хотя для нее это не имело никакого значения, со временем стала испытывать к мужчинам все большее презрение. Она испытывала отвращение, когда они лапали ее, ненависть, когда приходилось делать минет. Она была такой искушенной в эротических играх, что клиенты были от нее просто без ума. Она ненавидела такой секс и постепенно начала ненавидеть всех мужчин.

Ей хотелось найти стоящего человека, начать нормальную жизнь, выйти замуж. Она хотела, чтобы у нее была семья, которой она отдала бы все свое внимание и любовь, то, чего она никогда не получала от своей матери. Она хотела стать обыкновенной женщиной.

Проходили недели и месяцы, а Инес по-прежнему ждала того неуловимого, что называют любовью. Она понимала: чтобы такой мужчина появился, она должна стать достойной его.

И Инес занялась собой. Каждое утро она делала зарядку, открыв окно и вдыхая запах Пастушьего рынка. Потом медитировала: она научилась этому, читая древнюю индийскую книгу. Она старалась забыть о клиентах, об их развращенности и причудах, пыталась сохранить ясность мысли. Инес стала ходить в церковь, где молилась о своей душе и душах тех мужчин, которые ею пользовались. Она нашла глубокий смысл и успокоение в учении Христа и в «Откровениях» и верила, что однажды ей все-таки удастся сбросить мерзкую кожу проститутки и вернуться в человеческое сообщество.

Почти всю вторую половину дня она проводила в библиотеках и музеях, восхищаясь произведениями великих мастеров. Инес жадно читала книги по философии, религии, истории искусств, ходила в театры, оперу и на концерты. Она внимательно читала газеты и начала так хорошо разбираться в текущих событиях и международной политике, что смогла на равных разговаривать со своими клиентами. К своему глубокому удивлению, они вдруг обнаружили, что ум этой девки так же привлекает их, как лицо, тело и невероятная изощренность в любви.

Иногда они так увлекались обсуждением проблем буддизма, чтением стихов или картиной молодого неизвестного художника, что клиент забывал о первоначальной цели своего визита. Потягивая сухой херес, они вели ожесточенные споры до самой поздней ночи.

Инес была довольна собой. Исчезла испуганная девочка-проститутка, которая не знала ничего, кроме мужских желаний. Родилась умная, красивая и образованная женщина, которой мог бы гордиться любой мужчина.

Глава 11

Лондон, 1945 год

Наконец-то все кончилось. Шесть долгих кровавых лет ада войны закончились теплым майским вечером. Казалось, весь Лондон был в этот день на Трафальгарской площади, празднуя капитуляцию Германии.

Но больше всех радовались Фиби и Джулиан, потому что для них это был двойной праздник. В прошлые выходные они наконец-то поженились в магистрате Кэкстона. Джулиан не хотел этого, но Фиби была беременна, и он повел себя как джентльмен.

Теперь, вместе с тысячами других охваченных весельем людей, они танцевали, смеялись и с радостными криками бегали вокруг фонтанов на площади. Ослепительные разрывы фейерверка освещали небо, опьяненные восторгом победы люди пели «Правь, Британия», «Боже, храни короля» и другие патриотические песни. Гуляющие группами французские моряки в натянутых до бровей беретах с помпонами распевали «Марсельезу», с трудом удерживаясь на ногах.

В богатых домах в честь победы устраивались банкеты. Открывались бутылки с редкими марочными винами и коньяками. Столы просто ломились от яств: экзотические консервированные фрукты, ветчина, сыры, перепелиные яйца, фазаны, говяжьи туши и деликатесы – забытые с начала войны продукты. Даже самые скупые шли на черный рынок, не жалея денег на этот великолепный праздник.

На улицы вышли все – и простые граждане Великобритании, и люди, рожденные за ее пределами, – все объединились, чтобы вместе отпраздновать это событие.

Тысячи англичан пришли к Букингемскому дворцу, чтобы выразить свою радость королю и королеве, которые приветствовали их с балкона. Толпы гуляющих растянулись от Мэлл до Трафальгарской площади. Юноши и девушки, их мамы и папы, солдаты, офицеры, задрав юбки и закатав брюки, болтали ногами в фонтанах.

Несколько сентиментальных граждан рыдали, упиваясь своими слезами, среди ликующих людей. Какие-то молодые люди так возбудились, что занялись любовью прямо на спинах огромных львов Лэндсиэра, охраняющих колонну Нельсона. Колокола десятка церквей без умолку звонили, а люди, встав в кружок, танцевали в присядку конгу,[6] румбу и даже хайленд флинг.[7]

Шампанское и пиво лились рекой, кругом были смеющиеся лица. Стайки молоденьких хихикающих девушек сновали по улицам, обнимая и целуя всех, кто им нравился, а порой и тех, кто не нравился. Все машины ездили с включенными фарами и без конца сигналили, а все правительственные здания сияли ярким светом. Этот праздник века закончился вакханалией. Но в веселье толпы сквозило и безумное отчаяние, потому что многие потеряли на этой войне любимых, дома и все, что имели.

– Я люблю вас, мистер Брукс, – прокричала Фиби сквозь шум.

– Я вас тоже. – Джулиан со смехом поцеловал жену в полные губы, но его тут же бесцеремонно оттолкнул от нее какой-то молодой военный.

– Слушай, поцелуй и нас, красотка, – сказал он с наглой улыбкой, и Фиби звонко чмокнула и его.

– Ну и шлюха же ты. – Джулиан посмотрел на смеющуюся Фиби, по лицу которой размазалась ярко-красная помада.

– Дурак! – рассмеялась она. – Прежде чем так говорить, посмотри-ка на это! – Она кивнула в сторону почти голой молодой женщины, над которой усердно трудился французский солдат. Его штаны были спущены до лодыжек. Неожиданно другие солдаты крепко схватили его за руки и бросили в фонтан.

– Очаровательно! Какое восхитительное зрелище. Я уже по горло сыт этим праздником, старушка. Пошли-ка домой и отпразднуем нашу свадьбу более традиционным способом, – и Джулиан провел рукой по ее полной груди.

– Гадкий мальчишка, люди же смотрят. – Фиби игриво шлепнула его по руке.

– Кого это теперь волнует? – рассмеялся Джулиан. – Война кончилась, дорогая, кончилась раз и навсегда.

– Ладно, пойдем домой и займемся любовью, отпразднуем нашего ребеночка и будем радоваться жизни, мой дорогой муж. Это единственно верный путь победить войну.

– Тут один малый говорит, что он с киностудии или что-то там еще. – Швейцар просунул свою седую голову в дверь гардеробной Джулиана, где молодой артист иногда спал между представлениями. Играть по семь представлений в сутки было очень тяжело. Это Фиби и шоу-девочкам хорошо. Им надо только выйти на сцену, подрыгать ножками, распушить свои перышки, что-нибудь спеть, потанцевать и, главное, выглядеть сексуальными и привлекательными.

Джулиану приходилось выдумывать новые забавные, веселые монологи изо дня в день, из ночи в ночь; и через восемнадцать месяцев делать это становилось все труднее и труднее.

Он не успел ничего ответить, дверь открылась, и появился мужчина лет сорока, в двубортном кашемировом пальто, черной фетровой шляпе и серых замшевых перчатках. Он вошел в комнату и снял шляпу. У него был толстый, мясистый нос и чувственные губы человека, знающего толк в хорошей еде, вине и, конечно, в женщинах. Глаза были скрыты за темными стеклами очков в толстой роговой оправе, лицо очень загорелое. От него веяло необычайной самоуверенностью человека, привыкшего отдавать приказы, которые немедленно выполняются, и принимать только правильные решения, человека, получившего от жизни все самое лучшее, что она может предложить человеку.

– Добрый вечер, мистер Брукс. Меня зовут Дидье Арман.

Джулиан, пораженный и взволнованный, мгновенно вскочил. Дидье Арман, это Дидье Арман! Это был, наверное, самый знаменитый и самый влиятельный кинопродюсер Великобритании. Джулиан знал, что именно он поставил незабываемых «Ромео и Джульетту», необычайную «Женщину из Багдада» и сделавший революцию в кино многосерийный приключенческий фильм «Жизнь и годы короля Людовика XIV». Он не только открыл для зрителей легендарную Элен Роше, неотразимого Максина Ван Паллача и потрясающего Джеспера Суансона, но и помог своей сестре, страстной и загадочной Рамоне Арман, стать актрисой мирового уровня и звездой Голливуда – благодаря фильму «Мата Хари». Что же, черт побери, Дидье Арман делает в этой обшарпанной театральной уборной? И что ему может быть нужно от Джулиана Брукса?

– Позвольте присесть? – Произношение пожилого продюсера свидетельствовало о полученном блестящем образовании и воспитании.

– Конечно, конечно. – Джулиан поспешно убрал с маленького стула сваленную в кучу одежду.

Арман присел, зажав между колен трость черного дерева с серебряным набалдашником. Достав из кармана пальто кожаный портсигар, он предложил Джулиану настоящую гаванскую сигару, которую тот в последний раз видел еще до войны.

Гаванские сигары! Где же, черт его побери, он умудрился раздобыть такую роскошь? В Англии, живущей по военным законам, было очень трудно достать даже пачку дешевых сигарет. Джулиан взял сигару, и Дидье с невозмутимым видом дал ему прикурить от своей золотой зажигалки с бриллиантовой монограммой «Д.А».

– Я знаю, что у вас мало времени, – сказал он, взглянув на свои тонкие платиновые часы – свидетельство безупречного вкуса. – Но я был на ваших последних выступлениях и хотел бы выразить вам свои самые искренние поздравления.

– Поздравления? За что? – Джулиан был озадачен. Все, что он делал, это отпускал старые Шуточки, рассказывал маленькие истории, которые всплывали у него в памяти, да еще кое-какие штучки из выступлений других артистов. Короче, все то, что могло вызвать смех у кучи военных, которые каждый вечер приходили сюда, привлеченные дешевыми шутками «Уиндмилла».

– Вы действительно комик экстра-класса. – Он глубоко затянулся сигарой, выдохнув клубы голубого ароматного дыма. – Вы заставляете меня смеяться даже над тем, что я уже слышал.

– Спасибо. – Джулиан пришел в себя, почувствовав себя увереннее после этих комплиментов. – Это очень мило с вашей стороны. Мне всегда говорили, что самое трудное для любого комика – заставить публику дважды смеяться над одной и той же шуткой.

– Совершенно верно, молодой человек. Это искусство, подлинное искусство. Но, внимательно понаблюдав за вами, я понял, что вы обладаете не просто талантом развлекать людей, как любит говорить наш дорогой Ноэлль. Вы же были актером, не так ли?

– Да, был. И пока еще остаюсь. Теперь, когда война кончилась, я надеюсь снова выйти на сцену. Но почти все театры еще закрыты.

– Возможно, вам не придется возвращаться в театр. – Дидье внимательно смотрел на горящий кончик сигары. – Вы когда-нибудь думали о том, чтобы попробоваться в кино?

– В кино?! О нет, никогда не думал. Я всегда был театральным артистом.

– Перейдем сразу к делу. – Дидье наклонился вперед, руки его небрежно опирались на трость, на которой Джулиан рассмотрел орла с распростертыми крыльями, разукрашенного какими-то надписями. – Моя компания «Гойя пикчерз» скоро приступает к съемкам фильма о Карле II и его отношениях с несовершеннолетней дочерью.

Джулиан наклонился, вплотную придвинувшись к креслу Армана.

– Вы поразительно похожи на некоторые портреты Карла II, – сказал продюсер, – фигура, лицо, цвет волос. Невероятно, просто удивительное сходство.

– О, – промямлил смущенный Джулиан. В этот момент в дверь просунулась веселая рыжая голова Сэма, мальчика, который обычно приглашал актеров на сцену.

– Пять минут, дружище, – прочирикал он.

Дидье Арман вручил Джулиану визитку, где на белом фоне были выгравированы его имя, название компании, «Гойя пикчерз», адрес и номер телефона.

– Если вы хотите сделать пробы, то, пожалуйста, пусть ваш посредник позвонит в мой офис в ближайшие два дня. У вас есть еще время, чтобы все обдумать.

– О, нет. Нет, мне не о чем думать, я буду сниматься, я имею в виду, я попробую… Мне очень хочется попробовать, просто до безумия хочется!

– Очень хорошо, мистер Брукс, это приятные новости. Мои люди позвонят вашему агенту.

– Отлично, отлично, просто прекрасно! О господи, мсье Арман, но у меня нет агента, – смутился Джулиан.

– То есть как? – Черные брови Дидье удивленно вздернулись. – Актер без агента? Как странно. Даже если вы считаете, что агенты – бездельники, они все равно нужны, когда дела идут плохо.

– Дело не в этом, вы же знаете, как поставлено дело в «Уиндмилле», – работа без остановки, без отдыха, иногда даже письмо написать нет времени. На самом деле я ждал, пока кончится война, чтобы найти агента. Мне просто казалось, что для этого еще не настало время.

– Отлично. Это, конечно же, не проблема. Будьте так любезны, дайте мне, пожалуйста, ваш домашний номер телефона. Мои люди свяжутся с вами, чтобы провести кое– какие необходимые подготовительные мероприятия.

Дидье Арман встал и натянул тонкие замшевые перчатки на свои мускулистые руки, которые резко контрастировали со всем его элегантным обликом.

– До свидания, мистер Брукс, до встречи на Пайнвуд-стрит, надеюсь. – Он протянул Джулиану руку, и тот крепко ее пожал.

– Можно поинтересоваться, как называется фильм, сэр?

– «Веселый монарх». Сценарий написан членом Лондонской Академии художеств Ирвингом Франковичем, ставить его будет Фрэнсис Лофорд, которого, я уверен, вы знаете. Мы все в глубине души надеемся, что актер, который сыграет короля, в следующем году будет выдвинут на премию «Оскар». Это умопомрачительная роль, мистер Брукс, самая лучшая роль, для которой вы, кстати, и были рождены.

Карьера Джулиана Брукса была на взлете. В роли Карла II он был просто прекрасен. Парик с длинными черными блестящими локонами до плеч и маленькие аккуратные усики делали его красивое лицо еще более очаровательным. В фильме он воевал, волочился за женщинами, дрался на дуэлях, словом, создал образ галантного, честолюбивого, невероятно сексуального и романтичного короля. Эта история в большей степени была плодом богатого воображения американского писателя Ирвинга Франковича, достоверных исторических фактов в ней было мало, но это был именно тот романтическо-авантюрный бред, которого жаждали любители кино после войны. Джулиан стал именно тем типом романтического героя, который полюбили все женщины.

Отдел рекламы «Гойя пикчерз» повсюду сопровождал Джулиана стуком пишущих машинок и щелканием фотоаппаратов. Вне съемочной площадки он носил прекрасно сшитую одежду, так что Кели, самый лучший фотограф Дидье, мог щелкать своим фотоаппаратом сколько душе угодно.

С искусно загримированным лицом Джулиан часами позировал фотографам, и его снимки были развешаны по всей студии. Он был то в закатанных голубых джинсах, то в плавках, то в теннисных шортах, а иногда в камзоле и рейтузах из «Веселого монарха». Под камзолом ничего не было. Каждое утро перед съемкой гример тщательно выбривал грудь Джулиана, наносил искусственный загар, а сверху тонкий слой масла. В результате его грудь сияла, как отполированное красное дерево, и многие девичьи сердца начинали биться сильнее при виде любимого артиста во всем его физическом великолепии, улыбающегося им со страниц журналов. Эта демонстрация красоты и силы мужского тела была лучшей рекламой, и Джулиан прекрасно понимал это.

«Веселый монарх» еще даже не вышел на экраны, а со всех сторон уже настоятельно требовали увеличения количества фотографий Милашки Брукса. Казалось, что чем меньше на нем одежды, тем больше его любят поклонники. То, что ни один из них не видел его на экране, не играло никакой роли – он стал звездой мирового уровня еще до того, как вышел его первый фильм. Его все время раздевали, не спрашивая, нравится ему это или нет: на пляже, когда он принимал лекарства, ловко и убедительно размахивал топором, перетягивал канат, летел в самолете, скакал на лошади – всегда одетый соответствующим образом. А однажды хитрый Кели даже изобразил его схватку с гигантским резиновым аллигатором. Джулиана, мягко говоря, утомляло это бесконечное позирование, но Фиби, прагматичная и чуточку ревновавшая к тому вниманию, которое ему уделяли, заставляла его выполнять все требования студии.

– Ты же хочешь стать звездой – ну, так именно так ими и становятся, – резко говорила она.

После того как у Фиби случился выкидыш, она стала еще больше внимания уделять карьере Джулиана. Недовольная спокойной жизнью в их новой квартире на Кэдоган-сквер, она все время являлась на съемочную площадку, ревниво наблюдая, как он снимается в любовных сценах с молодыми обаятельными актрисами. Она вся кипела, когда он обнимал их, гнев застилал ей глаза. Фиби уже не была так мила, как прежде. На ее лице теперь почти все время была недовольная гримаса, а когда-то красивое тело постепенно стало дряблым и отяжелело.

Внешне она вроде гордилась успехами своего мужа, но у нее были свои собственные честолюбивые планы. Она не думала об этом, пока Джулиан не вознесся на вершину успеха. Теперь она хотела погреться в лучах славы. Несколько раз она тонко намекала Дидье Арману, что ее бы вполне устроила роль партнерши Джулиана или даже роль второго плана, но Дидье дипломатично отшучивался от предложений Фиби, делая вид, что не понимает, чего она от него добивается.

– В семье достаточно одной звезды, моя дорогая, – бывало, говорил он, похлопывая ее по пухлой напудренной щеке, – наш мальчик нуждается в заботе, Фиби, а у тебя это получается так прекрасно! Будет очень жалко, если что-нибудь помешает золотой курочке снести драгоценное яичко.

Фиби закусила губу и промолчала, но чем известнее становился муж, тем сильнее ревность сжимала ее сердце.

Джулиан быстро шел в гору. Когда он не участвовал в съемках, он давал интервью. Он рассказал историю своей жизни журналам «Пикчергоер», «Пикчер шоу», «Иллю-стрейтед», «Фотоплей» и «Лук». Он смеялся и шутил с фотографами и обслуживающим персоналом, когда позировал возле яхт, самолетов и автомобилей. Устремив на них взгляд настоящего мужчины, непринужденно болтал по телефону с двумя голливудскими чародейками – сестрами-близняшками Хеддой и Лоуэллой. Он становился самым знаменитым актером Англии, по-прежнему считая кино лишь средством для достижения цели. Он хотел играть классические роли в театре, мечтая о короне самого Оливье.

– Нет никаких сомнений – он настоящая звезда, – сказал Дидье ассистенту, восхищенный удачным выбором актера на главную роль, посмотрев первые кадры «Веселого монарха». В последних кадрах умело освещенное красивое лицо Джулиана смотрело прямо в камеру, на его чудных глазах блестели слезы, а черные локоны под украшенной перьями шляпой подчеркивали мужественность и глубокую чувственность.

– Прокрути их еще раз, Джонни, – сказал Дидье, опустившись в серое плисовое кресло, и прикрыл глаза, чтобы еще раз насладиться тем впечатлением, которое производила на него игра Джулиана, – прокрути их еще раз.

– Настоящая звезда, – тихо прошептал он сам себе, – если Бог дал тебе талант, то больше ничего не нужно, разве что немного удачи.

Глава 12

Гидра, 1945 год

Николас Станополис удивленно смотрел на толстый голубой конверт. На нем стоял штамп почты США, а в верхнем левом углу было напечатано:


Киностудия «Коламбиа пикчерз»,

7700, Мелроуз-Авеню,

Лос-Анджелес, Калифорния


На обратной стороне конверта стояло имя, от которого сердце Николаса забилось быстрее: СПИРОС МАКОПОЛИС, ПРЕЗИДЕНТ. Дрожащими руками он передал письмо своей жене Электре. Оно было адресована ей, но она с улыбкой вернула его Николасу.

– Нет, нет, Николас, открой сам.

Он нетерпеливо вскрыл конверт и стал читать письмо с нарастающим восторгом:


«Моя дорогая племянница Электра,

Я был счастлив получить известия с Гидры, но очень огорчился, узнав о смерти твоей дорогой матери. Мое сердце глубоко скорбит по ней, но я буду помнить о тех добрых временах, когда мы детьми играли в солнечном раю нашей деревни.

Прими мои поздравления по поводу твоей свадьбы с Николасом Станополисом. Он производит впечатление прекрасного молодого человека, и его увлечение киноискусством чрезвычайно заинтересовало меня.

Если вы сможете когда-нибудь приехать в Лос-Анджелес, я буду рад встретиться с Николасом, как ты меня просишь, и, если получится, предоставлю ему возможность поработать на студии.

Передай от меня привет Димитрису Андросу из старого бара в порту, я был так рад узнать, что старик пережил войну и хорошо себя чувствует.

Я вкладываю в конверт маленький подарок, который поможет вам, если вы решите приехать в Америку. Будь счастлива, дорогая племянница.

От всего сердца, твой дядя Спирос».


– О Боже, Электра! Это фантастика, сногсшибательное известие! Америка! Он хочет, чтобы мы приехали в Лос-Анджелес! Голливуд! Электра, ты можешь себе представить, что это значит?

– Да, да, Николас, конечно, любимый. – Лицо Электры светилась радостью, она с любовью смотрела на мужа. – Смотри Николас, посмотри на это. – Она восторженно помахала перед ним чеком. – Он прислал нам деньги. Мой дядя настоящий джентльмен.

– Деньги? – Николас схватил чек. – Сколько? – Он посмотрел на сделанную незнакомым почерком надпись.

– Пятьсот долларов!!! – У Электры перехватило дыхание. – Вот так удача, Николас. Теперь, дорогой, мы можем ехать в Америку. Мы можем оба поехать в Голливуд, и ты будешь снимать там прекрасные фильмы.

Но путь в Америку оказался не таким простым, как думали Николас и Электра. Через несколько дней, поменяв чек на драхмы, Николас переправился в Афины на ходившем раз в неделю пароме, чтобы подготовить поездку. Его первым разочарованием было то, что греку, оказывается, необычайно сложно попасть в Америку: это требует огромной бумажной волокиты. В управлении компании «Олимпик эрлайнз» он узнал, что два билета до Лос-Анджелеса стоят вдвое дороже той суммы, которую прислал им мистер Макополис. С тяжелым сердцем он вернулся на Гидру, чтобы сообщить об этом жене.

– Не волнуйся, Николас. Ты должен первым поехать в Америку, заставить дядю Спироса дать тебе работу, а потом, через несколько месяцев, смогу приехать и я.

– Но мне надо быть вместе с тобой, – мрачно сказал Николас, – без тебя я не поеду, Электра.

– Нет, Николас. Нет. Ты должен ехать, – решительно сказала Электра, наливая вино в два бокала. – Если мы сейчас поедем вдвоем, нам будет очень трудно. Ты станешь беспокоиться обо мне, о том, где нам жить, где достать деньги. Сначала поедешь ты и заработаешь деньги, а потом приеду я. А сейчас ешь свой ужин, а то он остынет.

Николас был восхищен тем, как умна его молодая жена, а Электра подняла свой бокал и предложила тост: – За Америку, Николас, и за нас.

Николас Станополис прибыл в аэропорт Лос-Анджелеса холодной ноябрьской ночью 1945 года. Продрогнув в своем хлопчатобумажном пиджачке, он стоял в стороне от оживленных пассажиров, размышляя, что теперь делать. Почему здесь так холодно? Ему говорили, что в Калифорнии теплая солнечная погода, такая же, как и на греческих островах. Да, те балбесы, которые говорили ему об этом, явно ошиблись. Было очень холодно, шел мелкий дождь, и с Тихого океана наплывал густой темный туман.

Все, казалось, куда-то спешили, как будто у них была какая-то цель, и они четко знали, что и зачем делают. Николас одиноко стоял в стороне от аэропорта, куда он прилетел из Нью-Йорка на гигантском четырехтурбинном самолете. Он вдруг почувствовал себя очень одиноко, ему захотелось домой, он вспомнил свою любимую Электру и родную Гидру, которая постепенно оживала после войны и тех зверств, которые чинил на ней Умберто Скрофо.

Скрофо. Всякий раз, когда он думал об этом итальянце, в нем закипала слепая ярость. Однажды он найдет его и заставит мучиться так же, как страдали его мать, отец, братья и сестры. Владевшее им страстное желание отомстить было так же сильно, как желание добиться успеха в кино. У него не было ни малейшего представления о том, где сейчас этот итальянец и жив ли он вообще, однако это никоим образом не могло повлиять на его намерения.

Николас знал по-английски всего несколько слов. Его учил один старик, когда-то работавший в Англии, но этого было достаточно, чтобы объяснить носильщику то затруднительное положение, в котором он оказался. На носильщике была красная шляпа и голубая рубашка, у него были светлые волосы и смуглая кожа, как у настоящего грека; он оказался испанцем, который сам недавно прибыл из Барселоны. Он сжалился над Николасом и проводил его два квартала до знака «АВТОБУС В ЦЕНТР ГОРОДА», немного поболтав с ним, мешая испанские и английские слова.

Не переставая дрожать, Николас стоял за двумя полными женщинами, которые о чем-то болтали и были совсем не похожи на женщин Гидры. Когда подъехал автобус, он дал кондуктору пять долларов и ужасно смутился, когда тот спросил его, до какой остановки он едет.

– В центр города, – сказал он с ужасным акцентом, – в центр Лос-Анджелеса, пожалуйста, сэр.

Кондуктор пожал плечами, отдавая ему полную горсть сдачи:

– Центр города большой, малыш. Куда, хоть приблизительно, в центре?

Один из греков, побывавший в Нью-Йорке, называл Николасу один отель, и теперь он гордо произнес:

– Я направляюсь в отель «Рузвельт», бульвар Голливуд, в Голливуд, сэр.

Он был на пути к своей цели.

На следующее утро, в необычайном возбуждении, Николас Станополис подошел к впечатляющему входу на студию «Коламбиа пикчерз».

Хотя у стальных ворот царило деловое оживление, охранник в форме грубовато сказал ему:

– Поворачивай, приятель, слишком рано пришел – никого из администрации еще нет.

Николас с умоляющим видом замахал письмом, в котором рукой Спироса было написано приглашение на работу, но охранник даже не перестал жевать жвачку. Оторвав взгляд от афиши варьете напротив, он рявкнул что-то не очень разборчивое, всем своим видом выражая презрение. Николас не мог попасть на студию другим путем, и ему пришлось бродить рядом с воротами.

– Я же сказал, проваливай, приятель, – прорычал охранник. – Исчезни отсюда. Быстро.

В отчаянии Николас перешел через дорогу и присел на обклеенную рекламными объявлениями лавку. Здесь он, по крайней мере, находился как раз напротив входа в студию и мог видеть большую часть того, что происходило за железными воротами. Несколько часов он зачарованно наблюдал за всеми входящими и выходящими оттуда людьми.

Особенно его поразили и очаровали костюмы статистов. Ковбои и индейцы, крестьяне и солдаты, полицейские и грабители – все они толпились там, по-дружески болтая друг с другом. В одиннадцать часов группка хорошеньких шоу-девочек в ажурных колготках телесного цвета высыпала из огромного здания, на котором было написано «СЦЕНА № 3».

Николас сидел с широко раскрытыми глазами. Таких женщин он еще никогда не видел. Женщины Греции были скромными и носили одежду, полностью скрывающую фигуру, – даже Электра закутывалась с головы до ног. Мысли о жене возбудили его.

У этих женщин были ярко-красные губы и желтые, огненно-рыжие и черные как смоль волосы с «химической завивкой». Вызывающе виляя бедрами, они ходили по площадке, смеялись, курили и пили «кока-колу» прямо из бутылок. Он увидел рабочих студии, одетых в куртки и грубые штаны. Они похотливо глазели на девушек, когда те проходили мимо, и Николас был уверен, что некоторые отпускали пошлые и непристойные шуточки, на которые девушки отвечали смехом. Николас был шокирован. Он, конечно, видел подобных женщин в кино, но его поразило, что они абсолютно бесстыдно расхаживают полуголые на виду у всех и не обращают внимания на заигрывающих с ними мужчин.

Его взгляд привлекла одна из девушек. Она была очень стройной, с роскошными черными волосами, ниспадающими почти до середины спины, где они были прихвачены алыми перышками. Она была ниже других девушек, но у нее была самая красивая грудь (он такой никогда не видел!), более чем на половину выглядывавшая из золотого парчового бюстгальтера.

От желания у Николаса пересохло во рту. Как он скучал по Электре! Прошло чуть больше недели с тех пор, как он видел ее в последний раз: как скромно, но радостно отдавалась она ему каждую ночь, каждое утро, а иногда даже и днем. Эта полногрудая девушка с красными перышками чем-то напомнила ему Электру, и, качая головой, он пошел по бульвару, пытаясь избавиться от этих мыслей и найти способ пройти через священные ворота студии.

Обнаружив телефонную будку, он просмотрел свое потрепанное письмо, чтобы найти номер телефона. Он плохо разбирался даже в греческих телефонах и потратил десять минут и столько же десятицентовых монет, пока в трубке раздался гудок и веселый голос прощебетал:

– Студия «Коламбиа пикчерз», доброе утро.

– Спироса Макополиса, пожалуйста, – сказал Николас, но его греческий акцент сделал его голос практически непонятным для оператора.

– Кого? – громко переспросила она.

– Спирос Макополис, – выговорил он по буквам, чувствуя, как капельки пота выступили на лбу. Полуденное солнце было как раз в зените, и телефонная будка напоминала топку котла.

– Минуточку. – Голос исчез.

– Офис мистера Макополиса. – Теперь на связи был другой женский голос, приятный и спокойный. Николас заговорил по-гречески, надеясь, что его поймут. Несколько раз он повторил свое имя и пару слов на ломаном английском:

– Дядя моей жены. Я его племянник.

В конце концов, женщина, видимо, поняла, но после того, как она сказала: «Одну минуту, я посмотрю, на месте ли мистер Макополис», телефон снова замолчал.

Несколько минут Николас стоял, обливаясь потом, в тесной телефонной будке, слушая, как автомат время от времени повторяет ему, чтобы он бросил еще одну монетку:

– Пять центов, пожалуйста.

Он молился, чтобы мистер Макополис ответил до того, как он бросит последнюю монету.

Неожиданно снова зазвучал тот же спокойный женский голос. Николас не понимал, что она говорит, но надеялся, что спасение близко:

– Соединяю вас с мистером Макополисом, сэр.

Теперь в трубке теплый голос сказал по-гречески:

– Николас, Николас, мой дорогой мальчик, где ты сейчас? – Спирос говорил на греческом, в его голосе звучало дружеское расположение. Когда Николас сказал ему, что он на другой стороне улицы, напротив студии, старик радостно крикнул:

– Приходи, я должен увидеть тебя сейчас же. Я оставлю для тебя пропуск, приходи немедленно. – С огромным облегчением Николас понял, что теперь все будет нормально.

Но все оказалось не так просто, как ему казалось. Вместо того чтобы сразу же дать ему работу на киностудии, на что Николас надеялся, Спирос Макополис повел себя с ним как-то странно.

– Сейчас пока еще никакой возможности дать тебе работу па студии, Николас.

– Ну почему нет, дядя? Ты же говорил, что можешь дать мне работу.

– Во-первых, ты плохо говоришь по-английски, что со временем, конечно, пройдет, – ответил Спирос, – во-вторых, в наши профсоюзы попасть сейчас труднее, чем залезть в крысиную задницу, и брать на технические работы новичков, мягко говоря, просто нежелательно. – Николас выглядел растерянным. – Пойми, сынок, пойми меня, – сказал старик. – Война только что кончилась. Молодые военные возвращаются в Штаты из Окинавы, Батаана и Анжио. Многие из этих солдат, моряков и морских пехотинцев работали на киностудиях еще до войны, теперь, возвращаясь, они обнаруживают, что их места заняты молодежью, а иногда и более старшим поколением, которые не хотят уступать им место. – Спирос вздохнул. – Новичкам устроиться практически невозможно, Ник. Все директора студий стараются восстановить на работе тех, кто воевал за нас.

Ник совсем упал духом, и Спирос утешающе похлопал его по плечу.

– Другая огромная проблема, с которой сейчас сталкиваются все киностудии, – они не знают, что сейчас нужно публике.

На лице Ника появилось замешательство:

– Фильмы… они же любят эти фильмы, дядя.

– Нет, мой мальчик. Послевоенная публика более трудная и привередливая, чем раньте. Жестокость повседневной жизни влияет на людей. Все сыты постными мюзиклами, комедиями и легкими, несерьезными фильмами. Публике требуется более грубая пища. В этом-то и проблема, Ник, очень серьезная проблема, дружище.

Старик был прав. Все студии штамповали во время войны развлекательные фильмы, чтобы поднять настроение не только в вооруженных силах, но и у тех, кто оставался дома, чтобы все было в порядке. Теперь в моде были «серьезные» фильмы. Некоторые из них была жалкими копиями «Рим – открытый город» Роберто Росселлини, необычайно талантливого фильма о Риме времен войны. Очень популярны были фильмы об американских солдатах, вернувшихся к нормальной гражданской жизни. «Часы» с участием Роберта Уокера и Джуди Гарленд, «Привет победителю» с Эдди Брэкеном и «До встречи» с Джозефом Коттеном и Джинджер Роджерс – все они имели невероятный кассовый успех.

– «Коламбиа пикчерз», конечно же, снимает сейчас свои собственные неореалистические картины, – гордо сказал Спирос, – мы движемся в том же направлении и снимаем сейчас вестерны, гангстерские фильмы и мюзиклы, надеясь завлечь в кинотеатры всю эту новую публику, Ник, студия сейчас развила довольно-таки бурную деятельность. Восемнадцать картин находятся в производстве, двадцать две уже отсняты и, по крайней мере, восемь – на этапе подготовки.

– Это замечательно, дядя, – с облегчением сказал Ник, – тогда у тебя должна быть какая-нибудь работа и для меня.

Старик вздохнул и стал беспокойно перебирать сценарии на своем заваленном бумагами столе.

– Я сделаю все, что в моих силах, сынок, – пробурчал он, – но тебе надо начинать с азов, как это сделал я.

К разочарованию Ника, единственное, что смог предложить ему Спирос Макополис, была работа в отделе получения и отправки почтовой корреспонденции – одна из самых скромных должностей в компании. Но это была все-таки работа, хорошо оплачиваемая работа, и Ник собирался использовать предоставившуюся ему возможность и добиться успеха. У него были далеко идущие планы не только насчет себя и Электры, он не забывал и о своем секретном плане. Он должен был дать выход тому страшному чувству ненависти, которое владело им, и избавиться от него можно было только одним путем.

Глава 13

Лондон, 1945 год

Окончание войны мало что значило для Инес. Это вряд ли могло хоть как-то изменить ее жизнь.

Каждый вечер, а часто и днем она принимала одного из своих высокопоставленных гостей. Теперь у нее была отборная клиентура, состоящая из самых знаменитых людей Великобритании. Занимаясь проституцией, она, естественно, нарушала закон, но теперь для нее имели значение только деньги. Деньги были для нее средством изменить жизнь, и она берегла каждый пенни, чтобы в один прекрасный день начать нормальную жизнь. Она любила шелест пятифунтовых хрустящих банкнот, которые давали ей мужчины. Она засовывала их в томик «Любви» Стендаля, с иронией думая, что для них это вполне подходящее название. Инес старательно вырезала квадрат в центре книги и положила в образовавшееся гнездо свой «улов». Саркастично усмехнувшись, она подумала, что «Любовь» вряд ли стоит ставить на книжную полку вместе с «Кто есть кто», «Книгой пэров Бурке», «Дневниками Сэмюэля Пеписа» и десятками других богато иллюстрированных книг по искусству, живописи, истории Великобритании, архитектуре и знаменитым коллекциям Англии, с биографиями знаменитых мужчин и женщин.

Каждую пятницу во время ленча, элегантно одетая в один из сшитых ею самой нарядов, она брала толстую пачку банкнот и шла в банк «Кутс» на Стрэнде, где торжественно вручала их клерку, чтобы он положил их на ее быстро растущий счет. Это Ив открыл ей счет в престижном банке, чьими клиентами были не только члены королевской семьи, но и некоторые клиенты Инес. Для нее до сих пор было загадкой, как Иву удалось этого добиться, потому что для банка «Кутс» хорошая репутация его клиентов была так же важна, как и их благосостояние.

Ей доставляло огромное удовольствие предъявлять чеки банка «Кутс», когда она заходила в фешенебельный Берлингтон-пассаж или в магазины на Бонд-стрит, чтобы сделать покупки. Никто из продавцов, естественно, не мог даже представить, что эта элегантная женщина, такая молодая и красивая, была всего лишь проституткой. Она одевалась и вела себя как леди. Хотя Инес было всего девятнадцать лет, у нее были манеры и опыт зрелой женщины; она гордилась своей спокойной элегантностью, которая говорила о хорошем воспитании и врожденной привычке к богатству. Это было одно из тех качеств, которые больше всего интриговали клиентов, когда они приглашали ее на обед в клубы «400», «Каприс» или «Золотой петух». В своих прекрасно сшитых роскошных нарядах она, казалось, имела больше прав принадлежать к этому обществу, чем многие из находившихся там матрон, одетых в довоенные, вышедшие из моды платья. Как только Инес оказывалась в мягком уюте этих фешенебельных заведений, она сразу же ловила на себе завистливые взгляды. Как настоящей француженке, Инес было присуще умение хорошо одеваться. У нее всегда были красивые и модные наряды, большую часть которых она сшила сама. Днем Инес бездельничала. Иногда она прогуливалась по Шафтсбери-авеню до театра «Куинз» или «Глобус», где смотрела последние постановки Теренса Реттигана, Ноэля Коуарда или Эмлин Уильямса, проходила мимо театра «Уиндмилл», на фасаде которого были расклеены фотографии полуобнаженных шоу-девочек и смешных комиков.

Теперь Инес не думала о себе как о проститутке, а только как о куртизанке, и она научилась хорошо играть эту роль. Она решила оставить темными свои когда-то светлые волосы. Они обрамляли ее бледное лицо с высокими скулами, раскосыми, как у кошки, голубыми глазами и изящным подбородком. Инес немножко подросла, ее фигура стала стройной и грациозной, ноги безупречными, а грудь просто великолепной. Хорош был холмик золотых лобковых волос, выбритых в форме сердечка, что еще больше очаровывало ее клиентов.

Куртизанка. Инес нравилось это слово. Куртизанка – это тайна в жизни мужчины, она знает все о его делах, хорошо его понимает. Она знает, что его жена любит в постели, а что нет, знает, в какой школе учатся его дети и даже кем они хотят стать, когда вырастут. Она знает, какие вина предпочитают мужчины, насколько сухим должен быть мартини, что такое виски с содовой. Она знает их любимые блюда и иногда прекрасно готовит их для некоторых своих клиентов. Она знает, какие книги он читает, какие смотрит пьесы, каким видом спорта занимается, какую политику поддерживает, но самое главное, она знает, что его возбуждает в постели.

Инес легко угадывала, что мужчина предпочитает в сексе. Чаще всего это было то, что он мог получить и от своей жены, кроме орального секса, которым, по наблюдениям Инес, английские жены не очень-то любили заниматься. Она овладела этим в совершенстве благодаря Иву. Большинство женщин хотят доставить удовольствие своим мужьям, но им часто не хватает времени или умения.

Неумелая женщина часто становится причиной того, что мужчина перестает на нее реагировать. Инес уже привыкла выслушивать жалобы своих клиентов на то, что их жены «лежат как каменные, и от них не дождешься никакого ответа». Она могла за несколько минут заставить мужчину испытать оргазм. Когда мужчины целовали ей грудь или холмик Венеры, погружая свои пальцы и языки в самые интимные места, Инес прекрасно им подыгрывала. Ее клиенты были уверены, что действительно возбуждают ее, и это распаляло их еще больше. Они возвращались к ней и часто говорили о ней своим друзьям. Она была разборчива. Инес никогда не забывала об извращениях итальянского генерала и в своей уютной, хорошо обставленной квартире сначала расспрашивала будущих клиентов внимательно и строго, как будто она была герцогиней, нанимающей на работу горничную.

Она принимала у себя политиков, членов парламента, аристократов, промышленников, финансистов – людей, занимающих положение в обществе. Рекомендации были чрезвычайно важны. Большинство были от нее в восторге, и ей уже не раз делали предложение. Инес была готова к этому, но понимала – чтобы выйти замуж, она должна полюбить. Ее преследовали мечты о настоящей любви. Она еще думала об Иве, мечтала о нем, о его смехе, его обаянии, его лукавых глазах и мягких волосах. Порой во сне ей являлся убитый ею апрельским утром итальянец, она вскакивала с криком, снова переживая весь этот ужас. Инес никогда не позволяла мужчине проводить в ее постели больше недели и лишь с избранными клиентами она могла позволить себе провести выходные. В поисках любви Инес изучила все мужские слабости, и чем больше она видела их недостатки, тем меньше верила, что сможет когда-нибудь найти себе достойного спутника. Свободные вечера она проводила за швейной машинкой, трудясь над вельветовым костюмом «от Мэгги Роуфф», который скопировала с «Вог». Теперь Инес не тяготило одиночество, у нее не было никого – ни любимого мужчины, ни близкой подруги, ни даже кота.

Из своего окна она могла слышать неистовые крики пирующих людей, которые пели, смеялись и радостно улюлюкали.

Доносившийся из радиоприемника взволнованный голос комментатора Би-би-си был весел. Би-би-си вещала во всех европейских столицах, так что люди там могли сейчас слышать, как празднует победу свободный мир.

Она спокойно работала, слушая сообщение из Парижа. Диктор рассказывал о неистовой радости французов. Когда он начал любовно описывать красоту освещенного со всех сторон собора Нотр-Дам, сиявшего, как сказочный дворец, и окруженного со всех сторон парижанами, поющими «Марсельезу», слезы хлынули из глаз Инес впервые с тех пор, как ее бросил Ив.

– Париж, – шептала Инес, кромсая ткань и вдевая нитку в иголку, – Париж. Увижу ли я тебя еще хоть раз?

Глава 14

Калабрия, 1945 год

Умберто Скрофо вернулся в свою деревеньку в Калабрии очень богатым человеком. На все то, что он награбил во время войны, он мог теперь купить себе землю для постройки огромного дома в самой высокой части этого гористого края. Почва здесь была твердая, каменистая, плохо поддающаяся обработке. Жили здесь в основном бедняки, и у Умберто не было недостатка в дешевой рабочей силе, чтобы возделывать его землю.

Благодаря огромным суммам, вложенным в недвижимость, Скрофо стал влиятельным человеком в Калабрии. Правда, его влияние не было таким всеобъемлющим, как власть «коза ностры», которая все так же железной рукой правила жизнью и судьбами людей. Однако у Скрофо было достаточно власти, чтобы обеспечить себе ту безмятежную жизнь, к которой он так долго стремился.

Внутри своей крепости он построил маленький кинозал, где наслаждался последними голливудскими фильмами. Большинство ночей он проводил в одиночестве в обитой вельветом комнате, внимательно разглядывая фотографии молодых блондинок, которыми страстно хотел бы обладать: молодые невинные девушки, вроде Бониты Грэндвилл, Джун Хавер, Мэри Бис Хьюджес, возбуждали его больше всего. Юные девушки, производившие впечатление зрелых женщин. Часто, когда он разглядывал фотографии, его крошечный член становился твердым, и Умберто мастурбировал.

Из-за того случая с французской проституткой Скрофо теперь редко занимался любовью. Черноволосые женщины Гидры с их оливковой кожей не привлекали его, он предпочитал предаваться своим тайным мечтам.

Помимо голливудских фильмов у него была большая коллекция фильмов о гомосексуалистах и лесбиянках, сделанных в Скандинавии. Свежие северные красавицы, резвящиеся обнаженными в бассейнах, саунах и деревенских речушках, всегда сильно возбуждали его.

Однажды после обеда, уместив необъятное тело на огромной кушетке, он просматривал каталог Кристи. Вдруг он заметил в окне молодую блондинку изумительной красоты, которая ухаживала за его клумбами. Она подняла глаза и, увидев, что он на нее смотрит, залилась краской и отвела взгляд в сторону. Скрофо почувствовал, что ее красота и невинность возбуждают его. Впервые за много лет Умберто почувствовал такое сильное влечение к женщине и решил действовать.

Наведя справки, он узнал, что она племянница его садовника. Ее родители погибли в автокатастрофе, и садовник с женой взяли ее к себе. Ее звали Сильвана, и ей было семнадцать лет.

Умберто устроил так, что девушке дали работу в доме, она стала горничной. В ее обязанности входило стирать пыль и ухаживать за произведениями искусства, которые стояли на столах и в стеклянных шкафах его виллы.

Каждый день Сильвана весело принималась за работу, что-то тихо напевая про себя, и на ее изогнутых нежно-розовых губах играла улыбка. Всякий раз, когда Сильвана ловила на себе пристальный взгляд Скрофо, она заливалась краской.

Вскоре он буквально бредил этой девушкой, мог думать только о ее груди, ее невинных серых глазах, о нежных изгибах тела под простым платьицем из голубого ситца. У одной из деревенских портних он заказал ей другой костюм, французского фасона, он видел такой в кино. Надев его первый раз, Сильвана смутилась, но синьор настоял… в конце концов, он был ее уважаемым хозяином.

Однажды в полдень Сильвана вошла в гостиную Скрофо, перед этим робко постучав в дверь. На ней были прозрачные черные чулки, короткая черная юбка с оборками, белый чепчик с кружевом на роскошных золотистых локонах – такой, наверное, носили женщины во времена Буше. Она стала на колени, чтобы стереть пыль с узкой полки, прикрепленной к стене, и Умберто испытал танталовы муки, увидев ее ажурные трусики и пышные белые ляжки выше черных чулок.

Он шагнул к двойной двери, тихонько прикрыл ее и повернул ключ в замке. Сильвана была занята протиранием драгоценного позолоченного столика, и, когда Умберто, тихо подкравшись сзади, начал лапать ее за грудь, она в ужасе закричала.

– Нет, пожалуйста, нет, синьор, – хныкала она, и ее перепуганные глаза возбуждали Скрофо еще больше, ему казалось, что его крошечный член вот-вот прорвет штаны.

– Да, да, моя дорогая, да, и прямо сейчас, – дребезжащим голосом говорил он, хрипя и напрягаясь. Разорвав блузку, он обнажил ее девичью грудь с упругими розовыми сосками, от которой у него просто потекли слюнки. – Я должен обладать тобой, Сильвана, должен. Будь хорошей девочкой, я не сделаю тебе больно.

Ее душераздирающие крики возбуждали его еще больше, и он повалил Сильвану на яркий абиссинский ковер. Бархатные занавески защищали комнату от солнечного света, а толстые каменные стены не пропускали ни одного звука.

Огромное тело Умберто придавило Сильвану к полу, и никто не слышал ее криков, пока он насиловал ее весь оставшийся день. Кровь залила ей все лицо и спину из-за того, что он бил ее, и, к счастью для себя, через некоторое время она потеряла сознание. Она напоминала ему ту французскую проститутку в Париже, и это заставляло его мучить Сильвану еще больше.

– Шлюха, – зло бросил он и стал наносить пощечины по ее безжизненному лицу. – Дешевая шлюха, ты этого заслуживаешь.

Наконец он кончил. Сильвана, как тряпичная кукла, лежала у камина. Ее одежда превратилась в лохмотья, лицо было в синяках, она едва дышала от слез и побоев, все тело было залито кровью. Умберто холодно посмотрел на нее, застегивая молнию на брюках. Сильвана открыла глаза и затравленно посмотрела на него. Теперь она вызывала у него только отвращение. Желания больше не было, она была похожа на сломанную игрушку.

– Синьор, помогите мне, пожалуйста, – ползя по ковру, сказала она. Слова с трудом срывались с распухших изувеченных губ.

– Пошла вон, – резко сказал Умберто, вытирая свою вспотевшую лысую голову шелковым платком и приводя одежду в порядок. – Вон, и немедленно. – Он отвернулся от нее и, удовлетворенно улыбнувшись, налил себе бренди. – Я с тобой закончил, маленькая шлюха.

В душе он торжествовал. Он еще кое-что мог, и довольно неплохо. Впервые за два года он сделал такое с женщиной. После того как эта тварь в Париже чуть не убила его и лишила большей части сексуальных желаний. Но той юной проститутке не удалось довести дело до конца. Он все еще оставался мужчиной, этакий жеребец, производитель, несмотря на крошечный пенис, который так веселил девушек, когда он в молодости пытался заняться с ними любовью.

А он и сейчас молодой, разве не так? Скрофо стал прихорашиваться у зеркала, стараясь не замечать расплывшиеся черты лица, толстые губы и короткую шею с широким шрамом. Он видел только копию Бенито Муссолини: солдат, патриот и властный мужчина, неотразимый для женщин. Увы, теперь Бенито мертв; его позорно казнил свой собственный народ. Однако Умберто слишком любил себя, чтобы долго горевать о безвременной кончине Муссолини. Его сексуальная энергия вновь достигла своего пика и стала неимоверной. Сейчас он мог бы удовлетворить еще одну женщину. Много женщин. Он не думал о Сильване: то, что он обладал ею, не играло для него никакой роли – она была ему безразлична. Но у нее могут быть хорошенькие подружки, сестричка или кузина. Он обязательно узнает это.

Следующей ночью, когда Умберто мирно спал в своей ампирной кровати с балдахином, которая, по слухам, принадлежала когда-то Наполеону, закрытые на замок двери распахнулись и в спальню вошли четверо мужчин в надвинутых до бровей шляпах. Не говоря ни слова, они встали по обе стороны кровати и схватили его, продолжая молчать, даже когда он стал хриплым голосом звать на помощь. Куда все подевались? Почему никто не отзывается? Где все его телохранители? Где прислуга? Но на его крики так никто и не ответил, когда бандиты поволокли его по мраморным ступенькам лестницы, в доме было темно и тихо как в могиле. Они протащили его по ухоженным лужайкам сада, призрачно-зеленым в лунном свете, и спустились вниз на усеянный крупной галькой пляж.

Подвывая от страха, с побагровевшим шрамом и изрезанными в кровь об острые камни ногами, Умберто испытал неведомый дотоле ужас.

Ему туго стянули веревкой руки и ноги и бросили в стоящую на берегу маленькую рыбацкую лодку. Четверо мужчин забрались в другое суденышко и стали буксировать крошечную посудину с Умберто прямо в открытое море, навстречу опасным течениям, которые несли свои воды в сторону, противоположную берегу. В отраженном свете луны было видно, как они ухмыляются, однако глаза их оставались холодными.

– Что вы делаете? – задыхался Умберто, чувствуя, как сильно стянута его шея. – Куда вы меня тащите?

– Мы посылаем тебя на смерть, подонок, – прорычал их предводитель, – умирать, свинья, умирать в одиночестве и страхе. И, если ты выживешь и посмеешь вернуться в эти края, мы найдем тебя и убьем, причем так, что ты пожалеешь о том, что появился на свет, это мы тебе обещаем.

Один из них отцепил буксирный трос, и быстрое течение понесло Умберто в море.

– Зачем? Зачем вы это делаете? – скулил он. – Что я такого сделал?

– Это за Сильвану, – выкрикнул самый высокий из них, – мы ее кровные братья. Если ты вернешься в Калабрию, мы отрежем тебе яйца, запихнем в рот, а потом убьем, и ты будешь умолять нас сделать это, перед тем как мы с тобой покончим. Антонио Ространни дал нам на это свое благословение, и он хочет это видеть. – Они грубо рассмеялись. Умберто похолодел. Ространни – самое грозное имя во всей южной Италии. Крестный отец мафии, чье слово – неписаный закон. И, если эта девушка, Сильвана, действительно имеет покровителя в «коза ностре», он может считать, необычайным везением, что ему сразу не перерезали горло, пока он спал.

Лодку относило все дальше в открытое море, а четверо мужчин неподвижно сидели в своей шлюпке, наблюдая за посудиной Скрофо. Потом Умберто заметил весла, глиняный кувшин с водой и несколько сухих бисквитов – еда на несколько дней, да и понадобится она ему только в том случае, если он сумеет избавиться от веревок, которые так туго стянули запястья, что кисти рук уже онемели.

– Куда же я поплыву? – прошептал он. – Я же не выживу в этой лодке. Как мне спастись?

– Пошел к черту, – усмехнулся главарь, пока лодки все больше удалялись друг от друга. – Твое место в аду, с извращенцами и другим дерьмом, плыви туда, свинья.

Неожиданное исчезновение ненавистного Умберто Скрофо стало праздником для всей маленькой деревеньки. Хотя люди и подозревали, что тут что-то нечисто, ни один человек из многочисленной обслуги Скрофо не сказал, что он что-то видел или слышал той ночью, когда Скрофо так таинственно исчез. Несмотря на настойчивые поиски полиции, никаких следов Умберто обнаружено не было. Несколько месяцев спустя остатки маленькой рыбацкой лодки обнаружили на берегу в северной части итальянского континента. Лодка была разбита на куски, в ней лежали только какие-то лохмотья, которые полиция идентифицировала как одежду Скрофо. В связи с этим происшествием Умберто Скрофо был официально объявлен погибшим.

Его роскошный особняк был продан, а великолепные вещи разделены между оставшимися калабрийскими родственниками. Двоюродные братья и сестры, тетушки и дядюшки, которые насмехались над ним и презирали его, когда он был ребенком, оказались теперь наследниками чудесных картин и всего того, что награбил Скрофо, что он вывез из Парижа и с Гидры.

Заупокойная месса, на которой присутствовали все родственники, прошла со всеми формальностями, однако нельзя было сказать, что хоть кто-то оплакивал его. Очень скоро он был окончательно забыт всеми, кроме Инес Джиллар и Николаса Станополиса. Они по-прежнему помнили о нем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Электра знала, что жизнь в Америке не будет для нее легкой. Николас вызвал ее три месяца спустя после своего прибытия, и теперь, увидев его высокую жилистую фигуру, прислонившуюся к стойке в зале ожидания аэропорта Лос-Анджелеса, она была вне себя от радости.

– Николас, о, мой дорогой, я не могу поверить, что это действительно ты, – в восторге сказала она, бросившись в его объятия.

Но встретил ее Николас неожиданно сдержанно.

– В чем дело, дорогой? – удивленно спросила она, когда он с явным смущением высвободился из ее объятий.

– Электра, позволь познакомить тебя с Эрролом, – сказал он по-гречески, указывая на огромного чернокожего мужчину, одетого в темно-красную униформу, которая была богато расшита и украшена золотыми галунами.

– Добро пожаловать в Лос-Анджелес, миссис Ники, – расплылся в широкой улыбке стоящий навытяжку негр. – Очень рады видеть вас здесь. Наш мистер Ник тает буквально на глазах. Все время только о вас и говорит.

– Это Эррол, шофер дяди Спироса. Дядя одолжил нам на сегодня свой личный автомобиль. Он хочет, чтобы ты получила полное удовольствие от приезда в эту чудесную страну.

Электра молча покачала головой, сожалея, что Николас не пришел ее встречать один. Шофер выглядел необычайно доброжелательным, но Электра была очень застенчива, и ей хотелось бы встретиться с мужем без посторонних.

Носильщик быстро пронес ее багаж, состоящий из одного-единственного потрепанного чемодана, через толпу, а они тем временем вышли на тротуар, и Электра даже рот открыла от удивления. У обочины стояла самая длинная черная машина, какую она когда-либо видела в своей жизни. На Гидре не было никакого транспорта, поэтому она вообще не видела никаких машин до приезда сюда, только когда бывала в Афинах. Она испугалась оживленных улиц, по которым на бешеной скорости мчались автомобили и автобусы, и пешеходов, которые, смеясь, казалось, бросали вызов смерти, пробегая мимо машин.

– Пошли, Электра. – Она подумала, что голос Ника стал более властным, чем раньше. – Поторопись и перестань таращить глаза. Мы должны добраться домой засветло. Тетушка Олимпия приготовила настоящий греческий пир в честь твоего прибытия.

Электра неуклюже забралась на глубокое и темное заднее сиденье «кадиллака» и почувствовала, что ее юбка задралась выше колен. Дико покраснев, она одернула ее и забилась в угол, с тревогой следя через заднее стекло, не забыл ли носильщик о ее чемодане.

Ник легко сел в автомобиль и крепко обнял жену. Он взял ее за руку и несколько минут возбужденно говорил с ней на родном языке, но потом увлекся беседой с Эрролом. Тот, видимо, рассказывал что-то забавное, и они громко смеялись. Электра откинула голову на роскошную кожаную обивку сиденья, и устало прикрыла глаза. Она не спала несколько дней. Это путешествие в Калифорнию было долгим и изматывающим, но она наконец-то добралась до другого конца света. Электра надеялась, что она так же быстро станет американкой, как и ее любимый муж, который покинул Гидру всего три месяца назад.

Олимпия Макополис была душевной, по-матерински доброй и спокойной женщиной, такой же, как все женщины Гидры. С ней Электра сразу же почувствовала себя как дома. Несмотря на состояние и положение ее мужа в Голливуде, миссис Макополис настояла на том, чтобы самой все приготовить, и сейчас на длинном обеденном столе стояли всеми любимые национальные блюда. Разнообразные овощные салаты, рыбные блюда под соусами, виноградные листья с рисом и мясом, нежная ягнятина с баклажанами, сочный салат-латук, посыпанный маленькими, в форме кубиков, кусочками козьего сыра, перемешанного с овощами, баклажанами и маслом, свежевыпеченный хлеб, аромат которого смешивался с запахом чеснока, это был специальный острый соус, такой пахучий, что считалось неприличным есть его перед выходом из дому, если, конечно, его не ели все окружающие. Кувшины с охлажденным белым вином ставили на стол как раз в тот самый момент, когда Олимпия услышала скрип колес лимузина на гравиевых дорожках.

– Добро пожаловать, моя дорогая Электра. Я так рада, наконец, увидеть доченьку моей золовки, – сказала старая гречанка, тепло обнимая Электру и чувствуя мгновенно возникшую любовь к этой робкой девушке. – Проходи, проходи, мы сядем за стол прямо сейчас, ты, должно быть, сильно проголодалась, – Она одобрительно посмотрела на пышную фигуру Электры, ее полную грудь. Электра была совершенно не похожа на худенькую, стройненькую и очень милую Вики Золотос, ее племянницу, которая стала уже американкой до мозга костей.

– Вики, это Электра, моя жена, – гордо сказал Николас.

– Ужасно рада встретиться с тобой, дорогая. Ники о тебе так много говорил, – тараторила Вики. Ее блестящие светлые волосы, подстриженные «под мальчика», зеленый габардиновый костюм, туго перетянутый ремнем, и маленькая шапочка в тон, надвинутая на глаза восхитительного бирюзового цвета, все это напомнило Электре модную вклейку из журнала «Вог».

Электра притихла. Она не поняла ни одного сказанного Вики слова, хотя Ники, чувствующий себя вполне уверенно, быстро их ей перевел.

– Вики тоже работает в отделе корреспонденции на студии, – быстро сказал он. – Ее отец работает в личной охране дяди Спироса. Она только что закончила университет. Мама у нее гречанка, она двоюродная сестра дяди Спироса. Вики помогает мне учить английский, и мы оба рабы киностудии, на так ли, Вики? – Он доверительно улыбнулся красивой девушке, рядом с которой Электра чувствовала себя грубой, неприметной и старомодной. Длинная шерстяная юбка, грубые фильдеперсовые чулки Электры и ее ужасные башмаки – все это не шло ни в какое сравнение с обтянутыми тонкими нейлоновыми чулками ножками этой американской красавицы, ее скульптурной грудью и умело накрашенным лицом. И хотя Электра знала, что они ровесницы, рядом с Вики она чувствовала себя ужасно некрасивой и несуразной.

Олимпия жила в Калифорнии уже тридцать лет, но в душе оставалась простой греческой женщиной. Вид Электры, такой маленькой, напуганной и подавленной всей этой роскошью чужого мира, напомнил ей себя, какой она была тридцать лет назад, и Олимпия твердо решила помочь этой малышке побыстрее адаптироваться к американскому образу жизни.

Гораздо позже, ночью, когда Николас нежно раздел жену, ласково нашептывая ей страстные слова на родном языке, Электра почувствовала, что наконец ее напряжение начинает спадать. Утомленные мышцы постепенно расслабились, пока чувственные пальцы мужа мягко ласкали ее тело. Руки Николаса нежно гладили ее грудь, а пальцы мягко, как крылья бабочки, касались сосков, заставляя ее буквально задыхаться от удовольствия. Николас, ее муж, единственный мужчина в ее жизни и единственный, кого она вообще любила, по-прежнему принадлежал ей. Он любил ее. Теперь ей нечего было бояться в Америке.

Николас Станополис, обладая природной способностью к языкам, на удивление быстро выучил английский. Теперь он мог не только читать и писать, почти не делая ошибок, но и болтать на американском сленге, что было совершенно необходимо в кинобизнесе.

Однако для Электры стало мукой привыкать к этой жизни. Ее смущало все: язык, бешеный темп жизни в Лос-Анджелесе, автомобили и самолеты, которые мешали ей спать. Казалось, что вся кухонная утварь попала сюда с другой планеты, а супермаркеты наводили на нее ужас. Она чувствовала себя глупой, тупой, абсолютно чужой в этом мире.

Несмотря на настойчивую помощь Олимпии, несмотря на то, что красивая, яркая и веселая Вики приходила обедать несколько раз в неделю, чтобы помочь ей с английским, Электра никак не могла запомнить больше нескольких слов. Она в отчаянии углублялась во фразеологические словари, читала журналы и газеты, но ее мозг, измученный попытками совладать с электрической плитой, стиральной машиной и холодильником, приготовить что-нибудь из консервов или незнакомых ей замороженных продуктов, просто не мог справиться с английским. Николас, Вики и Олимпия требовали, чтобы она слушала новости, спектакли и радиопередачи, но английский язык так и оставался для нее иностранным. Она храбро ходила в громадный супермаркет «Фуд Джаент», расположенный на Кэнон-драйв, в котором она по настоянию Олимпии делала покупки. Сколько раз, везя тележку с покупками по бесконечным проходам между высокими грудами красочных товаров, о которых она раньше никогда и не слышала, Электра сталкивалась с самоуверенными сильными женщинами в тонких спортивных платьях, с накрашенными лицами и перманентом под задорными шляпками. Электра не могла даже подумать о том, чтобы купить себе новую одежду, хотя Ник уже спрашивал ее, когда она сменит свои немодные наряды.

– Почему бы тебе не купить несколько новых платьев, милая? – спросил он ее однажды вечером и скривился, увидев подгоревшие биточки и баклажанные крокеты, которые она хотела приготовить как можно лучше на этой непонятной современной плите. – Мы можем себе это позволить. Я сейчас хорошо зарабатываю.

Они сидели за ярко-желтым кухонным столом в одном из многочисленных маленьких бунгало, которые Спирос снимал для своих близких. Все большое семейство Макополисов жило на территории, которая граничила с его имением. Вики Золотос вместе со своей двоюродной сестрой жила в одном бунгало, Олимпия и три сестры в другом, а тетя и дядя Спироса прямо по соседству с ними. К огромному сожалению Электры, у всех этих греческих иммигрантов, кажется, не было никаких проблем с английским. Они свободно болтали, переходя с английского на греческий с легкостью людей, усвоивших обе культуры.

Николас прилип к радио, слушая Джека Бенни и смеясь над его шутками до тех пор, пока из глаз у пего не хлынули слезы. В это время Электра молча раскладывала крутые подгоревшие биточки по тарелкам.

– Ты их так хорошо готовила на Гидре, – сказал он во время рекламной паузы. – Что случилось?

– Прости, – чуть не плача пробормотала Электра. – Я просто не могу научиться готовить на этой плите.

Николас взял еще один биточек и поморщился.

– Ты должна привыкнуть к этому миру, Электра. Сейчас сорок шестой год, война закончилась, все возвращаются назад, и каждый человек в Америке сейчас борется за работу, за положение – за все. Тебе тоже придется бороться, Электра, ты должна попытаться.

– Я не могу. – Она тяжело опустилась на стул и, уронив голову на руки, разрыдалась. – Я не могу учить английский, я не могу готовить на этой печке, я не могу привыкнуть, Николас. Я чужая в Америке. Я хочу домой, назад, на Гидру. Туда, откуда я родом.

Николас с сочувствием погладил ее по голове. Он очень любил Электру, но не мог не замечать, что она похожа на простую крестьянку по сравнению с теми эффектными женщинами, которых он ежедневно встречал на студии. Вики все время заигрывала с ним в той милой и ласковой манере, которая, казалось, была присуща всем американским девушкам. Она ему нравилась. Он ей тоже, так почему бы и нет? В конце концов, она приходилась ему двоюродной сестрой, хотя это и была седьмая вода на киселе.

– Постарайся, Электра, пожалуйста, постарайся, ради меня, – сказал он, возвращаясь к радио, откуда уже звучали новые шуточки Джека Бенни и Рочестера.

– Я попробую, Нико, – в отчаянии плакала Электра. – Я попробую, но не думаю, что у меня что-нибудь получится. У меня нет слуха.

– Ты должна быть настойчивой и больше заниматься, – жестко сказал Ник. – Ты должна, Электра, для нас, для нашей семьи. Наше будущее здесь, в Америке, в Голливуде, с этими людьми. Когда-нибудь я стану директором, Спирос обещал мне это. Я стану главным директором. Все наше будущее здесь, Электра, и мы никогда не вернемся в Грецию. Никогда!

Электра кивала головой, пытаясь сдержать льющиеся ручьем слезы.

– Я знаю, – горько произнесла она, думая о горах, о море и своем красивом острове. Она чувствовала, как к горлу подкатывает большой ком, а на сердце становится невыносимо тяжело, и поняла, что теперь они, наверное, никогда уже не увидят Гидру. – Я попробую, – прошептала она, – я буду очень стараться, Николас.

И она старалась. Каждый день она часами учила английский. Олимпия была для нее как мать, а Вики если и не походила на старшую сестру, то, по крайней мере, помогала ей разобраться с гардеробом.

– Тебе бы выбросить все это старье, малышка, – настаивала она. – Ты выглядишь ужасно старомодно. Пора наверстывать упущенное. – И она потащила Электру в «Сакс», чтобы одеть ее по-новому, хотя Электра протестовала, говоря, что они просто не могут позволить себе покупать тайне дорогие вещи. Но Вики не обращала на это никакого внимания, и они вернулись из этого похода по магазинам увешанные коробками и пакетами, в которых были чудесные хлопчатобумажные платья спортивного покроя и тонкие итальянские чулочки. Электра поклялась, что не будет носить их, они слишком нескромные.

Вики со смехом возражала ей:

– Детка, когда здесь станет жарко, тебе придется ходить в шортиках, сама будешь удивляться, как ты могла когда-то носить эти длинные черные юбки, в которых ходят только старые ворчливые бабки.

Спустя много времени Электре все-таки удалось научиться английскому, правда, говоря по-английски, она всегда чувствовала себя неуютно. Она все еще очень тосковала по родине, когда читала греческие газеты и журналы, регулярно присылаемые Олимпии Макополис. Она так и не завела друзей среди американцев, предпочитая общение с тетушкой Олимпией и ее тремя сестрами. Но она боготворила своего мужа, для нее он был царь и бог.

Вики, из которой энергия била ключом, пугала Электру своей манерой одеваться, блестящими волосами и быстрой речью. Электре казалось, что с ней она никогда не будет чувствовать себя свободно. Она чувствовала себя одиноко, когда Николас и Вики часами болтали о кино, делясь сплетнями и шутками и говоря на жаргоне, что, казалось, не составляло для них никакого труда.

Электра почувствовала себя по-настоящему счастливой только тогда, когда через год после приезда в Америку у нее родился очаровательный малыш. Теперь она оказалась в своей стихии, полностью отдавшись заботам о маленьком Алексисе, не доверяя никаким няням и сиделкам, которых ей рекомендовали Олимпия и Вики. К огромному удивлению Вики, Электра продолжала кормить малыша грудью даже после года, когда была уже беременна вторым ребенком.

Я никогда не стану американкой, особенно теперь, когда надо присматривать за моими маленькими, думала Электра, разглядывая свое отражение в стоящем на столе зеркале. У нее не было времени, чтобы сходить в парикмахерскую или торчать после обеда в «Саксе» или «Мэгнине». В этом маленьком бунгало она была по-настоящему счастлива со своими любимыми детьми и обожаемым мужем, который, к сожалению, появлялся там не так часто, как ей бы того хотелось. Его все больше и больше увлекала работа на киностудии, и, хотя он был хорошим мужем и любящим отцом, Электра знала, что скоро самым главным в его жизни станет работа.

Электра проснулась от того, что ей нечем стало дышать. Она задыхалась, ловя ртом воздух. В спальне была кромешная тьма, чьи-то сильные руки тисками сжимали ей горло, пытаясь лишить жизни. Тот, кто душил ее, был прямо над ней, гибкие пальцы плотно обхватили ее шею, чтобы она не смогла проснуться, и Электра поняла, что через несколько секунд этот маньяк убьет ее. Она попыталась позвать на помощь, но у нее ничего не получалось. Где Николас? Куда он делся? И как этот незваный гость пробрался в спальню?

Электра боролась за свою жизнь, не слыша ничего, кроме тяжелого дыхания своего противника. Она понимала, что ей надо попасть ему в глаза, пока она окончательно не потеряла сознание, но его сильное тело крепко придавило ее к постели. Она из последних сил ткнула наугад туда, где, по ее мнению, должны были быть его глаза, и услышала его жуткий крик.

– Ублюдок. Тварь недоношенная, свинья. Теперь ты у меня в руках, и сейчас я убью тебя.

Электра в панике услышала голос своего мужа, который выкрикивал эти ужасные проклятия. Николас пытался ее убить. О, Боже мой, подумала Электра, почти теряя сознание. Боже, нет. Как он может? Ее добрый, нежный Николас. Он сошел с ума! Она попыталась что-то слабо выкрикнуть, но поняла, что совершенно обессилела. Электра умирала. Умирала от руки своего собственного мужа, человека, которого она так любила. Она почувствовала, что последняя ниточка вот-вот оборвется…

– Мама, папа, что вы делаете?

Ночник, горевший в коридоре, в спальне неожиданно высветил стоящего у двери в одной пижаме маленького Алексиса, глаза которого были широко раскрыты от ужаса: он смотрел па отца, сидящего верхом на матери и сжимающего ее горло руками.

– Нет, папа, нет, – закричал мальчик и, подбежав к кровати, стал изо всех сил толкать отца.

Как будто откуда-то издалека Николас услышал голос сына и открыл сжатые в страдании веки. Когда Ник увидел, что он сделал со своей женой, то закричал от ужаса.

– Бог мой, Электра, что я наделал?

Разбуженная шумом, в спальню приковыляла их маленькая дочка, держа в руках своего плюшевого мишку. Электра застонала и глубоко, прерывисто задышала.

– Боже, Электра! О Боже, с тобой все нормально? – плакал Николас. Он плакал, в ужасе от того, что натворил. Рядом с ним плакали дети, а его любимая жена стонала от боли.

– Я… я в порядке, Николас, – выговорила Электра и попыталась встать.

Он поднес стакан воды к ее белым губам.

– Боже, я чуть не убил тебя. – Николас был как безумный: волосы растрепаны, все тело дрожит мелкой дрожью.

– Идите в постель, детки. С мамой все в порядке, – с трудом хриплым голосом выговорила Электра. – Теперь все будет хорошо.

– Это был кошмар, – плакал Николас. Он уложил детей в кровать и вернулся в спальню. Он искал защиты в ее объятиях. – Я думал, что это Скрофо, – стонал он, – это был какой-то ужас, Электра, я не хотел. Ты же это знаешь, правда?

– Конечно, – успокаивала она его, – конечно, знаю, Николас.

– Я думал о смерти мамы, – тихо сказал он. – А потом я увидел его и попытался убить, но это оказалась ты! О Боже, Электра, простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Конечно, прощу, конечно, – нежно успокаивала она.

– Видение было таким реальным, – бормотал он. Его тело все еще дрожало и было мокрым от пота. – Как ты думаешь, где он сейчас?

– Ты имеешь в виду Скрофо? – мягко спросила она, спокойно обнимая его.

– Да, эту свинью, этого ублюдка. Начальника гарнизона Умберто Скрофо.

В слабом свете ночника глаза Ника вновь зажглись ненавистью.

Электра была удивлена, что он все еще так сильно ненавидит Скрофо. Они жили в Америке уже четыре года. Неужели его ярость до сих пор не остыла?

– Не думай о нем, Николас, – прошептала она. – Теперь уже все кончено, все в прошлом.

– О, Матерь Божья, Электра, мы в Америке, в этом прекрасном доме, у меня хорошая работа – сбылась моя Американская Мечта. – Его лицо исказилось от бешенства. – А этот долбанный засранец все еще, наверное, бродит где-то живой и невредимый. – Он со всей силой ударил по подушке. – Этот ублюдочный убийца все еще жив, ты понимаешь? Понимаешь?

Электра пыталась успокоить его, но он как будто с цепи сорвался.

– Тс-с, ты разбудишь детей, – осторожно сказала она. – Перестань думать о Скрофо, Николас, ты должен о нем забыть, иначе ты заболеешь.

– Электра! – Он поднял к ней лицо, его широко раскрытые глаза были полны страсти. – Я уже говорил это тебе в тот день на Гидре, и теперь я знаю, что в один прекрасный день я найду этого ублюдка и убью его собственными руками.

– Тс-с, нет, Николас, нет. – Она попыталась его удержать, но он вскочил с кровати и обнаженный встал перед ней, как ангел мщения.

– Я клянусь жизнью наших детей, памятью моей матери, что я разыщу Умберто Скрофо и убью его, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Как человек, который всегда покровительствовал своим родственникам, Спирос Макополис помогал и Николасу с Электрой. Он часто приглашал их к себе в гости посидеть за столом, который ломился от греческих яств и деликатесов. Николас довольно быстро продвигался на работе. Из отдела обработки почтовой корреспонденции его перевели в отдел рекламы, где он работал курьером; потом он стал ассистентом у заместителя начальника монтажной. Здесь он работал четыре года, пока не узнал все, что надо было знать, о монтаже, подборке сцен и звука, объединении их в единое целое, дубляже и других особенностях технического процесса производства фильмов. В конце концов, он был готов делать собственный фильм. Третий помощник директора, второй помощник, первый, организатор натурных съемок, отвечающий за выпуск и наконец, о радость, в один прекрасный день Спирос пригласил его к себе в офис и объявил долгожданную новость: он будет режиссером.

Спирос сидел за столом, заваленным сценариями, и дымил своей неизменной «гаваной».

– Взгляни-ка на это, малыш. – Он расплылся в широкой улыбке и бросил Николасу сценарий в голубом переплете. – Нечто особенное, действительно очень мило, ни на что не похоже.

Ник нетерпеливо схватил сценарий, но, увидев название, удивленно поднял глаза.

– «Маленькие девочки в космосе»? – в изумлении произнес он. – Что это, дядя? Ты хочешь, чтобы этим вот сценарием я сделал в твоем бюджете большую дырку?

– Нет! Нет! – заорал старик. – Нет, мой мальчик. Я хочу, чтобы ты поставил этот фильм.

– Поставить «Маленьких девочек в космосе»? Мой Бог! Ты обманываешь меня, дядя. – Ник не знал, смеяться ему или плакать. Уже много лет он мечтал поставить нормальный полнометражный фильм, любой полнометражный фильм. Но «Маленькие девочки в космосе»? У него все-таки еще оставалась гордость. Само название звучало как шутка, а содержание, наверное, и того хуже.

– Мой мальчик, я не шучу, – со вздохом сказал Спирос. – По правде говоря, наша студия сейчас по уши в дерьме.

– Как это? Газеты писали, что наши последние филь мы принесли миллионы. Это что, ложь?

Спирос печально покачал головой.

– Увы, мой мальчик, отдел рекламы работает безукоризненно, сообщая всему миру, что наши последние филь мы действительно прибыльны. Но тебе я могу сказать честно: это неправда. Это просто наглая ложь.

Он сделал паузу, вытирая багровое лицо топким шелковым платком, а потом, тщательно подбирая слова, сказал:

– Понимаешь ли, Нико, после войны «Коламбиа пикчерз» не ошибалась, никогда не ошибалась. Либо Спирос Макополис никогда не ошибался, – продолжил он. – Как главный владелец акций, президент и исполнительный глава фирмы я был для всех этих банкиров и брокеров «золотым мальчиком».

Ник слушал, понимая, что Спирос крайне возбужден. Он очень плохо выглядел: мешки под глазами, желтый цвет лица – свидетельство больной печени. Он тяжело наклонился вперед, опираясь на стол, чтобы зажечь потухшую сигару.

– Что произошло, дядя?

– Телевидение, – горько сказал Спирос. – Это Ти, мать его, Ви разрушает всю киноиндустрию, Ник, крушит все, налево и направо. Ты знаешь, что сразу после войны в кино еженедельно ходили девяносто миллионов человек? А сколько сейчас? – обвиняющим тоном сказал он. – Три года назад, то есть в 1950-м, уже только шестьдесят миллионов в неделю. Всего! На тридцать миллионов меньше! Это ужасно, Ник, просто ужасно. И с каждым днем положение только ухудшается.

– Но ведь не только на нашей студии? Наверное, на всех студиях так? – спросил Ник.

– Да, да, Занек, Уорнер, Кон – все мы в дерьме. Наше благополучие висит на волоске, Ник. Если количество тех, кто ходит в кинотеатры, будет падать, то к концу десятилетия киностудии в том виде, в котором мы привыкли их видеть, исчезнут.

– Я не понимаю. Получается, что эта «космическая» киношка просто-напросто еще один кусочек дерьма, – сказал Ник. – Кто же, черт побери, будет это смотреть?

– Это совсем другое! – возбужденно закричал Спирос, вскакивая из-за стола и кладя свои сильные руки на плечи племяннику. – Совсем новое, сумасбродное и чокнутое – новинка, которую полюбят и взрослые и дети. Они полюбят ее, Нико, я знаю. Теперь послушай, я понимаю, что бюджет мал, но если ты сумеешь уложиться в сто пятьдесят тысяч, то я гарантирую, малыш, что прибыль будет, по меньшей мере, в десять раз больше. Мы сделаем ее к пасхальным каникулам, студентам колледжей она тоже понравится. Ты станешь героем, мой мальчик, героем. – Он доброжелательно похлопал Ника по плечу и широко улыбнулся. – Особенно для меня.

– Однако, дядя, почему вы хотите, чтобы эту картину снимал я, если я раньше вообще ничего не снимал? Я имею в виду, что мне, конечно же, это очень лестно, но как же Уэстон или Рэтофф, у них бы это, наверное, лучше получилось?

– Я должен быть с тобой честен, Ник. Никто из них даже не притронется к этому сценарию, – признался Спирос. – Только новичок сможет его снять так, как надо, Нико. Свежий, молодой, с новыми идеями, хорошо знающий вкусы и запросы молодежи. Это твой шанс, малыш, главный шанс.

Никто не прикоснется к фильму? Это плохо, очень плохо. Николас хотел начать с недорогого фильма, это правда, но все-таки надеялся, что он будет лучше «Окна» или «Лауры». С «Маленькими девочками в космосе» он может стать посмешищем в мире бизнеса; а тогда ему уже никогда не снять ни одного приличного фильма. Голливуд жестокий снобистский мир, где к вам относятся так же, как к вашему последнему фильму. Если фильм будет неудачным, или, хуже того, совсем никуда не годным, то никто не даст ему еще одного шанса.

– Надо ли мне за это браться, дядя?

– Да, конечно, ты сможешь его сделать, мальчик, я знаю, что ты сможешь, – прорычал старик. – Это твой шанс, Ник. Я могу дать сценарий режиссеру по контракту, но я даю его тебе. Это неплохой сценарий, он вполне хорош. Ты можешь снимать его в Долине Смерти с персоналом, не состоящим в профсоюзе, и некоторыми нашими актерами, работающими по контракту. Это потребует всего четыре недели. Если у тебя все будет хорошо, ты получишь и другие сценарии, я тебе обещаю, Нико. Ради блага нашей старой страны, ради твоей матери, ради всех нас, греков, вынужденных держаться вместе, ты снимешь этот фильм, и он принесет намного больше, чем мы потратим. Обещаю тебе. Намного. У тебя есть талант, мальчик. Просто сделай это для меня и для студии.

Этим же вечером Николас скрепя сердце начал читать причудливый сценарий. Среди набивших оскомину клише, тяжеловесных шуточек и затасканных острот все-таки попадались оригинальные реплики и веселые эпизоды. Если ему удастся переработать сценарий с помощью какого-нибудь писаки и использовать несколько своих свежих идей (а они у него никогда не переводились), да еще заполучить парочку хотя бы наполовину нормальных актеров, то тогда, может быть, «Маленькие девочки и космосе» и превратятся из дерьма в конфетку.

Глава 2

В течение следующих семи лет Джулиан Брукс был самым знаменитым английским актером, принося невероятный кассовый успех фильмам, в которых снимался, и каждый фильм добавлял ему славы. Поклонники просто не чаяли в нем души. Почти все его фильмы были романтическо-авантюрными, и публика их просто обожала.

Его первый фильм «Веселый монарх» предопределил его амплуа героя-авантюриста, и он с успехом играл храбрых охотников за приключениями, снимаясь в Сахаре, на Амазонке, в Южно-Китайском море. Дидье Арман подписал с ним жесткий контракт, и, несмотря на то, что почти все киностудии в Голливуде хотели заполучить его, Дидье Арман просто не позволял Джулиану Бруксу уехать. В английском кинематографе он был, несомненно, звездой номер один. Брукс был открытием Дидье, и расчетливый продюсер хотел выжать все, что можно, из каждого года этого долгого семилетнего контракта. Кроме того, Фиби вовсе не собиралась ехать в Голливуд.

– Лучше синица в руках, чем журавль в небе, – огрызалась она всякий раз, когда заходил разговор на эту тему. – Здесь ты звезда, а там будешь всего лишь одним из игроков команды в крикет Обри Смита.

Первые два года контракта Джулиан чувствовал себя как рыба в воде. Кристиан, Бью Жесте, Шопен, сэр Уолтер Рэлей – он играл многих выдающихся деятелей эпохи романтизма, снимался с самыми знаменитыми актрисами мира. Хотя Дидье не собирался уступать им свою самую большую знаменитость, американские студии были рады отправить собственных актрис за океан, чтобы они снялись со знаменитым Джулианом Бруксом. Вскоре осталось всего несколько актрис, с которыми Джулиан не встречался на съемочной площадке и вне ее.

Казалось, что перед ним не может устоять ни одна женщина. Заниматься любовью с каждой новой героиней было для Джулиана так же естественно, как завязать свой галстук фирмы «Карвет». Все актрисы были настроены более чем доброжелательно, а он всегда был готов доставить им удовольствие, сохраняя, разумеется, благоразумную осмотрительность. В своих связях он придерживался одного-единственного условия. Джулиан требовал, чтобы ни один скандальный вздох не просочился на страницы сплетничающих газет и журналов. Перед тем как приступить к делу, он всегда подробно разъяснял, что у него счастливый брак, и он не собирается причинять боль своей жене и разрушать семью. Многие голливудские сирены, познав восторги любви с Джулианом, неохотно отпускали его от себя, когда режиссер произносил: «Снято. Конец».

– Ни Гэри Купер, – говорила одна актриса своей подруге, приехавшей в Лондон сыграть Роксану в «Сирано», – ни Купа, да никто вообще не заставлял еще меня кончать столько раз и с таким удовольствием. – И она зажмурилась от вожделения, припомнив все, что было.

– Так хорошо, да?

– Да, лучше, чем с Синатрой, и намного лучше, чем с Флинном.

– Ну, а жена что думает обо всех этих приключениях? – допытывалась Кандида Уиллоу, одна из самых многообещающих молодых звезд «Коламбиа пикчерз».

Ее рыжая подруга отбросила назад свои роскошные волосы.

– О, ей наплевать. Он это не афиширует. Он дает тебе понять, что это всего лишь флирт, но, милая, какой флирт! Дорогая, ты испытаешь такое удовольствие, это я тебе говорю!

– Ты думаешь, что его жена ничего не знает? Она что, даже ничего не подозревает? – спросила Кандида, недоверчиво глядя на подругу своими большими голубыми глазами.

– Конечно, знает. Но она так занята своей охотой в «Харродсе и Хартнеллсе» и общением со всякими там господами, что предпочитает не обращать на это внимания. Понимаешь, о чем я говорю? – подмигнула рыжеголовая, и Кандида захихикала.

– Я, конечно же, с нетерпением жду встречи с этим мистером Бруксом, – сказала Кандида. – Но в постель с ним не лягу, потому что стараюсь не иметь никаких дел с женатыми мужчинами, кроме того, ты же знаешь, что я люблю Джерри.

– Это пока тебя не очаровал Брукс, – рассмеялась ее подруга. – Ты будешь не в состоянии сопротивляться этим глазам цвета моря, моя милая. Поверь мне.

– Ну, может быть, я и влюблюсь в него, – улыбнулась Кандида, совершенно уверенная, что в свои двадцать два года она выглядит просто великолепно. – Тогда туфелька будет уже на другой ножке.

– Забудь об этом, дорогуша. Все пытались: и Ава, и Лана, и Лиз, и все они ушли от нашего мистера Брукса ни с чем. Ладно, малышка; большое-большое спасибо тебе, все было просто восхитительно. Встретимся на следующей картине.

– До встречи, – усмехнулась Кандида. – Я пришлю тебе открытку из старой доброй Англии и сообщу, что тут произошло. Ты же знаешь, я больше всего на свете люблю трудности.

Пока Джулиан делал карьеру и покорял главных героинь, деньги текли рекой, и Фиби их радостно тратила. Зная о романах Джулиана, она была уверена, что он никогда ее не бросит, и с еще большим удовольствием продолжала тратить, тратить и тратить деньги.

Чем больше становилась слава Джулиана, тем чаще они меняли квартиры. К 1953 году они переезжали уже семь раз и сейчас жили в красивом особняке времен королевы Анны на Конотсквер, совсем рядом с Гайд-парком. Но Фиби уже готовилась к следующему переезду: она присмотрела огромный дом всего в нескольких милях от сэра Лоуренса и леди Оливер. Бруксы считались близки ми друзьями Оливеров, Ральфа Ричардсона, Джона Джил– гада, Ноэля Коуарда и почти всех главных кино– и театральных знаменитостей Англии, не говоря уже о много численных представителях аристократических фамилий и королевской семьи.

Несмотря на красоту, сексуальную привлекательность и славу, Джулиан был таким веселым, простым в общении и милым, был так ироничен по отношению к себе, что все мужчины восхищались им, а жены были от него просто без ума. Некоторые из них хотели его слишком явно и частенько проявляли это достаточно откровенно, но Джулиан никогда не соблазнял жен своих друзей. Только актрисы и незамужние женщины из другого круга удостаивались этой чести. Поэтому, сохраняя славу «настоящего мужчины» и порядочного человека, он оставался предметом вожделения множества женщин.

Когда истекли два года его семилетнего контракта с Дидье, он согласился продлить его еще на два года с условием, что ему будет разрешено раз в восемнадцать месяцев играть в одном из спектаклей в Уэст-Энде. И тут Фиби предоставился шанс, которого она так долго ждала: она стала клянчить у Джулиана роль в каком-нибудь классическом спектакле, который он будет ставить.

Она не была потрясающей актрисой, весь ее прошлый опыт сценической деятельности сводился к участию в нескольких шутливых пародиях на сцене «Уиндмилла», но Фиби упорно работала и была еще довольно привлекательна. Полногрудая, с матовой кожей, пышными огненно-рыжыми волосами и яркой внешностью, она вполне сносно сыграла с ним в «Укрощении строптивой», «Как важно быть серьезным» и в «Настоящем смехе».

Три месяца они играли спектакль в «Олдвик» и теперь Джулиан собирался в Нормандию, чтобы сыграть главную роль в «Сирано де Бержераке». В первый раз он должен был играть не романтическую роль. Он был серьезно намерен справиться с этой трудной задачей.

Джулиан решил взять на съемки в Нормандию свой черный «бентли». Ему нравились долгие поездки, и он надеялся, что Фиби прилетит к нему на следующей неделе. В этот последний вечер они обедали в «Каприсе». Был тихий вечер, и мягко освещенные желтые стены фешенебельного ресторана выгодно оттеняли перекрашенные волосы Фиби, пока она грызла, громко чавкая, толстый стебель спаржи.

– Дорогой, я решила не ехать с тобой в Нормандию, – сказала она. Губы Фиби блестели от растившего масла, тонкая струйка стекла ей на подбородок. Джулиан перегнулся через стол и вытер его салфеткой.

– Почему не поедешь? – спросил он, кладя себе в рот кусок паштета, пока Фиби подкрашивала губы.

– Милый, как же я могу поехать в Нормандию в разгар сезона? – Она обнажила в улыбке зубы с коронками. Эта улыбка должна была подчеркивать ее девичье обаяние, но к тридцати трем годам сильно померкла.

– Я имею в виду, что на следующей неделе скачки Большого приза, два дня спустя – венчание у Кавендишей, потом Оливеры отмечают день рождения Майкла, и я обещала, что помогу Вивьен украшать дом. – Она сделала паузу, чтобы отпить вина, и Джулиан посмотрел на нее удивленным взглядом.

– Я вижу, дорогая, у тебя намечается небольшое усиление социальной активности? Раньше тебя ничто не могло удержать от того, чтобы поехать со мной на съемки. Как же я там без тебя обойдусь? – спросил Джулиан, и его сарказм достиг цели.

– О, дорогой, я знаю. Но пойми и ты меня, пожалуйста, – и она похлопала его по руке в той несколько рассеянной манере, как это порой делает няня, присматривающая за ребенком, и тут же нацелилась на отбивную с картошкой в соусе, которую ей принес официант. – Это все потому, что наступили трудные времена. Перестановки в доме, все эти вечеринки, да еще благотворительность. Актерская благотворительность, ты же помнишь, дорогой, что ты сам состоишь в комитете. Ты, конечно, тоже прилетишь для участия в нем, да?

– Да как же я смогу, Фиби? – сердито спросил Джулиан. – Я понимаю, что все это делается для хорошего, доброго дела и тому подобное… я знаю, что мы оба в правлении, но я задействован практически в каждом кадре этого проклятого «Сирано». Скорее всего, у меня не получится вырваться оттуда раньше середины той недели, даже для благотворительной деятельности.

– Отлично. – Фиби явно торжествовала – Тогда мне надо остаться здесь, чтобы представлять тебя. Девушки Рависы шьют мне сейчас просто божественное платье, все расшитое цветами из топазового бисера. Тебе оно очень понравится, дорогой, оно так подходит к топазовому браслету и ожерелью, которые ты подарил мне к премьере «Строптивой».

– М-м-м-м. – Джулиан не слушал. Он вертел в руках жареного цыпленка, и мысли его были поглощены в этот момент тем, как он будет входить в свою будущую роль. На самом деле его не волновало, будет Фиби с ним на съемках или нет. Он привык к ее присутствию, она всегда была где-то рядом, как надоевший талисман. Он даже стал постепенно привыкать к ее жалобам, которые, с тех пор как она завязала тесную дружбу с Вивьен Ли, стали звучать все громче. И хотя Фиби считала Вивьен своей самой лучшей подругой, Джулиан знал, что она просто театральная подхалимка. Фиби не была достаточно умной и веселой, чтобы стать близкой подругой этой великолепной актрисы.

– Значит, ты вообще не собираешься приезжать в Нормандию? – спросил Джулиан, которого совсем не интересовало, что ему ответит его жена.

– Ну… я попытаюсь заехать на несколько дней, дорогой, – прощебетала Фиби. – Но не забывай о скачках в Эскоте, у нас на все дни есть приглашения в разные ложи, в том числе и в королевскую. У Денхамов будет большой обед в честь Ага-хана, затем лорд Челтенхэм и графиня Рэтбоун в день Благовещения устраивают роскошный праздник на природе. И, конечно, пикник у Бинки, на котором определенно будут Ноэлль с Жерти, не могу же я все это пропустить, дорогой.

– Я полагаю, что ты там будешь представлять меня? – сказал Джулиан с еще большим сарказмом.

– Конечно, милый, – ответила Фиби, пропустив мимо ушей колкость, потому что ее мысли вертелись сейчас вокруг десятков новых нарядов, которые ей шили Норман Хартнелл, Рависа и Жак Фат.

– Но, дорогой, я должна буду съездить в Париж на примерку и обязательно заскочу на несколько дней в Нормандию, чтобы повидать тебя, хорошо, котик?

– Это будет просто великолепно, дорогая, – сказал Джулиан, делая знак официанту и видя, как Фиби капнула соусом на кремовые кружева, обрамляющие вырез ее платья. В последнее время она стала очень неряшлива, и многие туалеты были испорчены из-за жадности и неумения вести себя за столом.

– Ну, хорошо. Пусть будет так, дорогой. Тебе без меня будет неплохо. С тобой будет вся твоя старая компания, да?

– Да, конечно, – сказал он, с нежностью думая о своем гримере, костюмере и каскадере, которые работали с ним на всех съемках.

– Значит, мне не стоит сильно беспокоиться о тебе, дорогой, правда? – улыбнулась Фиби, вытирая салфеткой кружевной воротничок платья от Хартнелла. – У тебя там все будет в порядке, да?

– По-другому просто быть не может, милая, все будет в полном порядке, – с улыбкой ответил Джулиан, ставя свою витиеватую подпись на счете. – Все будет просто великолепно.

Все действительно оказалось просто великолепно. Как только его синие глаза встретились с голубыми и такими невинными глазами белокурой Кандиды Уиллоу, между ними мгновенно вспыхнула страсть. Слухи об их романе дошли до Фиби, когда было отснято уже три четверти фильма. Она была так увлечена светскими обязанностями, что не могла думать ни о чем, кроме балов, вечеринок в саду и уик-эндов с Оливерами. Она не стала утруждать себя посещением Нормандии, когда поехала в Париж на примерку. А в Париже царила в это время суматоха «маленького сезона» перед тем, как высший свет разъедется в противоположных направлениях в Довиль и на Ривьеру. Поэтому парижские друзья Фиби съели все то время, которая она отводила на посещение мужа. Но Джулиан не возражал. Он был полностью удовлетворен своей жизнью среди друзей на прелестной ферме, вдали от ярких огней Парижа, Лондона и Ривьеры. Ему ужасно нравилась роль Сирано, этого трагикомического персонажа с огромным носом, безнадежно влюбленного в красавицу Роксану. А сама восхитительная Роксана, мисс Кандида Уиллоу, была так безумно влюблена в Джулиана и оказалась такой приятной и очаровательной девушкой, что Джулиан был с ней если и не совершенно счастлив, то, по крайней мере, близок к этому состоянию.

Она снимали фильм в сельской местности, во вполне идиллической обстановке, и все шло прекрасно. Директор был сама любезность, актер, игравший Кристиана, оказался талантливым и любезным, а мисс Кандида Уиллоу – еще более привлекательной, чем ее имя,[8] и воплощала все качества, который каждый мужчина хочет видеть в своей любовнице.

Съемочная группа, многие члены которой работали с Джулианом не первый раз, прекрасно знала о том, что происходит, но все они так любили Джулиана, что отношения двух влюбленных не стали предметом всеобщего обсуждения.

В перерыве между Эпсомскими скачками и регатой Хенли Фиби заехала на съемки, но, пробыв там один короткий уик-энд, сразу же уехала. С закрытыми глазами Джулиан послушно выполнил свой супружеский долг, и, хотя в последние годы Фиби была уже не такой страстной, он продолжал упорно трудиться над ней, все еще надеясь, что у них будет ребенок. Они были женаты уже восемь лет, однако кроме той единственной неудачно закончившейся беременности в самом начале их супружеской жизни, Фиби так ни разу и не понесла. Сейчас, в тридцать три года, молодость уходила, причем очень быстро, но Джулиан хотел иметь ребенка намного сильнее, чем она.

Фиби притворялась, что мечтает о ребенке, и не делала ничего, чтобы помешать зачатию, она прекрасно спала, и ее не мучили мысли о неудачных попытках забеременеть. У нее было слишком много дел, чтобы обращать внимание на такую ерунду.

Они как раз были в его фургоне, и Фиби собиралась ехать в аэропорт.

– Ну, хорошо, дорогой, встретимся в Лондоне через несколько недель, – прощебетала она, поправляя свою новую соломенную шляпку кремового цвета от Диора, которая была вся разукрашена шелковыми земляничками и фиолетовыми лентами.

Джулиан подумал, что эта шляпка не идет к ее рыжим волосам, которые с каждым годом становились все ярче. Но Фиби подобные вещи не волновали. Она любила яркие цвета и была искренне убеждена в том, что они соответствуют ее порывистой натуре.

– Давай, дорогая, веселись с Коузами, передавай привет Ларри, Виви и всей компании, – рассеянно ответил Джулиан, поправляя свой гигантский резиновый нос перед висевшим па стене его маленького фургона зеркалом. Был ужасно жаркий день, и грим, тщательно нанесенный Тимом на этот резиновый протез, мог вот-вот осыпаться. Черт побери, после обеда у него будут крупные планы, а это значит, что Тиму придется притащить свои пузырьки с клеем, оранжевые кисточки и несколько часов возиться с этим носом, чтобы придать ему натуральный вид. Самое главное, чтобы он выглядел как настоящий. Новая аппаратура системы «Синемаскоп» делала заметными мельчайшие поры и самые тонкие морщинки вокруг глаз. Каждая черточка его лица увеличивалась в сотни и даже тысячи раз. Нельзя представить ничего более нелепого, чем Сирано с носом, как у клоуна в цирке. В тесном маленьком фургоне было очень душно и влажно. На Джулиане был тяжелый бархатный камзол сливового цвета, бриджи, метры кружевных оборок и килограммовый парик, поэтому пот, потоками стекавший по его лбу, грозил смыть нос к чертовой матери.

– Тимми, – крикнул он, – пулей лети сюда и спасай этот идиотский нос. Мне кажется, что эта дьявольская штука вот-вот сползет с моего проклятого лица.

– Ну, все, я пошла, любимый, – сказала Фиби, не обращая никакого внимания на его проблемы. – Лимузин должен отвезти меня в аэропорт к трем. Думаю, что если я выеду сейчас, то вполне успею на самолет.

– Да, да, да, – буркнул Джулиан. Господи, когда же эта чертова баба уедет, и он сможет заняться своей дьявольской работой? Этот нос добьет его: он был сделан из толстой резины, отвратительно вонял, и, казалось, весил целую тонну. Теперь еще и кончик носа стал опускаться вниз, делая его еще более нелепым.

– Пока, дорогая. Счастливого пути. – Он безразлично поцеловал ее и снова заорал: – Тим, Тим, куда ты запропастился, черт тебя побери?

– Сейчас, шеф, дайте мне доесть. – Гример поднялся в фургон, чуть не столкнувшись с Фиби, которая, как корабль под всеми парусами, выплывала оттуда в своем белом шелковом платье. Помахав на прощание ручкой, она, наконец, ушла, и Джулиан с облегчением вздохнул. Закрыв глаза, он позволил Тиму заняться носом, и тот стал поправлять его палочками с пропитанной ацетоном ватой.

– Дьявол, Тим, этот хобот чертовски неудобен, ты же знаешь. Я скоро расплавлюсь от этой проклятой жары.

– Знаешь, старина, что по этому поводу говорила моя дорогая матушка? – ухмыльнулся Тим, ловко вынимая крошечные кусочки резины из зияющей бездны гигантских ноздрей резинового носа Джулиана.

– Да не знаю я, Тим, – тяжело вздохнул Джулиан, скосив глаза на свое нелепое отражение в зеркале. – Так что же говорила тебе твоя дорогая матушка?

– Тебе придется страдать, чтобы быть красивым, малыш.

А вечером Джулиан удобно расположился на софе в своем уютном домике, обнимая за хрупкие белые плечи Кандиду Уиллоу. Они слушали отрывки из «Богемы» по старому радиоприемнику, и Кандида нежно покусывала ухо Джулиану, а он лежал, откинув назад голову.

Длившиеся целый день съемки вымотали его, да еще этот уик-энд, который он провел с Фиби, тоже не обошелся без ставших обычными перебранок. Теперь ему хотелось мягкой и неторопливой любви с этой восхитительной главной героиней, которая так хорошо снимает напряжение… а потом долго-долго спать.

– Джулиан, давай поженимся, – неожиданно прошептала прелестная звезда, оставив в покое его ухо.

– Что, что ты сказала, дорогая? – Джулиан резко сел па кровати. Теперь все надежды на спокойный вечер потеряны.

– Я сказала, что хочу выйти за тебя замуж, Джулиан, – я ведь так люблю тебя. Я никогда никого так не любила. Ты же тоже меня любишь? Давай поженимся, пожалуйста.

Она посмотрела на него умоляющим взглядом, и ее глаза, такие лучистые и прекрасные на огромных экранах кинотеатров, наполнились крупными глицериновыми слезами.

Джулиан онемел. Неужели она забыла правила игры? Он же женат. А это всего лишь легкий роман на съемках. Он же говорил ей об этом в самом начале. Шуры-муры там всякие, к чему эти страсти, этот детский лепет о женитьбе? О, черт. Женщины, женщины, женщины – пропади они все пропадом, всем им нужно одно и то же, прав был Генри Хиггинс, думал Джулиан, Его мозг отчаянно искал выход, чтобы самому с честью выйти из ситуации и не оскорбить гордость Кандиды.

– Сердце мое, нежная моя, ты же знаешь, что это невозможно, – искренне сказал Джулиан, стараясь, чтобы это выглядело серьезно и в тоже время, чтобы в этих словах было ласковое понимание, хотя в душе у него уже нарастало раздражение.

– Почему, почему? Ты не любишь Фиби. Ты просто не можешь ее любить. Я ее видела сегодня. Она выглядит как старая потаскуха, – проговорила Кандида сквозь слезы. – Я наблюдала за вами весь уик-энд. Это чуть не убило меня. – И она разрыдалась, заливая слезами свой ангорский свитер. – А мысль о том, что вы были вместе… в постели… о, о, это просто ужасно.

– Ты шпионила за мной, моя прелесть? – нежно проворчал Джулиан. – Это же совершенно неприлично, ты сама знаешь. Очень, очень неприлично.

– Да, да, я шпионила, – не переставая плакать, сказала девушка. – Я не могла не шпионить. Я смотрела в окно вашей спальни всю ночь. Она же толстая. Как ты мог ее предпочесть мне?

Джулиан продолжал молчать с видом оскорбленного достоинства, лихорадочно обдумывая ситуацию. Кандида, как любопытная сорока, украдкой подглядывала в окно их спальни. Что же она за женщина?

– Она тебе совершенно не подходит, Джулиан, поверь мне. Я видела вас вместе. Вы друг другу совсем не подходите. Пойми, эта женщина не стоит тебя, не может быть, чтобы ты любил ее. Она такая старая, как ты можешь? – Она снова залилась слезами, и он механически протянул ей свой носовой платок.

Джулиан молчал. Душераздирающая мелодия последнего акта «Богемы» двигалась к своему неизбежному трагическому концу, как бы подчеркивая загубленный Кандидой вечер, который так хорошо начался.

– Послушай, моя девочка, – сказал он, нежно выти рая слезы с ее щеки и восхищаясь, как будто в первый раз, ее неотразимой красотой и молодостью. – Я не хочу причинять тебе боль, дорогая, но я не могу жениться на тебе и не женюсь никогда. Ты понимаешь? Это просто невозможно, дорогая.

– Нет, – упрямо ответила Кандида и, поднеся к губам бокал с вином, осушила его одним глотком. – Я не понимаю. Ты же сказал, что любишь меня, Джулиан. Неужели ты не помнишь? Ты что, обманывал меня?

Теперь уже заупрямился Джулиан и в сердцах оттолкнул свой бокал с бренди. Он, конечно же, говорил ей, что любит, но это была часть их игры, только игры, в которую он играет уже многие годы. Она должна играть по правилам. Всегда говоришь, что любишь, когда ложишься с женщинами в постель; в таких случаях просто неприлично не делать этого. Но просто так никто никогда не говорит о любви. Все его предыдущие любовницы это прекрасно понимали. О Господи, почему же эта маленькая дурочка не понимает?

– Съемки закончатся на следующей неделе. – В голосе Кандиды звучали слезы, они капали из ее глаз, и это начало его раздражать.

– Я не могу без тебя жить, Джулиан. Я не могу одна вернуться в Америку, дорогой. Ты нужен мне, я хочу быть с тобой. Я хочу быть с тобою всегда, всю оставшуюся жизнь. Везде и всюду. – Кандида бросилась ему на грудь, содрогаясь от рыданий. Она была на грани истерики. Джулиан издал долгий и тяжелый вздох и крепко обнял ее дрожащие плечи.

В течение всей этой долгой и бессонной ночи Джулиан пытался утешить Кандиду. Он терпеливо объяснял ей, почему не может на ней жениться. Джулиан говорил ей, что она должна быть взрослой и понять, что их отношения прервутся, как только кончатся съемки. К тому времени, как они заснули в широкой уютной двуспальной кровати, Джулиан решил, что ему удалось успокоить Кандиду и заставить ее принять все его доводы. Он был не прав.

Он проснулся от стука в окно и бодрого приветствия Тима:

– Пять тридцать, Джулиан, ваша мама пришла, молочка принесла. Вставай, дружище, кофе сейчас будет готов.

Джулиан обнаружил, что Кандиды в постели нет. Он пошарил рукой и обнаружил, что она была не только пустой, но и холодной. Кандида наверняка поняла все, что он ей сказал, и решила достойно уйти. Так даже лучше, подумал он. Он ненавидел сцены и скандалы, но ему нравилась Кандида, и он обожал заниматься с ней любовью, понимая, что она для него не больше чем очередное увлечение. Она была очаровательным ребенком, восхитительным сексуальным котенком, но если бы он и решил когда-нибудь расстаться с Фиби, а эта мысль время от времени приходила ему в голову, то женщина, ради которой он пожертвовал бы своим браком, должна была бы обладать более твердым характером, умом и другими достоинствами, чем эта привлекательная, но ограниченная калифорнийская милашка. Он пошарил ногой по прохладному деревянному полу и направился в ванную.

Ничто не предвещало того ужасного зрелища, которое предстало перед его глазами. В старой, с выгнутыми ножками ванне, как Офелия в прибрежном тростнике, спокойно лежала Кандида Уиллоу. Изящная рука свисала через край ванны, и из глубокого темно-красного пореза на ее запястье капала кровь, образуя на полу багровую лужицу. Глаза Кандиды были закрыты, а голова погрузилась в воду до самого носа.

– О, Боже Всемогущий! Кандида, о Бог мой, Кандида! – Джулиан бросился к девушке и подхватил ее под руки, увидев, что вода в ванне по цвету похожа на красное вино.

– Тим, Тимми! – во весь голос заорал он. – Давай сюда, ради Бога!

Через несколько секунд Тим, который нес поднос с кофе и рогаликами, ворвался в ванную и, увидев ужасную картину, уронил все на пол.

– Иисус Христос, шеф, какого черта она это сделала? – спросил он, когда они торопливо переносили девушку на кровать. Джулиан начал приводить ее в сознание, делая искусственное дыхание, пока Тим быстро и умело рвал белую рубашку Джулиана на длинные полосы, что бы остановить кровотечение. Обе кисти Кандида перерезала бритвой, которая теперь лежала на окровавленном полу ванной.

– Она жива? – хрипло выдохнул Джулиан.

Тим кивнул. Во время войны он был в гражданской обороне и поэтому имел огромный опыт обращения с тяжело раненными во время воздушных налетов.

– Еще жива, – мрачно сказал он. – Однако потеряла много крови. Мы должны немедленно доставить ее в больницу, иначе она умрет, тогда все это дерьмо всплывет на поверхность.

– О Господи, – прошептал Джулиан. – Господи, бедная, глупая, маленькая девочка.

– Если бы я был на твоем месте, шеф, я бы подумал о себе, – мрачно сказал Тим. – Девчонка, возможно, выкарабкается. Но если об этом узнают, ты окажешься по уши в дерьме. И от твоей популярности не останется и следа, ставлю на это свой последний пенни.

Каким-то образом съемочной группе удалось сделать так, что происшедшее не попало на страницы газет. Кандида была молодой и здоровой девушкой, и ей очень повезло, что Джулиан вовремя нашел ее в ванной. Ей оставалось еще два съемочных дня, и изобретательный отдел рекламы Дидье Армана быстро состряпал историю о внезапном приступе аппендицита, якобы сделавшем невозможным ее быстрое возвращение в Америку сразу после окончания съемок. Несколько дней Кандида провела в местном нормандском госпитале, а потом за ней прилетели мама, папа и долговязый молодой юрист по имени Джерри из Пасадены, который оказался ее женихом.

– Мы помолвлены, – с нарочитой медлительностью произнес он, умудрившись тем не менее улизнуть на целый час из палаты, где лежала его невеста, чтобы посмотреть на съемки.

– Сколько вы уже помолвлены? – спросил Джулиан, а Тим, услышав ответ, удивленно поднял брови.

– О, уже два года. Мы встречаемся еще со школы, но Кэнди – ее настоящее имя Кэнди Уилсон, но на студии решили, что Кандида Уиллоу звучит лучше, да, так вот, Кэнди хотела обождать со свадьбой, пока она не сделает карьеру, ну, не добьется успеха, вы понимаете?

– Да, понимаю, – сказал Джулиан, почесывая свой огромный нос, который стал зудеть и от жары вновь опустился книзу.

– Но теперь все будет по-другому, – напыщенно сказал Джерри. – Она решила, и, я думаю, к счастью, бросить всю эту киношную чепуху, вернуться назад и жить в Пасадене вместе со мной. Следующей весной мы поженимся.


– Мои поздравления будущему супругу, – сказал Тим, снова накладывая грим на растрескавшийся нос Джулиана. – Она приятная и милая девчушка, нам было очень хорошо работать с ней, да, шеф? – И он нахально подмигнул Джулиану.

– Я надеюсь, что вы будете очень счастливы вместе, – сказал Джулиан совершенно искренне, пытаясь не обращать внимания на Тима. – Кандида очаровательная девушка, совершенно очаровательная.

– Я знаю, – сказал Джерри. – Мне действительно очень повезло. – И он удивленно посмотрел на Тима, который при этих словах сдержанно фыркнул.

Хотя публике и не было ничего известно о попытке самоубийства Кандиды Уиллоу, очень скоро все те, кто имел отношение к шоу-бизнесу от Парамаунта до Пайнвуда, уже знали эту историю в мельчайших подробностях. Очарование и сексуальная привлекательность Джулиана выросли в десять раз, и он стал живой легендой. Ничто не возбуждает так общественный интерес, как попытка женщины покончить с собой из-за любви к мужчине, поэтому Джулиан стал еще более популярен и как актер и как любовник.

Он чувствовал вину и ответственность за то, что Кандида пыталась покончить жизнь самоубийством, и попытался навестить ее в госпитале, но ему сказали, что к ней допускают только ближайших родственников. Джулиан послал ей письмо и тридцать белых роз и попытался выбросить все, что произошло, из головы.

Кандида быстро поправлялась. Как только она перестала нуждаться в постоянном уходе и доктора сказали, что она может уехать, студия сразу же арендовала частный самолет, собрала ее багаж и все пожитки и отправила Кандиду в Калифорнию.

Джулиану не удалось с ней даже поговорить, а его письма, посланные в Калифорнию, всегда возвращались нераспечатанными. Впредь он решил быть более осторожным во всех своих любовных делах. И он действительно пытался быть осторожным и внимательным. Но Милашка Брукс, в конце концов, понял, что сделать это просто невозможно. Буквально через несколько педель он вернулся к случайным флиртам, а Фиби тем временем все больше швырялась его деньгами.

Несмотря на то, что в своих телефонных разговорах с Фиби из Франции Джулиан даже словом не обмолвился о попытке Кандиды покончить жизнь самоубийством, великосветская цепочка передачи сплетен и слухов сразу же сообщила ей обо всем происшедшем. Одна из подруг, с удовольствием смакуя подробности, передала ей эту новость, когда женщины обедали в «Савой Грилле». Единственное, что могла сделать Фиби в этой ситуации, эта отослать официанта, пока подруга громко рассуждала о попытке самоубийства несчастной девушки.

– В ванной Джулиана, как тебе это нравится?! Я уверена, что все это покрыла компания Дидье. Ты можешь себе представить, моя дорогая, что произойдет, если история выплывет наружу?

– Конечно, могу, – мрачно сказала Фиби, отламывая кусочек пирожного со сливками, – она уже не пыталась соблюдать диету. – Пресса уничтожит Джулиана.

– Я понимаю, что мне не следовало говорить тебе об этом, дорогая, – промурлыкала Эрмина, и то огромное наслаждение, с которым она рассказывала пострадавшей стороне, эту печальную историю, казалось, увеличивало и без того большой аппетит, с которым она поглощала жирную жареную куропатку, горы картофельного пюре и брюссельской капусты, обильно политые сухим вином «Шардонне». – Хотя и говорят, что жена обо всем узнает последней, я думаю, ты должна знать. Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, ты согласна со мной?

– Абсолютно, – хрипло ответила Фиби, чуть не подавившись рыбной косточкой. – Черт побери, и это они называют филе, – прорычала она. – Расскажи мне все, Эрмина, все, что ты знаешь.

– Ну, мы все знаем, какой Джулиан по натуре, не правда ли? – хихикнула Эрмина, нарочито скромно опуская ресницы и как бы намекая, что и она могла бы быть среди тех, кто имел счастье близко узнать Джулиана.

Фиби раздраженно посмотрела на нее и с сарказмом сказала:

– Так какой же он по натуре, дорогая Эрмина? Скажи мне.

– Ты такая умница Фиби, и я не думаю, что ему хоть когда-нибудь удавалось обмануть тебя, не правда ли, дорогая?

– Никогда, – отрезала Фиби, пытаясь добавить в свой бокал еще немного «Шардонне» и пролив его на льняную скатерть. Она почувствовала, как яркая краска стыда заливает шею под воротничком пурпурного шелкового платья, цвет которого сейчас не намного отличался от цвета ее лица. – Я не так глупа, Эрмина, я всегда знала о том, что он погуливает на стороне, конечно, но так поступают все мужчины, особенно актеры.

– Конечно же, ты знала, дорогая. Мы светские женщины, и мы всегда все знаем. Да, ты действительно ничего не можешь поделать, и тебе остается только притворяться, что ничего не произошло, и делать счастливое лицо, как будто так оно и есть.

– Я всегда так поступаю, – холодно сказала Фиби. – Не обращаю внимания. Надо придерживаться этого правила. Когда глаза не видят…

– То и сердце не болит, – со снисходительным смешком закончила Эрмина. – Ты права, дорогая. Моя мама говорили то же самое. Ну не забавно ли? Это помогает нам в жизни, ведь большинство мужчин именно так себя и ведут.

– Что значит «большинство»? – зло спросила Фиби. – Они все одинаковы, Эрмина. Ты должна знать это лучше кого бы то ни было, не правда ли?

– Разве? К чему это твое последнее замечание, Фиби? – Подведенные брови Эрмины вопросительно изогнулись. – Что ты хотела этим сказать, дорогая?

– Сейчас объясню. Да, это действительно плохо, когда все знают, что Джулиан вот уже несколько лет постоянно изменяет мне, – сказала Фиби, закурив сигарету и выпуская струйку дыма в лицо своей собеседнице, – но, по крайней мере, он изменяет мне с женщинами.

– Что ты хочешь этим сказать? – раздраженно спросила Эрмина, отодвигаясь и отгоняя дым кружевным платком.

– В самом деле, Эрмина, неужели ты так наивна? – Фиби громко рассмеялась, с наслаждением наблюдая, как на сильно напудренном лице Эрмины отразилось нараставшее раздражение. Она выпустила ей в лицо еще один клуб дыма.

– Я хочу сказать, дорогая, что мой муж трахает молоденьких девочек, а твой с таким же успехом трахает юных мальчиков!

– Какая чушь! – Обычно матово-белые щеки Эрмины покрылись красными пятнами. – Что за чепуху ты несешь, это чудовищная ложь, Фиби. И ты это знаешь.

– Да перестань ты, Эрмина. Ты можешь ругаться, сколько хочешь, тебе это, конечно, не может нравиться. Твой драгоценный Базиль такой же мужчина, как ты балерина. То, что он педик, знают все: и ты, и я, и наши знакомые, даже газетчики, и те знают. Ради Бога, перестань притворяться, что ты этого не знаешь. Ты выглядишь еще смешнее.

– Но я не верю, а даже если бы это было правдой, мне все равно. Это не играет никакой роли. Базиль любит меня, он просто души во мне не чает, – заикаясь, говорила Эрмина. – Он готов целовать землю, по которой я хожу.

Но Фиби уже ничто не могло остановить. Наклонившись вперед, она с язвительной злобой прошипела:

– Послушай, Эрмина, может, Джулиан и изменяет мне, но он мужчина, настоящий мужчина. И хотя он трахает других женщин, потом всегда возвращается ко мне. Именно ко мне, ты слышишь? Он занимается любовью со мной, и я хочу, чтобы ты знала, что он делает это просто обалденно. А можешь ли ты сказать то же самое о своем Базиле?

Эрмина свирепо взглянула на нее, не зная, что ответить. Посетители ресторана стали оборачиваться на них, с интересом наблюдая за горячей словесной перепалкой двух известных актрис.

– Но я же хотела только помочь, – с обидой сказала Эрмина, приглаживая свои жесткие волосы под украшенной цветами шляпкой. – В конце концов, для чего же тогда нужны друзья? Я просто хотела, чтобы ты знала, моя дорогая, что у тебя очень много друзей, и теперь, когда ты оказалась в этой ужасной ситуации, они все поддерживают тебя.

– Спасибо, Эрмина. – Фиби сделала знак, чтобы принесли счет. – Но, наверно, их не так много, как у твоего дорогого Базиля. – Размашисто подписав чек и оставив большие чаевые, она слегка коснулась своей щекой щеки.

Эрмины и процедила сквозь зубы:

– Спасибо за твой любопытный совет, дорогая… Я подумаю над этим. Надеюсь, что увижу вас обоих в воскресенье у Бинки.

Фиби так завелась, что, подходя к Конот-сквер, была вне себя от ярости. Не обращая внимания на дворецкого, который открыл ей входную дверь, она ворвалась в большую спальню и, свалив в кучу на кровати шляпку, перчатки и сумочку, стала в ярости метаться по комнате, извергая потоки брани. Ах ты, сучка проклятая! Мерзкая лживая тварь! Да какое она имеет право советовать ей, как относиться к Джулиану и его поступкам, если за милю видно, что ее муж «голубой» и он наверняка не трахал ее уже несколько лет. Естественно, он ничего не хочет, когда перед ним такая рожа. Фиби в бешенстве металась по спальне, куря одну сигарету за другой. Она понимала, что не может удержать Джулиана от флирта с другими женщинами. Она закрывала на это глаза со дня их первой встречи в театре «Уиндмилл». Он знал об этом, и она знала, что он знает о том, что она все знает. Теперь было трудно его остановить – это вошло в привычку. Но теперь его приключения становились все более и более шумными, не удерживаясь в рамках обыкновенного флирта. Эта маленькая проститутка, эта восходящая кинозвездочка, попытавшись из-за любви к нему наложить па себя руки, понизили, что Джулиан, видимо, давал ей какие-то романтические обещания, а возможно, даже вполне искренне уверял ее в своей любви. Фиби заскрежетала зубами. Боже, если он начал делать такие вещи, то теперь ее дни в роли миссис Брукс, скорее всего, сочтены. Еще до того, как она хоть что-нибудь узнает, он может обрюхатить еще какую-нибудь девочку, потерять голову и бросить ее, чтобы стать счастливым отцом, чего он всегда так хотел. Может, ей действительно попытаться родить ребенка. Она скривилась: эта идея совсем не прельщала ее. Материнство, как ни крути, свяжет руки. Но, видимо, ей все-таки придется на это пойти. В конце концов, подумала Фиби, Джулиан приближается сейчас к тому критическому возрасту, когда любая умная женщина сможет его увести, если у Фиби не будет малютки Брукса-младшего, который укрепит их брак.

– Еще не все потеряно, я себя еще покажу, – пробормотала Фиби и, ощутив прилив энергии, исчезла в гардеробной Джулиана.

Через неделю Джулиан вернулся в Лондон, однако Фиби не вышла его встретить, как это бывало раньше. Все, казалось, было в полном порядке, но когда он поднялся в гардеробную, его глазам предстала картина, способная привести в безграничный ужас мужчину, гордящегося элегантностью своей одежды. Более трех десятков костюмов от Севил Роу были аккуратно развешаны в шкафу на расстоянии трех дюймов друг от друга. Темные костюмы – слева, светлые – справа. Но на всех пиджаках были оборваны рукава, а брюки обрезаны выше колен. Джулиан громко выругался, увидев остальную часть своего дорогого и обширного гардероба: к его ужасу, рубашки от «Тенбулл энд Эссер», любимые галстуки «Карвет», кашемировые и шерстяные пальто от «Хантсмана», смокинги и фраки от «Килгора», «Френча и Станбери» – все было умышленно тщательно разрезано на тонкие полосочки. Все погибло. Ничего не уцелело, даже его боксерские шорты. Это была мелочная и злобная месть Фиби, и Джулиан понял, что это наказание за опасное и неосторожное поведение с Кандидой Уиллоу и что ему придется теперь придерживаться приличий в супружеской жизни, по крайней мере, на какое-то время.

В своем осеннем номере журнал «Лайф» назвал Джулиана Брукса «самым привлекательным мужчиной мира». На обложке журнала была его цветная фотография в костюме из фильма «Дьявол тоже мужчина». Он стоял у румпеля корабля в синих джинсах и черной рубашке, расстегнутой до пояса и открывавшей для всеобщего обозрения мышцы его широкой груди. Голова была откинута назад, он смеялся навстречу ветру, который развевал его непокорные кудри, солнце освещало знаменитый благородный лоб. Статья и фотографии, помещенные в журнале, рисовали идиллический портрет нежно любящих друг друга Джулиана и Фиби, ведущих счастливую супружескую жизнь на Конот-сквер и находящихся в центре внимания любителей театра из Вест-Энда. Там были фотографии, на которых Фиби и Джулиан веселились на скачках в Эскоте в компании Ноэлля Коуарда и сэра Криспина Пика. Они даже опубликовали фотографию, на которой Фиби стояла у плиты на кухне своего дома и что-то помешивала в дымящейся кастрюле. К огромному удивлению многих читателей, она была одета в простое платье и скромный передник. На заднем плане Джулиан нежно улыбался Фиби, гладя одного из своих персидских котов. Текст был приторно сладким. Вне всяких сомнений, женщине, написавшей эту статью, Джулиан был небезразличен. Статья воспевала его очарование, талант и физическое совершенство. В Лондоне этот журнал был редкостью, поэтому из Америки Фиби получила несколько десятков экземпляров и разослала их всем своим друзьям. Один из них даже вставила в серебряную рамку, купленную в фешенебельном магазине «Асприз», и поставила на крышку рояля.

Несмотря на то, что репетиции «Гамлета» были в самом разгаре, Фиби смогла выбрать время и дать интервью одному из знакомых журналистов из «Дейли экспресс». Она с восхищением прочитала статью, появившуюся за месяц до начала спектакля, которая должна была повысить кассовый успех. Статья была опубликована под заголовком: «Если он мне изменит, я его убью». В ней Фиби недвусмысленно предупреждала всех женщин, чтобы они держались подальше от ее мужа.

«Я хорошо знаю, что Джулиан считается самым красивым мужчиной мира, и поэтому женщины всегда будут охотиться за ним, – делилась Фиби в статье. – Но я также знаю, что он верен мне и только мне одной. О да, я, конечно же, слышала все эти глупые слухи о том, что на съемках он флиртует с актрисами, своими партнершами. Но Джулиан всегда очарователен и предупредителен с теми, с кем работает. На самом деле это ничего не значит. Мы женаты уже восемь лет, но наш брак крепок, и мы по-прежнему любим друг друга. Между нами никогда не встанет другая женщина. И если хоть кто-нибудь попробует украсть его у меня, я убью ее».

Несколько экземпляров «Дейли экспресс» ходили по рукам в тускло освещенном холле «Камберуелла», где проходили репетиции «Гамлета», и труппа не могла не смеяться над Фиби, читая ее напыщенные откровения.

– Пожалуй, в этой газетенке у нее получилось лучше, чем на сцене, – сказал сэр Криспин Пик, сидя в местном пабе во время перерыва.

– Честно говоря, если она будет продолжать снабжать газеты такими мелодраматическими откровениями, то этими дешевыми статейками сможет зарабатывать больше, чем Джулиан своими фильмами.

Глава 3

Сен-Тропез, 1954 год

Часто, когда холодный мистраль заводил свою заунывную песню, протяжно завывая в кронах благоухающих сосен и кипарисов, Агата Гинзберг извлекала на свет свой альбом с вырезками и начинала его рассматривать. Этот холодный северный ветер был прямой противоположностью спокойному ветру сирокко, чье горячее дуновение приносило сюда теплое дыхание Африки. Да, мистраль был сущим демоном ветров.

От маленьких суденышек, пришвартованных в крошечной гавани Сен-Тропеза, доносилось резкое и прерывистое хлопанье такелажных снастей, а большие лодки раскачивались, издавая звуки, напоминающие рев голодных зверей.

Но Агата не обращала на это никакого внимания, тихо и неспешно перелистывая страницы своего альбома и внимательно вглядываясь в лицо обожаемого мужчины. Если мистраль становился настолько сильным, что задирал длинные юбки деревенских женщин выше колен, срывая с голов платки и унося их прочь, заставляя стариков гнаться по узким тропинкам за своими черными беретами, над городом раздавались три удара самого большого церковного колокола. Когда Агата слышала доносившиеся со старой колокольни удары колокола, она испытывала облегчение, потому что это означало, что сегодня занятий в школе не будет.

Со вздохом она уютно устраивалась под своим стеганым одеялом, набитым гусиным пухом, и листала альбом с вырезками, представляя себя рядом с мужчиной, который так изменил ее жизнь. Джулиан Брукс и Агата танцевали в знаменитом Текниколоре, и их тела, постепенно сливаясь, превращались в одно целое, а оркестр Парижской оперы исполнял «Ромео и Джульетту» Чайковского. Агата испытывала легкий трепет от романтических приключений и веселых, забавных выходок Джулиана в «Веселом монархе» и многих других фильмах, принесших ему славу самого знаменитого актера Англии, и сейчас она, казалось, жила только для того, чтобы снова и снова видеть его на экране.

Здесь были десятки фотографий из самых разных французских журналов, которые она вклеивала в свой альбом. И хотя он был самой яркой звездой английского кинематографа, Франция все еще предпочитала своих собственных актеров, и лица Жерара Филиппа, Жана Габена и Фернанделя гораздо чаще появлялись на страницах французских журналов. Тем не менее, ей удалось разыскать несколько фотографий своего идола. У нее была фотография Джулиана, вырезанная из «Пари-матч», где он был в голубой водолазке, твидовом пиджаке и неизменной шляпе, лихо сдвинутой набок, что ей особенно нравилось. Иронически улыбаясь, он стоял, прислонившись к дубу. Его густые темные волосы в беспорядке падали ему на лоб, и он смотрел в камеру тем полным безумных надежд взглядом, который Агата и миллионы других любителей кино женского пола просто боготворили. Она понимала, что женщине в тридцать один год не можно питать такую страсть к кинозвезде, но не придавала этому никакого значения. Для нее он был воплощением романтичности, галантности, рыцарства и загадочности, он был ее жизнью.

С благоговейным трепетом она перевернула страницу, там Джулиан, с зачесанными назад волосами, был одет, как галантный кавалер – в белый галстук и фрак. Его рука мягко обнимала восемнадцатидюймовую талию какой-то необычайно красивой актрисы. Они смотрели друг другу в глаза и казались безумно влюбленными; искусственная луна в студии, как две капли воды похожая на настоящую, ярко освещала их восторженные лица. Агата вздохнула. Ей очень не нравилось рассматривать фотографии, на которых Джулиан был с другими женщинами. Она предпочитала видеть его одного, выходящего из бушующих волн на песчаный берег, с бронзовой грудью, мокрого и блестящего, одетого в плотно облегающие его тело белые плавки. Такие картинки всегда возбуждали у нее странное, трепетное чувство в паху, хотя она понимала, что это неприлично.

В тридцать один год Агата все еще оставалась девственницей, она так никем и не увлеклась. Порой, по вечерам, когда она смотрела фотографии Джулиана, на нее накатывал ужасный жар, она вся горела, виновато лаская себя, как когда-то в подвале, много лет назад. Но облегчение сопровождалось таким стыдом и отвращением к самой себе, что она начинала лихорадочно перебирать янтарные бусинки своих четок, моля о прощении пресвятую Деву Марию. Эти четки и молитвы всегда приносили ей успокоение, когда она восемнадцать месяцев безвылазно просидела в подвале дома Габриэль. Она была еврейкой, но все еще бережно хранила их у себя.

Незакрытые ставни монотонно и резко хлопали по обвитым плющом розовым гранитным стенам ее маленького дома. Ветер ужасной силы с корнем вырывал кусты жасмина и мимозы, которые так заботливо выращивала тетушка Бригитта. Даже нацистская оккупация не смогла уничтожить тетушкину мимозу, а теперь бледные цветки были разбросаны по земле, как конфетти.

– Агата! – Резкий голос тетушки Бригитты вывел Агату из состояния мечтательной задумчивости, и, вздохнув, она засунула свой альбом в самое безопасное место – под матрац.

– Закрой эти ставни, Агата, – прокричала ей тетя, однако ее голос едва доносился до Агаты сквозь завывание ветра. – Немедленно закрой!

Агата открыла окно, пытаясь дотянуться до ставен, и ветер тут же подхватил ее длинные белые волосы, разметал их по лицу и закружил в бешеном водовороте. Она ухватилась за тяжелые ставни, подтянула их к себе и закрыла на ржавый шпингалет.

Ее тетушка появилась в спальне с выражением какого-то сомнения па морщинистом лице, постояла, а потом отправилась прочь, что-то бормоча себе под нос. Тетушка Бригитта была увядшей женщиной шестидесяти четырех лет, тонкие волосы и печаль, сквозившая во всех ее движениях, как зеркало отражали все те страдания и лишения долгих военных лет, которые она перенесла, особенно смерть горячо любимого мужа. Теперь единственное, что у нее осталось, была племянница, которую она взяла к себе после того, как война закончилась, и с которой у нее не было ничего общего. Тетушка Бригитта вовремя сбежала из Парижа и отправилась к своим родственникам, жившим в безопасности на юге Франции.

Когда началось возвращение на родину еврейских семей, которых преследовали нацисты, Агата приехала к своей единственной оставшейся в живых родственнице. Тетка настояла, чтобы Агата осталась жить с ней, и нашла ой работу в местной школе, где она могла обучать балету миленьких девочек.

Тетушка Бригитта всегда выглядела так, как будто все проблемы мира свалились на ее хрупкие старческие плечи, и Агата часто спрашивала себя, была ли тетушка, с ее вечно недовольным лицом, хоть когда-нибудь счастлива и беззаботна. Иногда она разглядывала пожелтевшие черно-белые фотографии, лежавшие на туалетном столике тетушки, которые запечатлели когда-то огромную, но больше не существующую семью. Как много их было, и какой печально короткой оказалась их жизнь. Особенно Агата любила фотографию своего отца, на которой ему едва исполнилось восемнадцать лет. Каким красивым был ее папа, какое у него было загорелое умное лицо и густые черные кудри. На руках у него была молодая прекрасная девушка. Это была мать Агаты. Ее глаза смеялись. Было видно, что они до безумия любят друг друга. Агата вздохнула. Будет ли она когда-нибудь так же безумно любить мужчину? Или ей так и суждено оставшуюся жизнь быть бездетной старой девой, учительницей балета, и ее единственной радостью будет коллекционирование фотографий мужчины, которого она никогда не встретит.

Хорошо, сегодня занятий не будет, мистраль сделал свое дело. Теперь у нее будет целый день, пустота, которую надо как-то заполнить.

Она решила сходить в деревню, вдруг пришел новый номер «Синемонд», может, даже с какой-нибудь фотографией Джулиана, которую она еще не видела.

В ее любимом кафе на берегу моря в угрюмом молчании сидели местные жители, мрачно потягивая вино Прованса и коньяк и глядя на пенящиеся серые волны. Каждый день мистраля был потерянным для работы днем, поэтому семьям рыбаков нечего будет есть сегодня вечером. Несмотря на ветер, яркое солнце отражалось от поверхности гигантских волн, как от граней бриллианта. Воздух был свежим и чистым.

Вдалеке она увидела лодки, подпрыгивающие на волнах обычно спокойного моря в порту. Средиземное море вздымалось в неистовом бешенстве, и золотой песок на узеньких улочках закручивался смерчами, похожими на подымающийся в небо дым. Этот песок проникал даже сквозь плотно закрытые двери и окна под непрекращающийся заунывный вой ветра.

Агате ужасно хотелось покинуть Сен-Тропез, уехать куда глаза глядят, лишь бы подальше от сердитых, вечно следящих за ней глаз тетушки.

Она потихоньку пила свой кофе, грустно думая, что даже судьи на юге Франции были более снисходительны при вынесении приговора, если преступление, даже убийство, совершалось во время мистраля. Они относили это на счет «мистрального безумия», потому что непрекращающиеся ветры, как известно, часто доводят людей до полного сумасшествия. Сумасшествие – может быть, именно поэтому у нее не было друзей. Все в Сен-Тропезе считали ее слегка помешанной, сама же она думала, что это просто чудо, что она еще не сошла с ума. Если бы они только знали, что ей пришлось пережить во время войны, может быть, они бы судили ее не так строго. У нее не было друзей ни среди сверстников, ни среди других жителей. Дружба с мужчинами, как говорила тетушка Бригитта, была пустой тратой времени.

– Все эти хихиканья и перешептывания, гулянки по кафе и танцам! У тебя слишком много обязанностей, дорогая, у тебя нет времени на подобную чепуху.

Агата размечталась, глядя на море. Воображение рисовало ей пышные луга, на которых, переплетаясь друг с другом, в изобилии росли дикие цветы, а рядом протекали журчащие ручейки. Здесь она гуляла со своим другом, может быть, с любимым, надеясь и веря, мечтая о будущем. Это не значило, что Агате нравились мужчины, скорее, они пугали ее. Она чувствовала, что только с Джулианом она сможет стать по-настоящему счастливой. Недостижимый Милашка Брукс! Недостижимый, как и все ее мечты.

Глава 4

– Доминик, Доминик! Посмотри сюда. – Мотая из стороны в сторону косичками, девочка мчалась по вымощенной булыжником мостовой одной из улиц Сен-Тропеза, в возбуждении размахивая листком бумаги. – Доминик, остановись, пожалуйста, тебе надо это увидеть, – прерывисто дыша, кричала она своей подруге, которая широкими шагами продолжала упрямо шагать вперед. На ее крепких плечах легко подпрыгивал набитый книгами ранец.

– Не сейчас, Женевьева, – бесстрастно сказала Доминик. – Ты же знаешь, что я опаздываю на занятия и мадам снова задаст мне трепку. Черт, уже второй раз за неделю мсье задерживает меня своей болтовней на научные темы на уроках. Мне кажется, что он уже должен ненавидеть меня. – Она ускорила шаг, и то время как Женевьева, которой через два месяца должно было исполниться шестнадцать лет, и которая была на несколько дюймов ниже Доминик, очень торопилась, чтобы догнать ее.

– Посмотри, Доминик. Посмотри сюда, пожалуйста. Какая же ты упрямая идиотка, – резко сказала Женевьева, ткнув газетной вырезкой прямо в огромные зеленые глаза Доминик. – Они раздавали это прямо рядом со школой, в кондитерских, в мясных лавках и везде, по всей деревне. Какие-то американцы прибыли из Парижа и кое-кого тут ищут, – таинственно сказала она, и на ее веснушчатом лице появилось загадочное выражение, – кое-кого, похожего на тебя.

– О, Женевьева, ты такая наивная. – Услышав, как церковный колокол пробил три раза, Доминик поняла, что она уже давным-давно должна быть одета в купальник и балетки. Мадам Агата как всегда входит резкими шагами в холодный танцзал, отпуская саркастические замечания по поводу двенадцати насупившихся школьниц, которые все до единой стремились к тому совершенству, которого мадам Агата, увы, так никогда в своей жизни и не достигла. Однако Агате казалось, что Доминик подает надежды, и она постоянно ее подбадривала, помогала ей, мучила занятиями и учила новому, может быть, видя в ней юную балерину, которой могла бы стать она сама, если бы не война.

– Если ты не хочешь прочесть это, то хоть послушай, – завизжала Женевьева, едва поспевая за широкими шагами своей более высокой подруги.

– Хорошо, хорошо, я слушаю, – сказала Доминик, – но читай побыстрее, Женевьева. Эти мадам Агата и мсье Милле когда-нибудь доведут меня до белой горячки. Оба они дерьмо собачье.

– Слушай. – Женевьева даже покраснела от слов Доминик, хотя и раньше слышала подобные выражения довольно часто. – Для проб в американском фильме нужна: девушка с классической балетной и джазовой подготовкой в возрасте от пятнадцати до двадцати лет. Должен быть практический опыт, желание и возможность отправиться в Соединенные Штаты для работы. С собой принести танцевальные костюмы и ноты одной классической и одной современной танцевальной пьесы. Десять часов утра, в субботу, пятнадцатого марта. Театр «Де Комеди», Английский бульвар, Ницца.

– Вот это да! – Доминик остановилась как вкопанная и, выхватив из рук подруги лист, жадно стала читать объявление. – Как ты думаешь, это не шутка, Женевьева? Может, мальчишки из приходской школы отпечатали это, чтобы потом поднять нас на смех? Мы все оденемся в балетные трико, полные ожиданий и надежд, а это стадо прыщавых червяков будет ждать нас там, чтобы поиздеваться.

Большинство живущих в Сен-Тропезе молодых девушек ненавидели ребят или, по крайней мере, делали вид, что ненавидят. Изысканные юные мадмуазель не имели ничего общего с неотесанными подрастающими грубиянами и избегали их, как только могли. Казалось, что мальчики интересуются только мячами, копьями, футболом и борьбой на лужайках в окружении провансальских жителей. Девочки были для них настоящей тайной – такие скучные и слабые создания, созданные для того, чтобы безжалостно над ними насмехаться.

– Я думаю, что это как раз не шутка, – уверенно ответила Женевьева. – Доминик, ты просто обязана пойти!

– Да, Женевьева! – задыхаясь, сказала Доминик. Ее глаза лихорадочно блестели, длинные волосы, стянутые в «конский хвост», сверкали в лучах заходящего солнца, как черный лебединый пух, а на умном и задорном лице было написано чрезвычайное возбуждение. – Это просто фантастика, восхитительно! Пробы прямо здесь, на юге Франции!

– Ну, не совсем здесь, – по-деловому заметила Женевьева, вчитываясь в объявление. – Чтобы добраться до Ниццы, потребуется четыре часа езды на автобусе. Думаю, тебе придется поехать поездом, но папа говорит, что только Гитлер мог додуматься пустить поезда по расписанию и теперь они ходят еще хуже, чем до войны.

– Неважно, неважно, неважно, – прокричала Доминик, бросившись бежать. – Даже если мне придется встать в пять часов утра, я все равно должна быть на этих пробах. Какой шанс! Женевьева, ты слышишь, какой шанс! Я могу увидеть Жана Келли или Фреда Астера! Может быть, я сама стану звездой! Может быть, я сказала, – добавила она, когда ее подруга захихикала. – Послушай, теперь я должна идти, я и так уже страшно опаздываю. Но все равно, спасибо тебе, Женевьева, спасибо!

Доминик быстро переоделась в раздевалке. Услышав, что Агата уже начала проводить занятие, она залилась краской. От мысли о предстоящих пробах сердце ее учащенно билось. Войдя в класс, она сразу же получила нагоняй за опоздание. Доминик попыталась выполнить несколько сложных пируэтов и прыжков, которые в этот момент мадам Агата показывала своим ученицам, но никак не могла собраться. Она снова возвращалась мыслями к пробам. Фильм в Голливуде! Голливуд! Америка! Доминик часто мечтала о том, чтобы стать звездой Голливуда. Не важно, что она была француженкой: ведь Лесли Карон и Зизи Джинмайер тоже родились во Франции.

Пот ручьями стекал по ее шее прямо на тесный хлопчатобумажный купальник. Она чувствовала, какими горячими и липкими становятся ее ноги в толстых фильдеперсовых чулках.

– Будь внимательна, Доминик, – резко сказала мадам Агата и с силой постучала по паркету топкой тросточкой с серебряным набалдашником. Она всегда держала в руках эту трость, придававшую ей солидности, что было совершенно необходимо в общении со столь эмоциональными в этом возрасте девушками.

За спиной у Агаты большинство девушек отпускали шуточки по поводу ее бледного лица и белых волос, худой фигуры, вечно одетой в какие-то бесформенные одежды, по поводу ее глаз, в которых горел огонь требовательности, казалось, она испепелит на месте любого, кто допустит ошибку.

«Тот, кто умеет, делает, тот, кто не умеет, учится», – это было еще одно открытие отца Женевьевы, которое она однажды рассказала Доминик. И теперь, низко опустив голову, Доминик стояла наказанная перед всем классом, а мадам Агата с издевкой отчитывала ее за отсутствие изящества и легкости движений.

– Простите, мадам, – чуть не плача прошептала Доминик. Мадам могла быть очень жестокой, когда хотела, причем ее критические замечания всегда попадали в самое больное место. – Простите меня, пожалуйста.

– Я хочу, чтобы ты осталась после занятий, Доминик, – бесцеремонно сказала мадам. – Мы пройдем это еще раз, все то самостоятельное задание, которое, как предполагалось, вы должны были отработать в течение этой недели. Но я вижу, что вы ничего не сделали. Ну что же, вам придется заниматься здесь.

– Да, мадам, – прошептала Доминик, бросив быстрый взгляд на других девочек, которые в знак сочувствия пожали плечами.

Иногда язык мадам становился острым как бритва, и девочки шутили, что если бы она его проглотила, то порезала бы себе горло. Несомненно, мадам иногда становилась сущей мегерой, и спокойная, выдержанная внешность скрывала жестокий характер и недовольство жизнью, которые в любой момент могли вырваться на поверхность.

Наконец занятие закончилось, и класс опустел. Осталась только Доминик, которая молча слушала нотации Агаты, а когда та закончила, они повторили несколько движений. На этот раз Агата проявила просто колоссальное терпение. Ее глаза буквально светились добротой, в них уже не было слепой ярости, а только теплота и понимание.

Доминик почувствовала одновременно жалость и привязанность к этой женщине, которую деревенские ребятишки грубо обзывали «сумасшедшей старой девой», и решила поделиться с ней своими планами по поводу предстоящих субботних проб. Волнуясь, она рассказала Агате, как сильно ей хочется туда поехать.

– Дорогая, это очень, очень важно, – взволнованно дыша, сказала Агата, и на ее бледных щеках проступил слабый румянец. – Конечно же, это прекрасный шанс. Ты должна быть в отличной форме. Да что я говорю! Доминик, ты должна быть само совершенство.

– Да, мадам, – закивала головой девушка. Ее глаза вновь засияли ярким светом, она уже не чувствовала усталости. – Вы мне поможете? – выпалила она. – Мне надо репетировать гораздо больше. Я знаю, что надо. О мадам! – Она посмотрела на Агату, ее раскрасневшееся лицо буквально светилось от радости. – О, мадам, я хочу, я так хочу поехать в Голливуд. Вы можете себе это представить?

– Да, да, я помогу тебе, – просто ответила Агата. – Мы кое-что отрепетируем с тобой сегодня и будем работать те три дня, которые остались до проб. Но ты еще должна сама тренироваться дома, – строго сказала она. – Это потребует огромного напряжения сил, но ты больше, чем кто-либо в группе, способна добиться успеха.

– Спасибо, мадам, о, благодарю вас, – прошептала Доминик, взволнованная столь редкими словами похвалы своей учительницы. – Я замучаю себя этими репетициями, обещаю вам.

– Я сама поеду с тобой на пробы, – сказала Агата, с нежностью глядя на любимую ученицу. – Теперь мы будем с тобой очень много работать, дорогая, так что к субботе, к утру, ты будешь готова и… – Она сделала паузу, и ее глаза засияли каким-то непонятным светом. – И ты будешь выглядеть просто великолепно, Доминик. Тебе дадут роль, и ты поедешь в Голливуд… и, кто знает, может быть, даже так случится, что с тобой поеду и я.

Доминик была так перевозбуждена после напряженной репетиции и так увлечена мыслями о предстоящей пробе, что после легкого ужина с родителями и тремя братьями села на велосипед и направилась в центр Сен-Тропеза.

Надпись «Мороженое Гастона», сделанная фиолетовыми буквами на маленьком желтеньком фургончике с мороженым, выглядела так заманчиво, что она беззаботно бросила свой велосипед у одного из деревьев и медленно направилась туда, чтобы что-нибудь съесть.

– Я возьму малиновое, – сказала она, доставая мелочь из кармана своих шорт. – Двойное, пожалуйста.

– Это бесплатно, – сказал Гастон. Он положил ей в стаканчик еще один шарик мороженого, обнажив в приветливой улыбке превосходные белые зубы, ярко выделявшиеся на его загорелом красивом лице.

– Мерси, мсье, – улыбнулась она в ответ.

Ему очень нравилось ее озорное лицо, веселые зеленые глаза и длинные загорелые ноги. Она говорила, как аристократка, но вела себя просто и свободно, в ней не было того снобизма, который сквозил в поведении молодых туристов из Англии и Скандинавии, часто покупавших у него мороженое.

Гастон сразу понял, что это тот самый счастливый случай, который никак нельзя упустить, и что действовать надо немедленно. Он быстро закрыл дверцу своего фургончика и догнал ее в маленьком сквере.

– Я Гастон Жирандо, – сказал он, – хозяин этого заведения.

– Я так и поняла. Я Доминик де Фрей, – ответила она, слизывая быстро тающее розовое мороженое.

– Дочка директора банка?

– Да, – сказала она, искоса взглянув на него своими огромными глазами. Ну и ну, а он неплохо выглядит, намного симпатичней, чем любой мальчишка в их школе.

– У моих родителей кондитерская на Базоччи-авеню, – начал он.

– Кажется, наш повар изредка там кое-что покупает, – сказала Доминик, бросив на него быстрый взгляд сквозь густые черные ресницы, в этом взгляде были одновременно вызов и лукавство.

– Не хотите ли чашечку кофе? – Впервые за свои девятнадцать лет он чувствовал себя так неловко. Из-за его красивой внешности девушки обычно сами назначали ему свидания, но тут все было по-другому. Она вела себя очень сдержанно, такая юная, но такая уверенная в себе.

– Да, – улыбнулась Доминик, – пожалуй.

Сидя в кафе, расположенном прямо под открытым небом, они пили кофе и курили сигареты «Голуаз», проболтав таким образом до десяти часов вечера. Спохватившись, Доминик вскочила со стула:

– О, я должна бежать. Сегодня мне снова придется заниматься балетом до ночи. Мадам хочет, чтобы я тренировалась три раза в день. Она говорит, что без труда не выловишь и рыбку из пруда.

Она улыбнулась ему своей кошачьей улыбкой.

– Мы еще встретимся? – запинаясь, спросил Гастон.

– Конечно, – ответила Доминик. – Знаешь, мы с тобой встретимся… но, наверное, после моих проб. Сейчас мне придется работать как проклятой. – Она протянула ему свою изящную руку. – Пока, Гастон Жирандо.

Осторожно поцеловав протянутую ручку, он взглянул на Доминик так, как будто только что нашел бесценное сокровище.

– Завтра, на Танго Бич, в одиннадцать?

Она скромно покачала головой:

– Может быть, Гастон, может быть… Но я ничего не обещаю. – И, улыбнувшись так, что у него перехватило дыхание, она села на свой велосипед и, быстро работая педалями, исчезла в темноте. Он так и остался стоять, глядя ей вслед, в глазах его отражались яркие звезды, а в груди бешено колотилось молодое сердце.

Вечером, лежа в постели, Доминик думала о красивом юноше и той власти, которую она приобрела над ним во время их короткой встречи. Власть. Власть над мужчинами. Это приятное чувство пришло к ней впервые. Ей абсолютно не нравились местные мальчишки, но этот был таким милым, он так очаровательно улыбался, обнажая в улыбке ровные белые зубы, у него было такое загорелое лицо и такие густые черные кудри, что Доминик подумала: возможно, для него она сделает исключение.

На следующий день после тяжелой утренней репетиции с мадам Агатой она решила спуститься к Памплону, искупаться и позагорать. Доминик быстро преодолела на своем велосипеде две мили по неровной дороге на окраине Сен-Тропеза и приехала на пляж в самое удобное для купания время. Она бы очень удивилась, увидев Гастона. Казалось, что на Танго Бич отдыхают всего несколько человек. Под ногами чистый бледно-желтый песок, кое-где на волнах покачиваются парусные шлюпки и моторные лодки, темно-синее пустынное море приятно манит своей прохладой. Около десятка не занятых деревянных лежаков с полосатыми желто-белыми матрацами стояли вдоль берега, с надеждой ожидая посетителей. Она заплатила несколько франков красно-коричневому мальчику у входа, и он проводил ее к самому морю, воткнул в песок большой зонт и установил маленький дощатый столик, на который поставил стакан «кока-колы». Сняв с себя короткое летнее платье, которое она носила прямо поверх бикини, Доминик легла на матрац, позволив теплым солнечным лучам ласкать ее тело. Закрыв глаза, защищенные темными очками, она почти заснула, как вдруг почувствовала нежное прикосновение.

– Доброе утро, – сказал Гастон Жирандо, присаживаясь на песок рядом с ней. Его мускулистое, крепкое тело было янтарным в лучах солнца, на лице скромная улыбка.

– Доброе утро, Гастон. – Она улыбнулась ему, не снимая очки.

– Какой чудесный день, – сказал он.

– Да, после репетиции так приятно. Я подумала, что надо искупаться.

– Ну и чего же мы ждем? – спросил юноша. – Ну-ка, лентяйка, вставай. Побежали в море, я буду тебя ловить.

Смеясь и сопротивляясь, Доминик все-таки позволила Гастону поднять ее с лежака, и они вместе бросились в теплые волны Средиземного моря, где купались и веселились, пока не проголодались. В маленьком летнем ресторанчике с тростниковой крышей на бамбуковых столиках с клетчатыми скатертями все было накрыто для ленча, солнце проникало внутрь через бамбуковые жалюзи, которые защищали обедающих от палящих лучей, отбрасывая блики на улыбающиеся лица Доминик и Гастона. Они съели салат из креветок, провансальских цыплят с жареной картошкой и сладкий пирог с кремом, запив все это «божоле нуаве». Доминик и Гастон болтали и смеялись весь обед, и тучный хозяин ресторанчика с отеческой добротой смотрел на них, потому что знал обоих с детства.

– Почему мы раньше никогда не встречались? – спросила Доминик, которая очень вкусно пообедала и хорошо повеселилась в компании Гастона.

– Я три года провел в колледже, – сказал он. – А до этого мы, наверное, видели друг друга здесь, на пляже. – Он наклонил голову, и она почти коснулась ее. – Тогда я тебя не замечал, впрочем, так же, как и ты меня. Но если бы тогда ты выглядела так же, как сейчас, то я, конечно же, не прошел бы мимо.

Доминик покраснела и опустила глаза. Она начинала чувствовать, что этот юноша вызывает у нее какое-то приятное волнение, и позже, когда он перетащил свои лежак и матрац поближе к ней и они в полудреме лежали на солнце, почти касаясь плечами друг друга, Доминик поняла, что ей хочется видеть Гастона Жирандо чаще… намного чаще.

Лежа на своей девственно чистой узкой постели, Агата никак не могла заснуть. Она были слишком взволнована тем, что рассказала ей Доминик. Она сама прочитала одно из тех рекламных объявлений, которые распространяли в деревне, и теперь испытывала легкое волнение. Когда они говорили об этом с Доминик после занятий, Агата поняла, что предстоящие пробы могут стать прекрасным шансом покончить с той скучной жизнью, которую она вела.

Если бы Доминик победила, если бы ей дали роль в Голливуде, то она, Агата, могла бы поехать с ней. Почему бы и нет? У Доминик очень состоятельные родители. Ее папа очень богатый местный банкир. Мама занята воспитанием трех сыновей и явно беременна четвертым. Если бы… если бы… если бы…

Агата была слишком взволнована, чтобы заснуть, ее будоражили радужные перспективы. Она перевернулась на левый бок и извлекла из-под матраца свой альбом, чтобы вновь полюбоваться красивым лицом Джулиана Брукса. Встретится ли она с ним, если они поедут в Голливуд? Может, и нет: он был звездой английского кино и снимался там. Она знала, что он никогда не был в Америки. Но радость и мысли о свободе, желание покончить с этой буржуазной замкнутой жизнью в Сен-Тропезе, чтобы вырваться в настоящий мир, уехать в Америку, переполняли ее. Любой хочет попасть в Америку. Земля больших возможностей, где все мужчины и женщины обладают равными правами. Агата найдет себе там друзей, начнет новую жизнь. Она знала, что так будет.

Последние годы были для Агаты трудными. Ничто в се послевоенной жизни так и не смогло исправить тот вред, который причинили ей восемнадцать месяцев жизни в подвале, а потом несколько лет в «Элефан Роз». Видеть всех тех изменниц-проституток, которые ублажали нацистских монстров, уничтоживших ее семью, ее жизнь и ее будущее, было для нее сущим адом. Но еще ужасней было то чувство отвращения, которое она испытывала к самой себе.

Агата понимала, что ужасно уродлива. Всякий раз, когда она смотрела в зеркало и видела там худой, изможденный призрак, она вспоминала, какой была в юности. Почти такой же очаровательной, как Доминик. С хорошенькой фигуркой, чуточку полноватая, с темными искрящимися глазами и иссиня-черными блестящими волосами. Милая и необычайно талантливая. Она не была такой живой и подвижной, но в ее спокойном молчании была своя привлекательность.

Все это прошло навсегда. Все: и талант, и красота. Она нередко слышала у себя за спиной насмешливый шепот деревенских детей: «Старая дева», «Ужасная ведьма». Она видела, что и тетя относится к ней с неодобрением. Поджатые губы тетушки Бригитты и ее нежелание общаться с Агатой явно говорили о том, что она думает о своей племяннице. Но у Агаты не было денег. Что же ей было делать? Куда она могла уехать? Она могла забыться только в своем воображении, которое рисовало ей картины благоухающих лугов, по которым она гуляла со смеющимся другом, держась за руки, иногда это был Джулиан Брукс.

Только там она была по-настоящему счастлива. Все изменится, если Доминик де Фрей победит на этих пробах… и, возможно, предоставит ей возможность начать в Америке новую, нормальную жизнь.

Глава 5

Вернувшись в Париж через два года после окончания войны, Инес с грустью обнаружила, что она слишком идеализировала любимый город своего детства и представляла его себе гораздо более красивым, чем он был па самом деле. Она увидела, что ее соотечественники стали грубыми и бесцеремонными, хотя она вынуждена была признать, что у них на это было достаточно причин. Многие из них все еще переживали в душе долгую нацистскую оккупацию, каждый день лицом к лицу сталкиваясь с безжалостной повседневной реальностью и пытаясь хоть кик-то устроить свою разбитую жизнь. Казалось, что все здесь заняты только собой и своими семьями. Продукты, ставшие за годы войны навязчивой идеей, все еще были страшным дефицитом, хоти в больших отелях и крупных магазинах недостатки в них не было и они работали как обычно.

После нескольких лет, проведенных в Лондоне, Инес чувствовала себя чужой в Париже. Она скучала по английскому юмору и по своей очаровательной квартире на Мэйфэр. Она зашла в несколько знаменитых уютных местечек в надежде встретить кого-нибудь из своих старых друзей, но ее единственными настоящими друзьями были Ив, Габриэль и остальные члены ее «семьи» из «Элефан Роз». Когда она подошла к этому старому знаменитому клубу, то обнаружила, что ставни закрыты, а двери заперты на замок. На самом доме было написано: «Продается».

Она навела справки у соседей и к своему ужасу узнала, что Габриэль и многие из тех девочек, которые работали в клубе, были осуждены как изменницы и пособницы фашистских оккупантов после освобождения Парижа. Их публично унизили на площади, выбрив наголо головы и забросав камнями. Все это сопровождалось оскорбительными выкриками местных патриотов. Потом их навсегда выслали из Парижа. Казалось, что они исчезли без следа, и все попытки Инес разыскать их не увенчались успехом.

Почему же соседи и вся Франция не защитили их, не сказали правду? Почему не рассказали о тех жертвах, которые принесли эти женщины во время войны? Это было так несправедливо. Они так, много сделали для Сопротивления, которое использовало «Элефан Роз» в качестве конспиративной явки, а теперь их жестоко и несправедливо наказали.

Но Париж все еще о многом напоминал Инес – и о хорошем, и о плохом, и ей трудно было быстро уехать отсюда. Не спеша прогуливаясь по Монмартру, Пигаль и знаменитым узеньким улочкам левого берега, она чувствовала, что на нее накатывает ностальгия. Понимая, что у нее здесь ничего не осталось, она, тем не менее, чувствовала, что никак не может расстаться с Парижем.

Однажды Инес сидела за хрупким железным столиком летнего кафе «Де Маго», которое был забито до отказа. Туристы, смеющиеся студенты, рассевшиеся по углам старики в потертых черных беретах, которые носят только во Франции, те, кто так любит посидеть за чашечкой кофе или стаканчиком доброго красного вина, – все они были здесь, наблюдая за входящими и выходящими людьми с бульвара Сен-Жермен. Сделав глоток коньяку, Инес вспомнила, что в тот день, когда ее «снял» тот злополучный итальянский генерал Умберто Скрофо, она сидела почти за таким же столиком. Как бы дальше сложилась ее жизнь, если бы она не пошла на то роковое свидание, где ей пришлось убить его?

Осудили бы ее как изменницу, выслав с позором из Парижа, или нет? Или она просто осталась бы в Париже одной из девочек Ива? Ив. От мысли о нем ее сердце забилось чаще. Сможет ли кто-нибудь затмить воспоминания об этой безрассудной страсти юности? Уже почти три года прошло с тех пор, как он ее бросил, но каждый раз, вспоминая его, она испытывала глубокую боль.

Затуманенным взором Инес смотрела на кишащую пешеходами улицу, и внезапно ее глаза остановились на каком-то худом мужчине. Старый берет был небрежно надвинут на сальные волосы, в зубах дымилась сигарета, он медленно брел по бульвару Сен-Жермен. Этого не могло быть, не могло!

– Ив! Боже мой, Ив! – Инес вскочила с места, и сидящие вокруг люди удивленно смотрели ей вслед, когда она прямо через столы и стулья ринулась на улицу и схватила его за руку. Получилось, что стоило ей о нем подумать, и он сразу появился.

– Ив, это ты, действительно ты! – Глаза Инес сияли, лицо залилось румянцем. Мужчина повернулся и посмотрел ей в лицо.

– О Боже, Инес! – Ив широко улыбнулся, и Инес заметила, что его зубы сильно пожелтели от огромного количества сигарет «Голуаз», выкуренных за последние годы, а на лице обозначились глубокие морщины. – Что ты, черт побери, делаешь в Париже?

– Приехала посмотреть на достопримечательности, – задыхаясь, ответила Инес, – навестить старых друзей, но, кажется, здесь старых друзей больше не осталось. Но я нашла тебя. – Она видела, что у него запали щеки и он давно не брит, а его когда-то голубая рубашка давно не стирана. – У тебя есть время, чтобы выпить со мной чашечку кофе? – радостно спросила она. – Я бы хотела с тобой поболтать.

– Конечно, – ответил он. – Я абсолютно ничем не занят. Теперь у меня все время свободное, дорогая.

Они вернулись назад, к ее столику, и Ив заказал кофе и два коньяка.

– Но заплатить за это придется тебе. – И он подмигнул ей, состроил кислую мину. – Я сегодня пустой.

– Конечно. – Инес все еще радостно улыбалась. – Ну, а теперь расскажи мне о себе, Ив. Чем ты занимаешься? Ты все еще со Стеллой?

Он замотал головой, прикуривая новую сигарету. У него дрожали руки, ногти были черными от грязи, а на указательном пальце темнели желтые пятна никотина. Зная, что Ив всегда внимательно следил за собой, Инес удивлялась этим переменам.

– Стелла… паф… и ушла.

– О! – Инес не знала, торжествовать ей над старой соперницей или нет. Безусловно, Ив, этот мужчина в грязной рубашке и с трехдневной щетиной на лице, был когда-то самым красивым щеголем. – Ну а почему она ушла? – спросила Инес.

– Лучше предложили, – горько рассмеялся он. – Более выгодный «мальчик». Он ее гораздо больше возбуждает в постели.

Помимо своей воли Инес покраснела. Ив всегда был великолепным любовником, если не сказать больше.

– Это звучит нелепо, ты же всегда был так хорош в постели. Почему же она ушла?

– Спасибо, дорогая, но, к сожалению, после освобождения нашей большой страны стали возникать небольшие проблемы. – Ошибки быть не могло, в его голосе была настоящая горечь, и Инес заметила, что глаза его печальны. Он залпом выпил свой коньяк и подозвал одетого во все белое официанта, чтобы заказать еще.

– Ты действительно хочешь знать, что со мной произошло?

– Да, – прошептала она, – хочу. Расскажи мне, пожалуйста, Ив.

– Тебе это не понравится, – тяжело глядя на нее, сказал он.

– Неважно, расскажи. Расскажи мне все.

– Когда мы со Стеллой уехали из Лондона в 1944 году, как ты помнишь, война еще не закончилась, хотя Париж уже был освобожден американцами. Мы сняли квартиру, где-то тут поблизости, и Стелла начала работать. У нее хорошо получалось, но время было трудное, и с продуктами было туговато. – Он сделал паузу, и Инес наклонилась вперед, чтобы лучше слышать его голос, который теперь стал тише. – Я занялся делами на черном рынке. Ты же помнишь, что я и в Лондоне этим занимался. У меня, кстати, еще остались там кое-какие связи.

– Да, я знаю. – Инес, сделала глоток коньяку, внимательно слушая Ива и наблюдая, как его тусклые глаза постепенно оживали, пока он рассказывал свою историю.

– Случилось так, что в Париж должен был прийти из Эперни целый грузовик шампанского. Я договорился тут прикупить его по своим каналам. Десять миллионов франков – почти все деньги, какие у меня тогда были. Но это было в канун Нового года, на шампанское и вино был сумасшедший спрос; все хотели отметить его как положено. Не забывай, что, хотя люди и мучились во время войны, многие хорошо нагрели на ней руки.

– Да, я это знаю. Продолжай, Ив, – попросила Инес. Он замолчал, у него побледнело лицо и ужасно затряслись руки. Она протянула ему через стол свою рюмку с коньяком, и он мгновенно ее осушил.

– Я должен был встретить Жино. Ты помнишь Жино? Он был одним из самых моих верных парней. В одиннадцать часов на набережной Орсэ. Он был за рулем грузовика, и я передал ему деньги. Я дал их ему наличными, а затем сам сел за руль и поехал к себе на склад. Я разослал ящики клубам и ресторанам через своих ребят… и только тогда вернулся домой…

Ив снова замолчал, и Инес поняла, что наступил момент, когда ему стало трудно продолжать.

– Ну и что произошло потом? – мягко спросила она. Ив не ответил. Его руки, пока он прикуривал еще одну сигарету, тряслись, как у больного старика. Обе рюмки были уже пусты, и она жестом подозвала официанта, чтобы он принес еще коньяку.

– Не знаю, почему я рассказываю тебе все это. – Он схватил ее за руку и посмотрел на нее налитыми кровью глазами. – Тебе это не понравится, Инес.

– Это не играет никакой роли, Ив. Пожалуйста, расскажи мне, ты должен, может быть, я смогу тебе помочь.

– Помочь мне! Ха-ха-ха! Это уже слишком, отличная шутка, поверь! – Официант принес коньяк, и Ив выпил его одним глотком. Руки перестали дрожать, и он продолжил: – Три дня спустя, когда мы со Стеллой мирно спали, они пришли за мной.

– Кто, кто за тобой пришел? – прошептала Инес.

Ив пожал плечами.

– Они… какие-то парни… шайка бандитов… называй как хочешь. Пси было спланировано, и они пришли явно за мной. Они вытащили меня из кровати прямо посреди ночи. – По его лицу потекли слезы, и он сбился на шепот. – Они засунули меня в сарай, где-то рядом с рынком – я чувствовал отвратительный запах рыбы. – Он замолчал, жилы у него на шее задрожали от напряжения.

– А потом? – быстро спросила Инес.

– Эти ублюдки обвинили меня в том, что я разбавил это проклятое шампанское. Они сказали, что я все это подстроил, чтобы получить побольше прибыли. Понимаешь, Инес? В этих бутылках было совсем не шампанское, там была дешевая подкрашенная газированная вода. Кто-то, я до сих пор не знаю кто, подсунул мне три сотни коробок с этим липовым шампанским, а они обвинили меня, эти подонки во всем обвинили меня, Инес.

Никого не стесняясь, он тихо плакал.

– Ну и что же они с тобой сделали? – Инес совсем не хотела услышать ответ на свой вопрос.

– А ты как думаешь? – Он поднял на нее глаза и цинично усмехнулся. – Какую самую ужасную вещь они могли придумать для сутенера?

– Я… я не знаю, – ответила Инес, загипнотизированная этой душераздирающей трагедией мужчины, которого она когда-то так безумно любила. – О Боже, Ив. Нет, это невозможно. – Инес почувствовала, что сейчас потеряет сознание, когда мозолистые ладони Ива крепко прижали ее руки к железному столику.

– Они кастрировали меня, дорогая. – Он придвинулся к ней совсем близко и неприятно усмехнулся. – Они сделали меня евнухом. Они отрезали мне яйца и сказали, что это самое легкое для меня наказание. Чтоб их всех кастрировали, пропади они пропадом!

У Инес все плыло перед глазами. Этого не может быть, это не могло случиться с Ивом. С Ивом, который учил ее заниматься любовью, который жил тем, что занимался любовью, и который дал ей все то, что она знала о любви.

– Мой бедный Ив, я даже не знаю, что сказать. Мне так жаль… – Она тихо плакала, и люди за соседними столиками с явным любопытством следили за тем, как она, достав платок, вытирает слезы.

– Не надо так убиваться, дорогая. Я совсем не сказочный принц и, наверное, заслужил это.

– Нет! Нет! Этого никто не заслуживает! – в ужасе сказала Инес. – Это же варварство. Ты заявил в полицию?

– Полиция? – Ив горько рассмеялся. – Ты, наверное, шутишь, дорогая. Они же знают, кто я на самом деле. Они презирают тех, кто связан с черным рынком. Я бы мог рассчитывать на такую же симпатию с их стороны, как Адольф Гитлер, окажись он до смерти забитым в концентрационном лагере. Они, конечно же, отвезли меня в госпиталь, и мне там все зашили. Это не так страшно, как ты думаешь, – быть евнухом. Это не угрожает твоей жизни, ничему не мешает, только сексуальная жизнь жопой накрывается. – Он снова засмеялся глухим безжизненным смехом и закурил еще одну «Голуаз». – Член теперь мертв, кастрирован. И я ощущаю приятную вялость. Ты становишься посмешищем, но люди тебя жалеют.

– Чем же ты занимался? Что ты делаешь сейчас? Как ты живешь? – заикаясь, пролепетала Инес, и ее лицо залилось краской.

– У меня еще осталось несколько друзей, – сказал Ив. – Выполняю любую подвернувшуюся работенку, играю на скачках, перепродаю всякий хлам, так, ничего серьезного, конечно. У меня все о'кей, живу нормально. – Ив улыбнулся, пытаясь убедить в этом и ее, но Инес поняла, что коньяк уже сделал свое дело и Ив стал совсем откровенным. Было заметно, что он полностью зависит от алкоголя. Теперь он сидел прямо, руки его не тряслись, и он смотрел только вперед. – Стелла сбежала, как крыса с тонущего корабля. Не могу сказать, что я се в этом обвиняю. Ей нравился крутой секс, и она сама могла показать такое, что дух захватывало. А от меня теперь она уже ничего получить не могла. Вот так, дорогая. Все это случилось больше двух лет назад. Думаю, мы разыграли все карты, которые раздала нам судьба… мне она сдавала запачканной в дерьме рукой. Но я уже все пережил, все переборол… А как ты, благоволят ли к тебе боги?

– О, у меня все хорошо, все очень хорошо, – пролепетала Инес, хотя ее мысли все еще были заняты рассказом Ива. – Действительно, все хорошо.

– Заполучила каких-нибудь хороших клиентов? – спросил он. – Богатые дурачки?

– Да… о да, очень хорошо… Я имею в виду, они состоятельные…

– Клянусь, никто из них не сможет сделать вот так, – воскликнул Ив и, быстро подхватив своим языком горящую сигарету, засунул ее в рот. Он плотно сжал губы и, широко раскрыв глаза, посмотрел на Инес с тем комическим выражением лица, которое так веселило ее в детство. Инес с тревогой наблюдали за Ивом, а он улыбался, и из ушей у него выходили две струйки дыма.

Инес почувствовала, что ей пора уходить. Она хотела убежать, умчаться, как ветер. Ей хотелось вернуться в отель и, бросившись на постель, выплакать все слезы по бывшему любовнику, который сидел перед ней, улыбаясь, довольный собой. Ив потушил сырую сигарету и с одобрением посмотрел на нее. Инес слабо улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.

– Хорошо, дорогая, очень хорошо. Ты всегда была умненькой «ночной бабочкой», одной из лучших. Ты заслужила нормальную жизнь.

Внезапно Инес почувствовала, что ей хочется уехать из Парижа немедленно, прямо сейчас. Она чувствовала себя больной, разбитой и несчастной. Глядя на этого грустного мужчину и вспоминая, как сильно она его любила, думая о всех своих друзьях и подругах, которых она теперь потеряла, ей хотелось плакать. Ив как будто прочитал ее мысли и, быстро наклонившись вперед, легко коснулся ее щеки своими сухими губами.

– До свидания, дорогая, – отрывисто сказал он, надевая берет на свои седеющие волосы. – Пора мне идти. Спасибо за коньяк. – Ив поднялся, солнце осветило его лицо, и Инес ясно увидела, как сильно он изменился. Да, годы брали свое. – До свидания, Инес.

– До свидания, Ив, – прошептала она, – до свидания. Он поправил берет и вышел на бульвар Сен-Жермен.

Его потрепанное пальтишко болталось на худых плечах как на вешалке, и Инес поблагодарила про себя Бога за то, что ее сердце больше не принадлежит Парижу и что теперь ее жизнь связана только с Англией.

На следующий день, проходя мимо отеля «Риц», она остановилась и в последний раз посмотрела на окно той комнаты, в которой она убила когда-то генерала Умберто Скрофо. Она ехала в аэропорт, ее ждал Лондон, и Инес поняла, что Париж не дал ей ничего, кроме печальных тягостных воспоминаний.

В следующие несколько лет Инес еще больше разочаровалась в том образе жизни, который вела, несмотря на то, что все ее клиенты были людьми состоятельными и достаточно привлекательными. Испуганный, безразличный ко всему окружающему подросток превратился в умудренную опытом очаровательную светскую даму, считавшую, что настоящая любовь существует только в романах и журналах для женщин. Боль от измены Ива продолжала ее мучить, и она так и не смогла найти мужчину, который заставил бы ее почувствовать, что она принадлежит только ему телом и душой.

Шли годы, доход Инес рос, и со временем она отказалась от большей части своих клиентов, оставив возле себя самых богатых и влиятельных. Кроме виконта Бенджи у нее было еще несколько так называемых наставников: в частности, три богатых англичанина средних лет. Один из них был аристократ, закончивший эту «славную войну», как он ее называл, с полным набором различных боевых наград. Двое других были буржуа из Сити: они были удачно женаты на дочерях фабрикантов, которые принесли им половину их состояния.

Они давали Инес деньги, хотя и не так много, потому что те, у кого есть «старые» английские деньги, не разбрасываются ими просто так. Но то, что они ей давали, было намного ценнее денег, драгоценных безделушек или поездок в Довиль, Канны или Нью-Йорк, они научили ее разбираться в политических процессах, ценных бумагах, акциях без фиксированного капитала, облигациях и рыночных ценах. Они делились с ней секретами по поводу вложения акций и давали ей компетентные советы на будущее. Почти ничего не значащая фраза во время делового телефонного разговора у нее в квартире, искусно заданный вопрос – и она уже могла звонить своему биржевому маклеру, чтобы тот закупал кофе в зернах, никель, олово, золото или серебро. Знание – это власть, а Инес училась очень быстро. Круг проблем, которыми она интересовалась, все время расширялся, и с присущей французским женщинам хваткой и пониманием финансовых вопросов она сделала своим основным занятием обеспечение будущего.

Инес уже смирилась с тем, что никогда не найдет своего мужчину и никогда не сможет влюбиться. Она считала, что ей предначертано судьбой так и не выйти замуж за любимого человека, создать семью и жить в спокойном благополучии, растя двоих, а может быть, троих детей. Тем не менее, вскоре у нее уже было достаточно денег, чтобы прекратить «работать» и «отойти от дел». Но что ей теперь делать с собой? На этой мысли Инес особенно не любила останавливаться. Ее квартира была забита дорогими и красивыми вещами, которые не имели никакого отношении к ее профессии. Но не было того, кто мог бы ими восхищаться. Того, кто стал бы с ней жить, когда она окончательно закончит свою «карьеру».

С тех пор как ее бросил Ив, Инес не испытывала к мужчинам никаких чувств, разве что смутную нежность – такую порой испытываешь к родственникам. Все мужчины были для нее на одно лицо: в большинстве своем похотливые животные. И чем больше они использовали ее, тем меньше добрых чувств к ним оставалось у нее в сердце. По мере того как изо дня в день, месяц за месяцем, год за годом она продавала свое тело, увеличивалось ее страстное желание испытать настоящую романтическую любовь, какой она еще не знала.

У нее было много подходящих для замужества кандидатур – молодые, красивые, умные и честолюбивые, некоторые даже с большим будущим. Но ни на одном из них она не остановила свой выбор. Безуспешно пыталась она найти любовь, испытать хоть капельку страсти, восторга и радости, которые она всегда испытывала с Дивом. Увы, она ничего не чувствовала. Порой Инес даже задавала себе циничный вопрос: а не было ли все это волшебным трюком Ива, который, когда ей было одиннадцать лет, очаровал и навеки пленил ее сердце.

Однажды после обеда она пошла на дневное представление «Пигмалиона» в театр «Олдвик». На сцене Инес увидела стройного красивого актера с густыми черными бровями и лицом, как у архангела. Его волосы были почти черными, на носу очки в черепаховой оправе, что подчеркивало его аристократичность, охотничья шляпа лихо сдвинута набок. Со своего места в зале под шелест шоколадных оберток и восторженный шепот английских матрон Инес почти физически чувствовала его глубокое внутреннее обаяние, дополненное легкостью поведения и юмором.

Его звали Джулиан Брукс, Милашка Брукс, бульварная пресса называла его Театральным Идолом, с тех пор как ее бросил Ив, ни один мужчина не производил на нее такого сильного впечатления. Джулиан Брукс поразил ее воображение. Она не сводила с него глаз. Инес поразило очарование Джулиана, его божественная сексуальность. Он был гениален. Она поняла, что у него редкий дар искренне и весело шутить. Это были шутки высокого уровня. Он не просто играл роль, как другие актеры, и Инес поняла, что хочет увидеть его еще раз.

Инес не пропускала ни одного представления «Пигмалиона» до конца сезона и стала собирать всю информацию о человеке, который теперь так занимал ее мысли и волновал пробудившееся чувство.

Глава 6

Лондон

По мере того как звезда Джулиана всходила все выше и выше на небосклон славы, Фиби превращалась в тот ужасный тип несносных и брюзжащих женщин, которые могут появиться только среди английских домохозяек. Превыше всего она ценила две вещи – деньги и социальное положение. Больше всего в карьере Джулиана, кроме того, что она выгрызала для себя роли в его спектаклях и фильмах, Фиби привлекали положение в обществе и деньги, которые эта карьера могла ей дать. Она редко опускалась до бесед с техническим или обслуживающим персоналом, с которым работал Джулиан, общаясь только со звездами и главными режиссерами. Артистическая сторона кино ее больше не привлекала. Ей было все равно, снимается ее муж в «Отелло» или «Тетке Чарлея». Ей нравилось быть женой мистера Джулиана Брукса и близкой подругой Оливеров и Рэдгрэйвов. Она обожала жить жизнью жены знаменитого актера: встречи в обществе, на королевских скачках в Эскоте, посещение Уимблдона, присутствие четвертого июня на празднике выпускников в Итоне, приглашение в Коуз, потом парусная регата в Хенли; благотворительные балы, уик-энды в загородных имениях аристократов, большое количество знаменитостей в черных лимузинах, люди в дорогих нарядах. Подогреваемые успехом Джулиана, ее амбиции достигли своего апогея, когда она заставила его включить ее в состав актеров, играющих в его фильмах. Если бы он на это не согласился, Фиби сделала бы его жизнь невыносимой. Появление на сцене вместе с Джулианом делало ее более высокомерной с друзьями, и она всегда настаивала на включении ее имени в титры главных исполнителей – не как жены знаменитости, а как самостоятельной звезды.

В этот период их жизни она вела себя с Джулианом очень грубо. С тех пор как он отказался дать ей роль Элизы Дулиттл в «Пигмалионе», она просто кипела от гнева.

В свои тридцать пять лет она выглядела по крайней мере на десять лет старше и никак не могла играть роль беспризорной девушки из лондонского предместья. У нее было слишком много денег, и выглядела она как человек, не привыкший себе в чем-нибудь отказывать.

– Я прекрасно подхожу для этой роли, прекрасно, и ты всегда мне это говорил, – кричала Фиби. Жирная помада размазалась по зубам, а неумеренно нанесенная косметика усиливала выражение недовольства. Хна, которой Фиби щедро пользовалась для подкрашивания волос, превратила ее голову в костер, ярко переливающийся в лучах послеобеденного солнца. Джулиан заканчивал «Пирата», еще один боевик для Дидье Армана, в самом разгаре была работа по распределению ролей в «Пигмалионе», параллельно шли первые пробы. Замученный напряженными и сложными съемками, Джулиан пытался хоть немного вздремнуть на кушетке в гардеробной, когда ворвалась Фиби, прогнала костюмера, как всегда раздраженно крича:

– Выйди вон. Меня не волнует, что он спит, я пока еще его жена, черт тебя побери!

– Фиби, ради Бога, – умоляюще произнес Джулиан, устало глядя на свою некогда привлекательную жену, которая превратилась в вечно раздраженную толстую мегеру. Она стояла перед ним, уперев руки в бока.

– Как ты мог выбрать на роль Элизы эту сучку Луизу Джеймс? – спросила Фиби, кипя от злобы. – Она же уродина! Она не сможет ее сыграть, она слишком, слишком стара для этой роли!

– Луизе двадцать лет, – спокойно ответил Джулиан. – Она получила в прошлом году первую премию на Бродвейском конкурсе. Сниматься она начала, когда ей было одиннадцать лет, и, что важнее всего, она действительно оказалась очень красивой девушкой.

– Красивой? – взвизгнула Фиби. – Ты называешь эту кошелку красивой? Да у нее лицо, как… как у дешевой фарфоровой куклы. Твоя жена Я! Как насчет того, чтобы относиться немного внимательнее ко мне, ко мне!

– Фиби, пожалуйста, прошу тебя, будь благоразумна. – Джулиан с трудом сохранял самообладание, пытаясь не сорваться. После обеда ему надо было сыграть одну сцену, в которой эмоциональный настрой играл очень важную роль, а ярость Фиби явно не способствовала его подъему. – Тебе слишком много лет, чтобы играть Элизу, неужели ты этого не понимаешь, дорогая?

– Нет, не понимаю, черт тебя побери. – И она залилась крокодиловыми слезами, к которым за многие годы их совместной жизни Джулиан привык. – Мне столько же лет, сколько и Вивьен, а она играет молоденьких девушек.

– Ну, посмотри же ты в зеркало, ради Бога. Ты же знаешь, что я прав. Тебе уже тридцать шесть. Ты просто не в состоянии сыграть восемнадцатилетнюю девочку, Фиби, это не в твоих силах, ты же сама видишь.

– Нет, в моих, – плакала она. – О, Джулиан, пожалуйста, пожалуйста, разреши мне. Я сброшу немного вес и стану такой хорошенькой… Посмотри, как я выгляжу на фотографиях «Презент Лафтер». Они написали, что я была очаровательно молодой и такой трепетной.

– Это было несколько лет назад, дорогая. – Джулиан знал, что надо оставаться непреклонным; Фиби шла на все, пытаясь манипулировать мужем, но он не мог допустить, чтобы в их браке центр власти переместился в ее сторону. Одному только богу известно, что она вытворяла все это время. Эта борьба всегда была трудной, но ему пока удавалось держать ситуацию под контролем. Он верил в то, что мужчина всегда в семье главный, и, зная, как это важно, старался следовать этому правилу.

– Еще лет пять назад, Фиби, – продолжал он, – в роли Джоанны ты была просто неотразима. Но Элиза совсем ребенок. Прости, но дело уже сделано. Я выбрал Луизу, и завтра в прессе появятся сообщения на эту тему.

Фиби прекратила плакать и осторожно посмотрела на Джулиана.

– Я понимаю, – вздохнула она, вытирая платком поплывшую тушь, – вот так всегда: испортил настроение и избавился. Ну что же, спасибо.

– Фиби, прекрати, ты выглядишь просто нелепо. У тебя ведь прекрасная жизнь. Я даю тебе все, что ты хочешь. Ты играешь практически во всех моих фильмах, но в этом тебе играть не стоит. Так что давай прекратим эти глупые споры, и дай мне, ради всего святого, хоть чуть-чуть поспать.

Фиби задумчиво крутила на пальце толстое золотое кольцо с бриллиантами от Гаррада, поправила расшитый золотом стоячий воротничок от Ван Клифа и Арпельса, начала крутить пуговицы на своем бежевом кашемировом костюме от Жака Фата. Все эти жесты были хорошо знакомы Джулиану, и он понял, что жена что-то замышляет. С усталым вздохом он откинулся на кушетку, чувствуя, как ноет все тело. Сегодня он встал в пять утра. Позавчера вечером Фиби настояла, чтобы они пошли на премьеру «Кольца вокруг Луны», а потом на шумную вечеринку у Бинки Бьюмонта. Он спал всего три часа и чувствовал себя совершенно разбитым.

– Фиби, я так устал, – тихо сказал он. – Может, ты все-таки оставишь меня сейчас одного? Мне надо хоть чуточку вздремнуть, после обеда снимается очень важная сцена.

– Да, я уже ухожу. Не волнуйся, – холодно сказала она, натягивая бежевые замшевые перчатки, отделанные по краям норкой. Она пожала широкими плечами, на которые был накинут новый отделанный соболем жакет от Бергдорфа Гудмана из Нью-Йорк Сити, и сказала:

– Не очень-то хорошо мы провели эти дни вместе, Джулиан. Думаю, я вряд ли получу удовольствие от поездки в Лондон, пока ты будешь тут репетировать с этой талантливой шлюшкой.

Джулиан снова вздохнул. Что еще ей надо? Какую еще коварную хитрость вынашивает она сейчас в своем уме? Неужели эта сучка никогда от него не отвяжется?

– Вчера вечером на обеде Эрмина сказала мне, что хочет немного прокатиться, – продолжала Фиби. – Думаю, я присоединюсь к ней. Я уверена, что нам вдвоем будет очень весело. Она такая изумительная женщина.

– Отлично, дорогая, – закрыв глаза, тихо сказал Джулиан, про себя моля Бога о том, чтобы она побыстрее убралась. Он слышал, как помощник режиссера постучал в соседнюю дверь, где отдыхала его партнерша. – И куда же вы поедете? – спросил он больше из вежливости, чем из интереса.

– Вокруг света, – выпалила Фиби, направляясь к двери. – Это, конечно, дорого, – добавила она злорадно. – Около десяти тысяч фунтов стерлингов, чтобы останавливаться в самых лучших отелях, обедать в дорогих ресторанах и всякое такое. Но иначе я ведь буду надоедать тут тебе и этой малышке Джеймс, которая трахается, наверно, как кролик, поэтому, думаю, ты не будешь сильно возражать и раскошелишься. Да, кстати, – Фиби остановилась в дверях, – ты обещал мне роль Офелии. От нее-то я уж никогда не отступлюсь. Никогда. – И она выплыла из гардеробной, хлопнув за собой дверью; Сразу вслед за ней появился костюмер Джулиана, который принес кофе.

– Все нормально, шеф? – с сочувствием спросил он, глядя на напряженное лицо Джулиана.

– Отлично, Фредди, отлично. Спасибо, старина. Скажи Тиму в гримерной, что я буду готов через пять минут.

«Офелия… чтоб тебя разорвало!» – с горечью думал он, но кофе постепенно привел его в чувство. Он надел черные кожаные туфли. Фиби сейчас так выглядит, что ей как раз впору претендовать на роль Гертруды. Или, скорее, на роль матери Гертруды, если бы такая роль существовала. Он был очень мрачно настроен, когда тяжело пошел в гримерную, где его встретила нежной улыбкой главная героиня фильма.

Вечером, когда съемки наконец-то закончились, Джулиан стал желанным гостем в гардеробной этой очаровательной капризули Ребекки Чемберлен. Здесь он дал волю своему гневу и еле сдерживаемому раздражению: они пылились в восхитительную страсть, превратившую их любовную связь в бурный роман, который длился до последнего кадра фильма.

Глава 7

Ницца

– Боже, что за сборище. – Блуи Рейган откинулся на спинку стула в темном зале старого театра в Ницце. Он придирчивым взглядом осмотрел сорок семь выстроившихся в ряд нервничающих девушек, которые жались друг к другу на сцене. Все они были в узких черных купальниках, штопаных трико и потрепанных балетках.

– Ни одной подходящей фигурки, – пробормотал он Николасу Стоуну, молодому талантливому режиссеру, который сидел рядом с ним, наклонившись вперед, и внимательно оглядывал девушек. Он что-то говорил своей секретарше, а та старательно стенографировала.

– У них даже сисек нет, Ник, – добавил Блуи. – Ни одна из них даже нулевой размер лифчика не носит. В декольтированных платьях того периода, на цветной пленке, с Джулианом Бруксом…

– Заткнись, Блуи, – отрезал Ник. – Ты что, не слышал? У нас в картине шестнадцатый, а не восемнадцатый век. Она по сценарию принцесса и будет одета во что-нибудь свободное. И забудь ты хоть на минуту о сиськах, если, конечно, можешь. Просто сиди и смотри на талантливые и фотогеничные лица этих непорочных, но уже таких сексуальных девушек. А если не хочешь смотреть, то пойди погуляй, приляг где-нибудь или исчезни! Я сам произведу отбор.

– Ну, хорошо, только помни, что руководишь всем ты и снимать ее придется тебе.

– Я знаю, что делаю, – твердо сказал Ник. – Если остаешься, то держи рот закрытым, Блуи. Когда мне нужен будет твой совет, я его спрошу, а сиськи в этом деле играют не самую главную роль.

– О'кей, о'кей, – сказал Блуи, откидываясь на стуле.

Он стал снова рассматривать девушек, бормоча нелестные слова в их адрес. Последнее замечание было произнесено достаточно громко, и его услышала секретарша-француженка.

– Не забывайте, пожалуйста, ми-и-истэ-э-эр Рейган, – на слове «мистер» она сделала ударение, – что мы только что пережили войну. Не прошло еще и девяти лет, – добавила она холодно. – Этим юным девушкам тогда почти нечего было есть, и поэтому они такие маленькие… в отличие от ваших хорошо откормленных американских девушек.

– Да, полагаю, несколько настоящих американских бифштексов, жаркое и шоколад быстро приведут их в форму. Они станут похожи на Мерилин Монро и Джейн Рассел быстрее, чем вы рот успеете открыть! – И Блуи нагло улыбнулся, предложив секретарше жевательную резинку.

– Не совсем, – ответила француженка, отказываясь от жвачки. – Я не считаю, что какая-нибудь из этих девочек превратится в такой тип женщины. Они все француженки, настоящие француженки, и вы увидите, что они этим очень гордятся, мсье! – Она отвернулась от него, почти не скрывая своего пренебрежения к этому американскому грубияну.

Хрупкая девушка с рыжими волосами в темно-красном купальнике и трико, цвет которых абсолютно не гармонировал с цветом ее волос, прошла через сцену и передала свои ноты пианистке. Она танцевала сцену из «Лебединого озера». Технически все было правильно, но в ее танце совсем не было страсти. Покачав головой, Ник Стоун прошептал своей секретарше, чтобы она ее вычеркнула. Это была пятнадцатая кандидатка, и впереди было еще много девушек. Они и не предполагали, что это будет так тяжело и утомительно.

Через час, когда Блуи уже громко храпел рядом, Ник взволнованно толкнул его локтем в бок.

– Ну-ка, посмотри на вот эту, – прошептал он. – Она больше всего соответствует тому образу, который у меня сложился об Изабелле. Как ты думаешь?

Блуи выпрямился и внимательно посмотрел, как Доминик исполняет фанданго из «Кармен». Она танцевала с таким изяществом и нескрываемой страстью, что заинтересовала обоих мужчин.

– Хороша чертовка, просто класс, – выдохнул Блуи. – Впечатляет, да, Ник? Посмотри-ка на эти ножки. Как у ребенка, который стопроцентно станет звездой, клянусь всем тем, что видел в жизни!

– Да, она очень хороша, – согласился Ник, быстро сделав какие-то пометки в блокноте и спрятав его в папку. – Черт, как красиво она это танцевала! Она дьявольски талантливая танцовщица, да к тому же настоящая красавица. Может быть, она здесь единственная такая, Блуи.

– Кстати о времени, – сказал Блуи, – по крайней мере, мы хоть не впустую его потратили.

Стоя в глубине зала, Агата радостно сжимала руки, видя, как превосходно танцует ее ученица. Все дополнительные репетиции полностью себя оправдали. Если только в мире есть справедливость, то Доминик должна получить эту роль и уехать в Голливуд, подальше от этого провансальского болота. И если удача улыбнется, то, возможно, Агата поедет вместе с ней.

– Ты смотри, что она умеет! – Блуи с нарастающим восхищением смотрел на Доминик, которая закончила свой второй танец – прекрасно исполненную версию чечетки Элеоноры Пауэлл из «Мелодий Бродвея».

Доминик надела короткую юбочку поверх своего черного купальника, и это еще больше подчеркнуло ее тонкую талию и маленькую упругую грудь. Собранные сзади длинные волосы распустились, и теперь, казалось, плыли по воздуху, мелкие черные кудряшки обрамляли ее раскрасневшееся лицо.

Отобранные ранее пять девушек явно ей уступали. Накинув на плечи шерстяные кофточки и шали, они сидели, закинув ногу за ногу, за кулисами и кисло говорили друг другу, что Доминик выглядит очень хорошо, намного лучше, чем любая из них. Но она была не просто лучше. У нее была волшебная, очаровательная внешность, стройная фигурка, огромное обаяние и веселая беззаботность, все это делало ее танец пылким и прекрасным.

Когда Доминик, наконец, закончила, то остановилась посреди сцены, раскрасневшаяся и немного дрожащая от волнения. С трепетом в сердце она ждала, когда мужчины подойдут к ней.

– Отлично, просто отлично, – сказал Ник. Благодаря своему недавнему успеху в кино он стал следить за одеждой, отдавая предпочтение стилю Фреда Астора. Он носил широкие габардиновые брюки кремового цвета, розовую рубашку с воротником «апаш» и темно-синий шейный платок в горошек. Несмотря на то, что его черные вьющиеся волосы были тщательно причесаны, они все равно выглядели растрепанными, еще больше подчеркивая его привлекательность. В свои двадцать семь лет он успел менее чем за два года снять два серьезных фильма, которые пользовались необычайным успехом, и сейчас считался (.ним из самых перспективных режиссеров нового поколения Голливуда.

«Маленькие девочки в космосе» стали самым популярным у молодежи фильмом 1953 года, прибыль составила более двадцати миллионов долларов, принеся Нику восторженное признание критиков, о котором он так долго мечтал. Вторым его фильмом была бурлескная комедия, которую одинаково хорошо встретили критики и зрители, хотя сценарий был довольно посредственный. Но у Ника было какое-то волшебное чутье на фильмы. Он все понимал про кино, обладил поразительной способностью прокрутить весь фильм в голове еще до начала съемок. Он стал очень известен в Голливуде, этот «золотой мальчик» «Коламбиа пикчерз», протеже Спироса Макополиса, и теперь для съемок его третьего фильма ему отдали самый лакомый кусочек – «Легенду Кортеса».

Пожав Доминик руку, Ник вручил ей белую визитку, на которой было выгравировано его имя.

– Приходи, найдешь меня после обеда в три часа в отеле «Карлтон» в Каннах. Ты можешь туда приехать? У тебя все в порядке, девочка?

Доминик чуть не упала в обморок. Она слабо кивнула головой и прошептала:

– Да, мсье, я смогу. А можно я возьму с собой свою наставницу? – И она кивнула на неясную фигуру Агаты, стоявшей в глубине темной сцены.

– Конечно, – улыбнулся ей Ник. Девушка была на самом деле восхитительна. Такая сексуальная, свеженькая и милая. – Приводи с собой и маму, и папу, и бабушку, и всех своих тетушек и дядюшек, если хочешь. Надо серьезно поговорить, маленькая леди. Думаю, тебе понравится то, что я предложу.

Доминик поправила свои длинные, достающие ей до талии волосы и посмотрела на Ника сквозь длинные густые ресницы кошачьим взглядом зеленых глаз.

– Спасибо, мсье Стоун, – прошептала она тоненьким сексуальным голоском, и мужчины сразу же поняли, что он будет еще одним ее плюсом. Какие у нее глаза! Ник чувствовал, что восхищен ею, а Блуи опытным взглядом ощупывал ее тело, как гурман, который смотрит на банкетный стол. Великолепна, да, она просто великолепна! Настоящий лакомый кусочек, достойный короля.

Агата улыбнулась сама себе в темноте зала. Она уловила реакцию мужчины на красоту ее ученицы и невольно сжала кулаки, хотя ей очень понравилось, как Доминик танцевала. С мужчинами всегда так происходит. Покажи им молоденькую симпатичную девчушку, и они сразу же начинают вожделеть. А она не молода и не хороша, и никто не удосуживался посмотреть на нее дважды. Несмотря на хорошее отношение к Доминик, Агата почувствовала укол ревности. Если бы не эта война, то на месте этой девочки могла оказаться она сама!

Глава 8

Рим

Весной 1954 года одна из американских кинокомпаний снимала в Риме незатейливый развлекательный фильм с участием двух известных звезд. Римона Арман и Грегори Мендельсон играли супружескую пару средних лет, которая на фоне старинных зданий Рима, романтической красоты ого улиц переживает много приключений и находит последнюю любовь.

Технический персонал кинокомпании уже установил свет и камеры па маленькой базарной площади. Было необычайно жарко, и душная комната, расположенная над кафе, которую специально сняли для отдыха Рамоны, невероятно нагрелась.

Она решила немного побродить по узким римским улочкам, где каждый новый магазинчик был, казалось, еще изысканнее предыдущего. Рамона обожала всякие безделушки, и чем причудливее они были, тем лучше смотрелись в ее роскошном доме в Акапулько. Она выглядели очень элегантно в дорогом кремовом костюме с поясом и в маленькой соломенной шляпке бежевого цвета с шелковыми лилиями на полях, из-под которой выглядывали блестящие завитки черных волос. Солнцезащитные очки скрывали ее знаменитые желтые глаза, но она все-таки щурилась на ярком солнце, лучи которого заливали площадь.

– Куда тебя несет, принцесса, – бубнил Тинто, помощник режиссера. Он торопливо шел за ней с тревожным выражением на своем вечно озабоченном лице.

– Не волнуйся, дорогой Тинто. – Рамона улыбнулась ему своей очаровательной улыбкой, за которую ее любила вся съемочная группа. – Я просто немного прогуляюсь по тенистым закоулкам Виа Бабуино. Я похожу там полчасика, а вы к тому времени закончите устанавливать свет, да?

– Да, Принцесса, – улыбнулся Тинто, восхищенно провожая глазами ее изящную, стройную фигурку. Да, Рамона все еще была красивой женщиной, хотя ей уже минуло пятьдесят. Она выглядит намного моложе своих лет.

Рамона тихо брела по жаркой пыльной улице, наслаждаясь легким ветерком, который мягко шевелил ее волосы. Каждый магазинчик был просто сокровищницей, и она задерживалась в некоторых из них, восхищаясь сделанным в восемнадцатом веке кружевным веером, ручка которого была богато разукрашена позолоченным серебром, клипсами начала века с изумрудами и бриллиантами, бронзовой скульптурой мускулистого юноши-дискобола. Когда она подошла к последнему на этой улочке магазину, у нее просто перехватило дыхание. На витрине она увидела лежащий на черной бархатной подушечке браслет, сделанный из слоновой кости и украшенный рубинами. Он поразил ее своей красотой. Опытным глазом она сразу оценила, что это музейная вещь: рубины-кабошоны были обрамлены ограненными бриллиантами, все это было вделано в широкий браслет из слоновой кости нежно-кремового цвета. Совершенно очарованная, Рамона открыла дверь и шагнула в прохладный сумрак магазина. Какой-то ужасно уродливый толстый мужчина, напомнивший ей жабу, сидел за стеклянной перегородкой и внимательно изучал через лупу бриллиантовый браслет. Как только ее силуэт появился в дверном проеме, освещенный яркими лучами дневного солнца, он поднял глаза, но не узнал ее.

– Чем могу служить? – спросил он. Его голос звучал как-то резко и грубо. Рамона подумала, что у него какой-то южный акцент – неаполитанский или сицилийский и в то же время изысканность и вежливость воспитанного римлянина.

– Меня интересует браслет из слоновой кости у вас на витрине. Я бы хотела на него взглянуть, если можно.

– Присядьте, пожалуйста, синьора. – Мужчина указал на покрытую резьбой кушетку восемнадцатого века, которая была в превосходном состоянии, как, впрочем, и все остальное в этом магазинчике.

Рамона восхищенно рассматривала все эти полочки и шкафчики, забитые до отказа ювелирными изделиями, маленькими эмалевыми и золотыми коробочками, вырезанными из кости фигурками и другими предметами искусства. У этого человека был прекрасный вкус, несмотря на его нелепую, приводящую в замешательство внешность и странный скрипучий голос.

– Браслет выглядит просто восхитительно, не правда ли? – Он нежно переложил браслет на другую бархатную подушечку, внимательно глядя, как Рамона берет его с почти благоговейным трепетом.

– Прекрасно, просто невероятно, – прошептала она и, сдвинув перчатку, с восхищением посмотрела, как красиво он выглядит на ее тонком запястье. – Такое мастерство! Сколько он стоит?

– Э-э… для вас, синьора, особая цена, – расплылся в улыбке антиквар, наконец-то узнав Рамону, когда на ее лицо упал луч света. – Для вас всего десять миллионов лир.

– Это слишком дорого, – выдохнула Рамона. – Вещь прекрасная, но… десять миллионов, вы говорите?

Он утвердительно кивнул головой. Его глазки превратились в щелочки, он сложил руки на своем внушительном животе. Рамона заметила, что прекрасно сшитый костюм скрывал его полноту, а часы и запонки у него были от Картье.

– У меня есть идея, – сказала она, наклонившись вперед и сняв очки, чтобы он увидел ее желтые, как у рыси, глаза, которые вот уже добрых три десятка лет пленяли своей красотой многочисленных почитателей. Их очарование все еще действовало: она увидела, как он сглотнул и слабый розовый румянец покрыл его желтое болезненное лицо. – Этот браслет прекрасно смотрится с этим платьем, как вы думаете?

Он кивнул головой, плененный необычайным, волшебным обаянием этой женщины.

– Мы сейчас как раз снимаем фильм на площади Барбарини. – Рамона, как взволнованный ребенок, сжала свои изящные тонкие руки с нежно-розовыми ноготками. – Позвольте мне надеть его в следующей сцене. Потом директор фильма придет сюда, чтобы определить стоимость и все, что положено. – Она уверенно посмотрела на него и продолжила: – Когда мы закончим сегодня съемки, журнал «Оджи» сделает несколько фотоснимков во время моей прогулки по Риму. Вы знаете, что это значит: бросить монетку в фонтан ди Треви, побродить вокруг Форума и по площади Испании. Если на мне будет этот браслет, я смогу настоять, чтобы журнал уделил вашему магазину в своей статье особое внимание… тогда и цена, наверно, могла бы быть намного меньше? – Она обольстительно улыбнулась, довольная своим планом, и он не мог не улыбнуться ей в ответ. Она, вне всякого сомнения, была очаровательной женщиной, женщиной в самом лучшем смысле этого слова, по-детски очаровательная, неотразимая.

Он издал притворно тяжелый вздох и покачал блестящей лысой головой.

– Синьора предлагает сложную сделку. – Он улыбнулся. – Но, так как вы, мадам Арман, такая большая звезда, – он поклонился ей, а Рамона, признавая это, по-царски склонила голову, – я не вижу никаких причин для отказа… при одном условии, конечно.

– Каком? – спросила Рамона, не в состоянии оторвать глаз от прекрасного браслета, от бриллиантов, которые сверкали, переливаясь всеми цветами радуги в полумраке магазина.

– Чтобы мне позволили сопровождать синьору во время ее поездки по Риму сегодня после обеда и, если можно, показать ей некоторые достопримечательности, которые она еще не видела. А потом, если она позволит, иметь честь пригласить ее на обед в таверну «Ливия».

Рамона внимательно посмотрела на него. Он, конечно, довольно неприятный попутчик – низкий, толстый и безобразный. Но она не могла не признать, что в нем был определенный шарм, магазин его был заполнен самыми изысканными вещами и он, видимо, обладал обширными знаниями в области искусства и наметанным взглядом на красивые вещи.

Ей наскучили заискивающие итальянские сутенеры, которые умудрялись пробираться к ее люксу в «Гранд-отеле». Надоели ей и грубоватые шуточки и ласки ее партнера по фильму Грегори Мендельсона, когда они порой случайно занимались любовью. Несколько лет назад они пережили знойный, неукротимый роман. Тогда он был еще довольно привлекательным мужчиной, идолом многомиллионной аудитории своих поклонников. К сожалению, время было неумолимо, оно нанесло урон не только его волосам и талии, но и его сексуальным возможностям. Хотя он делал героические попытки удовлетворить Рамону в постели так, как делал это в былые времена, их страсть остывала и становилась все менее нужной им обоим.

– Хорошо. – Она снова кивнула головой. – Я думаю, мне будет приятно прогуляться в вашей компании… и я с радостью принимаю ваше приглашение на обед. – Она посмотрела на часы. – О, простите, мне надо бежать, как раз сейчас должны начаться съемки, я, наверно, уже опоздала. Вы не проводите меня, синьор?

Достав из кармана связку ключей, он спокойно закрыл за собой и Рамоной двери магазинчика и вывел ее на улицу, под лучи надоевшего всем римского солнца.

Он заехал за ней в «Гранд-отель» в девять вечера. В автомобиле антиквара, открытой черной «Ланчии», его полнота совсем не была заметна, особенно в иссиня-черном свободном костюме от Карацени. На нем была белая шелковая рубашка фирмы «Бурлингтон Эркейд» и яркий малиновый галстук. Если бы не его безобразное лицо, тучная фигура и приторный запах одеколона, в котором он, кажется, искупался, перед тем как приехать за ней, он был бы вполне представительным мужчиной. Он сделал комплимент Рамоне, которая была необыкновенно элегантна. На ней было легкое платье цвета шампанского, плотно облегавшее тонкую талию и делавшее актрису такой хрупкой и стройной, что ей могла бы позавидовать сама Мерилин Монро. На шее у нее сверкало бриллиантовое колье от Фулко, а на запястье тот самый восхитительный браслет из слоновой кости с бриллиантами. Они были такой неординарной парой, что привлекли всеобщее внимание, проходя через холл отеля, и несколько человек даже открыли от восхищения рты, пораженные изяществом и красотой Рамоны.

Он был явно доволен собой. Еще никогда он не выходил в свет с такой восхитительной и знаменитой женщиной, как Рамона: ни одна красивая или хотя бы симпатичная девушка не задерживалась на нем взглядом, хотя иногда благодаря деньгам он и добивался своего. Но Рамона, казалось, не обращала никакого внимания на его низкий рост и некрасивую внешность. Создавалось впечатление, что ее больше интересуют его познания в области ювелирного дела и живописи. Пока они ехали в автомобиле по шумным улицам в направлении римских окраин, она внимательно слушала его ответы на свои многочисленные вопросы.

Рамона была прекрасной слушательницей, и это позволяло ей легко узнавать все подробности прошлого ее собеседников. Благодаря одному-двум искусно заданным вопросам ей удалось составить полную картину жизни антиквара. Когда они сидели за столиком открытого летнего ресторанчика, наслаждаясь благоухающим ночным воздухом и потягивая шампанское из дорогих венецианских бокалов, Умберто Скрофо, а это был он, рассказал Рамоне Арман почти все, что она, по его мнению, должна была знать о его прошлом.

Умберто необычайно везло в жизни. Когда головорезы мафии обрекли его на гибель в маленькой шлюпке вблизи побережья Калабрии, стояла ясная лунная ночь, а море был пустынным и тихим. Без компаса, надеясь больше на удачу, чем на свои навыки, он умудрился обогнуть мыс Калабрия, самую южную точку итальянского континента, и пройти через пролив Мессина. Здесь его и обнаружил один из местных рыбаков, который спас его, вытащив полумертвым из лодки, и привезя в свой дом в маленькой сицилийской деревушке. Когда Умберто обнаружил, что он имеет дело с одним из своих старых армейских друзей, а не с членом «коза костры», он успокоился и за несколько золотых монет благополучно добрался до Рима.

Умберто всегда был готов к неожиданностям и поэтому взял за правило ложиться спать с мешочком денег, который он привязывал к поясу и в котором хранил несколько древних золотых монет и целое состояние в виде бриллиантов, изумрудов и рубинов. Мафиози, к счастью, не обыскали его толстое тело, когда ворвались к нему в комнату. Таким образом, прибыв в Рим, чтобы еще раз начать новую жизнь, он оказался очень богатым человеком.

Спустя несколько месяцев он открыл на Виа Бабуино антикварный магазин, в котором продавал драгоценности и антикварные вещи, украденные и тайно вывезенные им из Франции и Греции во время войны. Многие из этих предметов были из малоизвестных музеев и частных коллекций Франции, поэтому вскоре его магазин стал самым красивым и богатым антикварным магазином в Риме.

Каждый год он осторожно отбирал несколько вещей и продавал их на рынке, проявляя при этом всегда необычайную осмотрительность, чтобы ни в коем случае не привлечь внимание Интерпола, который все еще продолжал поиск тысяч произведений искусства, разворованных во время войны.

Золотые кольца и браслеты всех тех несчастных, которые были замучены и брошены умирать в концлагеря, обеспечили ему колоссальный доход. У него было много икон в золотых и серебряных окладах, покрытых эмалью ваз, алебастровых фигурок и подсвечников, вывезенных из Греции и Франции, а также то, что он с улыбкой называл «мои картины». Среди них были шедевры Мане, Ван Гога, Ренуара и Сезанна, три больших, очень ценных холста Пикассо, написанных в кубическом стиле. Все они бережно хранились в подвале его нового дома возле площади Испании, спрятанные на черный день, когда ему, возможно, придется их продать.

Умберто был богатым, но скучным человеком. Плотские удовольствия, если они не сопровождались чем-нибудь извращенным, уже не доставляли ему такого удовольствия, как прежде, а просиживание штанов в магазинчике становилось для него все более и более утомительным занятием. Естественно, в деньгах он больше не нуждался. Ему нужно было что-нибудь такое, что сделало бы его жизнь более интересной, но кроме секса он ничего не мог придумать.

В тот день, когда он, проходя по площади Барберини, увидел огромные, ослепительно светившие софиты, когда он увидел толкотню и суету, царившие на съемочной площадке, где каждый, казалось, горел энтузиазмом и энергией, он, наконец, понял, что нашел ответ на тот вопрос, который так давно мучал его.

Умберто и Рамона стали настоящими друзьями во время съемок. «Одного воскресенья в Риме». Умберто, которого всегда манил Голливуд, стал проявлять еще больший интерес к восхитительному процессу создания фильмов и не вылезал со съемочной площадки. Здесь он встретился с Генри Хорнблауэром, седой легендой Голливуда, которому уже давно было пора на покой, но он еще бодро рассказывал смешные анекдоты и всякие истории о тех днях, когда еще не было звукового кино. Здесь он встретил директора картины, молодого наглого ловкача, умело карабкающегося по служебной лестнице, ужасно честолюбивого и совершенно уверенного в себе и своем таланте. Он увидел тут множество махинаторов, которые умудрялись извлекать из фильмов деньги, как подлинные чародеи. Он тщательно запоминал все их идеи и трюки, уверенный в том, что тоже смог бы раздобыть денег, чтобы финансировать съемки фильма в Италии. Почему бы и нет? В городе теперь свободно можно было снимать любые фильмы, он стал необычайно популярен в киноиндустрии Европы.

В начале 1950-х годов все дороги действительно вели в Рим. Виа Венето стала центром деловой активности. Здесь всегда было так же много народу, как на бульваре Карлтон во время кинофестиваля в Каннах. За каждым столиком в кафе «Дони», в других кафе было полно посетителей. Здесь сидели продюсеры, финансисты, писатели и антрепренеры, а также всемирно известные итальянские и американские звезды. Виа Венето была местом встреч, знакомств и заключения сделок.

Трудно было отличить молодых талантливых исполнительниц от снимающих клиентов проституток. И те и другие были одинаково привлекательны в коротеньких платьицах, плотно облегающих фигурки, с растрепавшимися волосами и обильным слоем косметики на лицах.

Создавалось впечатление, что у каждого свой фильм, который он хочет снять или уже снимает, и он готов заключить с вами сделку или подписать контракт. Рим стал маленьким Голливудом, и представители кинобизнеса толпами стекались в Вечный город со всего света.

Когда Умберто поделился с Рамоной своими планами, был вечер, они сидели в кафе «Дони» и пили из высоких розовых бокалов вкусный ликер. Выслушав его, она удивленно воскликнула:

– Но зачем, Умберто? Я никогда бы не подумала, что вас заинтересует этот сумасшедший бизнес. Когда же это случилось?

– Наверное, уже давно, так мне, во всяком случае, кажется, – засмеялся он, провожая взглядом медленно проходящую по улице блондинку с красивыми глазами, которая явно искала, чем бы ей заняться. – Во время войны мы частенько смотрели американские фильмы, в некоторых из них, кстати, играли и вы, моя дорогая. – Он галантно поцеловал ей руку, незаметно провожая взглядом покачивающиеся из стороны в сторону бедра молодой блондинки, которая медленно шла вверх по улице. – Эти фильмы всегда были моими самыми любимыми.

– Как вы любезны, мой дорогой Умберто, это очень мило с вашей стороны.

– Ну что вы, моя дорогая. Но в жизни вы намного привлекательнее.

Она кокетливо рассмеялась.

– Прошу вас, Умберто, не заходите слишком далеко, ведь мне, в конце концов, уже около сорока, – не моргнув глазом солгала она и улыбнулась.

Подыгрывая, он улыбнулся ей в ответ.

– Сорок вам или не сорок, вы все равно красивее любой из этих девушек, которые гуляют сейчас по улице.

Еще одна стройная высокая блондинка в узком, плотно облегающем ее фигурку платье, едва прикрывавшем попку, откинула назад волосы и подмигнула Скрофо, проплывая мимо их столика. Он притворился безразличным, хотя хорошо помнил их встречу на прошлой неделе. Это была очень стройная женщина. У него еще валялся где-то номер ее телефона. Вечером он позвонит ей, но это позже. Несмотря на то, что Рамона ему нравилась, он даже восхищался ею, в сексуальном плане она его совсем не привлекала. Умберто хорошо понимал, что это чувство взаимно. Ну что же, так даже лучше. Бизнес и похоть никогда не создадут прочного союза.

Рамона сразу же догадалась о том, какое отношение имеет блондинка в красном платье к Умберто, но сделала вид, что ничего не заметила. Достав из своего изящного платинового портсигара тонкую черную «Собрани», она зажала ее накрашенными ярко-красной помадой губами, ожидая, пока он даст ей прикурить красивой золотой зажигалкой.

– Умберто, у меня есть к вам предложение, – сказала она, наклонившись вперед так, чтобы он мог бросить взгляд в глубокий вырез ее шифонового платья.

– Какое, дорогая? – Он улыбнулся, зная, что за соседними столиками говорят только о ней. Ему было очень приятно, когда двое фотографов сделали несколько снимков во время их разговора. Он незаметно позировал, стараясь не смотреть в объектив. Их уже несколько раз снимали вместе для итальянских журналов, а Рамону – для журнала «Оджи» в его маленьком антикварном магазинчике. Очаровательный браслет на ее запястье сделал ему такую рекламу, что пришлось нанять помощника, чтобы справляться с работой.

– Так какое у вас предложение, дорогая? – спросил он еще раз после того, как фотографы собрались и ушли в поисках новой «добычи».

– У меня есть прекрасный сценарий, написанный специально для меня в прошлом году. Это фильм об искусстве, но в нем много возможностей для зрелищных сцен, – взволнованно объяснила она. Лицо Умберто осталось невозмутимым, он продолжал потягивать липкий светлый ликер. – У моего брата Дидье в Лондоне есть несколько друзей, которые могут дать половину необходимой для съемок суммы, нам остается достать вторую и найти режиссера, который будет снимать этот фильм. – Она говорила так громко, что сидящие за соседними столиками американские журналисты с любопытством посматривали на нее. – Ну как, вам это интересно?

– Мне… да, очень интересно, дорогая. – Умберто потушил в пепельнице сигару, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди от внезапно охватившего его волнения. Однако ему не хотелось, чтобы Рамона увидела его реакцию и поняла, что он не хотел бы выпустить из рук тот ключик, который она ему сейчас предложила. – Расскажите мне что-нибудь о фильме, что он из себя представляет, о чем он?

– Называется он «Ла Сита Педьюта», то есть «Потерянный город», – с возбуждением рассказывала она, – это прекрасный, просто великолепный сценарий. Скорее всего, в следующем году на фестивалях он соберет все первые премии. Это может быть потрясающий фильм, в нем будет на что посмотреть, к тому же современная тематика.

– И я уверен, что главная роль в нем может принадлежать только вам, – улыбнулся он, быстро прокручивая в голове все варианты.

– Естественно. – Она лукаво улыбнулась и затянулась сигаретой. – Я буду играть бабушку, правда, молодую, дорогой, – она хихикнула, – такую бедную, голодную, вечно во всем нуждающуюся, у которой есть дочь. У нее маленький ребенок без отца. Все они живут в Риме. Это история об их отважной борьбе за свою новую жизнь в Риме после войны.

– Звучит многообещающе, – сказал он, жуя кончик сигары.

– О, еще как многообещающе! Я же не полная идиотка, Умберто, я понимаю, что вокруг полно более молодых привлекательных и подходящих для этой роли актрис. Именно они сейчас играют все роли, девочки типа Грейс Келли, Авы Гарднер, Мерилин Монро. Я больше не принадлежу к числу звезд, приносящих максимальный кассовый успех. Лучше самой первой признаться в этом, но я очень люблю свою работу.

Он тихонько похлопал ее по руке с великолепным маникюром. На пальце у нее было потрясающее кольцо с бриллиантом в сорок карат, он знал, что это подарок ее мужа, таинственного князя Казинова.

– Для меня вы всегда звезда номер один, и если этот фильм хоть наполовину окажется таким, как вы его описали, то я должен сказать, что мне очень, очень хотелось бы принять в нем участие.

Рамона улыбнулась ему очаровательной открытой улыбкой.

– Прекрасно, Умберто, прекрасно. В отеле у меня есть копия сценария. Я дам вам экземпляр, чтобы вы могли прочесть его сегодня вечером.

– Минутку, – перебил он, – сколько вам надо собрать на вторую часть фильма?

– О, мелочь, дорогой, пустяки, – разливалась Рамона. – Я-то буду работать фактически бесплатно, рассчитывая, естественно, только на процент от прибыли. Мы возьмем неизвестных девочек на роли дочери и других героинь. Этот новый молодой режиссер, снимающий «Одно воскресенье в Риме», очень талантлив. Уверена, что его мы купим за бесценок. Творческая смета, таким образом, минимальная. Я думаю, что это будет где-то около четырехсот тысяч долларов…

– Простите мое невежество, Принцесса, но что значит «творческая смета»?

Рамона весело рассмеялась и сказала:

– Это жалованье для звезд и режиссера, Умберто. Я предполагаю, что в общем объем финансовых затрат не превысит одного миллиона долларов. – Она смотрела на него, моргая длинными черными ресницами. – Миллион долларов не такая уж большая сумма, которую надо заплатить за то, чтобы начать заниматься кинобизнесом, ты согласен, дорогой Умберто?

– Да, особенно если это означает работать вместе с вами, ваше Очаровательное Величество, – ответил Умберто, почувствовав выброс адреналина в кровь, сердце бешено колотилось в груди. Кино! Наконец-то. Умберто Скрофо, продюсер фильма, уже не безвестный владелец антикварного магазина, а личность, с которой снова будут считаться! Настоящий делец. Сила. Значительная фигура.

– А как насчет рекламы и распространения фильма, подготовительного периода, ну и всего прочего? – спросил он. – Я ведь совсем ничего не знаю об этом, вы же понимаете.

– О, Дидье позаботится обо всем, я уверена. В семье за это отвечает он. Он сделает все, чтобы помочь мне, и я уверена, поможет и вам. – Она улыбнулась ему ослепительной улыбкой и подняла свой бокал. Ее лицо казалось сейчас необычайно молодым и радостным, освещенное фонарями Виа Венето. – За «Ла Сита Педьюта», – сказала она. – И за долгое, удачное и выгодное сотрудничество с вами, Умберто!

Умберто Скрофо чокнулся с ней с видом победителя.

Глава 9

Сен-Тропез

Несмотря на то, что Доминик надо было переделать кучу дел перед отлетом в Америку, она никак не могла сосредоточиться, ее мысли постоянно были заняты Гастроном Жирандо. После того как она рассказала отцу и матери, Женевьеве, всем своим родственникам и друзьям волнующую новость, после того как все узнали, что она собирается ехать в Голливуд сниматься в кино, Доминик почувствовала, что она должна и ему рассказать об этом.

Теплым влажным вечером она примчалась на своем велосипеде на площадь де Ласи и, увидев маленький фургончик с веселой надписью «Мороженое Гастона», ужасно обрадовалась.

Приоткрыв крышку люка в фургончике, Гастон достал мороженое и обслужил двух долговязых подростков. Да, это был Гастон Жирандо, сегодня он был еще красивее, чем раньше. Глядя на него, Доминик чувствовала приятное волнение.

– Привет, Гастон… – Она простодушно улыбнулась и протянула ему пять франков. – Мне двойное малиновое, пожалуйста.

– Доминик, вот это сюрприз! – Ослепительная улыбка и загорелое лицо делали его еще более похожим на Джеймса Дина, идола всех молодых французов. – Сто лет тебя не видел, думал, ты уже укатила в Голливуд и развлекаешься там на всю катушку. – Он подмигнул ей и отодвинул деньги назад. – Это бесплатно.

– Спасибо, – улыбнулась Доминик и начала лизать мороженое своим дерзким розовым язычком. Она внимательно смотрела ему в лицо, пытаясь обнаружить хоть какое-то волнение, которое бы свидетельствовало, что он все еще испытывает к ней интерес. Признаки эти были налицо, он смотрел ей в глаза таким страстным горячим взглядом, что она почувствовала, как горячая волна прокатилась по телу под платьем и залила ярким румянцем щеки.

Она повернулась к нему спиной и медленно пошла к маленькому скверику, в котором старики курили сигареты «Житан» и играли в бильярд возле кафе «Де Ласи».

– Ты куда? – Он догнал ее и зашагал рядом. – Не хочешь прокатиться на моем новом мотоцикле?

– Да ты что, мама убьет меня, если узнает, что я села на мотоцикл, – запротестовала Доминик, но запретный плод сладок, и она уже думала об этой поездке с нарастающим волнением.

Гастон почувствовал это.

– Идем, идем, ты же со мной, – сказал он неожиданно покровительственным тоном и, схватив ее за руку, увлек через площадь, вниз по узкой, вымощенной булыжником улице. – Вот здесь, – сказал он, гордо указывая на блестящий мотоцикл зеленого цвета, гордо стоящий рядом с полицейским. – Ну как, красивый?

– Красивый, – вздохнула Доминик, вспомнив голос матери, часто говорившей, чтобы она никогда не каталась ни с какими мужчинами. Особенно на мотоциклах. – Классная штучка.

– Мы можем немного покататься, – сказал он и запрыгнул на черное кожаное сиденье, приглашающим жестом похлопав по сиденью сзади себя.

– О, нет, я не могу. – В Доминик боролись сейчас два желания. Гастон как никогда был похож на Джеймса Дина, особенно на этом мотоцикле. Сигаретный дым заставлял его щуриться, от этого он выглядел еще сексуальнее. Голубые джинсы, плотно облегавшие его мускулистые ноги, заставили Доминик поддаться искушению.

– Давай, – настойчиво повторил он, – не бойся, он же не кусается… и я тоже.

– Ну, хорошо, – осторожно сказала Доминик, садясь позади него. – Только не очень долго, Гастон. Обещай. Я должна быть дома в десять тридцать.

– Ладно, – ответил юноша. Мотор неожиданно взревел, и она крепко обхватила его руками за талию. Гастон медленно направил мотоцикл вниз по улице. – Поедем на Танго Бич, это не очень далеко.

На пляже было темно и пустынно, и только мягкий свет бледной луны освещал казавшийся черным песок.

– Черт, ну и темень, – поежилась Доминик. Вместо нервозности она ощущала какое-то новое, волнующее чувство – где-то в паху.

Десятиминутная поездка с Гастоном, во время которой она сидела, вцепившись руками в его рубашку и прижавшись головой к спине, разгорячила ее. Во рту было сухо от предчувствия чего-то неизвестного, но, как она надеялась, очень приятного.

Он выключил мотор, и несколько минут они сидели в полной тишине. Доминик казалось, что она слышит стук своего сердца, смешивающийся с тихим шуршанием набегавших на берег волн. Легкий ветерок шевелил ей волосы. Вокруг царила полная тишина.

Не говоря ни слова, Гастон взял ее за руку, и они пошли по песку к воде. Они присели на мягкий песок, еще хранивший тепло послеполуденного солнца, и просидели так очень долго, глядя на усеянное звездами небо.

– Как все-таки красиво в Сен-Тропезе, да? – прошептала Доминик, чувствуя, как сильная рука Гастона мягко легла ей на плечо.

– Да, красиво, – нежно ответил он, – но красивей тебя все равно ничего нет, дорогая. – Он наклонил к ней голову, и она увидела ставшие огромными зрачки его глаз. – Ты настоящая красавица, Доминик, – прошептал он, – ты очень красивая… очень, очень красивая.

Его губы целовали ее волосы, почти касаясь нежной мягкой шеи.

– Нет, Гастон, нет. – Доминик слышала свой слабый, уже не сопротивляющийся голос, когда его нежные губы ласково коснулись ее шеи. – Нет.

– Да, – настойчиво сказал он. – Да, Доминик, да, да. – Гастон опустил ее на теплый песок, и она почувствовала, как холодная морская вода подбирается к ее ногам, а его губы ласкают ее рот, доставляя невероятное наслаждение. Его язык был умелым и очень нежным. Казалось, он сам знает, чего она хочет. Она открыла ему губы для поцелуя и, хотя на нем была рубашка, почувствовала горячую страсть, исходившую от его тела. Она вздрогнула, когда волна захлестнула ей ноги. Гастон все ниже скользил рукой по ее блузке.

– Нет, Гастон, не здесь, – сказала Доминик, нервно рассмеявшись. – Мы прямо посреди пляжа, вдруг кто-нибудь пойдет?

– Ночью здесь никто не ходит, мой маленький котенок, – сказал он. – Хотя, думаю, ты права. Давай поднимемся в ресторан, там нам уже никто не помешает. Идем. – Он помог ей подняться на ноги, и они побежали к смутно белевшему в темноте прибрежному бару.

В помещении царила полная темнота, пахло подгоревшим чесноком и специями. Гастон крепко схватил Доминик за руку, протискиваясь между составленными столами и стульями в глубину бара. Возле стены были свалены в кучу десятки полосатых матрацев, на которых днем отдыхающие загорали на пляже.

– Ну вот, – сказал Гастон, помогая ей забраться на самый верх этой кучи. – Залезай туда, там просто класс!

– Я чувствую себя как принцесса на горошине из той сказки, – засмеялась Доминик, чувствуя себя необычайно взрослой, одновременно волнуясь и радуясь. – Лежать на такой куче матрацев… о, Гастон, мы не грохнемся отсюда?

– Я не дам тебе упасть, – прошептал юноша, занятый маленькими пуговичками на ее блузке. – Не беспокойся, Доминик, я тебя буду защищать. Обещаю тебе.

Чувствуя запах янтарного солнца и мягкого моря, Доминик отдалась пылким поцелуям и безумным ласкам юного продавца мороженого с легким вздохом удовольствия.

С тех пор они встречались по нескольку раз в неделю, и Гастон доставил Доминик еще немало удовольствия. Их тайные встречи в жалкой лачуге на берегу моря стали для них настоящим приключением, Доминик поражала Гастона своим сексуальным пылом и энтузиазмом. Она не страдала притворной стыдливостью и ложной скромностью. Единственное, чего она боялась, это забеременеть, но он умело предохранялся. О такой партнерше можно было только мечтать, и он часто говорил ей, что она «создана для любви».

Когда с киностудии «Коламбиа пикчерз» пришла телеграмма с положительным ответом, извещающая, что Доминик пора ехать в Голливуд для подготовки к съемкам «Легенды Кортеса», молодые влюбленные горько плакали.

– Я никогда тебя не забуду, обещаю, – сквозь слезы говорила Доминик, всем телом прижимаясь к Гастону в уютной темноте их любовного гнездышка. – Я буду писать тебе каждый день, каждый божий день!

– Я тоже, дорогая, – отвечал юноша, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Я буду любить тебя всегда, Доминик, всю жизнь, и буду ждать, когда ты вернешься из Америки.

Несколько дней спустя Гастон Жирандо стоял на бетонном поле аэропорта Ниццы, провожая взглядом Доминик и Агату, подымавшихся на борт гигантского четырехтурбинного авиалайнера компании «Эр Франс», который должен был унести их в Нью-Йорк. Доминик была одета в строгий черно-белый полосатый костюм с блестящими черными пуговичками на пиджаке. Талию перетягивал узкий черный ремешок. Юбка была длинной, намного ниже колен. На гладких волосах – маленькая фетровая шляпка, а сами волосы туго перетянуты на затылке черной ленточкой. Под белым воротничком был приколот изящный черный бантик, на руках белые перчатки, туфельки на высоком каблуке и маленькая черная сумочка оригинальной формы. Она выглядела совсем взрослой, умудренной опытом, когда остановилась на трапе самолета, грациозно повернулась и приняла непринужденную позу, позируя для газеты «Утро Ниццы».

А за ней, гордо улыбаясь, стояла ее наставница Агата, нежно глядя на свою воспитанницу. Наконец-то они уезжают. После долгих месяцев ожидания их все-таки вызвали в Голливуд, эту таинственную страну. Через двадцать четыре часа они уже будут там, и тогда, может быть, многие мечты Агаты осуществятся.

Глава 10

Лондон

Аплодисменты были просто оглушительными. Это превзошло все ожидания Джулиана, шумные овации долго не смолкали. Он стоял, наслаждаясь ими. Красивый и благородный, в черных рейтузах и свободной белой рубашке, он держал за руку женщину, стоявшую рядом с ним, снопа и снова кланяясь публике под гром аплодисментов и сохраняя на лице улыбку, скрывающую его ярость. Эта проклятая сучка весь вечер выбегает на сцену вместе с ним. Всякий раз, когда он во время спектакля обращался к ней, Фиби умудрялась отойти от него на несколько шагов так, чтобы ее публика могла видеть полностью, а его нет. Звездой был он, и Гамлета играл он, Джулиан Брукс, а не она. Роль Офелии была второстепенной, а эта рыжеголовая сучка вторгалась на его территорию и тянула одеяло на себя.

Но еще больше раздражало то, что Оливеры и Джон Гилгуд сидели в первом ряду и видели все, что вытворяла Фиби. Они, конечно, вволю над ним посмеялись.

– Офелия выходит кланяться вместе с Гамлетом… До чего же дошел театр?.. – должно быть, говорили они. – Джулиан, наверно, просто сошел с ума, дорогая.

Да, лет семь назад он обещал своей жене, что если он будет играть Гамлета, то она будет Офелией. Но тогда она была, по крайней мере, в два раза тоньше. Устав бороться, он сдался после ее мстительного и необычайно дорогого путешествия с Эрминой. Чтобы сыграть Офелию, она сбросила пятнадцать фунтов и выглядела не так уж плохо в роскошном многоярусном платье и парике. Конечно, не так, как Вивьен Ли или Софи Такер. Джулиан наивно полагал, что, позволив Фиби погреться в лучах его славы, он спасет их брак. Но все вышло совсем наоборот: во-первых, все лишний раз увидели, какая она заурядная актриса, а то, что он дал ей роль Офелии, выставило его полным дураком в глазах общества. В результате от их брака осталась одна видимость.

Он прекрасно помнил историю о выдающемся актере сэре Дональде Уолфите, который как-то во время гастролей в провинции вышел кланяться на «бис» и заявил публике громогласным голосом:

– Большое спасибо, дорогие мои, за тот радушный прием, который вы оказали нам сегодня вечером. На следующей неделе мы будем играть здесь, на сцене Аламбрского театра, шекспировского «Отелло». Я сам буду играть великого мавра, а моя дорогая жена будет Дездемоной.

В это время с галерки прозвучал чей-то голос:

– Твоя жена старая корзина.

После очень долгой паузы сэр Дональд ответил:

– Да, но она все-таки сыграет Дездемону.

То же самое происходило сейчас с ним и Фиби, думал Джулиан, яростно завязывая шнурок. Он был звездой, а она развалюхой, а выбегающих на сцену старых развалюх обычно прогоняют пинком под зад.

Хотя их вызывали на «бис» одиннадцать раз, он весь кипел от негодования, сидя у себя в гардеробной и яростно стирая с лица остатки грима.

– Послушай, Фиби, я думаю, ты можешь больше не выходить на поклоны. Черт побери, сколько раз я тебе говорил, что во время моего монолога «Уйди тогда ты в женский монастырь» ты должна стоять в глубине сцены. Ты что, не понимаешь?

– О, да, я помню, ты говорил мне, дорогой, – с издевкой в голосе ответила Фиби, чувствуя себя как леопард в джунглях.

Она с насмешкой смотрела на него в маленькое зеркальце, продолжая стирать пудру и румяна со щек и осторожно удаляя тушь и тени уголком махрового полотенца. В конце концов, не было никакого смысла тратить драгоценный крем на то, чтобы все это снять, все равно придется снова краситься перед званым ужином. Плюс ко всему, она была страшно ленива. Взволнованная премьерной лихорадкой, она не обращала никакого внимания па гневную тираду Джулиана, прихорашиваясь, наряжаясь и поправляя свои морковные волосы в ожидании посетителей. Она уже слышала, как они идут по коридору театра «Хеймаркет», и думала, что это прервет недовольное ворчание Джулиана.

Вивьен и Ларри, Джонни и Ральфи, Ноэлль и сэр Криспин, обе Эрмины ворвались в гардеробную, на ходу выкрикивая похвалы:

– Дорогой, вы играли божественно, просто замечательно, – изливала свои чувства одна из Эрмин, а он стоял посредине тесной комнатушки в своем малинового лубом одеянии и скромно принимал комплименты почитателей. Одним из комплиментов был бокал шампанского, который поднес ему его костюмер.

– Самый лучший Гамлет, которого я видел, старина, – сказал Ларри, похлопывая его по плечу. – В самом деле, чертовски хорошо. – Он наклонился и заговорщически прошептал. – Лучше, чем Алек в прошлом году, намного лучше.

– Неправда, Ларри, – широко улыбнулся Джулиан, испытывая огромное удовольствие от похвалы короля артистов, – но все равно огромное спасибо.

– Дорогой мальчик, ты выглядел хорошо, очень, очень хорошо, – сказал Ноэлль, прищурив свои китайские глаза и зажав в зубах мундштук из слоновой кости. – Я еще никогда не видел, чтобы ты так хорошо играл. Ты превзойдешь Барда, хотя я слышал, что тебя пытаются переманить в Голливуд. Это правда, малыш?

Как он об этом узнал? Джулиан не удивился, потому что Ноэлль всегда знал практически все, что происходило, причем не только в Вест-энде, но и на Бродвее и даже в Голливуде. Из него как из рога изобилия сыпались восхитительные театральные слухи.

Второй звонок от голливудского представителя Джулиана последовал только вчера. Тот настаивал, чтобы Джулиан снялся в Америке. До этого он уже дважды упускал такую возможность, это была третья попытка. Селзник предлагал ему сыграть Рочестера вместе с Джоан Фонтейн в «Бабьем суде», но Дидье слишком долго колебался, и роль отдали Орсону Уэллсу. Три года назад они сделали ему еще одно предложение, на этот раз он мог сыграть с сестрой Джоан, Оливией де Хэвиленд, в «Моем кузине Рошеле», но в это время как раз в самом разгаре были съемки фильма об эпохе Реставрации с Маргарет Локвуд, и роль снова ушла, на этот раз к Ричарду Бартону. Теперь Голливуд снова звал его, предлагая выгодный контракт, заручившись благословением Дидье и суля ему кучу бешеных долларов и великолепную роль, главную роль в «Легенде Кортеса». Принять решение было трудно, Джулиана мучили сомнения. «Гамлет» должен был идти недолго, и Фиби была беременна во второй раз. Он был вне себя от восторга, она же никакого восторга не испытывали. Ей никогда не доставляло удовольствия то, что не было связано с возможностью потратить деньги или завести знакомство в высшем свете. Джулиан нежно ухаживал за Фиби, и для нее это стало «козырной картой». Первые признаки беременности – головокружения и тошнота по утрам – давали ему надежду. Она была всего лишь на втором месяце, но стала еще более обидчивой и недовольной, чем прежде.

– Голливуд! Только через мой труп! – орала она тем утром, лежа на кровати в нежно-голубом пеньюаре и ласково играя с одним из своих пяти котов. – Мы не можем бросить кошечек, и я ненавижу американцев, их ужасную, отвратительную пищу, всякие там гамбургеры, наперченные доги, о Господи, меня сразу начинает тошнить, когда я думаю об этом.

– Да какое, черт побери, все это имеет значение? – прорычал Джулиан, стоя перед ней в полосатых пижамных штанах с намыленным для бритья лицом. – Пропади оно все пропадом, мы будем выписывать эту проклятую еду из Англии. У нас будут и сосиски, и пюре, и вареное мясо, и морковка – все, что ты пожелаешь, Фиби. Но, ради всего святого, не заставляй меня отказываться от этого шанса, моего самого большого шанса, только потому, что тебе, видите ли, не нравится эта проклятая американская еда. – Фиби попыталась было что-то возразить, но он сразу же заткнул ей рот: – Если мы поедем в Голливуд, я обещаю тебе, что снимусь в трех фильмах Спироса и мы сразу вернемся в Лондон и купим этот чертов дом в Суссексе, который ты так хочешь.

– Рядом с Оливерами? – страстно спросила Фиби.

– Рядом с Оливерами, – покорно ответил Джулиан.

– Я подумаю над этим, – надув губы ответила она и натянула до подбородка пуховое стеганое одеяло с зеленым и розовым рисунком. – Я дам тебе знать завтра утром. Сейчас мне надо отдохнуть. Это рекомендация доктора. Оставь меня, пожалуйста, одну. – Как бы отпуская его, она закрыла глаза, а Джулиан Брукс, театральный идол, самая яркая звезда английского кино, беспомощно стоял посреди комнаты, кипя от ярости и разочарования.

Сегодня, окруженный сливками театрального общества, Джулиан пытался сдержать свой гнев, обращенный на надоевшую до чертиков жену. Сегодня вечером у него был необычайный успех. В этот момент все остальное не играло никакой роли.

– Дорогой, уезжай в Калифорнию, ты просто должен уехать, – сказала Вивьен, и ее кошачьи глаза вспыхнули ярким светом на неотразимом лице. – Но все-таки заезжай в монастырь Нотли на следующий уик-энд, перед отъездом.

– Я только об этом и думаю, – с улыбкой ответил Джулиан. Это должно умиротворить Фиби. Сегодня ее не будет очень сильно тошнить, он был в этом уверен, особенно в компании Ларри, Вив, Джонни, Ноэлля и Бинки Бьюмонта. Она сделает все, что в ее силах, чтобы быть центром внимания на этой вечеринке, душой общества; ей всегда это удавалось, если вечеринка ей нравилась.

– Голливуд, конечно, может оказаться самым скучным местом, которое ты когда-либо видел, но деньги, дорогой… ты не можешь, ты просто не можешь от них отказаться, – сказал сэр Криспин Пик, всегда смотревший на вещи с прагматической точки зрения. – Бери и поезжай, мой дорогой. Я купил недавно колоссальный домишко неподалеку от Виндзора и восхитительную картину Ренуара, вы её еще не видели. Так что приезжай, погостишь, если, конечно, сможешь вырваться из монастыря Нотли. И он подмигнул им с выражением хитрого понимания.

– Британское вторжение, дорогой, вот как они это называют, – прокаркала первая Эрмина. – Голливуд просто обожает британцев. Каждое воскресенье они играют в крикет у Обри, все в беленьких рубашечках, и при каждом удобном случае едят сэндвичи с огурцами.

– Этого нечего стесняться, мы все так делали, – сказала Вивьен и посмотрела на своего мужа. – Даже Ларри, который сопротивлялся, как одержимый, и тот не хотел уезжать оттуда, не так ли, любимый?

– Да, однажды мы съездили туда и чудно провели время. Погода просто великолепная, условия для работы – лучше не придумаешь, и местные жители просто очаровательные, не так ли, дорогая? – сказал сэр Лоуренс, нежно улыбаясь жене. – И женщины там такие красивые.

– Так же, как и мужчины, – хитро улыбнулась она.

– Поезжай, милый мальчик, поезжай. Ты обязательно, обязательно должен поехать, – сказал Ноэлль. – Посмотри на все сам. Англия сейчас превратилась в настоящее болото, да и кто откажется от шуршащих зелененьких деньжат, которые так легко достаются и которые так приятно тратить?

– Уж конечно, не Фиби, – ехидно сказала Эрмина. Фиби подняла на нее глаза, а сэр Криспин подавил смешок. – Она любит денежки, не так ли, дорогая? Она всегда любила презренный металл, даже в бытность свою «уиндмиллской милашкой».

– Ну, думаю, нам пора в «Айви», – сказал Ноэлль, чувствуя, что атмосфера накаляется. – Давайте начнем вечер, дети мои, настало время праздника. Давайте есть, пить и веселиться, сколько душе угодно, поднимем бокалы за успех Джулиана.

В этот праздничный вечер зал «Айви» в стиле короля Эдуарда VII увидел небывалое стечение аристократов и звезд театра и кино. Велись неторопливые изысканные разговоры. В воздухе висел дым дорогих сигар, который смешивался с запахом духов женщин в ярких и умопомрачительно дорогих платьях. Джулиан скромно принимал поздравления и комплименты друзей и недоброжелателей. Все были очень изысканно одеты. В театральном мире в пятидесятые годы актрисы не боялись показывать свои роскошные наряды. Платья всех цветов радуги из сатина, тафты и бархата прекрасно оттенялись элегантными мужчинами в смокингах и белоснежных рубашках.

Телевидение как профессия тогда еще никем серьезно не воспринималось. На тех, кто работал на телевидении, театральные актеры смотрели с определенной долей снисходительности. Это и стало причиной того, что Джулиан решил поставить «Гамлета». Он хотел добиться их уважения, которого он никогда бы не заслужил даже каторжным трудом в романтических «халтурных» фильмах. Кроме того, он нуждался (во многом из-за Фиби) в тех деньгах, которые мог заработать в театре.

По залу проплывала внушительная фигура Фиби. Ее пышная полуобнаженная грудь подпрыгивала при каждом шаге, напоминая два пышных торта. На ней было нежно-голубое платье от Норман Гартнелл. Она вела себя ужасно нетактично и грубо, распространяя обо всех грязные и неприятные слухи. Переходя от одной группы гостей к другой, она смаковала театральные слухи и неприличные шутки. За это ее многие не любили, но Джулиан был так популярен, что ради него они мирились с ее злым языком.

Он обернулся и встретил взгляд голубых холодных глаз высокой молодой женщины. Облокотившись на стойку бара, она наблюдала за ним с нескрываемым интересом. Она была невероятно красива, но в ней было еще что-то, гораздо большее, чем красота. У нее были опасные глаза, обещавшие много проблем тому мужчине, который приблизится к ней слишком близко. На вид ей было лет двадцать пять, темно-каштановые волосы мягко падали на плечи, а длинная челка, казалось, была специально уложена так, чтобы оттенить яркие голубые глаза. Они были смело накрашены и излучали тот опасный свет, который вошел в моду с появлением на экране Одри Хепберн. Ее красиво изогнутые чувственные губы были густо накрашены алой помадой. Она слегка приоткрыла их и взяла сигарету, выжидающе глядя на него.

Как все хорошие актеры, Джулиан прекрасно понимал намеки. Через секунду он уже был рядом с ней, держа наготове золотую зажигалку.

– Мерси. – У нее был низкий, немного хриплый голос свидетельство бесконечных вечеров, проведенных в табачном дыму, и долгих ночей любви. Он был заинтригован. – Сегодня вечером вы были просто великолепны. – Она улыбнулась. – Самый лучший Гамлет, какого я когда-нибудь видела. Вы лучше, чем Гиннес. Пожалуй, даже лучше, чем Оливер.

– Благодарю вас, мадмуазель, вы очень любезны. Но, мне кажется, вы используете запрещенный прием: вы знаете, кто я такой, а я не знаю даже вашего имени.

– Инес, – мягко произнесла она, – Инес Джиллар.

– Прекрасное имя для такой прекрасной женщины, – не удержался от банальности Джулиан. Он почувствовал, что краснеет, заметив у нее на губах легкую усмешку, но улыбка была теплой и зовущей. Обычно, почувствовав взаимное влечение, он действовал без промедления. Имея на своем счету немало романов за время брака с Фиби, он вовсе не собирался останавливаться. Неважно, что Фиби беременна, это его не остановит, ведь эта девушка совершенно очаровательна, она буквально излучает сексуальность.

Внезапно он испытал острое желание. Ему захотелось гладить и ласкать длинные легкие волосы, чувствовать, как эти гибкие руки с ненакрашенными ногтями царапают ему спину, ему захотелось сорвать с нее великолепное платье и почувствовать своей грудью ее соски. Все эти мысли в одно мгновение промелькнули у него в голове.

Он глубоко затянулся сигаретой, а она как раз докурила свою. Инес, конечно, мгновенно прочла все его мысли. Она слишком много времени провела среди мужчин и научилась понимать их с полувзгляда. Джулиан привлек ее внимание, когда она увидела его в первый раз в «Пигмалионе», сейчас она была рада, что он ответил на ее призыв. Но ей надо быть умнее. Намного умнее. Он безумно красив, очарователен, знаменит… и женат. Любая женщина сойдет из-за него с ума, говорят, некоторые даже пытались покончить с собой. Милашка Брукс – самый красивый мужчина в мире. Она должна показать себя с самой лучшей стороны, быть ни на кого не похожей.

– Когда я смогу увидеть вас? – прошептал Джулиан, краем глаза заметив, что один из самых надоедливых журналистов устремился к нему. – Я хочу увидеть вас, Инес, и как можно быстрее. Прошу вас.

– Гросвенор, 1734, – прошептала она, удаляясь, как прекрасное видение, и оставляя в воздухе аромат духов. – Буду ждать вас, Джулиан, буду ждать… позвоните мне в любое удобное для вас время…

Джулиан не мог ждать. Он должен был видеть Инес Джиллар. Он позвонил ей на следующее утро, и она дала ему адрес своей квартиры на Пастушьем Рынке. Он выбежал из дома на Конот-сквер и прыгнул в черный кэб еще до того, как Фиби продрала глаза после вчерашней пирушки. Он знал, что у нее случится припадок, когда она прочитает в утренней прессе отзывы на свою игру, и не хотел оказаться дома, когда она будет бесноваться. Критики не любили ее и, хваля Джулиана за роль Гамлета, одновременно разносили его в пух и прах как постановщика и режиссера за то, что он дал своей жене эту роль.

Он плотно завернулся в теплый плащ, затянул пояс и слегка сдвинул бежевую шляпу набок. Неудивительно, что кэбмен сразу же его узнал.

– Приветствую вас, мистер Брукс, – радостно улыбнулся он. – Прекрасные рецензии на ваш спектакль. Вы их видели? Даже Джеймсу Агату понравилось. – Лондонские кэбмены любили знаменитостей, зачастую возя их не за деньги, а за автограф.

Джулиан просто улыбнулся в ответ. У него не было настроения говорить с кэбменом, ему хотелось думать только об Инес. Впервые за много лет его интерес к женщине был сильнее интереса к отзывам критики. Он ждал встречи с огромным нетерпением, чувствуя себя маленьким мальчиком у елки в Рождественскую ночь. Он думал о ней с прошлого вечера. Кэбмен понял молчаливый намек и оставил Джулиана наедине с его мыслями, пока они ехали к Пастушьему Рынку.

Когда Инес открыла дверь, на ней был черный вязаный свитер и юбка в черно-белую клетку, затянутая широким лакированным ремнем, который подчеркивал изящество и тонкость ее талии. Инес была само очарование, но в ней угадывалась ранимость, которую Джулиан нашел необычайно волнующей. Свежее, ясное лицо девушки было чистым, без грамма косметики.

На стенах ее квартиры, в изысканных рамах висели картины Делакруа, Энгра и Давида. Ему показалось, что он узнал несколько ранних работ Буше и Фрагонара. Мебель была просто восхитительная, в голубых и белых вазах стояли весенние цветы. Да, у этой женщины прекрасный вкус, и она божественно красива.

Инес играла с ним так же нежно и хитро, как рыболов, поймавший огромного лосося на удочку для форели. Наконец-то он у нее дома! Джулиан, Милашка Брукс. Театральный Идол собственной персоной сидел у нее на софе, потягивая кофе из маленькой чашечки севрского фарфора и смотрел на нее взглядом, в котором горело желание.

Ни словом, ни жестом она не выдала свою профессию, не раскрыла секрета, ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Больше месяца она не позволяла ему даже поцеловать себя. Она заставила его доказывать, что он просто сходит с ума от любви к ней. Только тогда она позволила ему овладеть собой. Естественно, она сыграла так, что Джулиан поверил в свою победу, считая, что он завоевал ее.

После воскресного спектакля он предложил Инес поехать за город, в его миленький коттедж. Фиби купила этот дом, поддавшись мимолетному увлечению загородной жизнью, но съездила туда лишь однажды, предпочитая Сент-Джеймс и Пиккадилли грязным дорогам Глостершира. Джулиан долго уговаривал Инес, и она, наконец, согласилась.

Инес приготовила на старомодной плите такие изысканные блюда, которые понравились бы самому привередливому гурману, и открыла бутылку старого кларета.

После ужина она села у камина, в котором потрескивали сухие дрова, и нежно прижалась к любовнику.

Инес чувствовала, что настал момент близости: сначала она по-девичьи сопротивлялась и вдруг уступила его жарким поцелуям. Удобно устроившись на мягкой кровати, Инес взяла инициативу в свои руки, поразив Джулиана страстностью и умением.

Они занимались любовью всю ночь напролет, и это превзошло все ожидания Джулиана. Даже он, с его богатой практикой, не смог превзойти искусства Инес.

У Джулиана были десятки любовниц – англичанок и американок. Это были в основном актрисы, но ни одну из них нельзя было назвать по-настоящему страстной женщиной. Они вздыхали, стонали, извиваясь и произнося фразы типа: «О, Боже, дорогой, как хорошо», но он чувство-пал, что ему чего-то не хватает в этих любовных играх. Они отдавали ему свои тела с огромным энтузиазмом, но он был почти уверен, что сердца их оставались холодными.

С Инес все было совсем по-другому. Казалось, что безумный жар ее страсти испепелит его полностью, ему хотелось, чтобы это никогда не прекращалось. Он чувствовал, что это подлинное чувство, а не игра, что она отдается ему вся, без остатка. Ее кожа сводила его с ума – перламутровая, нежная, пахнущая жасмином. Когда она обвила вокруг него свои стройные длинные ноги, шепча хриплым голосом возбуждающие страстные слова, он совершенно обезумел. Никогда еще у него не было такой женщины. Еще в ранней юности Инес в совершенстве овладела всеми секретами любовного искусства. Ее сексуальное мастерство было настоящей ловушкой для мужчин: даже умудренный опытом и немало повидавший на своем веку Джулиан был сражен наповал. В конце этой бурной ночи он попытался хоть немного вздремнуть, почти ни на что уже не способный, но она нежно и осторожно, как змея, заглатывающая маленькую мышку, взяла в рот его усталый член и начала ласкать. Ее тело не уставало, страсть была неутолимой. Язык и губы доставляли ему такое удовольствие, что он опять возбудился, не в силах устоять перед ласками Инес.

Пожалуй, впервые Джулиан почувствовал, что их чувства совпадают. Ее физическое влечение к нему было таким же сильным, как у него самого. Они занимались теперь любовью все утро и весь день до его ухода в театр. Тридцатисемилетний Джулиан своим пылом и сексуальным темпераментом превосходил семнадцатилетних. Иногда он даже пугался, не скажутся ли эти любовные упражнения на его игре, но все выходило как раз наоборот. Каждый вечер его Гамлет поднимался на новые вершины, и публика кричала и хлопала так громко, что, казалось, рухнут все балки и перекрытия театра «Хеймаркет». Он часто говорил Инес, что она, как Клеопатра, никогда не насыщается его страстью, оставляя «голодным» и его.

Фиби, естественно, вскоре заподозрила, что у мужа началась очередная любовная история. У нее снова случился выкидыш, чему она в душе была очень рада. Но на людях она разыгрывала ужасное горе. Однажды, когда Джулиан предпринял робкую попытку заняться с ней любовью (он считал, что это его долг), Фиби с раздражением оттолкнула его.

– Не трогай меня своим усталым хоботом, – прошипела она. – Тебе придется ждать не меньше трех месяцев. Доктор сказал, что мне следует воздерживаться от секса, так что иди в ванную и обслужи себя сам, как хороший мальчик… или пойди куда-нибудь, где ты обычно этим занимаешься, – сказала она, жадно впиваясь зубами в шоколадный бисквит.

Такое отношение жены полностью устраивало Джулиана. Он был поглощен мыслями об Инес, своем ангеле, очаровательной французской красавице, предмете страсти. Он стал ее рабом, покорным и очарованным, причем не только сексом. Никогда раньше он не испытывал такой радости от общения с женщиной и вскоре понял, что уже не может представить себе жизнь без нее.

Инес по-прежнему удавалось скрывать от Джулиана настоящую профессию. В свои двадцать девять лет она понимала, что годы, когда проституция приносила ей большие доходы, скоро кончатся. Джулиан был красив, богат, удачлив, да к тому же очаровательный любовник. Она понимала, что этот мужчина подходит ей, хотя видела, что он ведет двойную жизнь, как большинство мужчин. С одной стороны, он ужасный бабник и волокита, но Инес это не волновало. А вот ее прошлая жизнь должна была быть безупречной, Чтобы удовлетворить его строгим требованиям. Он бы никогда не смирился с тем, что она когда-то была проституткой. Ни при каких условиях она не могла рассказать ему об этом. Как бы сильно он ее ни любил, узнав, он сразу бы порвал с ней.

Инес попала в трудную ситуацию. Конечно, шансов на то, что удастся скрыть правду, было немного, но, с другой стороны, большинство ее клиентов сами ужасно боялись огласки. Заведя роман с Джулианом, она перестала с ними встречаться, объяснив, что собирается надолго покинуть Лондон. Она наплела Джулиану кучу небылиц о своей жизни, и он охотно в них поверил. Теперь она молилась, чтобы правда не выплыла наружу.

Инес сказала, что ее родители погибли в автокатастрофе в Париже, когда она была совсем маленькой. Ее взяла к себе старая тетушка в Йоркшире. Когда Инес было двадцать, тетка умерла, оставив девушке в наследство квартиру, несколько драгоценных вещичек и достаточную сумму денег, чтобы безбедно жить на них. Джулиан поверил. Несмотря на свою неразборчивость в любовных связях, он был ужасно старомоден. Он даже не мог себе представить Инес с другим мужчиной. Она призналась ему, что до него у нее было три любовника, но наотрез отказалась обсуждать подробности, убеждая Джулиана в том, что он не должен ревновать ее к прошлому.

Ей удалось совершенно поработить его в постели, привязать к себе, запутав в хитросплетениях очаровательной лжи. Теперь Инес пыталась решить другую, более сложную проблему – оторвать его от жены. Это было самым главным. Фиби не позволит Джулиану уйти просто так. Она его, конечно, не любит, их брак не более чем пустой звук, но ей нравится быть миссис Брукс, и все, что с этим связано. Фиби была жестокой и откровенной женщиной, она была расчетлива и умна, впрочем, уступая в этом своей сопернице.

Инес как-то завела с Джулианом разговор о браке, но он никак не отреагировал. Зачем что-то менять? Ведь Фиби всегда закрывала глаза на его любовные дела, понимая, что все рано или поздно кончится, и он вернется в лоно семьи.

И она, конечно же, была права. Инес знала, что существует определенный период, когда мужчина и женщина испытывают такое страстное влечение друг к другу, что брак возможен. Если они не поженились в этот момент, то уже никогда этого не сделают.

Джулиан крепко сидел у нее на крючке, и Инес поняла, что настал момент предъявить ультиматум.

– Брак, дорогой Джулиан, вот что мне нужно, – тихо сказала она. Они сидели за столом, накрытым красивой скатертью с бахромой, и ели цыпленка в винном соусе. – Мы должны пожениться.

– Милая девочка, ангел мой, это невозможно. Я ведь уже говорил тебе об этом, – сдержанно ответил Джулиан. – Фиби ни за что не позволит мне уйти, и мы с тобой оба это знаем. Дорогая, а разве нельзя оставить все как прежде? Я так счастлив с тобой, Инес!

– Нет, Джулиан, – твердо ответила она, понимая, что становится на довольно шаткий путь. Но, как расчетливая и проницательная женщина, она знала, что должна это сделать. – Иначе я больше не смогу с тобой встречаться.

– Ну почему же нет, мой ангел? – с искренним изумлением спросил Джулиан. – Мы же так сильно друг друга любим, Инес, я не вынесу разлуки с тобой!

Инес поняла, что ей придется действовать намного жестче, чем она предполагала. Она боготворила Джулиана и мечтала выйти за него замуж, она хотела жить с ним вместе. Единственная возможность добиться этого – безошибочно сыграть свою роль в игре, где на кон поставлено все. Джулиан был ценным выигрышем, и она это знала.

На следующий день Инес исчезла. Она собрала маленький чемоданчик и, не сказав ни слова, уехала на целую неделю. Потом она послала ему в театр короткую записку, сообщая, что находится в деревне, и указав номер телефона.

Он немедленно позвонил и стал умолять ее вернуться.

– Нет, Джулиан, нет. Я не могу начать снова с тобой встречаться, – решительно ответила Инес, хотя всем сердцем рвалась к нему. – Я слишком люблю тебя, чтобы сохранить отношения без брака. Мы должны забыть друг друга, дорогой.

– Нет! – заорал Джулиан, вне себя от мысли, что может ее потерять. – Ты не сделаешь этого, Инес, ты просто не можешь… Я схожу с ума без тебя. Где ты, скажи мне? Я приеду, я должен увидеть тебя, мой ангел. Сейчас же, немедленно, я должен…

– Нет, – мягко сказала Инес. – Нет, Джулиан. Либо свадьба, либо между нами все кончено. Мы вместе уже семь месяцев. Если мы теперь не поженимся, я должна буду пойти своей дорогой. И если без тебя, что ж, пусть так и будет.

Она повесила трубку, оставив Джулиана в совершенной беспомощности. Он понимал, что Инес права. Его брак с Фиби не более чем фарс. Он разведется с ней и женится ни Инес. Развод. Когда-то это должно было произойти. Почему бы и нет. Он любит Инес. В ней есть все, что ему правится в женщине.

Для Инес это время было жестоким испытанием. «Господи, пожалуйста, пусть это получится, – молилась она. – Пожалуйста, Господи». Она хотела быть с Джулианом всю жизнь. Она должна была быть с ним.

Когда Джулиан, в конце концов, во всем признался Фиби и сказал, что хочет развестись, Фиби пришла в неистовство. Она рвала и метала, швыряла драгоценные предметы и украшения. Она бросала в мужа фарфоровые пазы и другие сокровища, которые они так долго собирали. Эта буря продолжалась целый час. Она угрожала Джулиану самыми ужасными последствиями, если он ее бросит.

– Я подниму такой скандал, что ты будешь уничтожен. История с Кандидой, этой сучкой, которая пыталась покончить жизнь самоубийством, покажется тебе просто цветочками, – орала она. От злобы ее лицо стало уродливым и дряблым, а глаза наполнились слезами. – Теперь тебе уже никогда не быть сэром Джулианом Бруксом. Даже если ты получишь развод.

– Милая моя девочка, – сказал Джулиан, стряхивая с рукава осколок разбитой фарфоровой вазы и пытаясь сохранять спокойствие, – меня абсолютно не волнует то, что ты тут вытворяешь. Мне также наплевать на всякое рыцарство. Я актер, и это единственное, что меня действительно волнует.

– Ты не актер, – с презрением произнесла Фиби. – Ты просто шут. Когда ты впервые появился на экране в роли Карла II, в парике, который делал тебя похожим на дохлого пуделя, все просто покатывались со смеху и говорили, что ты так хреново играешь, что тебе не заработать на свое хреновое существование.

– Спасибо, Фиби, – спокойно ответил Джулиан. – Спасибо за твои добрые слова. Твоя безграничная преданность так трогательна.

– А эта французская шлюха, она умеет быть преданной?

– Да, – вздохнул Джулиан, – она умеет.

– А она знает, что ты педик?

Джулиан побледнел. В тех пор как в школе у него были нежные отношения с Уилсоном, он никогда больше этим не занимался, ни словом ни жестом не позволяя усомниться в том, что он настоящий мужчина. Однажды, в первые дни их брака, он признался Фиби в своем нежном отношении к тому мальчику. Как настоящая стерва, она ничего не забыла.

– Ну и что ты хочешь этим сказать? – холодно спросил он.

– Ничего, – прокаркала она, чувствуя, что ее яд попал в цель. – Абсолютно ничего, Джулиан.

Фиби никогда не подозревала его в этом, но, может быть, мужчина, с которым она прожила одиннадцать лет, действительно склонен к гомосексуализму? Ей всегда казалось, что Джулиан флиртует с сэром Криспином Пиком, когда они смеялись, обнимая друг друга. К сожалению, у нее не было никаких доказательств. Жаль, ведь это была бы прекрасная дубинка для Джулиана! Он не пережил бы клейма гомосексуалиста.

Любовь Джулиана к этой женщине была действительно искренней. Это-то и бесило Фиби. Каким бы плохим ни был их брак, он был ничем не хуже многих других театральных браков. Фиби всегда самоуверенно полагала, что, как и все их знакомые пары, они с Джулианом проживут всю жизнь вместе, пусть не слишком романтично, но зато так удобно и прилично. А теперь он хочет изменить всю ее жизнь ради какой-то любви. Любовь! Ну и идиотизм, думала она со злостью. Ее просто не существует. Это все, как говорит Ноэлль, просто дурная шутка.

Джулиан попытался успокоить Фиби, предложив ей огромную сумму денег. Он отдаст ей дом, мебель, картины – все, что они так тщательно собирали долгие годы совместной жизни. Он отдавал ей все в обмен на свободу и возможность жениться на Инес. Но Фиби отказалась.

И только Инес, в конце концов, смогла найти способ уговорить Фиби. Она долго размышляла над этой проблемой, анализируя все варианты, и пришла к выводу, что Фиби даст Джулиану свободу в обмен на проценты от его будущих заработков, причем пожизненные проценты. Она сказала Джулиану, чтобы он предложил ей десять процентов. Поразмышляв сутки, Джулиан пришел к жене с этим щедрым предложением.

– Двадцать процентов, – выпалила в ответ Фиби. – Это мое последнее слово.

– Пятнадцать, – устало вздохнул Джулиан.

– Ну ладно, так и быть, сукин сын, – презрительно фыркнула Фиби. – Пятнадцать процентов пожизненно, не забудь. Играй до самой смерти свою роль, любимый.

– Договорились, – сказал Джулиан, чувствуя, что с души упал тяжелый камень.

Наконец-то он освободился. Освободился от Фиби. Освободился, чтобы навсегда соединиться с Инес. Теперь он может лететь в Голливуд.

Глава 11

Рим

Умберто Скрофо с торжественным видом вошел в студию звукозаписи кинокомпании «Чинечита». Во рту торчала сигара, он шел походкой уверенного в себе человека, думая, что скоро закончатся съемки его фильма «Потерянный город». На улицах Рима, на Виа Венето, на пляжах Остин и Фреджене, где собирались люди, имеющие отношение к кино, и даже в коридорах соперничающей киностудии «Скалера» все говорили о том; что Умберто Скрофо, этот новичок в их мире, поймал удачу за хвост, что всего этого он добился благодаря своему труду. Ну, конечно, не совсем своему, потому, что сценарий написан Ирвингом Франковичем, а Дидье Арман помог достать большую часть денег, необходимых для съемок, но в фильме было имя Умберто, и это знали все.

Он самодовольно улыбался, наблюдая за игрой актеров внутри огромного, ярко освещенного юпитерами круга. Он относился к актерам, как хозяин, как будто все они принадлежали только ему и никому другому. Они все работали практически бесплатно. Даже Рамона, в конце концов, потребовала себе жалованье, хоть и небольшое. Это было нелегко. Люди, говорившие ему, что для того, чтобы прорваться в итальянский кинобизнес, надо быть просто танком, были не дураки. Ему пришлось немало побороться, чтобы заполучить этот сценарий. Понти, Де Сиза, Феллини и Висконти, казалось, одновременно отдали кому-то свои студийные площадки, всех мало-мальски толковых техников и операторов, все кинооборудование. Пришлось ему побороться и с американскими кинокомпаниями. Вместе с угасающими звездами тридцатых и сороковых годов они ринулись после войны в Италию. Они вкладывали миллионы долларов в дерьмо, самое настоящее дерьмо, и пользовались стопроцентным успехом только потому, что в титрах стояло имя какой-нибудь увядающей американской звезды, и сама картина считалась американской. Умберто видел, как бурно развивается итальянская киноиндустрия после войны, как растут доходы создателей фильмов. Он тоже хотел добиться успеха. О, кик он мечтал об этом, как стремился в далекий Голливуд! И он не сомневался, что в один прекрасный день он там окажется.

Глава 12

Лос-Анджелес

Доминик полюбила Голливуд, а Голливуд полюбил ее. Каждое утро по дороге на студию она с детским восторгом смотрела по сторонам из окна лимузина, на котором ее возили, и удивлялась той радости, которую приносил ей каждый новый день. Она обожала Калифорнию и думала, что хот-доги, гамбургеры, кино под открытым небом, дискотеки, пляжи Санта-Моники и яркое калифорнийское солнце это все, что есть самого прекрасного в мире. Но особенно ей нравилось общение с другими актерами и танцорами на репетициях в студии. Она смеялась над их шутками, не совсем их понимая, и много времени занималась английским. Она без конца репетировала свой страстный танец из «Легенды Кортеса». Доминик любила праздничную суету, которая царила в ресторанчике на съемочной площадке «Коламбиа пикчерз», где она постоянно встречала звезд кино. Но особенно ей нравилось телевидение: программы «Шоу Джекки Глисона», «Парад звезд» и «Шоу Милтона Берла». В Сен-Тропезе не было ни телевидения, ни хот-догов, ни фильмов – вообще ничего, что могло бы волновать и радовать. Кроме Гастона. Теперь ей совсем не хотелось возвращаться назад. Жизнь в Калифорнии была для нее чем-то необычайным. Она была здесь своей.

Гастон написал ей несколько полных страсти писем. Она писала и ему и своим родным длинные письма, но шли дни, и Сен-Тропез, семья и Гастон Жирандо все больше отдалялись от нее. Скоро она почти забыла, как он выглядит.

Только память о ночах, проведенных на Танго Бич, удерживала в ее воображении его смутный образ. Она вспоминала, как они лежали на полосатых матрацах, вдыхая аромат янтарного солнца, и как это волновало ее. А теперь ей приходилось работать, работать и работать, времени на развлечения практически не оставалось. Киностудия хотела сделать из нее новую звезду, и она всеми силами участвовала в этой работе.

Единственной ложкой дегтя в бочке голливудского меда была ее наставница. Странная, как будто мертвая, матовая кожа, серебряные волосы, черные печальные глаза на прозрачном лице – все это заставляло окружающих чувствовать себя с Агатой неуютно. Ее лицо говорило о пережитых страданиях, глаза были вечно грустными, ей нечему было радоваться. Ее одежда была старомодной, блеклой и неряшливой. Никто в Калифорнии так не одевался. Она вела себя спокойно, находясь как бы в полусне. Ни Доминик, ни другие люди не могли даже догадаться, что Агату очень волнует ее жизнь в Лос-Анджелесе, так умело она скрывала свои чувства.

В Доминик же просто бурлила жизнерадостная энергия. В джинсах «Левис» и клетчатой рубашке, с собранными на затылке в хвостик длинными волосами она совершенно американизировалась, одеваясь по американской моде и следуя американским обычаям. Тем душным ноябрьским утром, когда они направлялись в студию на первую в ее жизни примерку, она буквально сгорала от нетерпения.

– О, Агата, я так волнуюсь, что почти не могу дышать! Это моя первая примерка… Как ты думаешь, все будет хорошо?

Агата не ответила, а машина тем временем въехала па территорию студии. Доминик зачарованно смотрела на расхаживающих вокруг знаменитостей. На всех была зимняя одежда, ужасно нелепая в калифорнийской жаре и влажности.

Направляясь в костюмерную, они проехали еще несколько улиц, совершенно не похожих друг на друга. Вот многоквартирный нью-йоркский дом девятнадцатого века, а рядом – точная копия лондонской Итон-сквер, где в мельчайших подробностях воспроизведены дома в стиле «английский ампир», платаны и какой-то золотистый кустарник. Чуть дальше средневековая французская деревушка с вымощенными булыжником улицами. В узких переулках натянуты бельевые веревки с сохнущим на них бельем. Все это выглядело так натурально, что Агата и Доминик вдруг испытали чувство острой ностальгии по Сен-Тропезу. Наконец они добрались до костюмерной, которая оказалась простым зданием, сколоченным из грубых досок, с облупившейся коричневой краской.

Пока Доминик одевалась, Агата прошлась по комнате обнаружив ряды вешалок, на которых висело невероятное количество костюмов, начиная от римских тог и кончая тысячедолларовыми вечерними платьями. После примерки Агата предложила Доминик сходить в лос-анджелесский музей изящных искусств, но у девушки были другие планы. Один из танцоров рассказал ей о ночном клубе на бульваре Сансет, где собирались молодые актеры, актрисы, танцоры и танцовщицы. Он сказал, что это самое классное заведение, и ей ужасно хотелось пойти туда и протанцевать всю ночь.

– Я ужасно устала. – Она улыбнулась Агате и притворно зевнула. – Я, кажется, просплю пятнадцать часов кряду. Подбрось меня в отель, а потом бери машину и езжай в музей. А мне надо отоспаться. Ты согласна, Агата?

– Хорошо, – пробормотала та, подумав, насколько повзрослела Доминик за несколько недель в Голливуде. Типичная французская школьница быстро превратилась в настоящего американского тинэйджера, жующего жвачку и говорящего на сленге. Почему этой девочке все так легко дается, а Агата чувствует себя как рыба, выброшенная на берег?

– Ну, все, не волнуйся, Агата, – сказала Доминик, когда машина подкатила к отелю «Шато Мормон». – Я выпью стакан молока и сразу же лягу. А завтра утром ты увидишь меня радостной и бодрой. – И, послав Агате воздушный поцелуй, Доминик помчалась по ступенькам отеля вверх, хитро усмехаясь про себя. Бедная Агата, ее так легко обвести вокруг пальца.

А Агата в это время смотрела перед собой невидящим взором, пока водитель пытался протиснуться в потоке машин на бульваре Сансет. Она чувствовала, что начинает ненавидеть свою подопечную, гнев растекался по жилам, как быстродействующий наркотик, и она презирала себя за это. Возможно, виной этому молодость Доминик, ей почти столько же лет, сколько было Агате, когда ее упрятали в тот проклятый подвал; а может быть, дело в том, что у Доминик еще вся жизнь впереди – радостная, волнующая жизнь, полная надежд и обещаний. В тридцать один год Агата чувствовала, что ее жизнь уже не имеет смысла, у нее осталась одна-единственная надежда – встретить главного героя «Легенды Кортеса» Джулиана Брукса. Когда она узнала, что он будет играть главную роль, то чуть не упала в обморок. Мысль о том, что она наконец-то увидит своего идола во плоти, так ошеломила Агату, что ей пришлось прилечь, чтобы успокоить нервный озноб. Теперь она считала каждый день до момента желанной встречи с единственным мужчиной в мире, которого считала своей судьбой.

Доминик тщательно выбирала одежду, исходя из требований моды тинэйджеров: черный свитер-безрукавку, узкие голубые джинсы дудочкой, широкий черный ремень, который стянул ее талию до неимоверных восемнадцати дюймов, и красные туфли без каблука. Она подвела глаза черным карандашом и разложила подушки и полотенца так, чтобы Агата, если она все-таки проявит свое неуемное любопытство, подумала, что Доминик спит. Она спустилась по черному ходу и вышла из отеля. Ей надо было пройти восемь, кварталов до клуба «Рок-н-ролл».

Было всего девять часов вечера, но маленькое прокуренное помещение было забито посетителями. В основном это была молодежь, которая пришла повеселиться.

В ожидании своих друзей Доминик стояла у стойки бара и пила «кока-колу», спокойно разглядывая танцующих под разноцветными лампочками ребят. Один симпатичный чернокожий парень в желтой рубашке с короткими рукавами развязной походкой подрулил к ней.

– Ну что, станцуем? – даже не глядя на Доминик, спросил он ленивым голосом и протянул ей мозолистую коричневую руку. Доминик ужасно волновалась. Она еще никогда не танцевала с черным парном: на самом деле единственное место, где она вообще танцевала, была балетная школа. Она не умела танцевать, как они, так близко, что партнеры просто трутся друг об друга.

– Конечно, с удовольствием, – нарочито медленно ответила она, стараясь говорить так же равнодушно и лениво.

– Сколько тебе лет, девочка? – спросил парень, выводя ее в центр танцплощадки. Он умело обнял Доминик и закружил в танце.

– Шестнадцать, – ответила Доминик, чувствуя возбуждение. От этого парня пахло не так, как от других. Это был запах мускуса и еще чего-то сладкого. Это был запах индейцев западных прерий, как ей казалось.

– А как тебя зовут? – спросила она.

– Кэб. А тебя?

– Доминик.

– Ну и ну. Доминик. Ты что, француженка, да? Неужели тебе шестнадцать? – Он подмигнул ей и прижал к себе. Музыка изменилась, и он так тесно обнимал ее, что она неожиданно почувствовала что-то твердое возле своего бедра. – О, уже достаточно взрослая, да? – прошептал он, почти касаясь своими губами ее уха.

– Для чего? – спросила она, спотыкаясь от непривычно медленной мелодии.

– Чтобы курнуть, милая. Баловалась когда-нибудь этим, а?

– О-о, конечно, – медленно ответила Доминик. – Сколько раз подряд, бывало.

Доминик почувствовала опасность, но это только подстегнуло ее. Ярко сияли огни. «Чертова дюжина» играла какую-то забойную мелодию, и молодежь буквально излучала задор и радость. Агата убьет ее, если узнает, а если узнает мама, ее хватит удар. Ее побьют до смерти, но это так возбуждает и манит…

– Сколько тебе лет? – прокричала она сквозь шум.

– Двадцать, – ответил он, обнажив в улыбке белоснежные зубы. – Я уже через все это прошел, детка, хочу кое-то показать тебе, пойдем. – Ансамбль закончи играть, и подростки радостными выкриками и аплодисментами выразили свой восторг. Кэб схватил ее за руку и повел через беснующуюся толпу мимо кухни к заднему выходу.

На узкой аллее, куда они вышли, Доминик, едва дыша от волнения, прислонилась к кирпичной стене, наблюдая, как Кэб достает из карманов какие-то странные предметы. Там были табак, папиросная бумага и спички. Было так темно, что она не видела, что он делает, но, когда он закурил и глубоко затянулся, Доминик почувствовала приторно-сладкий, особенный аромат и почему-то подумала о запахе джунглей.

– Курни, немного, малыш, и наступит не жизнь, а малина!

Он еще раз глубоко затянулся, и Доминик поразили его ярко блестевшие черные глаза, полуприкрытые густыми длинными ресницами, и толстые розово-лиловые губы.

Она вся горела от нетерпения и почти словила кайф, хотя еще не сделала ни одной затяжки марихуаной.

– О-ля-ля. – Доминик закашлялась, когда едкий дым попал ей в легкие. – Что это такое?

– «Ямайка Джой», бэби, – сказал Кэб, взяв у нее из рук бычок с травкой и протянув ей фляжку, которую достал из заднего кармана брюк. – Это самое лучшее… офигеешь… это то, что надо… Теперь глотни вот этого, и ты почувствуешь себя так, как не чувствовала еще никогда в жизни, девочка.

Доминик поднесла флягу к губам и сделала небольшой лоток. Это была просто гадость.

– Ой! Это что? – ловя ртом воздух, спросила она.

– Джин, естественно. Очень-очень старый. – Он посмотрел на нее в изумлении. – Ничего с тобой не будет. Ты хочешь испытать настоящий кайф, малыш? Крутой, клевый, самый-самый классный кайф?

– М-м-м. Еще бы, – кивнула головой Доминик. Неожиданно ей стало очень-очень хорошо. Она чувствовала себя на верху блаженства, в груди поднималась волна огромной необъяснимой любви ко всему миру, к Калифорнии и, особенно, к этому темнокожему зверю, дымившему своей волшебной сигаретой, глядя на нее глазами, полными тайного восхищения.

Он снова протянул ей сигарету, и она глубоко затянулась, чувствуя, что наркотик быстро распространяется по ее телу огненными струями. Он обжег ей горло горьким привкусом, но это было приятно и необычно. Голова стала легкой и совершенно пустой; казалось, что она набита пылью, шариками, какими-то легкими спорами, как у гриба. Такими были грибы-шампиньоны, которые росли на летних лужайках, и нежные ветры переносили их споры с одного места на другое. Доминик казалось, что ее голова один из таких шампиньонов, и если губы Кэба еще хоть на миллиметр приблизятся к ней, то могут раздавить этот гриб, смять ватную голову, превратив ее в мелкую пыль. Но лежала она явно не на лугу. Это был сырой и темный переулок недалеко от бульвара Сансет в Голливуде, вокруг была не сочная трава, а мусорные ящики, из которых доносилось ужасное зловоние разлагающихся отходов. Из клуба доносились хриплые ритмы рок-н-ролла.

Ей казалось, что откуда-то издалека к ней приближаются огромные губы Кэба. Они были все ближе и ближе, как в сказке про Алису в Стране Чудес. У него и было лица – только огромные, розовато-лиловые губы, которые надвигались на нее. Наконец они приблизились настолько, что, пытаясь почетче увидеть их, она скосила глаза. Губы шевелились, что-то говоря, но она ничего не понимала.

Они были ужасно смешные, эти громадные губы; растянувшись в пространстве и времени, они быстро двигались, но ни один звук не долетал до ее ушей.

И внезапно эти губы напали на нее! Но они были не одни! Влажный язык мелькнул и ворвался ей в рот, как змея, ускользающая в свою нору. Эта слизистая, скользкая гадюка наполнила ей рот слащавой влажностью, а гигантские губы тем временем пытались всосать в свою пещеру ее рот.

– Нет, нет, прекрати, мне нечем дышать! – бессвязно лепетала Доминик. Его язык все еще шарил у нее во рту, а огромные губищи липко тыкались в лицо, как половая тряпка по кухонному полу.

– Да нет же! – Она с отвращением оттолкнула его от себя. – Что ты делаешь? – она задыхалась. – Фу, мерзость какая! – Хотя Доминик уже узнала вкус власти над мужчинами, она еще не умела отказывать своим нежеланным поклонникам. Когда ее целовал Гастон, он делал это искусно и нежно, его язык ласкал и исследовал ее рот ласково и страстно. А этот парень был такой грубый, резкий и отвратительный! Ее тошнило от того, что он с ней делал.

Губы приоткрылись, обнажив огромные, как надгробные плиты, зубы.

– Это приятно, малышка, ну же, очень приятно, – губы сомкнулись, черная голова наклонилась еще ближе, и две огромные руки схватили ее за плечи. – Ты играешь не по правилам, – рычал он, тряся ее за плечи. – Я дал тебе сигарету с марихуаной, а что получил в ответ? А? Мерзость, говоришь? Я мерзость?! Это уж слишком! Я ничего не даю просто так, так и знай. Что я получу за то, что доставил тебе столько удовольствия? Ну, скажи мне, что? – Он тряс ее так сильно, что у нее потекли слезы из глаз. Потом он схватил ее за волосы и оттянул голову назад, закрыв влажной ладонью рот. – В будущем держись от меня подальше, детка, – прошипел он ей в ухо. – Знаю я вас, маменьких деточек. Притворись, что у тебя тропическая лихорадка, и все будет нормально. – Он отшвырнул Доминик к стене, чуть не вышибив из нее дух. – Я тебя запомню, так что не шляйся тут, если не хочешь нарваться на неприятности. – Напоследок он ударил ее еще раз и важной деловитой походкой, переваливаясь из стороны в сторону, направился в клуб, напевая себе под нос «Петушок-задира». Громкие звуки музыки разносились по переулку.

Несколько минут спустя Доминик поднялась и пошла вниз по бульвару Сансет к своему отелю. Ощущения были не из приятных, да и опыт оказался печальным, но ей понравилось чувство опасности и то, что этот парень явно хотел ее. Он был грубый и жестокий, но то странное, приятное чувство, которое она испытала, затянувшись сигаретой с марихуаной, все еще владело ею. Она знала, что, несмотря на предупреждения Кэба, она снова придет в этот клуб, только теперь уже с друзьями.

Проходя мимо двери Агаты, Доминик услышала звук включенного телевизора. Она быстро прошмыгнула к себе в комнату, чтобы поразмышлять над своим приключением.

– Вот это класс! – довольно хихикнула она, закрыв на замок дверь и доставая свой дневник.

Агата напряженно вглядывалась в экран телевизора. Мужчина в закрывающей нижнюю часть лица маске, зеленом сюртуке с серебряными пуговицами, черной бархатной шляпе, надвинутой до самых бровей, сидел верхом на стройном черном жеребце, наведя ствол кремневого пистолета прямо в лицо красивой и перепуганной Маргарет Локвуд. Это был Джулиан Брукс. Агата но могла оторваться от телевизора. Она смотрела очередную серию развлекательного приключенческого фильма, в котором Джулиан снялся еще в Англии сразу после войны. Тем не менее, фильм все еще был в прокате. Агата считала, что это замечательная картина. Какой он энергичный, какой красивый и обаятельный! У Агаты просто дух захватывало, когда Джулиан спрыгивал с коня и, распахнув дверцы кареты, целовал в губы испуганную героиню.

– Боже, как прекрасно, – вздыхала Агата. Ее возбуждение нарастало вместе со страстными поцелуями героев. Мисс Локвуд явно умирала от любви к Джулиану, и Агата ее хорошо понимала. Как приятно целовать мужчину, который похож на греческого бога, как хорошо в его объятиях! Ей казалось, что она видит, как между ними проскакивают электрические разряды, и, чтобы не застонать, зажимала себе рот сухими пальцами…

– О, Джулиан, я увижу тебя, любовь моя…

Глава 13

В огромном особняке, затерявшемся в каньонах высоких голливудских холмов, легендарная Рамона Арман готовилась к предстоящему выходу в свет. Толпа парикмахеров, слуг и гримеров в благоговейном молчании застыла вокруг мраморного с серебром столика, за которым сидела великая актриса, прикладывая к ушам серьги с изумрудами.

Эта бледная женщина с иссиня-черными волосами так долго была легендой и звездой, что начало ее жизни покрывала глубокая тайна. Журналисты создали такую романтическую версию ее биографии, что она и сама поверила в нее. Ни в одной из ее биографий не упоминался тот факт, что она, Дидье и их родители, Рахиль и Эли Левински, покинули Венгрию еще до первой мировой войны. Семье Левински повезло, они нашли в Лондоне, в Ист-Энде, каких-то родственников, и Эли торговал рыбой, пока Рамона и Дидье ходили в местную школу и изучали там английский язык и британский образ жизни. Впоследствии они сменили фамилию и оба добились в жизни большого успеха.

Рамона была маленькой женщиной с твердым характером. Плохо приходилось тому, кто не успевал выполнить приказ повелительницы, особенно во время ее тщательно подготовленных «дворцовых приемов», которые длились по три часа. Провинившегося ждал испепеляющий взгляд невероятных желтых глаз Принцессы. Несколькими ядовитыми словами она могла привести в ужас самых бесчувственных.

Лампы в ее огромной спальне всегда были притушены, что еще больше подчеркивало белизну ее прекрасной кожи, которую она умащивала кремом, специально для нее созданным самим Максом Фактором. Этот крем помогал скрывать крошечные морщинки, которые, несмотря на все ее усилия, разбегались по ее прекрасном лицу тонкими лучиками. Какое значение имеет, что ее белая кожа сейчас уже не так прекрасна, как во времена немого кино? Она все еще звезда и останется на небосклоне, пусть все относятся к ней, как к звезде. Рамона была настоящее «дитя» Голливуда и знала правила игры не хуже мистера Занека, мистера Уорнера и мистера Кона. Сегодня она собиралась сыграть с ними в свою собственную игру.

– Принеси мне мои бриллианты, Мария, – повелительно сказала она. Именно голос спас ее, когда наступила эра звукового кино. Многие ее коллеги были осмеяны за свои неприятно звучащие голоса, а мягкая интонация Рамоны, которой она была обязана английскому воспитанию, привлекала публику, и ее карьера процветала.

Изучая свое отражение в трельяже, она вспоминала некоторых своих друзей-неудачников. Бедный старина Джек Жильбер. Публика просто падала от хохота, слыша его голос. Величайший любовник, который уложил в постель так много звезд немого кино и разбил столько сердец, оставив их обладательниц рыдать по нему в кружевные подушки, этот человек думал только о Грете Гарбо, своей единственной настоящей любви. Подумав о Гарбо, Рамона заскрежетала зубами. Она действительно как комета ворвалась в звуковое кино. Невероятно, но любовь публики к ней становилась только сильнее, когда она слышала ее хриплый голосок: «Подай мне виски и имбирное пиво в придачу, да не будь таким скрягой, малыш». Вся Америка визжала от восхищения, а Грета Гарбо стала самой яркой звездой всех времен.

Рамона нахмурилась, подумав о своей главной сопернице. Ее раздражало, что та все еще привлекает внимание американской публики. То она выходила из трансконтинентального экспресса, то сходила по трапу самолета, кутаясь в длинное пальто. Фетровая шляпа, с кокетливой небрежностью сидела у нее на голове, она загадочно смотрела на мир из-за стекол темных очков, театрально шепча: «Мне хотелось бы побыть одной».

Рамона знала, что эта фраза была не более чем рекламной уловкой. Она видела, что Гарбо на самом деле обожает внимание публики. Гарбо процветала. И чем больше ей «хотелось побыть одной», тем меньше ей это позволяли. Это раздражало Рамону, приводило ее в ярость, но фотографии Гарбо по-прежнему украшали обложки журналов и газет, несмотря на то, что за последние десять лет она сфотографировалась всего один раз.

Выбрав пузырек дорогих духов «Лаликю», Рамона начала душиться, пока горничная закрепляла украшенный бриллиантами черепаховый гребень в ее блестящих черных волосах, собранных на затылке в узел. Рамона надела восхитительное изумрудное ожерелье, отделанное жемчугом и бриллиантами европейской огранки. После этого она критическим взглядом оглядела себя в зеркале.

– То, что надо, – сказала она про себя, – да, это как раз то, что надо.

Наконец-то она была готова и выглядела совершенно очаровательно.

Сегодня вечером в Голливуде будет банкет по поводу приезда знаменитого английского актера Джулиана Брукса, его будут чествовать в высшем обществе Беверли-Хиллз. Он будет вместе с Инес Джиллар, той женщиной, ради которой он расстался со своей женой. Голливуд очень хотел познакомиться с этой женщиной. Их роман не слишком афишировался из-за неизбежного развода, но, как бы странно это ни было, ни одна фотография влюбленной пары так и не появилась. Банкет должен был состояться в доме Спироса Макополиса, президента кинокомпании «Коламбиа пикчерз», одного из самых влиятельных людей в городе. Рамоне очень хотелось выглядеть как можно лучше и моложе, особенно после ее недавнего успеха в новом итальянском фильме. Сегодня вечером она покажет снобам из Беверли-Хиллз, что Рамона Арман все еще звезда первой величины, что она все еще хороша собой и что с ней надо считаться.

В гостиной ее роскошного особняка среди прекрасных абиссинских ковров сидел Умберто Скрофо, ее спутник на сегодняшний вечер и продюсер ее нового, еще не признанного фильма. Скрофо с восхищением рассматривал коллекцию картин импрессионистов, попивая шампанское и терпеливо ожидая, когда она кончит одеваться. Это был его первый выход в Голливуде, и он очень нервничал.

Ему не терпелось стать среди них своим и добиться успеха.

– Дом Спироса освещен, как рождественская елка! – сказал Джулиан Брукс, глядя в окно автомобиля. Это была сущая правда. Все окна сияли ярким светом, и белая вилла, расположенная среди аккуратно подстриженных лужаек и кипарисов, была вся увешана лампочками и представляла невиданное в Калифорнии зрелище.

– Снег! О Боже! – воскликнула Инес, прижавшись к стеклу лимузина. – Да посмотри же, Джулиан, настоящий снег! Откуда он здесь? Сегодня днем было около двадцати двух градусов тепла.

Джулиан посмотрел вниз, на толстый слой искрящегося девственно чистого снега, который мягкий ковром стлался по обе стороны дороги, и, повернувшись к Инес, улыбнулся. Она с удивлением смотрела на гигантскую желто-зеленую елку тридцати футов высотой, увешанную блестящими игрушками самых невероятных цветов и оттенков.

Дверь автомобиля им открыл распорядитель, отвечающий за парковку автомобилей. Он был одет, как один из эльфов Санта-Клауса, и это его сильно смущало. Большинство этих ребят были безработными актерами, поэтому, умело скрывая свое смущение, они вежливо помогали гостям выходить из автомобилей, сопровождая это фразой: «Добрый вечер, мэм, сэр. С Рождеством вас».

Инес с трудом удержалась от смеха, увидев Сандерсона, типичного английского дворецкого, который служил у Спироса, одетым в непривычный для него костюм Санта-Клауса. Его серьезное лицо плохо гармонировало с ярко-красной шубой и белой бородой. Он категорически отказывался надевать этот наряд, даже грозил уволиться, но Макополис в конце концов уговорил его самым тривиальным способом: при помощи денег.

– Такое было бы невозможно в Англии или во Франции, не правда ли, дорогая? – прошептал Джулиан, сжимая руку Инес. Они весело переглянулись. Инес была поражена. Десять лет общения с аристократами вы работали у нее четкие представления о том, что можно и чего нельзя. Все, что она увидела на богатой вилле Макополиса, было безобразным. Дворецкий, одетый Дедом Морозом? Это ужасно!

– Послушай, дорогой. – Инес все еще не могла разрешить предыдущую загадку. – Сегодня я загорала у бассейна. Откуда здесь мог взяться снег?

– Подделка, моя дорогая, подделка, – рассмеялся Джулиан. – Я абсолютно уверен, что Спирос озадачил свой отдел бутафории и реквизита, и они состряпали эту маленькую приятную подделку.

– Но как? – Инес думала, что знает все тайны мира, но эта сказочная страна была для нее загадкой. – Вот ты же не умеешь этого, Джулиан? Как это возможно?

– Кристаллы и вата, – объяснил он. – Отделу бутафории студии это, должно быть, влетело в копеечку. Да удивил старина Спирос. Он просто поражает своей выдумкой.

– Но зачем все это, тут и так красиво?

– Это стремление перещеголять всех, дорогая, – сказал Джулиан. – В следующем году у всех дорожки и лужайки будут усыпаны таким же поддельным снегом. А уважаемые мистер и миссис Макополис будут ликовать, потому что именно они придумали этот трюк.

Джулиан взял высокий бокал с шампанским у лакея, одетого в ужасно смешной костюм красноносого северного оленя Рудольфа, отпил из него и подмигнул Инес. Все женщины в зале украдкой бросали на него взгляды и с завистью смотрели на Инес. В комнатах стоял приглушенный рокот голосов десятков людей. В это время Спирос и Олимпия Макополис устремились к Джулиану и Инес с сияющими лицами и искренними приветствиями. Они представили их всем знаменитостям, которые сгорали от нетерпения познакомиться с «новым Оливье», как недавно, к огромному смущению Джулиана, его окрестило рекламное агентство кинокомпании «Коламбиа пикчерз».

Рамона Арман стояла немного в стороне, разговаривая со своим братом и Умберто Скрофо. Дидье внимательно изучал своего протеже, а тот пялился на очаровательную спутницу Джулиана. Она была прекрасна, просто восхитительна. Он плохо видел ее лицо, но от того, что он увидел в глубоком вырезе декольте, у него потекли слюнки. Умберто умел ценить красоту, а эта женщина была поразительно хороша. Он надеялся, что ему удастся познакомиться с ней поближе.

Дидье думал о том, что со времени их первой встречи в той мрачной старой гардеробной Джулиан многого достиг, необычайно многого. Дидье всегда интуитивно очень точно угадывал, кто может стать звездой, а кто нет. У Джулиана эти качества были выражены ярче всех. С годами талант его отшлифовался, и теперь никто уже не посмел бы усомниться в нем.

За годы работы с кинокомпанией Дидье он полностью выполнил все обязательства, предусмотренные контрактом. Он стал самой яркой звездой английского кино, ему не смогла помешать даже стерва-жена, которая, по мнению Дидье, всегда стояла у Джулиана на пути. Фиби с ее стремлением в высшее общество, с тщетными потугами стать хоть чуть-чуть аристократкой, куча проклятых кошек – все это ухудшало имидж Джулиана. Слава Богу, благодаря Инес Фиби осталась в прошлом. Влюбленные с нетерпением ждали официального постановления, которое должно было вскоре вступить в силу. Тогда последнее препятствие исчезнет, они будут свободны и смогут пожениться.

* * *

Инес наблюдала за людьми в огромной гостиной Спироса и поражалась: многих она видела в кино еще в детстве. Все женщины были прекрасны, холеные и ухоженные, как молодые лошади перед скачками. У всех была нежная загорелая кожа, гладкие тела, даже пожилые жены продюсеров, которые были затянуты в корсеты, производили прекрасное впечатление. Казалось, ни у кого здесь просто не может быть седых волос.

Вокруг было море декольте. Грудь этих женщин ходуном ходила, едва не выпрыгивая из новых, чрезвычайно смелых корсетов под названием «Веселая вдова», соблазнительно перекатываясь под сатином, шифоном и парчой платьев самых знаменитых женщин Голливуда. А их украшения! Такие вещи Инес видела только в Тауэре, на королеве Англии.

Пока Инес восхищалась женщинами, все общество пыталось рассмотреть женщину, ради которой, как говорили, Джулиан бросил все. Несмотря на все попытки Дидье и Джулиана сохранить в тайне условия его развода, все мельчайшие подробности вскоре стали достоянием мира кино. В этом маленьком, тесном кругу секретов практически не было, поэтому каждый на этом вечере знал подробности развода Джулиана.

Женщины вынуждены были признать, что Инес очень красива. Строгое прямое платье из шелка цвета шампанского, нитка жемчуга на шее, длинные темно-каштановые волосы, свободно ниспадающие на плечи, изящная стройная фигура, нежное лицо почти без косметики – все это резко контрастировало с яркой внешностью американок. Темно-красная помада и черный карандаш вокруг глаз – вот и весь ее макияж.

– От нее просто веет Францией, – сказала одна полногрудая восходящая звезда другой, когда они подправляли грим в отделанной зеленым мрамором великолепной дамской комнате.

– Да, чувствуется высший класс во всем, – ответила вторая, подкрашивая пухлые губы светло-розовой помадой.

– Бьюсь об заклад, что она принадлежит к самому высшему обществу, – вздохнула первая старлетка, засунув руку в декольте и подняв грудь так высоко, что могла бы спокойно уложить на нее подбородок.

– Да… аристократка, ничего не скажешь. Ей, небось, не надо было так вкалывать, как нам с тобой, чтобы пробиться.

– Да, – ответила ее подруга, выливая огромное количество «Soir de Paris» в глубокий вырез платья, – ей действительно очень повезло. Держу пари, ей все досталось чересчур легко. Как манна небесная…

– О, Джулиан уже здесь, – сказала Шерли Франкович, увидев английского актера. – Черт, он шикарно выглядит, правда, Ирвинг? Неудивительно, что они называют его самым красивым мужчиной в мире.

Ее муж, мрачный мужчина лет шестидесяти, кивнул головой. В самом начале своей карьеры он написал несколько книг, которые были настоящими шедеврами, в литературных кругах его считали наследником Хемингуэя. Однако после знакомства с Шерли Горович его честолюбие оказалось подавленным, а литературный стиль был окончательно испорчен ее вмешательством.

Не обращая внимания на замыслы романов и новелл, которые рождались в его душе и которые издатели чуть ли не на коленях умоляли его написать, он взял на себя роль ее наставника. Она так его окрутила, что мысль помочь ее писательской карьере стала для него навязчивой идеей, в то время как его собственная литературная карьера осталась за бортом.

В 1946 году опубликовали первую книгу Шерли. Это был роман, в большой степени обязанный своим успехом огромному литературному таланту Ирвинга и в гораздо меньшей ее неуемному сексуальному воображению. «Валентина» была историей о прекрасной французской куртизанке восемнадцатого века. Этот роман стал мировым бестселлером. Вскоре Шерли пригласили в Голливуд, предлагая написать сценарий для фильма. Шерли всегда мечтала о карьере в Голливуде. И разве мог Ирвинг с этим спорить?

Они взяли в Нью-Йорке билеты до Западного побережья и прибыли в сад Аллаха, как иногда называли Голливуд. Шесть месяцев они кутили с голливудскими знаменитостями в перерывах между серьезной работой. Результатом их труда стал фильм «Валентина» – очень плохой, но имевший успех, и более удачный фильм Ирвинга «Проклятое молчание». Оба фильма пользовались успехом у публики и дали огромный доход.

После двух фильмов, сделанных на Бродвее и в Лондоне о выдающихся политических деятелях, к Ирвингу пришел по-настоящему большой успех. Шерли в это время писала книгу «Валентина и Король» о дальнейших приключениях ее похотливой героини. Этот роман стал еще популярней, чем первый.

Благодаря непристойным описанием и умелым сценариям Ирвинга чета Франковичей заслужила репутацию людей, знающих свое дело, особенно когда речь шла об исторических мелодрамах. Кто же лучше них смог бы написать сценарий к фильму «Легенда Кортеса», который должен был стать величайшей исторической киноэпопеей со времен «Десяти заповедей»?

Шерли облизнула губы, предчувствуя встречу с героем своего фильма. Говорят, Джулиан падок на женщин, а Шерли это нравилось в мужчинах. Она никогда не была особенно хороша собой, а теперь превратилась в одутловатую, дряблую старую бабу. Шерли высоко ценила мужскую красоту, понимая, что ее фантазии вряд ли когда-либо станут реальностью. Но ведь может же она хоть помечтать? Мечты Шерли выплескивались на страницы ее романов.

На приеме было столько гостей, что познакомить Джулиана и Инес со всеми было просто невозможно.

Были приглашены знаменитые актеры; режиссеры, продюсеры и директора киностудий, пришли молодые восходящие звезды, работающие по сезонным контрактам. К девяти вечера в трех комнатах для приема гостей стало так душно и тесно, что Олимпия Макополис пригласила всех к столу.

Пятьдесят столов, каждый на десять человек, были накрыты кружевными белыми скатертями. Они стояли под огромным тентом в бело-красную полоску в глубине сада. Стены были обвиты плющом и желто-зелеными цветами с красными листьями. На потолке мигали сотни крошечных лампочек, освещая десять тысяч красных роз в серебряных плетеных корзинах. В центре висела большая люстра из горного хрусталя, около пяти футов в диаметре. Она ярко сияла, отбрасывая неровные блики на лица гостей.

Спирос был известен своими великолепными банкетами, но этот превзошел все ожидания.

Стоящий в буфетной стол, покрытый алым шелком и разукрашенный ленточками, ломился от яств. Здесь были большие хрустальные вазы с черной икрой, серебряные подносы с омарами, крабами и раками, свинина со свежими трюфелями, вяленая осетрина, доставленная прямо из Шотландии, перепелиные яйца и бесчисленное множество салатов. В другом конце зала двадцать музыкантов в красных смокингах играли популярные мелодии. Около сотни официантов и официанток, одетых феями и эльфами, выполняли заказы гостей по индивидуальным меню, которые лежали у прибора каждого гостя. Деньги в доме Макополиса не играли никакой роли: в конце концов, платила за все студия, а она в этом году получила немалую прибыль.

Инес сидела между Спиросом и сияющей Кэри Грант. Напротив нее, через стол, сидел Джулиан. Слева от него сидела Олимпия Макополис. К огромному облегчению, справа от него посадили жизнерадостную Розалинду Рассел, которая развлекала Джулиана веселыми и смешными анекдотами.

В центре каждого стола стоял гигантский рог изобилия с рождественскими подарками: крошечные коробочки с миниатюрными Санта-Клаусами, попрыгунчиками, куколками Реггеди Энн, разными феями, эльфами и леденцами. Все это было рассыпано в элегантном, но продуманном беспорядке прямо по скатерти. Напротив каждого из гостей лежал подарок, завернутый в нежно-голубую бумагу и перевязанный серебряной ленточкой с веточкой падуба. Сверху была приклеена фотография Спироса Макополиса, миссис Макополис и их пятерых скромно улыбающихся детей.

– Голливуд, дорогая, – сказал Джулиан Инес через стол и подмигнул, пока она открывала свой подарок. – Воспринимай его таким, как он есть.

Инес пила вкусное вино и улыбалась в глубине души. Джулиан прав. Это был тот самый Голливуд, к которому с таким благоговением относились кинозрители и о котором так много писали журналы, таинственный мир, который привлекал всякого, кто был связан с миром кино. Ей придется полюбить его, закрыть глаза на ужасную вульгарность, с которой она столкнулась сегодня вечером на банкете. Но она знала, что сможет полюбить все что угодно, если рядом с ней будет Джулиан. Главное стать миссис Брукс. Долго ли еще ей ждать? О Боже, сколько еще ей ждать окончательного решения о разводе, которое развяжет им руки?

В это время другой новичок Голливуда, сидя за столом для менее почетных гостей, смотрел на море человеческих лиц с нескрываемым восхищением. Умберто Скрофо провел рукой по шраму, на который давил тугой воротник рубашки. Как всегда, когда он волновался или чувствовал себя неловко, шрам начинал чесаться и гореть. Он изо всех сил пытался подавить дикое желание разорвать воротник и почесаться. Сегодня вечером он должен вести себя как настоящий джентльмен, хотя ему неуютно среди этих людей. Он чувствовал себя деревенским олухом, когда его представляли Грейс Келли, Мерилин Монро и другим звездам. Его переполняли чувства, и он с трудом подбирал слова в разговоре, чувствуя, что превращается в «лишнюю фигуру». Он злился на Рамону Арман, которая как будто избегала его с того самого момента, как они приехали сюда. Она порхала от одной группы к другой, смеясь жеманным смехом и останавливаясь возле брата, чтобы изобразить нежную семейную сцепу. Было известно, что эта парочка не разлучалась, когда Дидье приезжал в Америку, и они даже получили кличку «венгерская мафия». Он со злостью отметил, что Дидье усадили на самое почетное место, рядом с Джулианом, а Рамона сидела за соседним столом, очень далеко от Умберто. Проклятая сучка.

Однажды я буду сидеть вместе с ними, за главным столом, думал Умберто, откусывая бутерброд с черной икрой. Когда эти киношники увидят мой последний шедевр, они будут восхищаться мной так же, как Джулианом Бруксом и его спутницей, хотя она даже не его жена.

Он еще раз мельком взглянул на профиль Инес, на ее темные волосы, свободно лежащие на плечах, на улыбку. В ней было что-то очень знакомое, такое, что болезненно отозвалось у него в мозгу. Он хотел бы рассмотреть ее поближе, но, к сожалению, они сидели в окружении Гарри Купера, Эррола Флинна и Кларка Гейбла, весело смеясь и рассказывая друг другу истории, которые красавцы-мужчины, кажется, всегда рассказывают друг другу, и он не мог к ним приблизиться.

Умберто перебросился несколькими фразами с сидящим напротив него Ирвингом Франковичем, который написал такой великолепный сценарий для «Потерянного города», а потом обратил внимание на сидевшую рядом с ним женщину, полную, похожую на чудовище в своем лиловом платье с блестками. Он явно пыталась выглядеть красивой и нарядной и наверняка приложила для этого немало усилий, но результат был просто ужасающий. Пудра какого-то непонятного оранжевого цвета забила поры на лице, седые волосы были завиты и уложены в старомодную прическу, да еще она залила их лаком. Но его опытный глаз ювелира сразу же оценил ее редкие украшения с бриллиантами и сапфирами необыкновенной красоты. Значит, она богата и с ней надо считаться. Да здесь, наверное, каждый что-то из себя представляет.

Ему надоела ее болтовня, к тому же он терпеть не мог уродливых женщин, но, когда Ирвинг Франкович заговорил с ней, Скрофо понял, что это его жена. Пока Ирвинг писал в Риме сценарий, Шерли жила в Нью-Йорке, поэтому Умберто никогда с ней не встречался. Теперь он понял, что это к лучшему. Шерли Франкович была той силой, которую можно было использовать в своих интересах. В этом городе она считалась прекрасной писательницей и знаменитой женщиной. Умберто решил, что ему стоит поддерживать с ней знакомство. Она могла помочь ему взобраться на вершину славы.

Шерли усиленно напивалась. Четыре бокала «Крага» перед обедом и три рюмки «Столичной» она опрокинула быстрее, чем моряк во время увольнения на берег. Она подозвала официанта, довольно мило выглядевшего в костюме эльфа, и велела наполнить бокал. К тому времени, когда Спирос начал приветственную речь, она была уже хороша. Ирвинг попытался остановить ее, но она грубо его оборвала. Она себя прекрасно чувствует, ей всегда нравилось напиваться до чертиков, это была ее стихия.

В юности Шерли так много не пила, но с возрастом это стало ее второй натурой. У нее были тяжелые воспоминания о годах, прожитых в Нью-Йорке, когда она была еще начинающей писательницей. Она пила каждую ночь и всегда в компании мужчин, ни один из которых ни разу даже не посмотрел на нее. Тогда Шерли была такой робкой и застенчивой, такой запуганной, что сознательно пряталась в тех романтических грезах, которые сама придумывала и потом излагала на бумаге. Протрезвев, она повсюду встречала отказ. Ей отказывали издатели и мужчины. Только ежедневная порция розового ликера, сухой мартини или коктейль с шампанским могли вселить в нее уверенность, что она хоть что-то значит. Иногда ей удавалось закончить вечер в постели кого-нибудь из своих собутыльников. Утром она всегда просыпалась с дикой головной болью. Мучило похмелье. Порой она обнаруживала, что лежит поперек кровати на скомканных белоснежных простынях где-то на верхнем этаже манхэттенского небоскреба, но чаще всего Шерли видела загаженный мухами потолок с осыпающейся штукатуркой в какой-нибудь захудалой квартирке среднего уровня. Объект ее ночного внимания, типичная скотина с пьяными глазами и прокуренными зубами, даже не смотрел на нее. Это было просто невыносимо.

Было бы большим преувеличением назвать Шерли даже симпатичной, но ей тоже хотелось получать удовольствие, быть любимой и соблазнять мужчин длинными стройными ногами и большой грудью. Иногда поздно вечером пьяные мужчины теряли чувство реальности и удовлетворяли свое желание с Шерли. Она прекрасно понимала, что ей никогда не сыграть ни главную, ни даже второстепенную роль в сердце своих так называемых любовников, но старалась не сильно горевать по этому поводу. Вместо этого, оказавшись на вечеринке, в клубе или баре, она старалась стать душой компании и центром всеобщего внимания. Она накачивала себя коктейлями, и ее юбка задиралась все выше, открывая подвязки и белые чулки, которыми она надеялась кого-нибудь соблазнить.

Случалось, что какой-нибудь парень оставался с ней неделю или даже месяц, но никогда дольше. Красивых ног, пышной груди и непристойного юмора было мало, чтобы пользоваться постоянным вниманием.

К тому времени, как Шерли Горович встретилась с Ирвингом Франковичем, она была толстой тридцатипятилетней женщиной, озлобленной на жизнь, которая обошла ее стороной. Ирвинг, скромный и непривлекательный, но очень талантливый писатель из Хобокена, безумно в нее влюбился. Шерли казалась ему самой остроумной, самой веселой и самой сексуальной женщиной в мире. Опыт его общения с женщинами был очень мал, в основном из-за скромности и непривлекательной внешности, но Шерли это совсем не волновало. Наконец-то она подцепила мужика.

Их родители в Бруклине и Хобокене с облегчением вздохнули, когда дети поженились. На типично еврейской свадьбе гостей кормили вяленым лососем и осетриной, вареной и жареной картошкой, пирогами и поили дорогим красным вином и французским шампанским. Шерли напилась в стельку. Когда Ирвинг кончил говорить свадебный тост, она встала, поправила криво сидящую на волосах фату, все время цепляясь за украшавший ее флердоранж, и, нарочито растягивая слова, обратилась к собравшимся:

– Вы все, наверное, думаете, что Ирвинг выглядит не очень-то классно, но зато он теперь принадлежит только мне! Так что руки прочь, девочки, здесь я командую.

Некоторые ее подружки захихикали, а старые Франковичи неодобрительно заворчали. Мать Шерли предупреждающе подняла брови. Но невеста, сделав несколько больших глотков шампанского, уже не могла остановиться. Казалось, что ее массивная грудь, сжатая тесным бюстгальтером, вот-вот выпадет из платья. Она несколько раз громко икнула и сказала:

– Да, я знаю, что у него тело, как у сморщенного карлика, но в постели он настоящий зверь… такой знойный мужчина.

Молодые представители обеих семей громко расхохотались, а родители, дядюшки, тетушки, пожилые кузены и кузины сидели молча, с явным неодобрением на лицах. Ирвинг смущенно потупился, его обычно болезненно бледное лицо залила яркая краска стыда. Держа мужа за руку и чувствуя поддержку смеющихся гостей, Шерли уже не могла остановиться. Ее понесло. Схватив бокал Ирвинга, она одним глотком опрокинула его и взвизгнула.

– Вы все тут, наверное, думаете, что у него лицо, как у большого кролика с длинными ушами, которого можно подергать за смешной красный нос… но я вам скажу, ребята, – ее голос перешел в таинственный шепот, – я им просто восхищаюсь, потому что он и трахается, как этот кролик!

Шерли завизжала от восторга и выпила еще один бокал вина. Все, кроме родителей Ирвинга, покатывались от хохота. Новобрачная чувствовала, как на нее накатываются волны их любви. Эти хохочущие лица смотрели на нее с восхищением. Она упивалась этим чувством. Не обращая внимания на дурацкое положение, в которое по ее милости попал Ирвинг, игнорируя разъяренные взгляды его родителей, Шерли выложила изнемогающим гостям последнюю пикантную деталь:

– Скажу вам по секрету… – Она оперлась руками о стол и зашептала таким тихим голосом, что многим гостям пришлось, наклониться вперед или встать, чтобы расслышать каждое ее слово. – Между нами, девочками, говоря, он самая разрушительная сексуальная машина, какую я когда-либо видела, а я, поверьте мне, немало повидала мужиков… Он может работать всю ночь и все утро, и, хотя его маленькому попрыгунчику не хватает нескольких дюймов, чтобы подробно все исследовать там, он с лихвой компенсирует недостаток длины напористостью и энергией… О, он может пыхтеть всю ночь напролет, а потом и весь день…

Она совершенно покорила аудиторию. Шерли еще никогда не было так хорошо. Не обращая внимания на неодобрительно насупившихся тетушек, призванных наблюдать за юными членами семей на этой свадьбе, прямо на виду у гогочущих официантов (некоторые прибежали из других залов, чтобы послушать ее), Шерли повернулась к своему раскрасневшемуся, сконфуженному супругу и жадно поцеловала его взасос.

– Этот маленький поц самый великий сексуальный инструмент в моей жизни, а я их повидала черт знает сколько!

Весь зал разразился аплодисментами, за исключением отца Ирвинга, который обмахивал платком находившуюся в глубоком шоке жену. Они не могли понять, почему их единственный драгоценный сын выбрал себе в жены эту пьяную вульгарную проститутку. В конце стола хохотали племянницы и племянники, которые, даже не понимая, что сказала тетушка Шерли, по реакции взрослых видели, что это было что-то очень и очень смешное.

Вечером, когда они остались одни в шикарном люксе, где начался их медовый месяц, Ирвинг дал волю своему гневу и начал супружескую жизнь с ссоры.

– Ты вела себя как дешевая шлюха, Шерли, – выговаривал он ей. Его лицо было спокойным, единственным признаком ярости и стыда была пульсирующая жилка на шее. – Хуже, чем бездомная бродяжка. Я знаю, что это не твой настоящий облик, и поэтому прощаю тебя, но я прошу тебя только об одном, ты должна бросить пить. Это тебе не к лицу, Шерли, это недостойно женщины.

– Почему это я должна? – фыркнула Шерли, сбросив на пол украшенную цветами фату и с облегчением освобождаясь от тесных туфель, которые весь вечер жали ей ноги. Ирвинг портил ей все удовольствие. Он заставлял ее спускаться с небес выдуманного блаженства на землю. Зачем ему надо разрушать ее мир иллюзий именно теперь, когда все ее так любят?

– Это унизительно, – мягко сказал он. – Ты по-дурацки выглядишь, Шерли.

– По-дурацки, не по-дурацки, черт возьми, кого это волнует? Они меня просто обожали… все эти люди, наши родственники, друзья и даже папочка с мамочкой. Они обо мне никогда раньше плохо не отзывались, у них даже головы от смеха тряслись, ты видел, Ирвинг? Видел?

– Да, я видел, Шерли, – терпеливо сказал Ирвинг, видя, что она понемногу успокаивается и приходит в себя, видимо, алкоголь постепенно прекращал действовать. – Я действительно видел, как они смеялись, но они смеялись над тобой, а не вместе с тобой, дорогая. Есть все-таки какая-то разница, ты не находишь, Шерли?

– Нет, не нахожу. Я прекрасно провела время, а ты портишь мне настроение, Ирв.

С глазами, полными слез, Шерли бросилась в ванную и хлопнула дверью. Ирвинг услышал, как ее вывернуло, и пожал плечами. Он был терпеливым человеком и любил эту женщину, свою новую жену, понимая причину ее страха и сомнений. Но воинственность, в которую она впадала в пьяном состоянии, пугала его. Он уже думал о том, что хорошо бы ей было бросить пить, но был уверен, что после свадьбы он сможет справиться с этой проблемой.

Когда Спирос начал речь, Ирвинг взглянул на Шерли. Никаких сомнений, она снова нажралась. Судя по тому, как она смотрела на окружающих, он понимал, что она вот-вот взорвется. Он уже мысленно пристегнул ремень безопасности – сейчас начнутся «ухабы» – и вздохнул.

После обеда Спирос представил Джулиана, который встал и скромным поклоном поприветствовал аплодирующих ему гостей. О, в Голливуде очень любили настоящих драматических актеров из Англии. Самые популярные актеры кино всегда проигрывали тем, кто играл классические роли в театре. У киноактеров есть слава, красота и богатство, но многие звезды сомневаются в своих театральных способностях, завидуя Джулиану и его безупречной театральной репутации.

Многим понравилось то, как решительно он обошелся с Фиби. Немногие смогли бы отказаться пожизненно от части своих доходов, дома и всего имущества из-за любви к женщине. Об Инес ходили самые невероятные предположения и слухи, большинство из которых рассеялось, как только голливудская элита выставила ей высший балл. Она была красива, прекрасно одета, безупречно воспитана – ее приняли бы в любом обществе. Это была женщина экстра-класса. Все находили ее очаровательной, остроумной и воспитанной. Придраться было не к чему.

Джулиан встал и обратился к присутствующим. Гости были в восторге от его мелодичного баритона и забавных шуток. Многие смехом выражали свое одобрение. Инес молча смотрела на него, упиваясь бархатным голосом и красотой.

Шерли обвела зал раздраженным взглядом. Все взоры, казалось, были прикованы к Джулиану и сидевшей рядом с ним женщине. На нее никто не смотрел. Это почему же? Она тоже была звездой! Звездой-писательницей, звездой-новеллисткой. Это она написала сценарий, который привел Джулиана в Америку. Это она поддерживала на плаву «Коламбиа пикчерз» в трудное для компании послевоенное время, когда публика сама не знала, что бы она хотела видеть на экране. Но все они любили фильмы, снятые по ее сценариям, разве не так? Особенно серии «Валентины». Если бы не было сценаристов, то не было бы и Голливуда. Но, судя по всему, никто здесь не мог по достоинству оценить, какую важную роль они играют в создании фильмов… никто.

– Да, ему повезло, что у него такая женщина, – с восхищением сказал Ирвинг.

– Ну и что в ней такого выдающегося? – заикаясь от возмущения, спросила Шерли. Вид у нее был воинственный. – По мне так она похожа на мороженую рыбу.

Ирвинг не обратил на ее слова внимания, потому что в этот момент Джулиан отпустил еще какую-то шутку и гости весело рассмеялись.

Да пропадите вы все пропадом! Неожиданно Шерли в ярости поняла, что она сидит даже не в начале этого стола. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Какие свиньи! Так, значит, ее посадили с Занеком и Орсоном Уэллсом! И хотя они оба были известными личностями в кино, она восприняла это как персональное оскорбление. Она столько вкалывала на Спироса, и вот как он ее отблагодарил! В ней боролись два существа: каждое выдвигало яростные аргументы, доказывая свою правоту. Хорошая девочка Шерли отчитывала плохую маленькую Шерли, но плохая, кажется, побеждала. Шерли чувствовала, что теряет контроль над собой. Голова была как будто набита ватой, рот пересох. Она быстро опрокинула еще один бокал шампанского и обвела зал вызывающим взглядом.

Ирвинг глаз не сводит с Джулиана… или это он пялится на его французскую шлюху? Шерли попыталась определить, кто же так заворожил мужа. Да, ты была права, торжествующе сказала «плохая» Шерли. Он таращится на эту самодовольную француженку, у которой такой вид, как будто у нее во рту никак не растает кусок масла. Ирвинг должен смотреть только на нее, да, только на нее!!! Он все-таки се муж, черт бы его побрал! Если он ее любит, то должен обращать внимание только на нее.

Разозленная Шерли схватила сигарету «Лаки страйк» и повернулась к Ирвингу, чтобы тот дал ей прикурить. Он не обращал на нее внимания. Он тебя игнорирует, Шерли, сказал гадкий внутренний голос. Как будто ты никто и ничто. Ох уж это проклятый англичанин!

– Дай мне прикурить, Ирвинг, – сказала она так громко, что Джулиан тут же замолчал и посмотрел на нее.

Ирвинг жестом показал, что у него нет спичек, и снова повернулся к Джулиану. В поисках спичек Шерли стала яростно рыться в роге изобилия, который стоял как раз напротив нее. Некоторые из гостей зашикали на нее. В новогодней коробочке Санта-Клауса спичек не оказалось, а за столом Шерли никто не курил.

– Ах, вашу мать! Где же эти треклятые спички?! – закричала она.

Джулиан опять замолчал, и все головы повернулись в ее направлении. Весь Голливуд выражал свое молчаливое неодобрение этой женщине с осоловевшим взглядом. В одной руке она держала пустой стакан, в мокрых губах зажата незажженная сигарета – она окончательно и бесповоротно испортила свою репутацию.

Джулиан снова заговорил, а очаровательный эльф-официант Шерли незаметно принес ей спички. Глубоко затянувшись, она туманным взором обвела лица этих льстецов, которые все как один внимательно слушали выступление английской знаменитости. Какое они все дерьмо, думала она. Все они набиты дерьмом, все до единого, все они ублюдки…

Не обращая внимания на то, что о ней подумают, Шерли неожиданно встала и произнесла язвительным скрипучим голосом:

– Все, что вы тут несете, полная чушь, ваша светлость. В этом зале все сделаны из дерьма. Любой в Голливуде – всего лишь кусок дерьма! – Она громко рыгнула и покачнулась. Ирвинг схватил ее за руку и усадил на место.

– Что ты вытворяешь? – яростно прошептал он. – Ради Бога, Шерли, возьми себя в руки. Ты ведешь себя неприлично и снова выставляешь себя на посмешище.

Теперь уже на нее смотрели все, некоторые даже встали, чтобы получше рассмотреть. Все сидевшие под этим проклятым тентом – пять сотен пар любопытных глаз – в шоке смотрели на нее, испытывая при этом в глубине души тайное удовольствие от того, что завтра им всем будет о чем посплетничать.

Все так и должно быть, думала Шерли, довольная своим поведением. Она с жадностью осушила еще один бокал шампанского. Они должны говорить о ней! Внезапно ее передернуло от такой сильной отрыжки, что шампанское из бокала пролилось на платье. Когда вежливый официант бросился к ней, чтобы хоть как-то помочь, то случайно зацепился за край высокого зеленого ковра и под смех гостей плюхнулся лицом в глубокий вырез декольте Шерли. Затем, к огромному смущению Ирвинга и к неописуемому восторгу гостей, Шерли еще раз унизили. Два официанта взяли ее под мышки и потащили, как мертвую, по полу прямо к двери, причем один из них был такого маленького роста, что почти скрылся под складками ее платья.

Голливуд, естественно, замял эту историю, впрочем, здесь всегда старались улаживать скандалы и мелкие шалости своих обитателей, чтобы это не выплыло наружу. Пресса промолчала. Но уже на следующий день все телефонные линии на Хиллз-оф-Хомби и Беверли-Хиллз раскалились добела: их хозяева чесали языками, рассказывая пикантные новости о скандальном поведении Шерли тем друзьям и знакомым, которым не повезло быть в числе приглашенных на главный банкет сезона.

Историю приукрашивали и дополняли. К концу недели ее раздули неимоверно. «Шерли Франкович не просто напилась до беспамятства, но еще и скинула с себя платье и стала полуголой танцевать на столе. Потом она затащила под стол официанта и попыталась заставить его работать сверхурочно». «Олимпия Макополис была в истерике, и доктору Золотосу пришлось дать ей успокоительное». «Спирос пригрозил Шерли, что больше никогда не прибегнет к ее помощи и отстранит ее вместе с Ирвингом от съемок «Легенды Кортеса». Сплетни и скандалы. Как этот город любил их, он ими просто упивался! Слухи, власть и кинобизнес – вот три кита, на которых держалась жизнь этого города и благосостояние его жителей.

По пути домой Инес не переставала болтать и смеяться над этим банкетом, над тем, какие они все вульгарные.

– Не волнуйся, дорогая, – улыбнулся Джулиан, – не все так плохо. У многих здесь великолепный вкус. В Голливуде живут многие знаменитые коллекционеры Америки. Хочешь верь, а хочешь нет, но многие из них даже снимаются в кино.

– Кто они? – удивилась Инес. – Джулиан, мне очень хочется с ними познакомиться. Некоторые картины, которые я видела у Макополиса, самая настоящая подделка. И никто этого не замечает. Оригинал картины, которая висит у него над камином в библиотеке, хранится в Лувре! Это Ренуар. Как мистер Макополис может быть таким легковерным?

– Добрый старина Спирос. Он знает практически все о фильмах, но слабоват в живописи. Вот что я тебе скажу, дорогая. Поедем-ка на следующей неделе к Эдди Робинсону или Винсенту Прису. И тот и другой знают о картинах все, что только можно знать, к тому же у них замечательные коллекции.

– М-м-м, с удовольствием. – Инес положила руку Джулиану на плечо, пока они шли по темной и безлюдной Беверли-Хиллз к своему отелю. – Но сейчас единственное, чего я хочу, любимый, это прийти домой и заняться с тобой любовью.

– Ну что ж, мадмуазель, вы сделали свой выбор, – с серьезным видом сказал Джулиан, – и теперь вам никто не позволит взять ваши слова обратно.

Глава 14

Стоял декабрь, но на улице было необычайно жарко. Доминик играла в волейбол на пляже Санта-Моники. Вокруг были молодые веселые лица. Она оставила Агату в отеле, и старая дева могла либо загорать, но она ненавидела это занятие, либо пообедать, но она уже ела. Агата решила немного прогуляться. Она медленно брела по тротуару рядом с пляжем и думала, думала, думала, не обращая внимания ни на проносящиеся мимо автомобили, ни на яркое солнце: ее мысли были заняты Джулианом Бруксом, она могла думать только о нем.

Наконец-то они познакомились! Ну, не совсем познакомились… Агата, Доминик и Киттенз, ее костюмер, сидели за завтраком в ресторанчике «Коламбиа пикчерз», когда к ним подошел Джулиан и представился. Агата почувствовала, что вся залилась краской, пока он стоял рядом с их столом, болтая с девушками. У нее сладко заныло в паху, и она понимала, что все можно прочесть у нее на лице.

Она даже не осмелилась поднять на него глаза и просто сидела, слушая мелодичный голос, пока он смеялся и разговаривал с Доминик и Киттенз. Агата молчала, но их спокойная, непринужденная беседа – как будто они были знакомы сто лет – привела ее в бешенство. В ней закипала ревность. Джулиан стоял перед ними легко и непринужденно, небрежно опираясь рукой на спинку стула Доминик, а девушки хихикали и болтали, не останавливаясь ни на минуту. Агата оцепенела. Она не могла заставить себя поднять на него глаза, чувствуя, что по спине у нее течет холодный пот, лицо горит, а в паху разливается истома. Да, он видел это, конечно же, он все видел. Но почему же он не обращает на нее внимания? Джулиан приподнял шляпу, прощаясь с ними, и Агате стало легче. Доминик вцепилась зубами в свой гамбургер. Лицо ее было счастливым и румяным.

– Ей-богу, он чертовски привлекателен для своего возраста, как ты считаешь, Агата?

Киттенз согласно кивнула головой.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сухо ответила Агата.

– Да, он очень красивый, – вздохнула Доминик, а затем, наклонившись к своей наставнице, прошептала: – Я слышала, что практически все актрисы, которые с ним снимались, были в него влюблены!

– Не говори так! Думать об этом для девочки твоего возраста просто неприлично, – резко сказала Агата. – Ешь свой ланч.

Доминик про себя усмехнулась. Если бы только Агата знала, о чем она думает, то бедную старушенцию, наверное, хватил бы удар.

Инес проснулась, когда весь Беверли-Хиллз был залит солнцем. Оно пробивалось в комнату отеля через плотные темно-зеленые занавески. Голова была тяжелая, ее немного тошнило. Странно, от шампанского у нее еще никогда не болела голова. Джулиан с самого утра уехал на ранчо Малибу на свою первую тренировку по верховой езде. Для него было очень важно стать опытным наездником. За восемь дней тренировок он должен научиться обращаться с лошадью лучше, чем самые опытные конюхи на ранчо.

Зазвонил телефон. Его пронзительная трель отозвалась в голове сильной болью. Джулиан звонил с ранчо.

– Дорогая, – у него был теплый голос, – как ты себя чувствуешь?

Она солгала, сказав, что чувствует себя прекрасно.

– Прекрасно, дорогая. Я тут на ранчо столкнулся с Флинном. Он пригласил нас сегодня вечером на обед в ресторан «У Романова». Ты не против, мой ангел?

– Конечно, нет, дорогой. Он мне очень понравился вчера вечером. Мне всегда хотелось сходить в этот ресторан.

– Отлично, мне надо бежать, любовь моя. О Господи, я уже стер весь зад об этих проклятых лошадей! Да, надо быть суперменом, чтобы ездить без седла, как тогда.

– Я поцелую его, когда ты приедешь домой, – со смехом сказала Инес.

– Не дождусь, дорогая! Увидимся позже. Обед в восемь. С Эрролом мы встретимся прямо там.

День прошел спокойно и скучно. Инес тщательно выбрала черное шелковое платье с длинной, ниже колен, юбкой. Единственным украшением было обручальное кольцо с бриллиантом, подаренное Джулианом, и браслет-талисман. Она выглядела очаровательно, и Джулиан всю дорогу говорил ей об этом.

Ресторан «У Романова» был расположен на Родео-драйв. Один из самых знаменитых ресторанов в мире принадлежал князю Михаилу Романову, якобы высланному из России. Сам князь обладал безупречными манерами и невероятным обаянием. В ресторане не было столов для избранных, князь Романов умудрялся собирать у себя половину Голливуда, ни разу никого не обидев. Даже звезды всегда садились там, куда указывал князь Михаил, и никто никогда не жаловался.

Сейчас он шел навстречу Джулиану и Инес, чтобы лично их поприветствовать. Как только они вошли, большинство обедающих повернули головы в их сторону. Несмотря на маленький рост князь Михаил выглядел очень представительно. Когда он поцеловал ей руку, Инес почувствовала, что в этом человеке таится огромная сила.

Он сказал Джулиану:

– Красавица, парень. Ты как всегда не ошибся… Ах, какая красивая девушка, да к тому же француженка. Восхитительно! Я очень рад за тебя, мой мальчик, пойдем, Эррол уже ждет вас.

Он повел их по ступенькам, устланным коврами, в зал, где все смотрели вслед Джулиану и Инес. Создавалось впечатление, что в ресторане сидят одни зеваки и болельщики. Столики не были отделены друг от друга перегородками, поэтому сидевшие за ними люди Могли свободно болтать с теми, кто сидел сбоку или позади. Естественно, весь зал был виден как на ладони.

Джулиан кивнул Кэри Гранту и Деррилу Занеку, направляясь к своему столу, за которым сидел Эррол Флинн с хорошенькой девочкой. Она была слишком юной, чтобы быть его дочерью.

Князь Михаил быстро произнес тост и, зажав в зубах мундштук с сигаретой, покинул их, чтобы встретить восхитительную Грейс Келли и ее спутника.

Царящий в зале легкий гул мгновенно стих. Все женщины оценивали, стараясь запомнить, каждую деталь ее прически, макияжа и туалета, а мужчины любовались красотой ее лица. Инес подумала, что Грейс выглядит просто потрясающе. Да, она заслужила титул королевы Голливуда. Она была само совершенство, да и актриса великолепная!

Обед прошел очень живо и весело, Эррол был в прекрасной форме, хотя и напился. Его юная спутница говорила мало, ела все подряд и все время хихикала над его шутками, хотя и не все понимала. Эррол в красках описывал скандал, учиненный Шерли Франкович на приеме у Спироса вчера вечером, безумно их веселя.

Некоторые влиятельные руководители студии, проходя мимо столика, останавливались, якобы для того, чтобы поприветствовать Эррола, но было видно, что их интересует только Джулиан. К концу вечера его карман был набит визитками самых влиятельных людей города с просьбой звонить, когда ему будет удобно.

Флинн не получил ни одной карточки. Хотя ему еще не было и сорока пяти, его карьера в Голливуде уже закатилась. Он был настоящей звездой, но выпал из обоймы, оскорбив моральные принципы средних американцев своими любовными приключениями с несовершеннолетними, пьяными скандалами и наплевательским отношением к обывателям. Отдел рекламы студии был не в состоянии замять его скандальное поведение, и из него сделали козла отпущения, почти изгоя. Но он все равно чертовски хорош, думала Инес, такой остроумный собеседник и хороший рассказчик. Когда-то, в зените славы, он, наверное, был неотразим, подумала Инес.

Когда Инес спустилась в дамскую комнату, настоящий зеркальный рай, там была всего одна девушка. У нее было глубокое декольте, почти оголившее сильно загоревшую грудь. Платье так плотно облегало фигуру, что пухлый зад слишком выпирал. Пухлые губы были густо накрашены, на голове копна взбитых, сильно начесанных платиновых волос. Инес подумала, что у этой девочки, видимо, немало проблем с внешностью, если она так отчаянно старается быть похожей на Джейн Мансфилд, одну из самых сексуальных актрис Голливуда. А эта восходящая звездочка просто пустая куколка. Она с восхищением посмотрела на строгое черное платье Инес, продолжая опрыскивать лаком свой платиновый шлем.

– Я видела вас вчера вечером у Макополиса на приеме, – дружески сообщила она Инес, доставая еще какую-то косметику из своей розовой пластиковой косметички. Она так сильно наклонилась, что Инес увидела ее соски. – О, как мне нравится ваше платье. Оно такое шикарное, настоящий французский шик! – изливала она свои чувства.

Инес сухо поблагодарила. Какая жалкая девчушка, явно проститутка; Инес всегда точно определяла профессионалок. А эта, к тому же, и собой не хороша. Бедняга, подумала Инес. Хорошо, что ей хватило ума вложить деньги, а не потратить их попусту. Интересно, у кого это такой дурной вкус, что он приходит к Романову с женщиной, у которой на лице написано, что она проститутка. Скоро она это узнает.

Рядом с туалетной комнатой стоял высокий молодой мужчина. Он повернулся к Инес, и ужас сковал ее тело, она узнала его. Инес резко отвернулась, но было слишком поздно. Узнав ее, он сразу же подбежал.

– Инес! Привет. Глазам не верю! Как ты тут оказалась, старушка?

– Бенджи. – Голос Инес сорвался на хриплый шепот. – Какой сюрприз. Дорогой Бенджи, мне очень жаль, ты должен меня простить, но я должна вернуться за столик. Меня ждут. – И она повернулась, чтобы уйти. Но Бенджи схватил ее за руку. К своему огромному ужасу, она заметила, что они уже в фойе ресторана, на виду у всего зала. Что Бенджи здесь делает? Он же никогда не уезжал из Лондона, разве что в свое имение или в Монте-Карло. Беверли-Хиллз – это для него слишком экстравагантно.

– Нет, не уходи, я не позволю тебе снова исчезнуть. Я по тебе соскучился, нянюшка! – Он склонил к ней голову, и она осторожно, бочком, начала пятиться от него. От него несло джином, который всегда прибавлял ему смелости в любовных играх.

– Бенджи соскучился по своей нянечке, очень-очень соскучился. – Он сюсюкал детским голосочком, и Инес чувствовала себя ужасно неловко. – Бенджи был плохим, очень непослушным мальчиком. Надо, чтобы няня как следует его отшлепала, – умильно глядя на нее, прошептал он. Его длинные костлявые пальцы цепко держали ее за рукав. Не могла же она вырываться на глазах у всех снобов Голливуда! Бенджи никогда бы не посмел так себя вести в клубе «400», «Кафе де Пари» или в баре, где они так любили собираться с друзьями в Лондоне. Там он всегда вел себя безупречно, как настоящий английский джентльмен. И только оказавшись в постели или напившись в стельку (что он, впрочем, делал почти каждый вечер), он сбрасывал с себя аристократическую маску.

Дверь туалетной комнаты открылась, и оттуда, поправляя свою прическу, выплыла Барби Долл. Бенджи ослабил железную хватку на руке Инес и улыбнулся платиновой блондинке.

– Было очень приятно снова тебя увидеть, Инес, очень приятно… – хитро улыбнувшись, сказал он и обнял девицу, как свою собственность. Инес была поражена. В Лондоне он бы никогда не позволил себе появиться в обществе с вульгарной проституткой.

– Нам надо встретиться. Я буду здесь до воскресенья, на Бель-Эр. А ты где остановилась? – спросил он.

– Э-э-э… я с друзьями, – ответила Инес. – Они уже ждут меня. Мне надо идти, пока, Бенджи.

В этот момент к ним подошел князь Михаил, чтобы проводить Бенджи с дамой к их столику. Но, перед тем как уйти, Бенджи взглянул на Инес и, подмигнув, вполголоса сказал:

– Передай мои самые лучшие пожелания нянечке!

Инес чувствовала, что у нее горит лицо от этой неожиданной встречи. Кажется, прошлое всегда будет преследовать ее. Бенджи узнал ее мгновенно. Она всегда так выглядела в Лондоне: нежно-матовое лицо, яркие губы, подведенные черным карандашом глаза и длинные, гладкие темно-каштановые волосы. Сейчас большинство женщин делали перманент или коротко стриглись, становясь похожими на пуделей или задорных мальчишек. Инес не меняла свой облик больше десяти лет.

Она расслабленной походкой подошла к столику, и Джулиан удивленно посмотрел на нее. Она казалась взволнованной, а Инес трудно было вывести из равновесия.

– О чем это вы болтали со стариной Бенджи Спенсер-Монктоном? – спросил он. – Я встречался с ним несколько раз в «Уайтсе», лондонском клубе консерваторов.

– Да так, ни о чем, – сказала она, делая большой глоток содовой и с ужасом заметив, что Бенджи со своей проституткой расположились за столиком прямо напротив них.

– Ты никогда о нем не упоминала, – продолжил Джулиан. – Откуда ты его знаешь?

– Я его не знаю, – солгала Инес, – Вернее, почти не знаю. Мы встречались однажды во время уик-энда, за городом. Я даже удивилась, что он помнит меня. – Она рассмеялась, и собственный смех зазвенел у нее в ушах маленькими колокольчиками. Она смотрела в лицо Джулиану, пытаясь понять, поверил ли он ей. Но его, очевидно, удовлетворило то, что она сказала. На этот раз.

Блондинка взглянула на Инес и расплылась в радостной улыбке. Несомненно, она спросила у Бенджи, кто такая Инес, так же, как Джулиан спросил ее о Бенджи. Вот только сказал ли ей Бенджи правду? Осмелился он или нет? Если он расскажет этой шлюхе, что Инес была проституткой, в какие извращенные игры она с ним играла, как занималась любовью сразу с тремя его друзьями и сплетни пойдут гулять по Голливуду, Джулиан сразу о них узнает, и все будет кончено. Инес было невыносимо даже думать об этом. Она не знала, что Бенджи делает в Голливуде, что он сейчас шепчет на ухо своей спутнице. Единственное, что она сейчас чувствовала, была надвигающаяся опасность, которая могла разрушить всю ее жизнь.

Предчувствия Инес, к сожалению, оправдались. Немного позже, пожелав Эрролу и его подруге спокойной ночи, Инес с Джулианом стояли у входа в ресторан и ждали, пока портье подгонит их машину. Неожиданно она вздрогнула от ужаса. Это невозможно! Этого просто не может быть, потому, что не может быть никогда!

Вместе с одетой в соболя Рамоной Арман из ресторана вышел маленький толстый яйцеголовый мужчина. Он был совершенно лыс. Инес боковым зрением увидела его профиль и окаменела. К своему неописуемому ужасу, она сразу узнала этого человека и его отвратительное лицо, столько лет преследовавшее ее во сне. То же короткое толстое тело, та же бычья шея, та же лысая, как колено, голова – она никогда, его не забудет. Одиннадцать лет унесли остатки волос. Он стал еще толще, на лбу, в уголках рта и вокруг носа залегли глубокие морщины. Мясистые губы совершенно вывернулись. Наклонившись к Рамоне, он что-то прошептал ей на ухо, скривив в гримасе уродливое лицо, которая должна была означать очаровательную улыбку.

Но он же умер! Она убила его, разве не так? Она помнила, как смывала его кровь с рук в отеле «Риц», А потом вытерла их о белое полотенце. Она хорошо это помнит! Это было именно то лицо, которое так часто являлось ей в ночных кошмарах. И все-таки это Умберто Скрофо. А она думала, что убила его в отеле «Риц». Убила мужчину, одетого в форму итальянского генерала. Убила жестокого садиста, который издевался над ней и бил так, что одна только мысль о возможном повторении всего этого толкнула ее на убийство.

Она была уверена, что он мертв. Тогда как он оказался здесь, возле ресторана «У Романова», на Родео-драйв, возле Беверли-Хиллз? Неужели она сошла с ума? Или это еще один ночной кошмар? Какая-то ужасная, невозможная галлюцинация? Или это реальность?

Инес чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. У нее вспотели ладони, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ее охватила такая сильная паника, что она едва дышала. Умберто Скрофо… здесь… живой и невредимый… Инес повернулась к нему спиной, чтобы он не заметил ее лица. Узнает ли он ее? Она молила Бога, чтобы не узнал. Конечно, она очень сильно изменилась с 1943 года, но достаточно ли этого, чтобы не быть узнанной?

– Я хочу выглядеть приблизительно так. – Инес указала парикмахеру на фотографию Грейс Келли, которую она вырезала из журнала «Лук».

– Но вы прекрасно выглядите, – удивленно сказал парикмахер. – Зачем вам что-то менять, мадам?

– Пожалуйста, приступайте, – просто ответила Инес. – Я так хочу, вот и все.

Парикмахер безразлично пожал плечами. Всю жизнь он пытался понять женщин. Перед ним сидела настоящая красавица, особенная, редкая, элегантная европейская женщина, которая хотела превратиться в жалкое подобие Келли. Хорошо, подумал он, что она хоть не хочет выглядеть, как Мерилин Монро, еще одна звезда пятидесятых. В конце концов, какое ему до этого дело? Он ведь получает деньги за свою работу, а не за психоанализ.

Пока он смешивал краску, Инес читала, не глядя, как он стрижет и красит ее длинные темные волосы. И только когда парикмахер закончил, она подняла глаза и критическим взглядом посмотрела на себя в зеркало. Эффект был просто невероятным. Из темноволосой европейской леди она превратилась в самую заурядную американку. Она изменилась почти до неузнаваемости, оставшись, правда, такой же красивой, как прежде. Волосы были подстрижены очень коротко и открывали мочки ушей, пробор был сделан низко, а челка мягкими волнами падала ей на лоб. Цвет был подобран мастерски. Бледно-червонное золото цвета шампанского, не такой ярко-желтый, как в юности, а нежный мягкий тон со слабым бронзовым отливом. Стиль был настолько новым, что сделал Инес неузнаваемой для тех, кто знал ее в прошлом.

Остаток дня Инес провела в салоне Элизабет Ардан, завершая свое перевоплощение. Там же она купила новую косметику: пудру, голубые тени для век, яркую помаду, бледные румяна и новую одежду для предстоящих съемок в Акапулько. Платья из легкого голубого шифона и хлопчатобумажные платья розового, темно-синего и лимонно-желтого цветов. Она больше не будет носить столь любимые ею строгие платья. Черный и белый цвета забыты. Она перевоплощается. Новая жизнь. Новая внешность. Новая Инес.

Куртизанки Инес Джиллар больше нет. Через несколько недель она собирается стать женой Джулиана Брукса. Ни один человек из ее прошлого не сможет теперь узнать ее, никто и никогда не сможет причинить ей боль – в этом она была уверена.

Глава 15

Умберто Скрофо хмуро сидел в своем хилтонском люксе в ожидании телефонного звонка. Со времени своего приезда в Калифорнию он обзвонил уже всех президентов кинокомпаний, пытаясь устроить просмотр своего фильма. Но ни один из них не захотел даже говорить с ним. Он всегда разговаривал с одним из ассистентов, который мягким вкрадчивым голосом приносил тысячу извинений, объясняя, что президент сейчас очень занят и не может с ним встретиться.

– Ну и что из того, что в фильме снималась Рамона Арман? – ворчал Спирос Макополис на одного из своих помощников. – Кого это сейчас волнует? Она намного старше, чем Гарбо, и никто не станет интересоваться этим проклятым итальянским фильмом об искусстве, даже если окажется, что он лучше любого фильма Росселлини.

– Мистер Макополис сообщит вам свое решение, – информировал Умберто ласковый голос секретаря. То же повторилось с мистером Занеком, и с мистером Уорнером, и с мистером Коном, и с мистером Шери. Все прохладно намекали ему на отказ. Он был ужасно разочарован.

Дидье Арман, который отвечал за финансовую сторону вопроса, видел смонтированный «Потерянный город» и считал, что это маленький шедевр. Хотя Дидье был самым влиятельным продюсером Англии, здесь он такой власти не имел и не смог убедить финансовых магнатов проявить внимание к фильму.

Умберто яростно чесал набухший на шее шрам, пока тот не стал кровоточить. Даже несовершеннолетняя проститутка, которую прошлой ночью привел ему коридорный, оказалась не в состоянии успокоить его гнев. Он колотил ее нежное дрожащее тело, пока она не закричала от боли, и ему пришлось надавать ей пощечин, чтобы она заткнулась. Он ни разу не попытался повторить то, что много лет назад проделал с той маленькой французской проституткой и с Сильваной в Калабрии. Кара, постигшая его за это, была ужасна. То, что он выжил после двух попыток уничтожить его, было просто чудом. Всякий раз, когда его извращенное воображение разыгрывалось, подталкивая ко всяким садистским штучкам, он вовремя останавливался. Воспоминания о тех днях, которые он провел без воды и еды в рыбацкой лодке, дрейфуя по бескрайнему морю и думая о смерти, мысли о светловолосой французской проститутке, полоснувшей его бритвой по горлу, все это мучило и преследовала его всю жизнь. Полиция ее так и не нашла. Жива ли она? Наверное, только превратилась в старую потаскуху, продающую за несколько су свое сифилисное сморщенное тело в закоулках Монмартра. Прошло одиннадцать лет, но он ничего не забыл. И никогда не забуду, думал Умберто, ожесточенно царапая то место, которое всегда напоминало ему о ней.

Он взглянул на нежно-голубое декабрьское небо, но оно его не радовало. Все его попытки поселиться в лучших номерах отелей «Беверли-Хиллз», «Беверли-Уилшир» и «Бель-Эйр» закончились полной неудачей. Деньги играли в Голливуде не главную роль. Главным здесь были власть и слава. У Умберто было полным-полно денег, но здесь его никто не знал, и ни у кого не возникало ни малейшего желания знакомиться с ним. Единственное, что ему удалось, это получить люкс в «Хилтоне», из которого ни черта не было видно, да и мебель была мерзкого оранжевого цвета. Да и то лишь за огромную взятку.

Он решил подышать свежим воздухом и вышел прогуляться по бульвару Уилшир. Совсем недавно он так любил гулять по улицам Рима. Там он был известным человеком. Люди останавливали его на улице и в кафе, почтительно здоровались.

– Здравствуй, Умберто, как дела? – спрашивали они, и их голоса свидетельствовали об уважении и восхищении. С тех пор как мир узнал о «Потерянном городе», он стал новым королем кино на Виа Венето. Здесь же к нему относились как к куску дерьма. Он надел зеленую мохеровую кофту, точь-в-точь как у Дина Мартина, когда он играет в гольф. Туго обмотав вокруг шеи ядовито-зеленый шарф, чтобы скрыть шрам, он водрузил на нос огромные солнцезащитные очки и надел старую шляпу, больше похожую на панаму. В таком виде он был невероятно вульгарен.

Умберто не спеша шел по бульвару Уилшир к отелю «Беверли-Хиллз», улыбаясь тем немногим пешеходам, которые проходили мимо, не обращая на него никакого внимания. Проходя мимо ярко-красных дверей салона красоты Элизабет Ардан, он остановился поглазеть на изысканное женское белье, спортивную одежду и косметические наборы, живописно разложенные на витрине.

Пока он стоял, глазея на товары, двери салона открылись, и его окутал волшебный запах чьих-то прекрасных духов. Умберто обернулся и увидел изящный профиль, блестящие волосы цвета шампанского и стройную, хрупкую фигурку в темно-голубом платье. Женщина быстро прошла мимо него в направлении Магнина. Пораженный, он смотрел ей вслед. Что-то в ней было ему очень знакомо. Ему показалось, что на банкете у Макополиса он видел женщину, похожую на незнакомку, но та была брюнеткой, а эта – блондинка. Но она чем-то задела его память. Где же он мог ее раньше видеть? Умберто пожал плечами. Не так уж это и важно. Его сейчас волновало, как заставить Занека, Макополиса или Джека Уорнера посмотреть его фильм. Если это ему не удастся, останется только убраться из этого мерзкого города и вернуться назад в Рим.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Акапулько, 1955 год

Съемочная группа, специалисты и консультанты начали собираться в Акапулько в начале января. Макетисты, плотники, художники, штукатуры, подсобные рабочие находились тут уже четыре месяца, тщательно готовясь к съемкам «Легенды Кортеса». Сюжет фильма был явно слабым, хотя сам фильм, не претендуя на историческую достоверность, преподносился как широкомасштабная многосерийная эпопея. В 1518 году испанский король Карл V посылает Фернандо Кортеса и его верного друга Франсиско Пизарро в дальние страны с особым поручением. Ему нужно золото. До Мексики доплыли всего шестьсот человек из всей экспедиции. Кортес был встречен Монтесумой, последним правителем ацтеков, который отнесся к нему как к богу, но Кортес отплатил ему тем, что предательски взял его в плен, а потом захватил всю империю ацтеков.

Когда люди Кортеса попытались покинуть столицу Монтесумы, Теноктилану, ацтеки подняли против них восстание. Они неудачно атаковали войска Кортеса: те слишком хорошо подготовились к бою. Многие воины Монтесумы дезертировали и перешли на сторону испанских конкистадоров.

Император ацтеков умер в тюрьме, а Кортес завладел единственной оставшейся у него драгоценностью – красавицей-дочерью. Как утверждают, они прожили долгую и счастливую жизнь.

Но Спиросу Макополису нужен был более серьезный сюжет. Да, исторические фильмы сейчас в моде, и чем больше их будет, тем лучше. История, колесницы, тоги и развалины будут всегда привлекать внимание людей: Ирвинг и Шерли Франковичи были специально наняты, чтобы яркими красками расписать жизнь сеньора Кортеса.

Они начали тщательно исследовать документы и писать сценарий в начале 1953 года, клюнув на неслыханный аванс в сто тысяч долларов, который им предложил Макополис, плюс семь процентов от общей прибыли. На следующий год студия разослала по всему миру своих представителей, чтобы они подыскали подходящие, а главное дешевые места для съемок этого цветного широкоформатного суперфильма стоимостью в четыре миллиона. «Коламбиа пикчерз» рассчитывала, что фильм будет пользоваться огромным кассовым успехом, и поэтому не жалела на него ни сил ни средств.

Проведя в этих дорогостоящих поездках около месяца и посетив десятки самых экзотических мест в мире, они вернулись назад в Голливуд и сообщили в отчете, что благодаря восьми роскошным пляжам, десяткам необыкновенно красивых тропических лагун и заливов, чистой спокойной воде и ни с чем не сравнимым закатам, Акапулько самое подходящее место для съемок.

Написав в Нью-Йорке первые две части сценария и одну в Лос-Анджелесе, Ирвинг и Шерли прилетели в Акапулько, чтобы написать тут финал. Сейчас супруги сидели на обвитом виноградом балкончике своего номера люкс в отеле «Вилла Вьера» и спокойно пили прохладное вино, ожидая прибытия остальных членов съемочной группы. Город окутали влажные теплые сумерки.

– Вот и Джулиан со своей невестой, – ужасно любопытная Шерли всегда совала свой нос туда, куда не надо. Держа в руках бинокль, она наблюдала за приближающейся парой.

Глядя, как гордо она идет рядом с ним, как держит его под руку, ни у кого не возникало сомнения, что эта Инес Джиллар, такая стройная и хрупкая в легком платье цвета шампанского, любит только его, Джулиана Брукса. Он, бедняжка, немного перегрелся, подумала Шерли. На лбу под светлой панамой блестели капельки пота, а его усы, которые всегда были загнуты вверх, уныло висели вдоль рта.

Инес заметила блеск линз бинокля в лучах заходящего солнца и, повернув голову к Джулиану, улыбнулась. Интересно, кто же это за ними наблюдает? Нет, нет, не за ними, а за ним, за Джулианом. Ведь это он был знаменитостью, и весь мир интересовался им, а не ею. Она знала, что студия и Франковичи сделали все, что было в их силах, потратили немало средств, чтобы роль пирата-авантюриста Кортеса была отдана Джулиану, который прекрасно для нее подходил и в свои тридцать восемь лет был в самом зените своей мужской красоты.

И хотя развод с Фиби пробил существенную брешь в его бюджете, все время, пока Инес жила с Джулианом, она верила, что он по-настоящему счастлив. Он действительно любил ее. Намного сильнее, чем любую другую женщину. Правда, Джулиан все-таки актер, и Инес понимала, что, если он ей когда-нибудь изменит, лучше будет закрыть на это глаза. Долгие годы на панели научили ее тому, что многие мужчины ничем не отличаются от маленьких мальчиков. Секс был для них спортом, охотой и вызовом судьбе. Даже если они безумно любят своих жен, не очень волнуются о супружеской измене. Долгое время измена была в Европе нормой, и умные жены никогда не обращали на это внимание. Инес прекрасно играла в сексуальные игры, радуя Джулиана своим живым умом, знанием искусства, политики, музыки и финансов. Из нитей своего сексуального колдовства она сплела прочные сети любви, и он чувствовал себя в них так хорошо, как ни с одной женщиной в мире.

Наступал новый год, и скоро Инес станет миссис Брукс. Ей было почти тридцать. Она считала, что должна забеременеть, чтобы хорошо выглядеть. Джулиан очень часто говорил ей, как он хочет ребенка, конечно, они еще не женаты, но она уверена, что Джулиан будет взволнован и обрадован, узнав, что она ждет ребенка, если, конечно, доктор подтвердит ее подозрения.

Джулиан улыбнулся своей будущей жене. Для него она – само совершенство.

Он не переставал восхищаться тем, как после изнурительного четырнадцатичасового рабочего дня, проведенного на студии или на съемках, после всех этих фехтовальных упражнений, скачек и головокружительных трюков, которые он выполнял без дублера, она каждый раз превращала его возвращение домой в целое событие. Услышав, что его машина остановилась около дома, она готовила ему мартини со льдом. Одетая изысканно, но просто, по последней парижской моде, Инес ненавязчиво подчеркивала необычайную красоту своего тела. Упругая грудь, просвечивающая через шифон платья, матовые плечи, свободно выступающие из бархатного платья, или прекрасные длинные ноги под короткой сатиновой юбочкой вливали в него новые силы и возбуждали. Она нежно массировала ему затылок, чтобы снять напряжение, и ее холодные пальцы ласкали его уставшие мышцы. По тому, как он вел себя во время этого массажа, Инес всегда определяла его настроение. Она могла сказать, хочет он заниматься любовью или нет (он почти всегда хотел этого). Они вместе плавали в бассейне и стояли под душем, сильные струи которого расслабляли его тело, а она мыла его душистым мылом.

Она нежно и умело смывала с него мыло, слегка касаясь его груди своими сосками, и Джулиан возбуждался. Ее язык прокладывал себе дорогу у него во рту, а упругие струи кругового душа приятно били по телу со всех сторон. Инес целовала его, поворачивая так, чтобы вода попадала на его эрогенные зоны.

Инес никогда не думала о том, как выглядит, единственное, чего она хотела, это доставить удовольствие своему любимому. Иногда она ненадолго оставляла его, разомлевшего от ее поцелуев, и уходила к себе в спальню, чтобы натереться маслами и благовониями. Он приходил за ней в спальню и заставал ее стоящей у окна. Тогда он обнимал ее, и они яростно и страстно любили друг друга. Но частенько они так и оставались под душем. Чтобы он кончил, она ласкала его эрогенные зоны. Инес знала все секреты мужского либидо и мастерски этим пользовалась. Потом Джулиан лежал на прохладных льняных простынях, а она готовила ему ужин и приносила на подносе в спальню. Он ел, а она смотрела на него. Если ему хотелось поговорить, они болтали, если он молчал, она сидела тихо, как мышка, если ему нужно было учить роль, она раскрывала книжку и начинала читать. Она идеально подходила на роль его жены: тигрица в постели и мудрая женщина во всем остальном. Единственное, что ему не нравилось, это новый цвет волос. Он так любил ее длинные темно-каштановые волосы, ему нравилось наматывать их на руку, как шелковые нитки. Эта новая прическа шла ей, но Инес как будто потеряла былую индивидуальность, стала выглядеть более заурядно. Конечно, ничего страшного, это увлечение Грейс Келли рано или поздно пройдет, и Инес опять станет брюнеткой. Но цвет волос Инес не мог повлиять на мужчин, по-прежнему смотревших на нее с восхищением и восторгом.

Многие мужчины домогались Инес, их притягивала ее яркая сексуальность. Но она принадлежала только ему.

Каковы бы ни были ее отношения с мужчинами в прошлом, сейчас она любила только его. Она говорила, что у нее было трое мужчин до него, и наотрез отказывалась обсуждать детали, хотя он настаивал. Инес была умной женщиной. Джулиан сам понимал, что чем больше она расскажет ему о своем прошлом, тем больше он будет ревновать и захочет узнать еще что-нибудь. Теперь у Инес не было прошлого. Ее жизнь началась с момента их встречи.

Глава 2

Умберто Скрофо сидел в своей гостиной в Риме, в окружении своих любимых картин, мебели и скульптур; он ковырял в зубах ножницами для бумаги и читал прибывшую с авиапочтой «Уикли Вэраети».

«Потерянный город» имел в Англии колоссальный успех. Он оказался прав, настояв, чтобы Рамона и остальные участвовавшие в съемках артисты совершили рекламное турне по Европе. Несмотря на то что актеры требовали себе лимузины и роскошные люксы в самых дорогих отелях, затраты оправдали себя. Картине сделали колоссальную рекламу. В Европе она была фильмом номер один. Это был его дебют, и дебют успешный, и Умберто был безмерно счастлив.

В полутемную комнату вошла его новая молодая экономка. Окна были закрыты ставнями от полуденного солнца. Она вела себя как рабыня.

– Может, вам что-нибудь принести, синьор Скрофо?

– Да, – отрывисто произнес он своим сиплым голосом. Его всегда интересовало, почему она так говорит, как будто за что-то извиняется. – Холодный кофе и много сахара. Только не просыпь его на поднос, как ты сделала это в прошлый раз!

– Да, синьор, – кивнула девушка и исчезла. Синьор Скрофо вселял в нее ужас, но она не могла потерять эту работу. Он ей хорошо платил, а ее большой семье были так нужны деньги.

Умберто вздохнул. Ему было скучно, а он ужасно не любил скучать. Пришло время нанести еще один визит синьоре Альбертони в ее апартаментах на Виа Систина. С ней ему никогда не бывает скучно. Особенно когда она стоит перед ним в черных туфельках на высоком каблуке, в черных шелковых чулках, кружевные подвязки плотно облегают полные ляжки, светлые волосы рассыпались по раскрасневшемуся лицу, а он хлещет ее одним из тех изощренных приспособлений, которые она держит для особых клиентов.

Пять минут спустя в комнату нервно вошла горничная.

– Вас к телефону. Кажется, из Америки. – Когда она улыбалась, ее лицо было очень красивым. Он знал, как ей хочется побывать в Америке. Он тоже рвался туда. Может быть, теперь, когда его картина пользуется таким успехом, он, наконец, попадет в Америку.

Еще в Лос-Анджелесе Умберто подписал контракт с фирмой Уильяма Морриса. Его мало волновало, что эта организация объединяет почти триста продюсеров всего мира: его непомерное самомнение заставляло его считать себя вне конкуренции, ведь он, Умберто Скрофо, создал великий фильм. В Риме все так говорили, да он и сам всегда знал себе цену. Урод Умберто считал себя неотразимым, остроумным и культурным мужчиной. Они просто глупцы, если не понимают этого.

Он открыл ставню и выглянул в окно. По Спениш Степс ходили толпы туристов. Умберто разозлился, потому что они нарушали его спокойствие своими громкими выкриками и вспышками фотоаппаратов.

Джиа принесла ему телефон, в трубке потрескивало. Это был его агент Абе.

– Привет, Умберто, как поживаешь?

– Прекрасно, Абе, просто прекрасно. Какие последние новости о фильме?

– Картина наделала много шума. Новорожденный оказался в центре внимания. Думаю, ты уже смотрел «Вэраети». У нас тут тоже кое-кто тобой заинтересовался, – сказал Абе.

– Да?! – Умберто зажег сигару, чувствуя, что расплывается в лучезарной улыбке. – Кто-нибудь из тузов?

– Ну, не совсем из тузов, кое-кто из независимой корпорации. Роджер Корман, например.

– Роджер Корман! – взорвался Умберто. – Черт бы тебя побрал, он снимает ужасные фильмы! Мне он не подходит. Я же говорил тебе, Абе, что после «Потерянного города» я хотел бы сделать что-нибудь в Голливуде, понимаешь? Ты что-нибудь разузнал?

– Мы пытаемся, пытаемся, – ответил Абе привычно умиротворяющим тоном, которым он разговаривал и с актерами и с продюсерами. Для Абе не было никакой разницы, сделает Умберто фильм в Голливуде или в каком-нибудь другом месте. В Голливуде продюсеры росли прямо на пальмах; всем хотелось попасть из Европы в Голливуд.

Фильм Умберто пользовался большим успехом в Европе, но в Америке особого восхищения не вызвал. Работая сверхурочно, за небольшое вознаграждение, Абе не думал делать ничего, выходящего за рамки прямых обязанностей, чтобы протолкнуть фильм Скрофо. Он был рядовым клиентом Уильяма Морриса, одним из тысячи, поэтому для Абе это был самое заурядное дело.

– Да, но если вы читали европейские отзывы в «Взрасти», то почему же не рассказали об этом там? – спросил Скрофо.

– Да, да, мы говорили им, что это хорошая картина, сильная… Вы же знаете, мы пытаемся послать ее на Каннский фестиваль. Я просто хочу, чтобы ты понял, Умберто, у нас тут до чертиков работы, целое море проблем, надо вкалывать, – спокойно ответил агент. – Поверь мне, очень скоро лед тронется. Вот увидишь, что-то обязательно произойдет. А сейчас, дорогой, тебе надо просто сохранять терпение и верить.

– Я хороший продюсер, Абе, может быть, даже очень хороший, – холодно сказал Умберто. – Не только Огги, но и Джентес Темпо говорили мне, что я новый де Лаурентис, а эти поцы в Голливуде, эти твои Макополис, Занек и Кон, они даже не захотели посмотреть мой фильм.

– Я знаю, знаю, мой маленький Умберто, – мягко сказал Абе. – Ну, потерпи чуть-чуть, скоро все изменится. Тебе осталось ждать недолго, потерпи. Мы найдем длятебя картину. Послушай, я должен идти. Пока, малыш.

– Чао, Абе, – резко сказал Умберто и бросил трубку.

В ярости он проглотил холодный «капуччино». Если фильм пользуется такой популярностью в Европе, то почему к нему не проявляют никакого интереса в Америке? У него появилась навязчивая идея – снять фильм в Америке и стать одним из самых влиятельных людей Голливуда. Добиться Оскара, ходить на банкеты к Джеку Уорнеру, Рею Старку и Чарли Фелдману. Рождество у Макополиса совершенно его поразило. Ему там очень понравилось. Поэтому тот факт, что прекрасная пресса о «Потерянном городе» не произвела на Америку никакого впечатления, сильно ударил по его самолюбию. Но он не собирался сидеть сложа руки, жалея себя. Здесь, в Европе, у него три проекта, и он решил всецело посвятить себя им.

Проклятая Америка! – выругался он про себя, продолжая расчесывать шрам. Кто же им нужен? Ладно, я останусь здесь. Лучше быть большой рыбой в маленьком пруду, чем…

Скрофо стоял и смотрел на освещенную солнцем картину Моне, которая висела на бледно-золотой с розоватым отливом стене. Эта картина всегда успокаивала его, хотя нарисованная на ней светловолосая девушка чем-то смутно напоминала ему французскую проститутку, которая пыталась убить его в отеле «Риц». Может быть, он когда-нибудь с ней встретится. Тогда он выместит на ней весь свой гнев, всю ярость, он отомстит! Ну а пока надо делать фильмы.

Глава 3

– Я бы не отказался прожить так всю жизнь, – радостно прокричал Блуи Рейган. – Кому нужен этот кинобизнес, когда в мире есть такие яхты?!

Блуи Рейган, наполовину ирландец, наполовину американец, работал помощником режиссера с тех самых времен, когда появилось звуковое кино. Он работал с самыми разными людьми и знал все о процессе создания фильма. Жизнерадостный, веселый и приветливый, он был мечтой любого режиссера, и Ник Стоун очень ценил его, считая своей правой рукой. Ведь то, чего не знал Ник, всегда знал Рейган.

Ник согласился с Блуи. Это было прекрасно. Ничто так не улучшает настроение, как дружеские взаимоотношения между двумя мужчинами на таком маленьком суденышке.

С тех пор как они покинули Лос-Анджелес холодным туманным утром, прошло уже тридцать шесть часов. Море пугало: вокруг вздымались громадные пенящиеся валы, на верху которых болталась их стофутовая двухмачтовая яхта, не способная совершить ни малейшего маневра. «Изабель», экипаж которой состоял из пяти человек, прошла так почти полторы тысячи миль. В детстве Ник все время проводил в лодке, ловя рыбу, он обожал море, и это очень сблизило его с Блуи. Но даже его мучила морская болезнь во время этого шторма. Но теперь все было позади. Они приближались к тропикам, и серые воды Тихого океана постепенно становились голубыми. Ник и Блуи были загорелыми, сильными и мускулистыми, сменяя друг друга у штурвала, они обменивались веселыми шутками и историями.

Блуи было сорок восемь лет. Его волосы выгорели и приобрели странный светло-желтый цвет, а морщинистая кожа стала темно-коричневой, задубев на солнце; голубые глаза светились озорством, и он был счастлив только тогда, когда у него появлялась возможность совершить путешествие на яхте. Сейчас он совершенно расслабился и не утруждал себя мыслями о предстоящей работе.

Ник по натуре был менее жизнерадостным. Он неохотно согласился на уговоры Блуи плыть в Акапулько морем. Он очень любил море, но хотел все-таки лететь самолетом, потому что у них было еще очень много дел до начала съемок.

Но его первый помощник был непреклонен.

– Черт тебя побери, Ник, чтобы долететь до этого богом забытого местечка, потребуется столько же времени, сколько и на яхте. Во-первых, чтобы добраться до Тигуаны по этой раздолбанной дороге, тебе нужно, по меньшей мере, часов шесть-семь. Потом ты выбьешь поломанный двухмоторный самолетик, который стоит там еще со времен компании «Уингс», а пилотом наверняка окажется Ричард Арлен. Когда ты, наконец, дотащишься до Мехико, тебе придется там переночевать. А ночи там просто кошмарные, поверь мне! Утром ты проснешься с такой головной болью, что от нее выпадут все зубы! И, наконец, когда ты сядешь в Мехико в самолет компании «Аэро Нервозо» или как их там еще назвать, этих полудурков, тебе понадобится огромное количество гигиенических пакетов, чтобы не обляпаться, малыш. Ник улыбнулся, и Блуи продолжил: – Я скажу тебе правду, Ник. Ты ни за что не затащишь меня в самолет, если в кабине не будет сидеть старый американский пилот с не менее чем пятилетним опытом службы в американских военно-воздушных силах. – Он широко улыбнулся. Ник хохотал. – Поплыли со мной на «Изабель», малыш. У тебя будет четыре дня, чтобы расслабиться, поработать над сценарием, ты будешь в отличной форме. Обещаю тебе, что не буду пить по вечерам.

Члены экипажа – друзья Блуи – были одновременно телохранителями, компаньонами и слугами, естественно, когда не работали официантами и поварами. «Ребятки» Блуи были вместе уже много лет, и атмосфера была настолько дружеской, что шутки и смех не смолкали.

Ник очень беспокоился о своем продюсере Захарии Домино. Захарии было шестьдесят восемь лет, и он внезапно ослаб. За плечами у него был более чем пятидесятилетний опыт работы в кино. Он начинал посыльным в первых фильмах Чарли Чаплина, потом был помощником оператора в картинах Мэри Пикфорд, в двадцатых вместе с Кларой Боу был режиссером «Рыжих волос», снимавшегося по заказу «Фест нэшнл пикчерз». Он был прекрасный продюсер, знающий свое дело, умный и жесткий. Он разбирался во всех тонкостях кинобизнеса, и Ник мечтал научиться у него всему. Домино был ему очень нужен. Это был первый серьезный фильм Ника, и весь Голливуд внимательно следил за тем, что же у него получится. Если ничего не выйдет, он вернется к фильмам типа «Маленькие девочки в космосе». Но если «Коламбиа пикчерз» понесет убытки, надеяться будет не на что.

Ник очень волновался из-за этого фильма. Он знал, что многие на студии не хотели, чтобы режиссером был он, считая его слишком молодым и неопытным, хотя две его картины пользовались успехом. На студии было очень много режиссеров, и они думали, что выберут одного из них. Джордж Кьюкор, Дэвид Линн и Фред Зиннеманн хотели заполучить сценарий. Но старый дядюшка Спирос, верный родственным связям, настоял па кандидатуре Ника. Он был «главный судья» на студии, и остальным пришлось подчиниться… на время.

Руководство «Коламбиа пикчерз» не верило, что Ник сможет справиться с этой трудной задачей. Ему всего двадцать семь, а для этой картины нужен человек с огромным опытом, умеющий обращаться со звездами, охлаждать их горячий темперамент и решать тысячи проблем, которые будут возникать ежедневно в картине такого уровня. Они не верили, что Ник будет в состоянии с этим справиться, и ждали подтверждения своей правоты. Но Спирос был совершенно уверен, что Ник справится как нельзя лучше, особенно если ему поможет главный продюсер этого фильма Захария Домино. Бедный добрый дядюшка Спирос, он все-таки выпутался из трудного положения.

Блуи положил тяжелую руку на плечо друга, придерживая штурвал другой.

– В чем дело, Нико?

– Надеюсь, что с Заком все будет в порядке, – тихо ответил Ник. – Я читал отчет доктора из страховой компании. Он курит по шестьдесят сигарет в день, пьет виски, как рыба воду, а его сердечко все еще тарахтит. Он лучший продюсер в мире, и он нам очень нужен на съемках этого фильма.

– Не беспокойся, малыш, Зак настоящий борец! Он крепче, чем любой армейский ботинок с ржавыми гвоздями. Да он любого за пояс заткнет, выпорет всех этих врачей по их толстым задницам, и примчится к нам на съемки еще раньше, чем мы приплывем в Акапулько. Не волнуйся, Ник. Все будет о'кей.

После того как они взлетели, Доминик не прекращала возбужденно болтать и смеяться. Ее детское восхищение росло, чем ближе они подлетали к Акапулько. Весь переезд длился два дня, и Агата чувствовала, что вот-вот закричит, если Доминик не прекратит тараторить. Она скупила в аэропорту все киножурналы и теперь листала их, внимательно разглядывая фотографии тех звезд, которые, возможно, будут сниматься в «Кортесе» или приедут в Акапулько на съемки.

У Агаты раскалывалась голова. С каждой минутой боль становилась все мучительнее, а Доминик все болтала, не останавливаясь ни на минуту.

Шум двигателей усиливал боль, и ей совсем не хотелось смотреть фотографии, которые ей подсовывала Доминик.

– Смотри, Агата, Джулиан Брукс. О-ля-ля, Агата, он очарователен, не правда ли? Классный парень! Знойный мужчина, да?

Агата вырвала журнал из рук Доминик. Очаровательный, это слабо сказано, подумала она. Он просто Бог, самый прекрасный среди мужчин, живой Адонис. У нее даже засосало под ложечкой, когда она рассматривала его тело. Одной рукой он обнимал какую-то женщину, наверное, одну из своих партнерш.

– Это его невеста, – сказала Доминик. – Он помолвлен. Она тоже хороша, как ты считаешь?

Сердце Агаты сжал ледяной обруч. Невеста? Джулиан помолвлен? Агата внимательно смотрела на женщину, которая была сфотографирована в профиль, на ее длинные темные волосы. Судя по тому, как Джулиан смотрит на нее, они без ума друг от друга. Кто же она?

Агата яростно бросила журнал на колени Доминик.

– Все это чепуха, Доминик, – резко сказала она. – Я не интересуюсь кинозвездами. А теперь давай отдохнем, и прекрати болтать, у тебя впереди долгие дни напряженной работы.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть, но ревность и разочарование завладели ее мыслями, которые были заняты Джулианом и его новой подругой. Как Джулиан может на ком-нибудь жениться… и именно сейчас, когда Агата наконец-то оказалась рядом с ним? Как он может так поступать с ней?

Глава 4

Сразу же по прибытии на Билла Вьера Ник позвонил Электре, которая ужасно обрадовалась его звонку. Он распаковался, принял душ, переоделся и через двадцать минут уже сидел в одном из номеров отеля, специально переоборудованном для работы. Вокруг стола собралась вся съемочная группа: режиссеры, мастера по свету, костюмеры, помощники режиссеров, консультанты по комбинированным съемкам, издатели и авторы сценария, мрачно выглядевшие супруги Франкович и, естественно, тот, кто был здесь важнее всех, – Захария Домино, главный продюсер Ника. Глаза Зака были усталыми, плечи ссутулились, и сигареты «Кэмел» одна за другой таяли в его желтых от никотина пальцах.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Ник.

– Сегодня не так жарко, – вяло улыбнулся Зак. – Но ты не беспокойся. Думаю, это знаменитое проклятие Монтесумы. Он, наверно, ужасно зол на нас за то, что мы ворошим прошлое.

Все вокруг рассмеялись, только Киттенз, художник по костюмам, стояла молча.

– Проклятие Монтесумы не продлится больше трех недель, Зак, – с тревогой сказала она и, повернувшись к Нику, добавила. – Ему было очень плохо, Ник, мы так волновались.

Ник сжал кулаки. Черт, только час, как он прибыл па место, а все уже беспокоятся о его работе с Заком.

– Я посоветовала ему заказать «Пептобисмол», но есть и салаты, – бесстрастно произнесла Шерли Франкович. – Но он меня не послушался, не правда ли, Ирвинг?

– Да, дорогая, – ответил Ирвинг, – но послушался.

Его мысли были постоянно заняты сценарием: как лучше выписать характеры героев и то ситуации, в которых они будут существовать. На Шерли он теперь почти не обращал внимания. Пьяный скандал, учиненный ею на банкете у Макополиса, окончательно убедил его, что она просто старая вульгарная женщина. Говорить об этом он не любил, так что большую часть времени просто не обращал на нее внимания.

Ирвинг выглянул в окно расположенного на втором этаже люкса. Небо было нежно-голубым, а солнце, похожее на большой абрикос, потихоньку садилось за один из холмов. Ирвинг медленно пил коктейль, думая, на что похоже кокосовое молоко, которое его герой впервые попробует, высадившись на острове Ла Рокита. Он посмотрел на пальмы: их ярко-зеленые листья раскачивал легкий ветерок. Отель окружен целым морем зелени. Акапулько был настоящим тропическим раем, буйным и пышным. Разнообразие и красота его деревьев и цветов восхищали Ирвинга. Он совсем не слушал Зака, который говорил о некоторых общих технических проблемах, с которыми они столкнулись при перевозке на Ла Рокиту технического оборудования.

Ирвинг очнулся только тогда, когда Зак сказал, что студия хотела бы, чтобы сцена, в которой Кортес в первый раз занимается любовью с прекрасной принцессой, была еще чувственней, но, естественно, в рамках приличий. Руководство «Коламбиа пикчерз» хотело, чтобы в фильме было много секса. Голливуд все время что-то требовал, им очень хотелось секса, и чтобы все было как в жизни. Ирвинг и Шерли должны были сделать этот сценарий самым лучшим и откровенным сценарием десятилетия. Им придется немало потрудиться, потому, что когда сценарий попадает в руки режиссера и актеров, то Бог знает, сколько вреда они могут принести, пытаясь «усилить» диалоги. Франковичи были старыми голливудскими волками. Дважды великолепные сценарии Ирвинга были погублены бестолковыми, тупыми киношниками, поэтому они с Шерли настояли на том, чтобы все время находиться на съемках, хотя сценарист на съемочной площадке чувствует себя как сутенер в публичном доме.

С заходом солнца жара постепенно стала спадать, но в комнате было очень душно, и даже вентиляторы под потолком не помогали. Мужчины были в рубашках с коротким рукавом, но лбы у всех блестели от пота. На Шерли было широкое свободное платье, «муму», которое она успела купить на местном рынке. Она обожала торговаться и делать покупки, тем более что одежда здесь стоила копейки по сравнению с ценами Нью-Йорка и Беверли-Хиллз. «Муму» было прекрасной покупкой, особенно для ее фигуры, ведь за последние месяцы она сильно растолстела.

Шерли посмотрела на Захарию Домино, как будто спрашивая, как же он выдержит восемнадцать месяцев напряженных съемок на пляжах, москитовых болотах, лесах и реках.

Зак закурил еще одну сигарету, наплевав на запрет врачей. В Лос-Анджелесе он заглянул к своему доктору на обычный осмотр. Доктор Золотос заверил его, что для своих лет он выглядит просто прекрасно.

– Помните, что каждое утро вам надо глотать соленые пилюли и никогда не пить воды, что бы там ни говорило мексиканское правительство, вода это яд! Воздерживайтесь от фруктов и овощей, особенно от салата-латука. Не переутомляйтесь и бросьте курить.

Легче сказать, чем сделать. Когда вы главный продюсер самого грандиозного фильма десятилетия, это просто невозможно. Зак жил практически на сигаретах и кофе. Он поднес к губам бокал и отпил немного солоноватой на вкус минеральной воды. Все вокруг курили, и никто не задумывался о том, что он делает со своими легкими и сердцем. Захария глубоко затянулся и попытался сосредоточиться на обсуждении.

По другую сторону стола сидела Шерли, глядя на него своими хитрыми глазами. Они друг друга недолюбливали. Он считал ее сварливой бабой и пьянчужкой, которая постоянно сует нос не в свое дело. Зак попытался еще раз спокойно объяснить Франковичам, что их переработанные сценарии влетят студии в копеечку.

– Деньги, деньги, деньги! Это единственное, о чем ты думаешь, Зак, чтоб тебя разорвало! – орала Шерли. – Это же искусство, чертов толстосум! Искусство! Кто же тут думает о деньгах!

– Нам не нужны двести пятьдесят человек, которые будут смотреть, как Кортес с принцессой Изабеллой прогуливается вдоль моря. – Зак пытался сохранять спокойствие. – Предполагается, что это должна быть лиричная, романтическая сцена. Нам не нужна эта куча бездельников, которые будут таращиться на главных героев во время прогулки. – Он повысил голос, чувствуя, что все его попытки сохранить спокойствие летят к черту. – Я их вычеркиваю, понимаете, вычеркиваю! Ни одного лишнего человека. И закончим с этим. – Зак не любил кричать, но он понимал, что ему надо отстоять свою точку зрения, иначе Франковичи просто наступят ему на горло.

Ник одобрительно кивнул головой.

– Я совершенно согласен. Прости, Шерли, но Зак прав. В этой сцене не должно быть никого лишнего.

Шерли не собиралась сдаваться без борьбы. Никто не смеет вести себя так с Шерли Франкович! Она обернулась к Ирвингу в надежде на поддержку, но тот только пожал плечами. Хотя Ирвинг был намного талантливее Шерли, он привык уступать ее громким воплям, мольбам, хитростям и коварным всхлипываниям.

Для Шерли это очень много значило. Она хотела, чтобы ее сценарий прошел без изменений и исправлений, чтобы студия знала, что они – легендарная супружеская пара Шерли и Ирвинг Франковичи – самые лучшие сценаристы Голливуда. Но было ясно, что на этом затянувшемся обсуждении победы им не видать. Большая часть их смелых, нестандартных идей была отвергнута и Заком и Ником. Атмосфера в комнате накалилась добела. Атмосфера враждебности повисла в воздухе, пахло потом и сигаретным дымом.

Ирвинг удивленно поднял брови и посмотрел на Шерли. Они могут все это обсудить потом, позже, в спокойной обстановке. Он вздохнул, с сожалением вспомнив взаимопонимание, которое было у него с Умберто Скрофо год назад на съемках «Потерянного города». В разговорах с Шерли Ирвинг очень хвалил Умберто. Он всегда охотно шел на изменения, которые предлагал Ирвинг, и давал возможность в полной мере проявить себя самому известному сценаристу Голливуда.

Хотя Шерли и корчила из себя дуру на банкете у Макополиса, Скрофо все равно приходил потом к ним обедать, пока жил в Лос-Анджелесе. Шерли сказала, что он ее развлекает. Ей нравились его юмор и саркастичное отношение к жизни, это совпадало с ее собственным циничным отношением к жизни. Она считала «Потерянный город» великолепным фильмом. Еще раньше она предлагала Макополису этот сценарий, но старый грек в последний момент отказался, а у Шерли не было времени переписывать сценарий.

Скрофо согласился с Шерли, что сценарий самая главная составляющая фильма, а все остальное мелочь, пустяк. Неважно, участвуют в фильме самые яркие звезды или нет, не все ли равно, как оборудованы съемочные площадки. Если в сценарии чушь, то люди никогда не пойдут смотреть фильм.

Николас Стоун нервно ерзал в своем кресле. Интуиция подсказывала ему, что он прав. Шерли Франкович настоящая сучка, а ее муж слабовольный и жалкий человек. Он считал, что их сценарий местами очень хорош, но слишком раздут. Он представлял этот фильм как простую историю о приключениях и открытиях, о битве двух сильных людей, Кортеса и Монтесумы. Ему хотелось, чтобы центром этой истории была любовь между Кортесом и принцессой Изабеллой. Он хотел показать нетронутую красоту мексиканских просторов, ни с чем не сравнимые лагуны, волшебные закаты. Ник хотел, чтобы это были настоящие люди, с обыкновенными человеческими чувствами, желаниями, страстями. Франковичи же, казалось, хотят совсем другого. Их сценарий – сплошная война, в которой одна гигантская битва сменяет другую, вокруг горы трупов, убитых и раненых, совершивших на поле боя геройские подвиги. Любовные сцены так банальны, что кажутся списанными с еженедельных журналов для девушек. Ник посмотрел на Захарию. Взгляд его главного союзника, которому явно нездоровилось, не предвещал ничего хорошего.

Неожиданно Зак замолчал. Атмосфера настолько накалилась, что эмоции переходили за точку кипения.

– Утро вечера мудренее, мальчики и девочки, – спокойно сказал он. – До начала съемок у нас осталось несколько дней, так что мы вполне успеем обсудить все наши проблемы. Завтра в десять утра проведем первое чтение ролей с некоторыми актерами. А пока давайте немного отдохнем.

Утренняя тошнота и слабость, от которых Инес страдала с самого момента их приезда сюда, накануне вечером наконец-то прошли. Она спала так тихо и безмятежно, что Джулиан решил согласиться на предложение Ника пообедать на террасе одного из ресторанов неподалеку от Вилла Вьера. Они не хотели, чтобы на них пялились и чесали языками, как это обычно всегда бывает до начала съемок. Прохладная веранда выходила прямо на залив, где черная вода переливалась лунным серебром.

С моря дул приятный слабый ветерок. На столе было несколько видов рыбы в масле, с лимоном и авокадо, жаренные на углях креветки, много вина, виски и пива.

Они курили, и Ник делился с Бруксом своими проблемами. Джулиан внимательно слушал, понимая, что перед Ником действительно стоят серьезные препятствия.

– Если Захария полностью на твоей стороне, – сказал он, – то в чем же проблема? Ты режиссер, он продюсер, в конце концов, за вами последнее слово. Так что скажи Франковичам, чтобы они заткнулись.

Ник посмотрел на него с хмурым беспокойством.

– Не знаю… Просто ума не приложу, как поступить. Мне кажется, что Зак не совсем хорошо себя чувствует, а эта сучка Шерли ждет не дождется, когда ей подадут его яйца на подносе вместе с завтраком. Я хочу, чтобы этот фильм был максимально приближен к действительности, чтобы зрители увидели в Кортесе каждый свое. Да, я знаю, это человек шестнадцатого века, но я хочу, чтобы он был настоящим, живым, сегодняшним парнем. Я же знаю, что именно этого публика сейчас хочет. Они уже по горло сыты развлекательными комедиями, мюзиклами и героическими фильмами. Они должны поверить, что это человек из плоти и крови, такой же, как они. Думаю, студия не будет препятствовать. Но Франковичи очень тесно связаны со Спиросом, ему плевать на то свинство, которое Шерли устроила на банкете. Если бы ты видел, Джулиан, какие диалоги они включили в новый вариант сценария, они просто непроизносимы! А пара сцен напоминает репертуар «Гран Гиньоля»![9]

Джулиан улыбнулся.

– Не думаю, что все так плохо, Ник. Сегодня я получил новый вариант сценария, всего несколько часов назад, но ничего такого там не заметил. Ну что ж, просмотрю его еще раз с самого начала. Ну и что ты собираешься делать?

– Сегодня вечером, дружище, я хочу в задницу напиться. – Ник поднял свой бокал и кисло улыбнулся. – А завтра, как Скарлетт О'Хара, я начну серьезно думать и заставлю всех крутиться, чтобы сделать все как надо. Может быть, срабатывают мои старые греческие комплексы, старина, но я очень волнуюсь.

Глава 5

Доминик прибыла на Вилла Вьера на следующий день. Она обвела взглядом роскошную обстановку номера и подумала, усмехаясь про себя: «Ну и хлам». Подойдя к окну, она остановилась и затаила дыхание. Вдоль всей каменной террасы росли ярко-красные цветы, приветливо светился океан, ярко-синее небо над холмами вокруг Акапулько становилось серо-синим, вызывая в душе неописуемый восторг.

Портативный магнитофон был аккуратно уложен в чемодане вместе с драгоценными кассетами. Доминик немного подумала и выбрала свою самую любимую – «Жизнь в розовом цвете» Эдит Пиаф. Затем она улеглась на софу и стала вспоминать последнее письмо Гастона и те нескромности, которые он в нем написал. Почувствовав неожиданный прилив энергии, она вскочила и стала рыться в своей сумке в поисках купальника. На студии ей дали огромное количество всяких нарядов, ведь кроме съемок она должна будет много позировать фотографам. В костюмерном отделе летние платья тщательно завернули в мягкую шуршащую бумагу, и Доминик мурлыкала от удовольствия, разворачивая ее.

Натянув крошечный розовый купальник и короткую юбочку такого же цвета, она схватила соломенную шляпку, сценарий и помчалась по выложенной камнем дорожке к приветливо-спокойному бассейну. Слава богу, Агата крепко спит, ее утомил этот долгий перелет из Лос-Анджелеса в Мехико, а погода в этих тропиках отняла последние силы. Доминик любила оставаться одна, особенно когда надо было учить роль. Было около двух часом дни, и все обитатели Вилла Вьера обедали. В бассейне никого не было кроме усталого мексиканского мальчики, который лениво развешивал на спинках стульчиков пляжные полотенца.

Бросив свое полотенце на стул, Доминик надела солнцезащитные очки, соломенную шляпку и оглянулась вокруг. Да, прекрасно, ничего не скажешь. Весь бассейн выложен светло-голубым кафелем и притягивает прохладой прозрачной воды. Вокруг него в чашах из гладкого розового камня растут гигантские цветы, переливающиеся всеми оттенками красного: лиловые, лилово-розовые, густо красные, красно-малиновые, фиолетовые. В глубине сада росли высокие пальмы, их широкие толстые листья отбрасывали густую тень на мягкие лужайки, где чирикали тропические птички. На поверхности бассейна плавали десятки красных, белых и желтых цветов. В дальнем конце сада у бассейна стояло тюльпановое дерево, его ярко-красные бутоны напоминали штыки. Еще дальше виднелись ветви банановых деревьев, кусты гибискуса и заросли индийской смоковницы. Огромные разветвленные корни этих деревьев выступали из-под земли и были прекрасным прибежищем для птиц, радостно щебетавших в этом благоухающем раю.

Несмотря на жару, Доминик чувствовала легкое дыхание морского ветерка, ласкавшего ее тело, когда она лежала под огромным зонтиком. Появившийся официант с вежливой улыбкой спросил ее по-испански, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Его жадные глаза скользили по ее телу, лицо стало похотливым. Доминик всегда с опаской относилась к мужчинам, слишком явно реагирующим на ее тело. Она заказала «кока-колу» и, удобно устроившись в шезлонге, раскрыла сценарий «Кортеса». Единственным шумом, нарушавшим тишину, было журчание маленького фонтанчика, встроенного в каменную колонну. Вокруг него исполняли свой танец большие бабочки баттерфляй с бархатными мягкими крыльями. Журчание воды было нежным и убаюкивающим.

Откуда-то снизу донеслись звуки веселой музыки мексиканского ансамбля. Ей говорили, что ночи Акапулько восхитительны, хотя с голливудскими их все равно не сравнить. Доминик знала, что Лана Тернер, Тирон Пауэр и Эррол Флинн обожали Акапулько, покоренные его экзотической красотой, и часто приезжали сюда отдыхать. Может быть, она даже встретится с ними.

С небольшой террасы на первом этаже Джулиан увидел, как Доминик уткнулась в сценарий.

Живя с Инес, Джулиан относился к ней с огромной любовью и нежностью, не реагируя на многочисленные предложения других женщин. Инес была внимательная, добрая, красивая – чего же еще желать? Действительно, чего? Но ясный взгляд нежных красивых глаз Доминик, ее длинные черные волосы и тело цвета меда вдруг безумно возбудили его. Самым волнующим было то, что она была необычайно похожа на Инес. Казалось, это ее миниатюрная копия, такая же чувственная, но невинная. Странно, но именно это сходство и делало Доминик такой привлекательной для Джулиана.

Натянув до самых бровей панаму, Джулиан внимательно наблюдал, как она не спеша сняла короткую юбочку, из-под которой выглянула ее маленькая попка, такая круглая и упругая, что у него перехватило дыхание.

Без всякого стеснения, не зная, что за ней наблюдают, Доминик провела рукой по волосам, сняла очки и направилась к бассейну. Лучи солнца, пробиваясь сквозь пальмовые листья, ласкали ее плечи. Думая о предстоящей сцене в бассейне, которую они должны были снимать на следующей неделе, она расстегнула лифчик, оглянулась, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, положила его на край бассейна и стала медленно погружаться в воду.

У Джулиана пересохло во рту. Это была самая чувственная сцена, которую ему пришлось видеть за долгие годы своей актерской карьеры. В конце концов, он всего лишь мужчина, то, что происходит в его душе, совершенно естественно. Он повидал на своем веку немало прекрасных женских тел. Но эта богиня с золотистой кожей, купающаяся обнаженной в бассейне, с прилипшими к плечам мокрыми черными волосами как-то особенно возбуждала его.

Краем глаза Доминик успела заметить, что за ней наблюдают. Она лениво плескалась в воде, наслаждаясь прохладой, которая приятно ласкала ее разогретую солнцем кожу. Убедившись, что из-под панамы за ней наблюдает не кто иной как Джулиан Брукс, она начала напевать своим необыкновенно похожим на Эдит Пиаф голосом песенку «Жизнь в розовом цвете».

Глава 6

Агата никак не могла заснуть. Полная луна проглядывала через бамбуковые ставни. От вентилятора под потолком было мало толку, хотя некоторое облегчение он все-таки приносил. Агата ерзала в постели как на раскаленных углях, ее ночная рубашка промокла от пота, рот совершенно пересох. Графин с водой был давно пуст. Она поднялась, чтобы напиться воды из-под крана, но потом вспомнила предостережения врачей, запрещавших пить сырую воду. Порывшись в чемодане, она нашла только микстуру от кашля.

Стащив с себя липкую ночную рубашку, Агата надела какие-то шорты, рубашку с короткими рукавами и резиновые шлепанцы. Взяв ключ от комнаты и несколько песо, она еще раз взглянула на волшебную луну, которая отражалась на черном песке, и, закрыв дверь, вышла в коридор. Толстый портье тихо дремал над газетой. Она несколько раз спросила по-английски, а потом по-французски, где она может купить что-нибудь попить, но он так ничего и не понял, пока она не произнесла магическое слово «кока-кола». Его жирное, липкое от пота лицо сразу оживилось, и он что-то оживленно затараторил по-испански, указывая на пляж.

На улице почти не было машин. До нее изредка доносилось бибиканье мотоциклов и откуда-то издалека испанские мелодии. Из некоторых домов слышались испанские песни, сладкой болью отзывавшиеся у нее в душе. Как она любила танцевать под эту музыку! О, как она кружилась и прыгала… если бы Джулиан мог оказаться рядом с ней! Она бы показала ему, как прекрасно танцует. Сейчас он уже, наверное, приехал в Акапулько.

Пляж был пустынным, на песке остались следы тысяч прошедших по нему ног. Здесь было несколько крытых соломой бунгало, вокруг которых валялись стулья и столики. Чуть дальше на самом большом из них сияла яркая неоновая надпись на испанском языке. Здесь я обязательно куплю чего-нибудь попить, подумала Агата, приближаясь к освещенному кафе.

За заваленным сигаретными окурками столом сидели четыре мексиканца и играли в карты. Позади них стояли несколько проституток. Их черные волосы и яркие испанские платья подчеркивали усталость их тел. За стойкой бара сидело с десяток свирепого вида мужчин, большинство были в стельку пьяны. Агата покраснела, пожалев, что не надела лифчик и трусики. Бармен выглядел не так отвратительно, как остальные, и она тихо спросила у него «кока-колу».

Молча он протянул ей бутылку и влажный стакан с выщербленными краями. Ни на кого не глядя, она быстро выпила эту бутылку и попросила еще. Со всех сторон па нее смотрели враждебные глаза.

Попросив бармена дать ей еще одну бутылку с собой, она спокойно направилась к выходу, делая вид, что не понимает слов, сказанных в ее адрес, хотя ясно поняла слова «красивая» и «грудастая». Агата почувствовала, что краснеет помимо своей воли. Мужчины обращали на нее внимание и восхищались ее женскими прелестями. Давно уже никто так не реагировал на нее.

Она шла под покровом бархатной ночи, утолив, наконец, жажду, но в крови было еще слишком много адреналина, и Агате не хотелось сразу возвращаться в отель. Была полночь, и она не спеша брела по песчаному берегу вдоль моря.

Вдалеке она видела огни города и яркие огни яхт. Медленно идя по самой кромке воды, Агата наслаждалась прохладой волн, лизавших ей ноги, и глубоко вдыхала мягкий запах жасмина с соленым привкусом моря. Она с волнением думала о предстоящих съемках. Она всего лишь наставница Доминик, последняя спица в огромном колесе «Кортеса», но у нее тоже важная роль. Здесь все имеет значение, ведь создание фильма – плод коллективных усилий. Но самое главное то, что она рядом с Джулианом. Агата гадала, будет ли им о чем поговорить, если они окажутся в одной компании, интересуется ли он искусством, философией или религией. Агата считала, что он необыкновенно умен, его интеллект наверняка под стать его красоте. Она медленно перебирали пальцами бусы, которые всегда носила на шее. Эти крошечные янтарные бусинки на красивой серебряной цепочке были ее талисманом, счастливым талисманом. Она с суеверием считала, что, если она забудет их надеть, с ней сразу же произойдет несчастье.

Замечтавшаяся Агата не услышала осторожных шагов, приближавшихся к ней со спины. Две сильные руки схватили ее, а еще две грубо зажали рот. Сколько их было? Она не знала. Казалось, что их грубые руки везде сразу. Агата была слишком хрупкой; чтобы бороться с ними, хотя отчаянно пыталась вырваться. Она слышала их пьяные голоса и, схватив в слепой ярости бутылку с «кока-колой», опустила ее на чью-то голову. С бешеной радостью она услышала хруст, очевидно, бутылка попала кому-то по носу, и один из насильников со стоном повалился на спину, пытаясь остановить руками хлещущую кровь. Но двое других крепко держали ее. Один из них пытался сорвать с нее блузку, а другой грубо стаскивал шорты. Они уже не зажимали ей рот, и Агата отчаянно закричала, зовя хоть кого-нибудь на помощь.

В лунном свете она разглядела грубую щетину на их подбородках, налитые кровью глаза, она чувствовала отвратительный запах их потных, немытых тел и гнилой запах изо рта. Она понимала, что они хотели с ней сделать. Они повалили ее на песок, сорвав рубашку и шорты. Видя, как они расстегивают штаны, она попыталась убежать. Она была девственницей и не хотела, чтобы ее лишили невинности эти скоты. Ни за что в жизни!

– Нет, о Господи, нет! – рыдала она, пока один из них пытался взгромоздить на нее свое потное вонючее тело. С гибкостью танцора она уворачивалась, перекатываясь из стороны в сторону и дергаясь, как краб на песке. Со спущенными до колен штанами насильники были не очень ловкими, и Агата этим воспользовалась. Продолжая звать на помощь, она с невероятной скоростью неслась по влажному песку. Тяжелые шаги за спиной слышались все ближе, они почти настигли ее. Как бы быстро она ни бежала, они все равно были быстрее и сильнее ее. Агата поняла, что не сможет убежать от них, что она уже проиграла. Слыша за спиной их хриплое дыхание и разъяренные пьяные крики, она представляла себе, что они с ней сделают. Куда же все подевались? О, Господь милосердный, есть тут хоть кто-нибудь, кто бы помог ей? В четырехстах ярдах от нее в заливе тихо раскачивались на волнах большие яхты. Она видела огни, слышала легкую музыку и нежный смех женщин. Цивилизация… увы, они слишком далеко. Ей надо добраться до яхт раньше, чем эти скоты схватят ее. Она должна. Вдруг грубая рука схватила ее за голую спину, но мокрой от пота Агате удалось выскользнуть. Их шаги были все ближе, и Агате казалось, что она чувствует кислый чесночный запах у них изо рта.

Джулиан первым услышал душераздирающие крики. Этот вечер он проводил с Ником и Блуи на «Изабелле», обсуждая животрепещущие темы: здоровье Зака, сучью натуру Шерли, сплетни и месть на студии. Инес решила, что Джулиану лучше провести время в компании друзей без нее, но ему уже хотелось к ней, а не вести скучные беседы. Напряженно всматриваясь в темноту, он разглядел обнаженную девушку, которую преследовали двое мужчин.

– Черт, – выкрикнул он, сбегая по трапу и зовя Ника и Блуи. – Дама в беде, ребята. Бежим скорее.

Подбежав ближе, Джулиан увидел, что это Агата, странная наставница Доминик. Какого черта она здесь делает в такой час?

Вместе с Ником и Блуи Джулиан набросился на негодяев. Они быстро расправились с преследователями Агаты, в считанные секунды все было кончено, и мексиканцы убрались прочь, выкрикивая жалкие угрозы. Агата опустилась на песок, дрожа от страха и стыда и тщетно пытаясь прикрыть голое тело руками. Слезы ручьем текли по ее лицу, она вся была покрыта ссадинами и синяками.

– Возьми. – Джулиан снял с себя рубашку и протянул ей. – Надень это. Мы переправим тебя на яхту. У нас есть аптечка первой помощи.

Агата быстро накинула на себя рубашку, радуясь, что она достаточно длинная и закрывает бедра. Ник пошел разыскивать ее одежду, а Джулиан помогал ей идти. Агата посмотрела на чудом уцелевшие часы. Было пять минут первого. Как быстро все произошло! Что бы эти твари сделали с ней, если бы Джулиан вовремя не подоспел? Ей было невыносимо больно думать об этом, а уж что Джулиан думает о ней!.. Он, наверное, думает, что она ненормальная.

– Ты сумасшедшая, – сказал он с милой улыбкой, положив крепкую руку ей на спину. Агата дрожала. – Что ты, черт побери, делала на берегу ночью? Разве ты не знаешь, что это опасно?

– Я стала жертвой… – сказала она слабым голосом, понимая, как нелепо это звучит. – Я зашла в бар…

– Хорошо. – Он улыбнулся. – Хотя это ничего не объясняет, пойдем на борт. Тебе, моя дорогая, надо выпить чего-нибудь крепкого.

Джулиан помог Агате взойти на борт «Изабеллы». Из-за своих светлых волос и бледной кожи она казалась такой болезненной и ранимой, что явно нуждалась в защите. Женщину, у которой хватает глупости гулять по ночам одной на мексиканском пляже, вряд ли можно считать вполне нормальной. Когда он ввел ее в кают-компанию, в душе у него проснулось старомодное чувство ответственности мужчины за женщину. Агата опустилась на софу, пытаясь восстановить дыхание, а Джулиан направился к стойке бара. Он налил ей полный бокал, и она с благодарностью выпила. Янтарная жидкость приятным теплом разлилась по телу. Он улыбнулся ей, и она робко улыбнулась ему в ответ. Что бы сказала Доминик, узнав о ее ночной прогулке? Она бы, наверное, подумала, что Агата недостаточно серьезна и ответственна, чтобы быть ее наставницей. Ее насмерть перепугали, избили, вываляли в грязи, она никому не нужна.

– Почему бы вам не принять душ? Вы почувствуете себя намного лучше, – сказал Блуи. – Давайте я провожу вас.

– Спасибо, – сказала Агата, заливаясь краской, когда глаза Джулиана еще раз с сочувствием остановились на ней.

Бодрящие струи воды потекли по ее ноющему телу, она стала тереть его мочалкой, как бы отчищая грязь. Грубые полотенца Блуи пахли камфарой, но ей было хорошо, она наконец-то очистились от песка, пота и следов грязных вонючих рук насильников. Она надела шорты, на которых каким-то чудом уцелели почти все пуговицы, за исключением верхней, и рубашку Джулиана. На столе лежала расческа, и Агата попыталась расчесать запутавшиеся волосы. Она посмотрела на себя в зеркало. Уже лучше. Испуг еще заметен, но от шока она уже оправилась. Вернувшись в кают-компанию, она застала Джулиана, Блуи и Ника сидящими за столом с бокалами в руках, они рассматривали какие-то журналы и книги, посвященные яхтам. Джулиан встал.

– Проходи и садись, Агата, – доброжелательно сказал он. – Ты выглядишь уставшей, выпей вот это.

Агата сделала глоток из своего бокала и скривилась: напиток оказался слишком крепким для нее.

– По специальному рецепту Блуи. – И он подмигнул ей. – Хорошо помогает от того, что тебя беспокоит, дорогая: морская болезнь, слабость в животике, ежедневная нервотрепка на съемочной площадке, короче, что бы там с вами ни было, специальный напиток Блуи излечит вас от всего.

– Что это? – с любопытством спросила она. Хоть Агата редко пила спиртное, разве что стаканчик вина, она чувствовала, что этот вкус ей нравится.

– А-а… это секрет, – улыбаясь ей, сказал Джулиан. Она была очень странная женщина, такая мягкая и невинная, у нее такие грустные глаза и трагическое выражение лица. Конечно, Агата не в его вкусе, но по ее глазам Джулиан понял, что она от него без ума. Внешне почти монашенка, на шее маленькие четки вместо бус, но в ней есть что-то непонятное, странное, только что? О, черт, какие влюбленные глаза! Он занервничал. Нельзя потворствовать фантазиям слабовольных женщин. Он берег себя для сцены.

– Выпей, – сказал он и посмотрел на часы. – Уже час ночи. Завтра всем нам рано вставать. Мало кто хотел бы оказаться в такой ситуации, правда? – Он хитро подмигнул Агате, которая нервно улыбнулась в ответ.

– Не говорите никому, они решат, что я совершенная дура, ведь меня предупреждали, чтобы я не выходила одна на улицу. Пожалуйста, пообещайте, что никому ничего не расскажете.

– Обещаю, Агата, и ребята поступят точно так же, – сказал Джулиан. Его голос прозвучал нежно, как любовная ласка. – Это наш маленький секрет, Агата, – добавил он, и она покраснела от счастья.

Агата была слишком взволнована, чтобы заснуть. В своей душной комнате, прижимая подушку к ноющему телу и закрыв глаза в любовном томлении, она вновь переживала дивные часы, проведенные с Джулианом. Пожалуй, стоило подвергнуться такому нападению, чтобы привлечь внимание своего идола, думала она. Она вспоминала его сильные загорелые руки, нежно убирающие с ее лба волосы и поддерживающие во время ходьбы, и ее пульс начинал биться учащенно. Его рубашка. На ней все еще была его рубашка, которую он отдал ей на пляже. От рубашки пахло его турецкими сигаретами, она различала слабый запах пота, смешанный с едва уловимым ароматом одеколона.

Она водила руками по телу, прижимая рубашку к животу, между ног, гладила ею свою грудь. Агата чувствовала, что у нее начинается жар. Она все время видела перед собой лицо Джулиана, его глаза смотрели на нее с нежностью и любовью. Его обнаженная грудь с бисеринками пота прижималась к ее груди… его мускулистые руки гладили ее плечи, а губы целовали волосы. Агата почувствовала, что достигла такого пика удовольствия, какого она никогда раньше не испытывала. Она перекатывалась из стороны в сторону с плотно закрытыми глазами, зажав между ног рубашку Джулиана, ее тело напрягалось и трепетало от неописуемого удовольствия, а губы шептали в темноте его имя.

Глава 7

Захария Домино добился того, что все в Голливуде считали невозможным. Пять лет у него был тайный роман.

Им с Рамоной Арман доставляла большое удовольствие любовная связь, о которой никто не знал. Это их вполне устраивало. Он был не женат, а Рамона хоть и была замужем, так редко видела мужа, что почти забыла, как он выглядит. Все тридцать лет ее карьеры Голливуд сотрясало от сплетен о ее интрижках и приключениях, но точно никто ничего не знал. Никто точно не знал, сколько ей лет, а она, в свои пятьдесят, выглядела очень и очень хорошо. На лице почти не было морщин, тело было гибким и стройным, а в постели ей позавидовала бы и двадцатипятилетняя женщина.

Они с Заком проводили время на ее роскошной вилле, расположенной на одном из холмов прямо над заливом. Тайна их отношений охранялась многочисленными телохранителями и немецкими овчарками.

Обед она приготовила ему сама: цыпленок в соусе с его самым любимым блюдом – жареными бобами и маисовыми лепешками, которые, по ее мнению, повышали потенцию. После обеда она принесла ему бокал красного вина и толстую гаванскую сигару. Они сидели, обсуждая фильм, в частности ее роль в нем. Она была недовольна своей ролью и согласилась играть ее только потому, что остальные роли в фильме для женщин ее возраста были гораздо хуже. То, что она играла мать Доминик, приводило ее в бешенство.

– Я все-таки звезда, – жаловалась она, – одна из самых ярких звезд за всю историю. Это просто свинство, что сейчас я вынуждена играть какую-то второстепенную роль. – Она произнесла слово «второстепенную» так, как будто сдула с губы крошку табака. – У меня такая прекрасная роль в итальянском фильме, просто прелесть. Роли молодых героинь я не собираюсь больше играть, но я очень жалею, что в этой картине не смогу сыграть роль получше. А ведь я же умею, Зак, я могу.

Захария нежно коснулся ее руки и с надеждой кивнул в сторону спальни. Он не испытывал особого энтузиазма от того, что ему придется в который раз обсуждать с Рамоной ее проблемы. Он хотел как можно быстрее сменить тему. Он мечтал полежать, а потом поехать домой, упасть в постель и еще раз просмотреть сценарий. Захария хотел отрешиться от всех проблем и не слышать стенаний и жалоб актрисы. Оставаться с Рамоной на всю ночь сегодня было нельзя, неожиданно мог нагрянуть ее муж, настоящий сукин сын. Разрываясь между отвратительной Шерли Франкович, которая выла над сценарием, Ирвингом, который постоянно угрожал вернуться в Нью-Йорк, сэром Криспином, который играл короля Монтесуму и злился по поводу и без повода, студией, которая настаивала, чтобы все съемки происходили при свете дня и под солнцем, и необходимостью отложить первый день съемок до тех пор, пока не будут решены проблемы со сценарием, Зак чувствовал себя опустошенным.

– Черт, пусть они проваливают, – устало сказал он Нику утром, когда Франковичи выскочили из комнаты, хлопнув дверью. – У нас есть половина довольно неплохого сценария. Мы вызовем кого-нибудь из Голливуда, если потребуется переписать некоторые сцены, вот и все. Они нам не нужны, эти проклятые Франковичи. Они корчат из себя черт знает что.

Ник был с ним полностью согласен. Они были верными союзниками, это было жизненно необходимо.

Зак вздохнул. Ему очень хотелось позабыть обо всех этих проблемах в объятиях своей любовницы. Как бы угадав его мысли, Рамона кокетливо посмотрела на него, встала и, виляя бедрами, пошла в огромную белую спальню. Он радостно пошел за ней.

После того как они закончили заниматься любовью, Рамона быстро встала с постели и направилась в ванную по розовому ковру, покрывавшему мраморный пол. Здесь она стала тщательно втирать в кожу лица и шеи сперму Зака. Это было драгоценное средство, применять которое ее научила много лет назад старая подруга Мае Уэст.

– Забудь обо всех этих дорогих кремах для лица и мягких лосьонах, – наставляла ее Мае. – Единственное, на что способны парни, так это производить эту эссенцию. Помни, дорогая, что они создают нас, а мы создаем их. Я делаю это всю жизнь, и моя кожа прекрасно выглядит, не так ли?

Рамона улыбнулась, вспомнив о мудрой Мае. Зак в это время лежал на кровати и курил свой «Кэмел», наблюдая за тропическими рыбками, которые плавали в огромном, на всю стену аквариуме. Он лениво размышлял, где носит мужа Рамоны, русского князя Казинова, еще более загадочного человека, чем его жена. Почему он так часто отлучается по делам? Никто не знал, чем он занимается, но все считали, что он сказочно богат, у него был огромный капитал, счета в банках и недвижимость. Его восхитительный замок напоминал дворец Шахерезады в тропических джунглях. Выстроенное из оникса, мрамора, стекла и гранита, с колоннами из каррарского мрамора, вывезенного из итальянских каменоломен за баснословную цену, это здание напоминало съемочную площадку самого дорогого и пышного фильма Висконти.

Рамона была замужем за князем Казиновым уже десять лет. После войны она вернулась в Голливуд из Вены, где снималась в одном из фильмов; и привезла с собой миниатюрного князя Казинова. Голливуд сплетничал и шушукался: этот титулованный «подарок» произвел на всех большое впечатление. В течение нескольких лет Рамона правила на Беверли-Хиллз, пока князь по непонятным причинам не переехал в Мехико. Она стала самой желанной гостьей на всех праздниках в городе, а приглашения на ее вечера и банкеты были нарасхват. На следующей неделе она устраивала большой праздник по поводу съемок «Кортеса». Из Голливуда прилетят десятки знаменитостей, будет высший свет Мехико и журналисты из разных стран.

За исключением самых близких друзей, а их у нее было немало, все остальные называли Рамону только Принцессой. Правда, во время съемок она не очень придиралась к окружающим. Эти приемы хоть как-то компенсировали закат ее карьеры: фотографии Рамоны появлялись в самых престижных журналах с восторженными и восхищенными комментариями. Ей очень хотелось, чтобы этот праздник стал самым запоминающимся событием сезона.

Взглянув на часы фирмы «Картье», стоявшие на прикроватном столике, Зак увидел, что пора уходить.

В десять часов основной технический персонал и главные исполнители собрались в специально оборудованной комнате Вилла Вьера на первый дубль. Все были точны, только Зак еще не пришел, что было очень странно – он всегда приходил первым. Все удобно расположились вокруг стоявшего посередине зала огромного дубового стола. В серебряном кофейнике готовился кофе, на столе стояли пепельницы и бутылки с минеральной водой. Ник, нервничая, посмотрел на свои часы. Было пятнадцать минут одиннадцатого. Он хотел выступить с короткой вступительной речью перед собравшимися, но ему нужна была поддержка Зака. Куда же он подевался?

– Думаю, надо ему позвонить, – сказал Ник Блуи. – Он никогда не опаздывает. Наверное, проспал.

Телефон в комнате Зака не отвечал, и Ник озабоченно посмотрел на Блуи.

– Совсем ничего не понимаю, – пробормотал он. – Это на него не похоже.

– Бросай трубку. Давай начинать, – резко сказала Шерли. – Что толку ждать его, он нам не нужен. Короче, мы с Ирвингом написали тут пару новых сцен и хотим их вам прочитать.

– Нет, этого мы делать не будем. Зак должен быть здесь, без него начинать нельзя, – ответил Ник.

Он взглянул на сварливое лицо Шерли, блестевшее от пота и напряжения. Господи, какая же она злобная сука, подумал Ник, да еще и типичная алкоголичка. Да, ужасная тварь.

Джулиан о чем-то разговаривал с Агатой. Ее черные внимательные глаза ни на секунду не отрывались от его лица. На щеках горел румянец, но ей удавалось сохранять внешнее хладнокровие.

Доминик осторожно подошла к Джулиану и как бы невзначай коснулась его своей упругой высокой грудью. Потом, подняв па него зеленые хитрые глаза, сказала:

– Как спалось, Джулиан, хорошо? – и улыбнулась.

– Спал как убитый, – улыбнулся он, отметив про себя, что сегодня она как никогда похожа на Инес. Сходство действительно было поразительным. Тот же рост, тот же овал лица, маленький носик и чувственные губы, к тому же это маленькое чудо на много лет моложе Инес.

Но она еще несовершеннолетняя, с ней нельзя заниматься любовью, даже если очень хочется. «Даже не думай об этом, Джулиан, – говорил его внутренний голос. – Это просто непристойно».

– Я так волнуюсь, – вздохнула Доминик. – Это будет необычайно интересный и захватывающий фильм, да? Я так горжусь тем, что буду играть с тобой, Джулиан. – И она по-взрослому подмигнула ему. Джулиан никогда не ошибался в женщинах и прекрасно понимал их намеки. Но эта еще ребенок! Он вспомнил ее красивое тело в бассейне и восхищенно скользнул глазами по груди, просвечивающей сквозь тонкую розовую блузку.

– Да, это будет по-настоящему интересный фильм, – сказал он и, чувствуя возбуждение, отвернулся к кофейнику, от греха подальше. – Я с нетерпением жду момента, когда мы начнем сниматься вместе, Доминик, – добавил он, наливая себе кофе и видя, что она не уходит и смотрит па него с загадочной улыбкой. Рядом с ними стояла Агата, снедаемая ревностью.

– Я схожу к Заку в комнату и узнаю, что там произошло