Book: Красное самоубийство



Красное самоубийство

Владимир Николаев

Красное самоубийство

Купить книгу "Красное самоубийство" Николаев Владимир

От автора

Я имею право написать эту книгу, потому что был свидетелем и участником событий, которые легли в ее основу. Не успел лично захватить, правда, октябрьский переворот 1917 года и последовавшую за ним Гражданскую войну. Моя жизнь сложилась так, что еще с 30-х годов прошлого века я рос в атмосфере весьма специфической, как бы готовившей меня к написанию этой книги. Дело в том, что я учился в специальном лицее для детей высшей советской элиты и детей зарубежных коммунистических лидеров: сыновья и дочери Сталина (кстати, Светлана Сталина – моя ровесница), Молотова, Маленкова, Берии, Булганина, внучки Горького, сын Б. Пастернака, сын А. Туполева (знаменитого авиаконструктора) и т. п. Разумеется, нас воспитывали в духе так называемого пролетарского интернационализма, воинственного учения о мировой революции. В те годы открыто и вдохновенно писали, пели и говорили, что именно мы принесем на штыках (!) во все страны такое же счастье, какое уже завоевали в России.

Я был обязан написать эту книгу, потому что мы до сих пор не знаем всей правды о советской истории, которую большевистская пропаганда исказила до безобразия. У народа просто-напросто похитили его историческую память, именно в этом наша величайшая трагедия: не зная правды о собственном прошлом, нельзя разобраться в настоящем и построить лучшее будущее. Общество без такой памяти можно сравнить только с компьютером без программы.

За полвека работы в журналистике и литературе я объездил полмира в качестве корреспондента (в том числе – тридцать лет от журнала «Огонек») и был свидетелем наших тяжких многочисленных потуг во имя мировой революции, наших бесчисленных жертв на ее алтарь. Оказался я свидетелем и последнего акта «красного самоубийства», разыгранного между Горбачевым и Рейганом, когда американский актер перехитрил нашего политика, окончательно запугав его своей программой стратегической оборонной инициативы (СОИ). Задуманный американцами ядерный зонтик не успел уничтожить ни одной ракеты, но... добил Советский Союз: гонка ядерных вооружений на таком уровне вконец обессилила нас. Примечательно, что Рейган предсказывал за несколько лет до этого: «Программа СОИ изменит весь курс мировой истории». Он оказался прав! Неужели мы снова хотим наступить на те же самые грабли и погубить на сей раз уже не СССР, а Россию, вернее, то, что еще от нее осталось?

В. Николаев

Истоки

Возьмем винтовки новые,

На штык – флажки,

И с песнями в стрелковые

Пойдем кружки.

Детская песенка 20–30 годов прошлого века. На всю жизнь запомнилась! А вот еще в том же роде:

Поплывем мы в далекие страны,

И наставим мы пушки свои,

Где на ветках сидят обезьяны

И гуляют большие слоны.

Наконец, все на ту же тему, но уже с большей ясностью:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем!..

В те годы такой репертуар был бесконечен: открыто и вдохновенно пели, писали и говорили о нашей агрессии, которая вот-вот грянет, и мы принесем во все страны такое же счастье, какое уже завевали в России «своею собственной рукой». Принесем обязательно на штыках...

Откуда все это пошло?

Главная политическая заповедь в СССР звучала так: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны». Она считалась аксиомой, то есть истиной, не требующей доказательств, а на самом деле была ложью, на которой держался неправедный режим. Как известно, «советская власть» обернулась беспредельным засильем бюрократии. В свете российской истории такая ситуация не была новостью: еще Николай I, очень крепкий самодержец, сетовал, что страной правит не он, а рядовой столоначальник.

В приведенном выше определении коммунизма «электрификацию» следует понимать как венец технического прогресса, а последний в Советском Союзе обеспечивался всегда главным образом за счет военно-промышленного комплекса (ВПК). Можно вспомнить такой грустный анекдот: «Когда мы строим трактор, почему-то получается танк, а когда создаем политическую партию, у нас выходит КПСС». Так что в упомянутой выше заповеди «электрификацию» следует заменить на «милитаризацию».

В результате таких уточнений остается констатировать, что наш коммунизм оказался бюрократической номенклатурой при сплошной милитаризации всей страны. При Сталине номенклатура трансформировалась в кровавую тиранию, а после него она снова вошла в свои привычные державные берега. Сегодня любой российский правитель мог бы посетовать на ее всесилие в XXI веке так же, как Николай I – в XIX веке.

С номенклатурой у нас все более или менее ясно. А вот о милитаризме, второй составной части нашего коммунизма, написано и сказано гораздо меньше. Возможно потому, что номенклатуру нельзя так же строго засекретить, как наш ВПК. Так, по официальному бюджету он у нас не такой уж грандиозный, а на самом деле на него работает почти вся страна. Кстати, эту аббревиатуру было бы правильнее в нашем случае понимать как ВППК – военно-политический промышленный комплекс, поскольку мотором этого комплекса, его определяющей чертой всегда была какая-то необузданная, граничащая с настоящим сумасшествием агрессивная политика. Она объясняется самой сутью большевизма с его главной целью – мировой революцией, то есть притязанием на мировое большевистское господство.

Первым этапом на пути к достижению этой цели считался захват власти в России. Но на это у большевиков не было ни сил, ни средств. Февральская революция 1917 года совершилась вовсе без их заметного участия. Даже в «Правде», главной ленинской газете, можно было прочитать о том, что в апреле 1917 года на первом Всероссийском съезде Советов в Петрограде из тысячи с лишним делегатов было только 105 большевиков, подавляющее большинство среди участников съезда составляли эсеры и меньшевики, не говоря уже о том, что в то время действовали и многие другие политические партии (октябристы, кадеты и др.). Но вот парадокс: агрессивность (сегодня это называют экстремизмом) малочисленных большевиков была обратно пропорциональна их ничтожному влиянию в обществе. Чем же объяснялась такая их активность?

Давно уже доказано, что в канун большевистского переворота в 1917 году монархический Берлин отпустил тайком на этот переворот огромные средства. Разумеется, не из симпатии к большевикам, а с целью ослабить Россию на фронте. Ленина и его окружение не только взяли в Германии на содержание, но и беспрепятственно провезли во время войны через всю Европу из Швейцарии в Россию, чтобы те подорвали ее изнутри. Как известно, этот злодейский замысел удался, но тайну сохранить не удалось.

Ленин и его команда прибыли в Россию в апреле 1917 года, а в июле того же года прокурором Петроградской судебной палаты (то есть уже от имени новой власти, революционной!) было опубликовано «Обвинение Ленина, Зиновьева и др. в государственной измене». К тому времени царь был уже свергнут, власть была вполне демократической, поэтому при такой свободе даже в газете Горького «Новая жизнь» можно было прочитать следующее:

«В данных предварительного следствия имеются прямые указания на Ленина как германского агента и указывается, что, войдя с германским правительством в соглашение по поводу тех действий, которые должны способствовать успеху Германии в ее войне с Россией, он прибыл в Петроград, где при денежной поддержке со стороны Германии начал проявлять деятельность, направленную к достижению этой цели».

Среди многих других свидетельств на ту же тему есть, например, и такое, какое тоже принадлежит отнюдь не враждебным демократии лицам, а немецкому социал-демократу Э. Бернштейну, который был любимым учеником Маркса:

«Ленин и его товарищи получили от кайзеровской Германии огромные суммы. Я узнал об этом еще в конце декабря 1917 года... Правда, тогда я еще не знал размера этих сумм и кто был посредником при их передаче. Теперь же я получил сведения от источника, заслуживающего доверия, что речь идет о суммах почти неправдоподобных, наверняка превышающих 50 миллионов золотых марок, так что ни у Ленина, ни у его товарищей не могло возникнуть никаких сомнений относительно источника этих денег».

Этот же факт лишний раз подтвердился по окончании Второй мировой войны, когда в немецких архивах обнаружились документы, раскрывающие, как императорская Германия финансировала Ленина в России. В марте 1917 года Ленин накануне возвращения в Россию инструктировал в своем письме большевистское руководство и твердо обещал: «Деньги на расходы вышлем». Откуда они вдруг появились у бедного политического эмигранта? Например, на какие деньги в канун Октябрьской революции в России стало возможным издание 75 большевистских газет и журналов? Ведь на это требуются огромные средства! Германский посол в Швеции, организовавший переезд эмигрантов-ленинцев, в июле 1917 года уведомлялся из Берлина: «Мирная пропаганда Ленина становится все сильнее, и его газета “Правда” печатается уже в 300 000 экземпляров».

Чем дальше уходило то время, тем больше разоблачений всплывало на поверхность. В 2001 году, в очередной день рождения Ленина, газета «Московский комсомолец» опубликовала статью под таким заголовком: «“Правда” выходила на марки кайзера». В ней, в частности, говорилось:

«Самый большой вклад в кассу партии Ленина-Сталина внес германский кайзер, рейхсбанк во время мировой войны. Лидер большевиков не только решился проехать по Германии в оплаченном вагоне-микст, полужестком, полумягком, отведать поданный всем эмигрантам бесплатный ужин. За одно это всех пассажиров германского „Троянского коня“, засылаемого в тыл русских, следовало с вокзала препроводить в Петропавловскую крепость. Вместо этого, как известно, либеральный Петроградский Совет устроил прибывшим триумфальную встречу. В те же дни французская разведка напала на следы более страшного преступления. Миллионы германских марок из Берлина через нейтральную Швецию по сложной цепочке через доверенных лиц Ленина переправлялись в Петроград, в кассу партии. Когда эта информация попала в газеты, Ильичу пришлось срочно побриться и уйти в подполье».

Сложную схему по перекачке немецких денег на организацию беспорядков в России решила небольшая группа прижившихся в Европе ленинских агентов, в которую в том числе входили Парвус, Ганецкий, Раковский и Коллонтай. О старых связях Ленина с немецким агентом Парвусом известно давно, а о самой операции с этими деньгами можно прочитать в переписке Ленина с Александрой Коллонтай. Недаром она вместе с высшими большевистскими руководителями поспешила в пограничный с Финляндией Белоостров встречать Ленина и его свиту, когда те добрались наконец на поезде до России. После первых радостных приветствий Ленин выставил из своего купе всех, включая собственную жену, и надолго уединился с Коллонтай, чтобы войти в курс всех денежных дел. Немецкие золотые марки были самой главной тайной большевистского заговора и самой главной его пружиной. Тогда, в 1917 году, за участие в нем властям не удалось привлечь к суду большевистских лидеров. Этот преступный недосмотр Временного правительства оказался самой роковой ошибкой зародившейся российской демократии.

Помимо огромных немецких денег и беспредельного экстремизма, большевики, в отличие от всех тогдашних политических партий, обладали решающим преимуществом – железной дисциплиной своих немногочисленных, но сплоченных рядов, они, можно сказать, предвосхитили структуру американской организованной преступности, гангстерской «семьи», подробно описанной в современной литературе.

Большевики также сумели ловко воспользоваться еще одним обстоятельством. Дело в том, что с 1914 года в России была прекращена, в связи с началом войны, продажа спиртных напитков. Вскоре хранилища страны оказались переполненными спиртом. Его запасы составили более 70 миллионов ведер. Только в одном Петрограде насчитывалось около 700 винно-водочных складов. Можно себе представить, какой огромной силы спиртовая бомба оказалась заложенной под город, ставший центром массовых беспорядков! Не случайно октябрьский переворот совпал с массовыми погромами винных складов.

Пьяные матросы и солдаты захватили без боя Зимний дворец, где заседало Временное правительство, изнасиловали его защитниц из женского батальона, верного революционной власти, и успели еще унести с собой из дворца что смогли. По всему городу матросы, солдаты и горожане громили винные склады, разбивали огромные бочки, многие из перепившихся тонули в вине. Как известно, тогда в городе не было никакой другой реальной силы, кроме возглавляемых большевиками матросов, солдат и вооруженных рабочих. Когда «пьяная» революция победила, ее организаторы начали принимать меры к наведению элементарного порядка, хотя с этим явно не спешили. Только 8 декабря 1917 года Ленин пишет записку в Петроградский комитет РСДРП(б): «Прошу доставить не менее 100 человек абсолютно надежных членов партии в комнату № 75, 3-й этаж, комитет по борьбе с погромами (для несения службы комиссаров). Дело архиважное. Партия ответственна. Обратиться в районы и в заводы». То есть речь идет не о рядовых бойцах для наведения порядка, а о комиссарах, руководителях. Массовая пьяная смута сыграла свою роль, пора было наводить порядок.

Справедливости ради надо отметить, что пропивать Россию начали еще с февральской революции 1917 года. По всей стране покатилась волна банкетов и других общественных возлияний, пропивали и забалтывали революцию, о которой никто всерьез, кроме большевиков, не думал, считали, что после падения царской власти все пойдет к лучшему само собой.

В день октябрьского переворота в Петрограде, в Мариинском театре, состоялся очередной спектакль – балет «Щелкунчик», в Народном доме, как всегда с огромным успехом, прошел концерт Шаляпина, театры, кинотеатры и концертные залы работали, как обычно, осенний сезон развлечений был в полном разгаре, до утра гудели рестораны. Прохожие на улицах столицы не догадывались, что какая-то пьяная толпа захватила Зимний дворец и что это приведет к самым печальным последствиям. Провинция вообще ни о чем не подозревала.

Давно уже стало общим местом утверждение о том, что большевики сумели совершить октябрьский переворот только благодаря чудовищной лжи, обману и вероломству. Власть удалось захватить потому, что пообещали землю крестьянам, заводы и фабрики – рабочим, мир – народам. Вскоре все эти обещания были растоптаны.

Нельзя также не упомянуть, что в 1917 году в России было создано Учредительное собрание – на основе всеобщего избирательного права для установления формы правления и выработки конституции. Созыв этого собрания поддержали эсеры, большевики, меньшевики, кадеты и другие партии. Временное правительство считало созыв Учредительного собрания своей главной задачей, а большевики, захватив власть, первым делом его разогнали. Дело было в том, что избиратели доверили большевикам в этом собрании только 25 процентов мест, а вот за эсеров тогда проголосовало 59 процентов избирателей. Это при том, что выборы проходили с 25 ноября 1917 года до начала 1918 года, то есть уже при власти большевиков!

Сразу после октябрьского переворота Плеханов и двое других известных деятелей российского демократического движения, Засулич и Дейч, сделали пророческое заявление: «Октябрьский переворот – величайшее историческое бедствие, он вызовет гражданскую войну, которая, в конце концов, заставит отступить далеко от завоеваний февраля 1917 года».

Вместо обещанного мира большевики обрекли собственный народ на кровопролитную Гражданскую войну, в ходе которой погибло 13 миллионов наших соотечественников, красных и белых. Как и все другие гражданские войны, она отличалась неописуемой жестокостью с обеих сторон. Для начала достаточно вспомнить, что по приказу Ленина убили царскую семью, в которой было пятеро детей.

Известный белогвардейский лидер Б. Савинков так вспоминал о своем воинстве: «По улицам ходят патрули. Они следят за порядком, но порядка нет – много пьяных. Пьяные, трезвые, солдаты и офицеры, грабят. По всему городу идет беспросветное воровство, неприкрытый дневной грабеж...»

Из воспоминаний генерала Деникина:

«Теперь нет сил дальше драться с народом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, но и крестьянские имущества!..»

А вот свидетельство с другой стороны фронта, большевистская газета писала о деникинцах: «Харьков пал под лавиной царского палача Деникина... и озверелых от пьянства гуннов» (подчеркнуто в газетном тексте).

О революции и Гражданской войне вспоминает И. Бунин:

«Отовсюду слухи о погромах имений... Жгут хлеб, скотину, свиней жарят и пьют самогонку».



«Матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, кокаина и своеволия. Пьяные врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало».

«В дом, наотмашь швыряя двери, уже три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги “борцов за светлое будущее”, совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими взглядами, с тем балаганным излишеством всяческого оружия на себе, каково освящено традициями всех великих революций».

Но большевикам было мало всех этих потрясений! Для чего они затеяли октябрьский переворот? Только ради мировой революции, вернее, только в расчете на нее. Ленин и Троцкий были твердо убеждены, что после победы революции в России под знамена большевиков встанут трудящиеся всего мира, причем произойдет это в самое ближайшее время. Только бы началось у нас, в Петрограде и Москве!.. Когда октябрьский переворот неожиданно удался, большевики сразу возликовали: завтра грядет мировая революция! Троцкий даже не собирался надолго задерживаться на своем посту народного комиссара по иностранным делам, поскольку по его, Троцкого, волшебному хотению и разумению все народы пойдут за нами немедленно. Заступая на свою должность народного комиссара, он так и заявил: «Я выпущу несколько революционных прокламаций к народам мира, а потом закрою эту лавочку (то есть свой комиссариат по иностранным делам – В. Н.). За ненадобностью! Ведь под воздействием этих прокламаций в мире уже не будет никаких “иностранных дел”, будут только советские»...

Такое настроение второго вождя революции не было головокружением, вызванным успехом октябрьского переворота, нет, большевики рассчитывали именно на такое развитие событий еще до 1917 года. Так, в 1915 году Ленин писал: «Задача пролетариата России – довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». Эту тему Ленин развивал в те годы во многих своих работах и выступлениях, она стала самой навязчивой его идеей. Так, в своем «Прощальном письме к швейцарским рабочим» он писал:

«Русский пролетариат не может одними своими силами победоносно завершить социалистической революции. Но он может придать русской революции такой размах, который создаст наилучшие условия для нее, который в известном смысле начнет ее. Он может обеспечить обстановку для вступления в решительные битвы своего главного, самого верного, самого надежного сотрудника, европейского и американского социалистического пролетариата».

Вот так! Не было сомнений даже в том, что наша революция с ходу перешагнет океан! Эта надежда воспринимается в качестве бреда не только сегодня. Как известно, многие разумные люди разоблачали авантюризм большевиков как до октябрьского переворота, так и после него. Так, М. Горький в своих «Несвоевременных мыслях» утверждал:

«”Вожди народа” не скрывают своего намерения зажечь из сырых русских поленьев костер, огонь которого осветил бы западный мир, тот мир, где огни социального творчества горят более ярко и разумно, чем у нас на Руси. Костер зажгли, он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой, и вот эту несчастную Русь тащат и толкают на Голгофу, чтобы распять ее ради спасения мира. Разве это не “мессианство” во сто лошадиных сил?»

Именно на крахе грандиозного замысла о немедленной мировой революции сразу после октябрьского переворота и захлебнулось в конце концов затеянное большевиками в 1917 году их неправедное дело. И в результате с течением времени в России вместо светлого будущего построили ГУЛАГ. Потому что без террора такая власть существовать не могла.

В конце 1920 года, то есть через три года после октябрьского переворота, когда все надежды на скорую мировую революцию рухнули (но эта идея все равно осталась для большевиков их путеводной звездой), Ленин опубликовал в журнале «Коммунистический интернационал» свою статью «К истории вопроса о диктатуре». Как известно, этот вопрос о так называемой диктатуре пролетариата – ключевой в ленинской теории о революции и построении нового общества. Вот что утверждал Ленин в этой статье:

«Диктатура означает – примите это раз и навсегда к сведению – неограниченную, опирающуюся на силу, а не закон власть». «Неограниченная, внезаконная, опирающаяся на силу, в самом прямом смысле этого слова, власть – это и есть диктатура».

Ленин окончательно оголяет, проясняет эту мысль, делает ее доступной каждому, чтобы она не имела никакого иного толкования:

«Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть».

Как от таких слов переходить к делу, Ленин демонстрировал не раз и не два. Например, с трибуны XI съезда партии он заявил: «За публичное оказательство меньшевизма наши революционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а бог знает что такое!» Расстреливать только лишь за одно «оказательство меньшевизма»!

Как известно, страшная статья 58-я советского Уголовного кодекса унесла из жизни миллионы невинных жертв, в основном – за так называемую антисоветскую агитацию. Приведенная выше цитата из речи Ленина с головой выдает автора этой чудовищной статьи из кодекса. Нет, не Сталин был организатором массового террора и отцом ГУЛАГа, он просто оказался верным продолжателем ленинского дела.

Вот другой аналогичный пример. В августе 1920 года в ведомстве Дзержинского разработали план провокации против Польши, которую большевики тоже мечтали осчастливить советской властью. Ленин пришел в восторг от предложенного ему плана и наложил резолюцию: «Прекрасный план!.. Под видом “зеленых” (мы потом на них свалим) пройдем 10–20 верст и перевешаем кулаков, попов и помещиков. Премия: 100 тысяч рублей за повешенного».

Еще один пример. В городе Шуе верующие протестовали против разграбления церквей коммунистами. Узнав об этом, Ленин вознегодовал и заявил: «Чем больше представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше». Как известно, такого рода ленинских высказываний и указаний набралось на семь томов (а сколько их до нас не дошло!), при советской власти их, разумеется, не печатали. Известный историк Д. Волкогонов констатирует:

«Ленин был готов к самосожжению не только своей души, но и всей человеческой цивилизации... Был готов на гибель огромной части русского народа, лишь бы оставшиеся на этом пепелище дожили до мирового пожара».

А вот характеристика Ленина, созданная пером мастера слова, выдающегося русского прозаика А. Куприна, который лично беседовал с Лениным:

«В сущности, подумал я, этот человек – такой простой, вежливый и здоровый – гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки люди, доступные капризам дня и колебаниям характера. Этот же – нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И притом – подумайте! – камень, в силу какого-то волшебства – мыслящий!»

Великий современник Куприна, писатель Леонид Андреев, предсказал нам страшные беды и после Ленина:

«Ты суров, Ленин, ты даже страшен... Или ты не один? Или ты только предтеча? Кто же еще идет за тобою? Кто он, столь страшный, что бледнеет от ужаса даже твое дымное и бурое лицо?.. Густится мрак, клубятся свирепые тучи, разъяренные вихрем, и в их дымных завитках я вижу новый и страшный образ: царской короны на царской огромной голове. Кто этот страшный царь? Он худ и злобен – не Царь-Голод ли это? Он весь в огне и крови...»

Страшное, но сбывшееся пророчество. Оно сделано тогда, когда Сталин был еще почти никому не известен (Л. Андреев умер в 1919 году).

Сделанное выше краткое изложение событий рокового 1917 года является совершенно необходимым вступлением к нашему разговору. Но оно может у кого-то вызвать подозрение в том, что сделанные в нем оценки предвзяты, субъективны, хотя каждая из них подтверждается в тексте неоспоримыми, на мой взгляд, фактами и цифрами. Я хочу лишний раз опереться на мнение таких свидетелей того времени, в которых едва ли посмеет усомниться самый замшелый большевик.

В 1927 году Н. Крупская в своем письме Троцкому заявляет: «Разве наша партия руководила рабочей массой перед 9-м января 1905 г.? Во время февральской революции влияние партии тоже было невелико». А ведь претендовали большевики не только на Россию, но и на весь мир! Правда, с негодными средствами. Вот мнение Троцкого об октябрьском перевороте:

«Всю же надежду свою мы возлагаем на то, что наша революция и развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, – мы будем раздавлены, – это несомненно. Либо русская революция поднимет вихрь борьбы на Западе, либо капиталисты всех стран задушат нашу». Вихрь не поднялся. Но капиталисты страну не задушили. Зато большевикам пришлось придушить свой народ. Чтоб больше никогда не роптал. Вместо демократической России получился чудовищный бюрократический монстр красного цвета по имени ГУЛАГ.

В 1924 году для создания видимости борьбы с этим монстром Дзержинский был назначен на пост руководителя промышленности. Оказалось, что управлять ею гораздо сложнее, чем так называемым революционным террором. Вот Дзержинский и пишет в письме Сталину в 1925 году:

«Весь наш государственный аппарат строится по принципу все большего и большего усиливания функциональных ведомств и все большего ослабления производственных и оперативных, связывая их всякую инициативу, делая их все более неответственными и бессильными. Без согласования они ничто. План, программы, распоряжение финансами, находящимися в их администрировании, распоряжение их изделиями, закупки и торговые сделки и здесь, и за границей – все это на каждом шагу регламентируется, согласовывается, приостанавливается и т. д.».

В том же самом 1925 году Сталин решительно констатирует на заседании Политбюро: «Мы до полной ликвидации гражданской войны далеко еще не дошли и не скоро, должно быть, дойдем».

Официально Гражданская война закончилась в 1922 году. Но свою войну против собственного народа Сталин никогда не прекращал. Он точно знал, что его могут спасти только два фактора – тирания внутри страны и революция во всем мире.

По-моему, этим приведенным выше высказываниям Крупской, Троцкого, Дзержинского и Сталина можно верить...

Да, увы, сразу после Октябрьской революции скороспешной мировой революции не случилось. Правда, кое-какие попытки начать ее все же состоялись. В таких случаях обычно говорят, что гора родила мышь... Так, например, в Германии в 1918 году произошла ноябрьская революция, была свергнута монархия, но советская власть там не восторжествовала. Вместо нее образовалась буржуазная Веймарская республика. История сыграла злую шутку с немецким кайзером (который финансировал в 1917 году наш октябрьский переворот), наказав его прямо по известной пословице: «Не рой другому яму...»

В Венгрии в 1919 году была провозглашена Венгерская Советская республика (во главе с нашими ставленниками, разумеется). При этом там успели создать свою Красную Армию и принять новую конституцию страны. Но народ новую власть не принял, в том же году она рухнула. Наши энциклопедические издания сообщают об этом историческом эпизоде таким образом: «Несмотря на героизм венгерского пролетариата, Советская власть в Венгрии была подавлена военными силами Антанты при поддержке внутренней контрреволюции». Под Антантой здесь имеется в виду блок Великобритании, Франции, США и нескольких других стран. Казалось бы, что после всех неудачных попыток раздуть пожар мировой революции советские руководители должны были бы задуматься, но нет!.. С этой своей главной мечтой и надеждой они расстаться никак не могли. Об этом красноречиво говорит вся последующая история СССР.

Как известно, революция 1917 года вылилась в такую невиданную гражданскую бойню, которая вконец обескровила Россию, и так надорвавшуюся в годы первой мировой войны. Введенная большевиками после 1917 года политика военного коммунизма поставила молодую республику на грань гибели. Только решительный отказ от принципов военного коммунизма и переход к новой экономической политике – НЭП дали России последний шанс снова встать на ноги. А ведь секрет этого чудодейственного спасения был удивительно прост: в самый последний момент, в крайнем отчаянии Ленин отказался от губительного революционного безумия и обратился к такой непреходящей ценности, как здравый смысл. Он позволил людям немного свободы мыслей и действий, разрешив им опереться на вечный посох труда и собственности, а не на штык с ружьем. И дело сразу пошло на лад!

Но даже явный успех НЭП не просветил мозги Ленину и его ближайшим соратникам. Как свидетельствует наш известный экономист и публицист Г. Попов, и при НЭП идея мировой революции устояла. Он пишет:

«Гарантию от бюрократического перерождения советской власти Ленин видит в мировой революции. И желание ускорить мировую революцию силами СССР было столь сильным, что почти все деньги, полученные от успешного НЭПа, были брошены на разжигание революции в Германии».

Так, только ступив на путь более или менее разумного хозяйствования при НЭП, большевики тут же сами начали рыть себе могилу. Нет, ничто не могло переубедить их, они всегда видели свое спасение только в терроре под знаменем мировой революции, в чем мы еще не раз убедимся при чтении последующих глав.

О чем писали и говорили

«Война! Сколько о ней переговорено и передумано в эти годы ссыльными. Их всех объединяло страстно отрицательное отношение к этой безумной войне, особенно бессмысленной для России, которая не нуждалась ни в вершке территориальных приобретений. Но – не состоялась надежда, что социалистические партии Европы будут бороться каждая с империалистическими стремлениями у себя дома: дико, но оказалось, что там рабочий класс испытывал больше общности с национальной политикой своих правящих классов, чем с международными задачами пролетариата. Только мы, русские, были от этого свободны! – и не желали быть такими близоруко-практичными и не принципиальными, как наши западные братья. Однако мало было надежды, что эта война окончится в условиях народных восстаний, – а тогда чьей же стороне желать победы? Из Европы приходили издания, что Ленин выставлял „национализм наоборот“: желать и добиваться поражения России...

И вдруг – грянула революция! И получила по наследству эту войну. И русские социалисты из гонимой безответственной оппозиции вдруг превратились в хозяев революционной страны. И это вызвало психологический перелом к войне...

Но с первых же дней – и острая тревога за судьбы революции. С этой орущей солдатской массой на самом деле не было понимания, это не рабочий класс, это – стихия без определенных социальных идеалов, она даже не отдает себе отчета в совершающемся и таит в себе опасность как анархии слева, так и контрреволюции справа. Российские социал-демократы давно знают из марксизма: революция не может совершить прыжка от полуфеодального российского строя и сразу к социалистическому, предел возможных завоеваний сейчас – демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений. Но такое внезапное присоединение к рабочему классу многомиллионной вооруженной армии заманивает социалистические партии на самые крайние эксперименты, навязать волю социалистического меньшинства всей стране – а это может привести к взрыву и контрреволюции, и будет распад революции».

А. Солженицын. «Красное колесо», «Апрель семнадцатого»

Из российских газет 1917 года:

«Ленин предлагает вместо войны – “свержение всех капиталистических правительств в мире” и предполагает, что это будет короче? Но быстрее взять Берлин, чем заставить весь земной шар перейти к социалистическому строю».

«Люди без родины баламутят наше общественное море, требуют до хрипоты, чтобы армия и народ сложили оружие перед немцами. Это даже не изменники: изменник должен иметь родину, чтобы ей изменять. Зачем анонимной в 30 человек компании Ленина надо было мчаться в немецких вагонах как если не на выручку немцам? Как и его немецкие хозяева, Ленин кричит о “разбойных” французском и английском правительствах и, конечно, ни слова о Гинденбурге и Вильгельме».

«Ленин заключил договор с официальным германским правительством, которое отравляет русских ядовитыми газами и топит госпитальные суда».

«Мы, рабочие и служащие военно-срочного участка Казань– Екатеринбург, заявляем: Не для того Россия свергла власть придворной шайки изменников, чтобы подчиниться диктатуре петроградской группы рабочих и солдат большевистского направления, пытающегося узурпировать власть над всей Россией».



«Приходится удерживаться от физической расправы над ленинцами. Приходится напоминать о недопустимости насилия, о борьбе только словом. Мы не сомневаемся, что насилие и не будет допущено, что большевизм умрет естественной смертью среди высокого подъема, вызванного революцией».

«Не забывайте, что имена Плеханова, Дейча и Засулич находятся в истории международного социализма, а имена лиц, определяющих линию “Правды”, – в списке провокаторов департамента полиции. Революционную линию большевизма в 1914 году определял Малиновский (разоблаченный потом как агент царской охранки – В. Н.)».

«Наша “травля” не угрожает физической безопасности Ленина. Наоборот, мы защищаем его полную свободу слова в надежде, что его политическое безумие наконец станет очевидным для всех».

«Со вступлением в редакцию “Правды” Ленина мы имеем теперь орган, открыто и определенно защищающий идеи гражданской войны, то есть войны против русской революции. В этом смысле “Правда” – первый партийный орган контрреволюции. А контрреволюция слева – опасней, чем контрреволюция справа: давно уже в России так повелось, что левые наскоки пользуются большим успехом, чем правые».

«Даже под самым Петроградом и в уездах псковских и новгородских до сих пор царит полное непонимание того, что произошло».

«Шлиссельбургский революционный уездный партийный комитет доводит до сведения как Петроградского Совета Рабочих и Солдатских депутатов, так и Временного правительства, что с сегодняшнего дня, 17 апреля 1917 года, комитет считает территорию Шлиссельбургского уезда вполне автономной. Вся внутренняя жизнь Шлиссельбургского уезда устраивается только гражданами этого уезда; все же внешние вопросы, относящиеся к интересам граждан этого уезда, но связанные с интересами граждан всей России, – разрешаются только лишь взаимным добровольным соглашением между всеми автономными единицами, входящими в состав территории всей России. Петроградский СРСД, а также Временное правительство ни в коем случае не должны предписывать каких бы то ни было декретов гражданам Шлиссельбургского уезда, не спросив на это согласия у самих граждан этого уезда».

14 апреля 1917 года. Германский статс-секретарь Циммерман – послу в Берне Ромбергу (шифровано):

«Генерал Людендорф согласен пропускать через наши линии Восточного фронта русских эмигрантов, до сих пор сопровождавшихся через Стокгольм, – с тем, чтобы они вели мирную пропаганду непосредственно в армии».

«Революцию – отнятие земли, изгнание помещиков – фактически произвели возвращавшиеся с фронта солдаты; к этой революции присоединились, воспользовались ее плодами большевики».

В. Вернадский. «Дневники»

«Победа Ленина в октябре 1917 года оказалась сказочно легкой, неожиданной и исторически парадоксальной. Приход к власти большевиков стал возможен в результате стечения в один узел невероятных обстоятельств. Переворот, который большевики стали называть “Великой Октябрьской социалистической революцией”, подготовила мировая война. Родившаяся в феврале 1917 года российская демократия не знала, как ее окончить. А Ленин знал: он пообещал народу мир и землю и, по существу, просто подобрал власть, валявшуюся на мостовых Петрограда. Но, пообещав мир и землю, Ленин тут же отобрал у людей февральскую свободу. А без нее цена земли и мира – ничтожна. Так начался грандиозный эксперимент большевиков, закончившийся лишь к концу XX века историческим поражением...

Несбывшихся ленинских прогнозов множество: 1. Мировая революция в ближайшие два-три года... 2. Гибель капитализма и образование мировой Советской коммунистической федерации... Всемирная победа коммунизма через 10–15 лет (говорил в 1915 году). Учение Ленина бессильно, потому что оно неверно».

Д. Волкогонов

«В течение нескольких десятилетий большевистская пропаганда вдалбливала нам в голову, что Октябрьская революция – дело рук Ленина и Сталина и что они же возглавили после 1917 года поход за мировую революцию. На самом же деле, Сталин в первые годы советской власти мало что значил, а вот Троцкий наряду с Лениным действительно был тогда вождем. В его дневнике можно прочитать: „Если бы в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции, руководство большевистской партии помешало бы ей свершиться“. Троцкий прав. Как известно, среди партийных руководителей были разногласия по поводу октябрьского переворота.

Для истории сохранился образец личного ленинского бланка, на котором значится: «Председатель Совета Народных Комиссаров, Москва, Кремль... июля 1919 г.». А в самом низу чистого бланка набран такой текст: «Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы общего дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело». Подписывая этот текст и вручая Троцкому такие бланки, Ленин заметил, что может дать ему «сколько угодно таких бланков». То есть Троцкий имел полное право вписывать в пустой бланк свои распоряжения, заранее санкционированные Лениным. Ни с кем другим за Лениным такого либерализма не водилось! Вот что такое представлял в то время из себя Троцкий.

«Между октябрем 1917 г. и 1922 г. Троцкий в разных сочетаниях варьировал одну и ту же идею: европейский пролетариат более созрел для социализма, чем российский, поэтому, грубо говоря, главная задача Советской власти заключается не столько в создании предпосылок для социализма в нашей стране, сколько в необходимости продержаться до начала мировой революции. Отсюда его идея экспорта революции в другие страны силами Красной Армии: “Революционная война, – писал он, – неоспоримое условие нашей политики”. К этой идее он возвращался неоднократно и был весьма последователен в ее осуществлении».

Н. Васецкий, историк

В книге «Перманентная революция» Троцкий писал:

«Завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо... Социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной, и завершается на мировой. Таким образом, социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете». И далее: «Указанная выше схема развития мировой революции снимает вопрос о странах, “созревших” и “не созревших” для социализма... Поскольку капитализм создал мировой рынок, мировое разделение труда и мировые производительные силы, постольку он подготовил мировое хозяйство в целом для социалистического переустройства».

В результате многолетней борьбы со своим главным политическим соперником Сталин в конце концов организовал убийство Троцкого. И в то же время историк Н. Васецкий справедливо констатирует:

«Сталин на практике фактически реализовал установки Троцкого начала 20-х годов – создал командно-административную систему, опиравшуюся на насилие и репрессии в отношении всех классов и слоев советского общества, на внеэкономическое принуждение ряда категорий трудящихся, свертывание социалистического принципа распределения: “От каждого – по способностям, каждому – по труду”, ограничение экономических рычагов в управлении народным хозяйством, насаждение культа личности и др.

В результате в идейном отношении критика Сталиным Троцкого свелась к “войне цитат”, навешиванию ярлыков, обвинениям в шпионаже, диверсиях, вредительстве. А в организационном – к физической расправе над всеми, кто подозревался в принадлежности к троцкизму, в том числе и к расправе над их идейным вдохновителем».

Сталин оказался продолжателем дела не только Ленина, но и Троцкого!

Всемирный заговор

Итак, пример октябрьского переворота в России не стал зажигательным образцом для других стран. Лидеры большевистского Октября посчитали, что им просто не хватило собственных сил для развития своего неожиданного успеха и решили их приумножить. С этой целью был срочно создан в 1919 году Коминтерн – международная коммунистическая организация. Официально это был 3-й Коммунистический Интернационал, преемник 1-го Интернационала и наследник лучших традиций 2-го.

В конце прошлого века среди московских старшеклассников провели опрос, который выявил, что около половины из них не имели никакого представления о Коминтерне. Остальные могли припомнить только то, что это была какая-то международная коммунистическая организация. На вопрос о ее руководителях школьники называли Маркса, Ленина и Сталина. То есть никто не смог припомнить ни действительных лидеров, ни целей организации. И это при том, что Коминтерн в течение двадцати лет являлся таким гигантским и разветвленным международным объединением, каких история человечества еще не знала. Впрочем, неосведомленность старшеклассников легко объяснима.

Как известно, в 1956 году, с доклада Хрущева на XX съезде партии, началось разоблачение культа Сталина и связанных с ним бесчисленных преступлений нашей правящей коммунистической партии и ее карательных органов. А вот правда о Коминтерне у нас была засекречена еще долгое время, до прихода к нам гласности в конце 80-х годов прошлого века. Только тогда начали появляться кое-какие работы, из которых следовало, что эта организация являла собой всемирный заговор международного коммунизма (под нашим руководством!) против всего человечества.

Да, Коминтерн был создан только для осуществления одной-единственной цели – мировой революции, которая изначально была самой главной задачей ленинской партии большевиков. Первый учредительный съезд 3-го Коммунистического Интернационала принял Манифест (написанный, кстати, Троцким), в котором говорилось:

«Мы, коммунисты, представители революционного пролетариата разных стран Европы, Америки и Азии, собравшиеся в советской Москве, чувствуем себя и сознаем себя преемниками и вершителями дела, программа которого была возвещена семьдесят два года тому назад (имеется в виду “Манифест коммунистической партии”, написанный Марксом и Энгельсом – В. Н.). Наша задача состоит в том, чтобы обобщить революционный опыт рабочего класса, очистить движение от разлагающей примеси оппортунизма и социал-патриотизма, объединить усилия всех истинно революционных партий мирового пролетариата и тем обеспечить и ускорить победу коммунистической революции во всем мире».

В то время Троцкий возглавлял вооруженные силы Советской России и одновременно с этим Манифестом сочинил секретную записку, которую направил в ЦК РКП (б), в ней, в частности, говорилось:

«...Перед нами здесь открывается несомненная возможность не только длительного выжидания того, как развернутся события в Европе, но и активности по азиатским линиям. Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию. Нарушить неустойчивое равновесие азиатских отношений колониальной зависимости, дать прямой толчок восстания угнетенных масс и обеспечить победу такого восстания в Азии может такая армия, которая на европейских весах сейчас еще не может иметь крупного значения... Один серьезный военный работник предложил еще несколько месяцев назад план создания конного корпуса (30 000–40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию...»

Можно вспомнить, в каком трудном положении оказалась тогда Россия под властью большевиков. На этом фоне призывы Троцкого к походу на Индию звучали бы бредом, если бы к тому времени не появился Коминтерн. И не один Троцкий строил столь радужные планы. Ленин в августе 1920 года вдохновенно писал: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно...»

Как видите, Троцкий убежден в грядущих революционных переменах в Индии, а Ленин – в Италии! Каков размах! Причем Ленин связывает свои рассуждения именно с Коминтерном, который к тому времени функционировал уже второй год. Выступая по поводу первой годовщины Коминтерна, Ленин заявил: «Можно ручаться, что победа коммунистической революции во всех странах неминуема... Победа Коммунистического Интернационала во всем мире и в срок не чрезмерно далекий – эта победа обеспечена.» А 2-й конгресс Коминтерна в 1920 году заявил в своем Манифесте: «Гражданская война во всем мире поставлена в порядок дня. Знаменем ее является Советская власть».

Что же это за могущественную организацию создали большевики? Ларчик открывался просто: они дали новый мощный импульс, можно сказать, удесятерили силы ОГПУ (в дальнейшем – НКВД, КГБ) и ГРУ – главного разведывательного управления Красной Армии. Именно к этим двум всесильным органам примкнул еще и Коминтерн, расширив тем самым поле международной деятельности ОГПУ и ГРУ во много раз. Известно, что самые тесные служебные и просто дружеские отношения существовали между главным оперативным руководителем Коминтерна И. Пятницким, начальником ГРУ Я. Берзиным и начальником иностранного отдела ОГПУ М. Трилиссером.

Так дело мировой революции было передано, с точки зрения Ленина и Троцкого, в самые надежные руки, и с появлением Коминтерна наша подрывная работа повсюду разрослась до невиданных масштабов. Под громкими лозунгами пролетарской солидарности трудящихся всех стран, борьбы за их права подтачивались и разрушались устои западного мира. Теперь этим занимались не только тысячи советских агентов, но и десятки тысяч боевиков Коминтерна, причем и те и другие действовали сообща, под единым московским руководством.

Мозгом и одновременно сердцем Коминтерна был его самый большой и самый засекреченный отдел международных связей – ОМС. Он обеспечивал связь центра со своими национальными секциями, координировал их действия и, самое главное, распределял средства, огромный объем которых прежде всего определяла сверхзасекреченность ОМСа.

Как и другие подразделения Коминтерна, ОМС имел свои объекты в Москве и Подмосковье. Например, в Подлипках («База № 1») было организовано весьма специфическое производство для изготовления бумаги, годной для выделки самых разных документов (паспортов, удостоверений и т. п.). Здесь же производили специальные чернила для шпионской работы. В Ростокино («База № 2») действовал мощный радиоцентр, который поддерживал постоянную связь со всеми странами, где орудовал Коминтерн. Около подмосковного поселка Пушкино работала школа связи («База № 3»), где постоянно обучалось около ста человек из разных стран (тайнопись, конспирация, шифровальное дело, средства связи и т.п.). ОМС имел свои нелегальные центры и во многих странах, дело дошло до того, что заимел собственную радиостанцию в Париже.

ОГПУ, ГРУ и Коминтерн так тесно сотрудничали между собой, что до середины 30-х годов вообще не существовало четкого разграничения сфер влияния между этими тремя организациями. Так, коминтерновцем был знаменитый Р. Зорге, перешедший затем на работу в советскую разведку. В Париже работал нашим нелегальным резидентом бывший коминтерновец, офицер С. Узданский, его сменил на этом посту П. Стучевский, попеременно работавший то в Коминтерне, то в военной разведке. Кстати, после Франции, в 1935 году, он стал одним из организаторов коммунистического восстания в Бразилии, а затем вернулся в Коминтерн и трудился, разумеется, в ОМСе.

Сотрудник Коминтерна А. Дейч вырос в одного из крупнейших советских разведчиков. Между прочим, он в 1928 году закончил Венский университет с дипломом доктора философии и владел немецким, английским, французским, итальянским, голландским и русским языками. В 1932 году был переведен в ОГПУ и впоследствии всемирно прославился тем, что в Англии завербовал для работы на Советский Союз знаменитую «кембриджскую пятерку» высокопоставленных англичан (Кима Филби, Дональда Маклейна, Гая Бриджеса, Антони Блант и Джона Кернкросс). Другой наш знаменитый разведчик, Л. Треппер, руководитель прославленной в истории шпионажа «Красной капеллы», был, можно сказать, воспитанником Коминтерна, учился в одном из его высших учебных заведений в Москве. Этот список можно продолжать и продолжать... Немало в нем и женщин с такой же судьбой, что и у названных выше мужчин, есть и семейные пары. Немало среди агентов Коминтерна, ОГПУ и ГРУ и лидеров зарубежных коммунистических партий.

Для обучения своих кадров Коминтерн имел четыре высших учебных заведения. В 1921 году был создан Коммунистический университет трудящихся Востока, в том же году открылся Университет национальных меньшинств Запада имени Мархлевского. В 1925 году был создан Университет имени Сунь Ятсена (специально для подготовки кадров китайской компартии). Наконец, в Москве работала высшая школа, получившая название Ленинской. В этих четырех вузах Коминтерна одновременно обучалось около трех тысяч человек. Кроме политики, их посвящали и в премудрости шпионажа, подрывной работы, партизанской деятельности...

При Коминтерне функционировали еще несколько специальных школ и курсов, история которых засекречена до сих пор. Известно, что там готовили специалистов по организации вооруженных восстаний, партизанских войн, диверсий, похищений людей и убийств. Одной из таких спецшкол руководил известный польский коммунист К. Сверчевский, его «школа» занимала в Москве несколько зданий, а в Подмосковье – несколько секретных баз. Один из преподавателей этой «школы», И. Старинов, вспоминает:

«Исключительно большой вклад в подготовку партизанских кадров для других стран внесла школа, начальником которой был К. Сверчевский. В ней, наряду с подготовкой командного состава партизанских сил зарубежных стран, к партизанской войне готовились и такие деятели коммунистического движения, как Вильгельм Пик, Пальмиро Тольятти, Морис Торез, Мате Залка, Александр Завадский и другие. В школе Сверчевского готовили в основном командиров диверсионных групп партизанских отрядов и соединений, начальников штабов и командующих партизанскими армиями, руководителей партизанских сил в масштабе отдельных стран. В программе подготовки учитывались знания и опыт обучаемых, обстановка, в которой им придется действовать...»

В своей всемирной деятельности Коминтерн не был одинок, в него на правах секции входил, например, Коммунистический Интернационал молодежи (КИМ), созданный в конце 1919 года. Примыкали к Коминтерну и несколько массовых международных организаций. Крупнейшей из них был Красный Интернационал профсоюзов (Профинтерн), основанный в 1921 году. Он работал под непосредственным руководством Коминтерна, причем структура Профинтерна походила на коминтерновскую, значит, и деятельность была схожей. В Профинтерн входили крупные международные профсоюзные объединения, в том числе ИМПР – Интернационал моряков и портовых рабочих. Главной тайной задачей этого мощнейшего производственного объединения была не забота о правах трудящихся, а... диверсионная работа в масштабах всего мира. Тут оказались весьма кстати опытные кадры морского и океанского судоходства. Не случайно «под крышей» этого профсоюза действовала мощная диверсионная сеть советской разведки. Одним из лидеров ИМПР был коминтерновец, немецкий коммунист Ян Валтин, который впоследствии написал книгу «Из мрака ночи», в ней, в частности, говорится:

«К 1932 году система власти Сталина на морских театрах опиралась на широкую сеть легальных и нелегальных организаций. Москва всегда считала, что контроль за морскими коммуникациями капиталистических стран – важнейшая стратегическая задача... С 1930 года после проведенной в Москве конференции морской секции Коминтерна (каких там только секций не было! – В. Н.), на которой мне довелось присутствовать, практически во всех крупных портах мира стала функционировать одна внешне независимая организация. Она действовала под вывеской “Интернационал моряков и портовых рабочих” (ИМПР). В действительности это была все та же морская секция Коминтерна, но, подобно Коминтерну и Профинтерну, она должна была выглядеть самостоятельной и независимой. Чтобы сделать этот камуфляж более убедительным, штаб-квартира организации находилась не в Москве, а в Гамбурге... ИМПР имел свои организационные структуры в 22 странах и 19 колониях и вел работу по трем основным направлениям: 1) революционные действия, 2) связь между центром Москва–Берлин и остальным миром, 3) шпионаж».

В Коминтерн входила и другая массовая международная организация – МОПР (Международная организация помощи борцам революции), созданная в 1922 году. При Коминтерне деятельно работал Международный женский секретариат. Примыкал к Коминтерну и Межрабпом – Международная организация рабочей помощи, которая, в частности, помогала бастующим трудящимся. Точно так же примыкал к Коминтерну и Крестьянский Интернационал. Не отстал от других международных объединений в этом смысле и Красный спортивный интернационал (Спортинтерн). В те годы немалую роль играла и входящая в Коминтерн Международная лига борьбы против империализма, колониального угнетения и за национальную независимость. Работало при Коминтерне и так называемое Международное объединение революционных писателей (МОРП), было и Международное объединение революционных театров, существовал еще при Коминтерне Международный комитет друзей СССР. Для борьбы с религиозными и националистическими предрассудками при Коминтерне существовал Интернационал свободомыслящих пролетариев. Международное объединение бывших участников войны работало среди ветеранов, примыкавших к Коминтерну. Существовал при нем даже такой, казалось бы экзотический, союз, как интернационал квартиронанимателей, который боролся за улучшение жилищной культуры, создание справедливого жилищного законодательства и за поощрение кооперативного строительства. Еще числились при Коминтерне несколько популярных тогда антифашистских организаций. Вот сколько всевозможных «крыш» (вспомните о профсоюзе моряков, упомянутом выше!) существовало при Коминтерне для тысяч его агентов, включая, разумеется, профессионалов нашей разведки.

Важную роль в деятельности Коминтерна играл так называемый орготдел. Его инструкторы постоянно находились в коммунистических партиях, входивших в Коминтерн. Их слово там являлось законом. На эту работу направлялись самые опытные и проверенные коминтерновцы. При орготделе существовала также Военная комиссия, которая руководила деятельностью военных организаций, существовавших при ЦК национальных компартий. В плане этой же деятельности была разработана специальная тактика внедрения представителей компартий в аппарат иностранных правительств и в их военные и полицейские структуры. Все это – в целях захвата власти коммунистами в самом обозримом будущем. Вот выдержки из очередного отчета, составленного орготделом в 1935 году:

«Одним из наиболее реальных видов помощи нужно считать работу специальных инструкторов орготдела... Они занимались исключительно работой в армиях и флотах. В Германии деятельность военного аппарата, а следовательно и нашего инструктора, носила более многосторонний характер (сюда входила не только работа в армии, полиции, на флоте, в фашистских организациях, но и информационная работа среди социал-демократической партии, на предприятиях и даже в абвере, то есть борьба против провокаций)... С некоторыми такими странами, где не было специальных инструкторов (Польша, Финляндия, Латвия), удалось в течение нескольких лет поддерживать тесную связь, получать достаточную информацию, что дало конкретную помощь в их антимилитаристской работе...»

Этот текст являет собой пример не очень хорошего перевода с какого-то языка на русский, но дело не в стиле, а в сути: куда только не пытался пролезть Коминтерн?! Далее в том же документе говорится об организации восстаний, причем вооруженных, о необходимости готовиться к ним. Затем высоко оценивается подготовка боевиков в учебных заведениях Коминтерна, что считается большой помощью для зарубежных компартий. Остается добавить, что к будущим свершениям у Коминтерна было заготовлено еще кое-что, например, под наименованием 6-го стрелкового полка Красной Армии была создана красная финская дивизия. По такому же образцу в свое время придумали Первую польскую Красную Армию, отдельную немецкую партизанскую бригаду и еще несколько воинских частей такого же рода. Для подходящего момента в будущем. А пока ставка делалась на «пятые колонны» Коминтерна по всему миру. Так, например, в секретном документе «Задачи Германской компартии в области военной работы» давались инструкции по «активной непосредственной борьбе за власть (восстание)» и «активной борьбе на случай военного выступления Германии». В этом же документе упоминалась «работа по разложению рейхсвера, полиции и фашистских боевых организаций», а также говорилось о «подготовке военных кадров партии и накапливании оружия, подготовке диверсионных групп и отдельных диверсантов».

Уже цитировавшийся выше немецкий коммунист Ян Валтин в своей книге «Из мрака ночи» описывает конкретную деятельность коминтерновцев, самых настоящих боевиков. Например, он вспоминает, как им удалось выявить засланного в их ряды полицейского агента, итальянца по имени Джакомо. Дело происходило в Гамбурге. Итак:

«Два агента ГПУ (напомним, что дело происходит в Германии! – В. Н.) застали Джакомо дома в тот момент, когда он торопливо упаковывал свои вещи. В пивном подвале Интерклуба этого шпиона подвергли пыткам. Допрос предателя вели члены итальянской секции. Они люто ненавидели полицию и хотели, чтобы Джакомо умер самой мучительной смертью. Но мне совсем не нужен был труп в Интерклубе. Его перевели в тайную тюрьму ГПУ по адресу Кольхофен,19. Больше я его никогда не видел. Через несколько дней его вывезли в Советский Союз на пароходе «Алексей Рыков».

Оказывается, в немецком городе существовал застенок ГПУ, оставалось установить там советскую власть. К этому все и шло. Валтин вспоминает:

«Партия начала объединять своих членов, способных носить оружие, в боевые группы, называвшиеся сотнями. В Гамбурге было создано одиннадцать таких групп, а всего по всему рейху – несколько сотен. Каждое воскресенье сотни собирались в уединенных лесных массивах или на пустырях для прохождения военной подготовки. Ею руководили молодые русские офицеры, большинство из которых говорило по-немецки. Прибывали они в Германию на советских судах под видом матросов. С поддельными документами на чужое имя они жили в семьях надежных коммунистов. Старшим среди них в Гамбурге был невысокий, угрюмый русский с квадратным лицом, который называл себя Отто Маркварт. Номинально он числился сотрудником советской торговой миссии в Гамбурге. Я был назначен в седьмую пролетарскую сотню Гамбурга. Состояла она главным образом из моряков, которые гордо называли себя „красными моряками“, и Тельман считал это подразделение одним из лучших на всем северозападном побережье...»

Еще из тех же воспоминаний:

«Феликс Нойман... Это имя члены боевых отрядов произносили только шепотом. Он возглавлял новую организацию под названием “Т-группы”, которая занималась террором и в будущем должна была стать основой немецкой ЧК...»

«...Они были членами подпольной группы партии, так называемого “аппарата”, который занимался грабежами для пополнения партийной кассы, то есть тем, что было опробовано еще в царской России под руководством Иосифа Сталина. Во главе банды из пятнадцати коммунистов они в январе 1923 года совершили ограбление кассы муниципальной газовой компании в берлинском районе Шарлоттенбург, а спустя несколько недель совершили еще одно ограбление в районе Шпандау. Их тактика была очень простой. Вооруженные револьверами и в масках, они врывались в помещение со словами: “Во имя революции – руки вверх!” Свою добычу они сдавали в военный отдел партии в Берлине...»

Тысячи, десятки тысяч агентов Коминтерна, ведущих подрывную работу по всему миру. Гигантский штаб этой невиданной всемирной организации в Москве. Сотни ее филиалов самого разного профиля, в том числе военных и учебных баз. Содержание десятков коммунистических партий. Сотни якобы независимых финансовых и деловых предприятий, работающих на самом деле под «крышей Коминтерна» на дело мировой революции. Организация и финансирование восстаний по всему миру, помощь партизанским движениям и забастовщикам. Активное внедрение во властные структуры... Этот перечень можно продолжать еще долго, он удивительно богат и разнообразен, но за каждым перечисленным в нем деянием обязательным условием будут деньги, деньги, деньги... Огромные средства. Можно лишний раз вспомнить, что и Октябрьская революция тоже не была бесплатной, без немецких денег ее бы не осуществить. Теперь же большевики как бы начали платить по своим долгам 1917 года. Поскольку речь шла не об одной стране, а обо всем мире, то и счет был гигантским, на бесконечные миллиарды...

Известно, что большевики еще до создания Коминтерна начали щедро снабжать валютой зарубежные компартии. Так, в 1918 году Ленин в своих секретных указаниях писал Я. Берзину (главе советской миссии в Швейцарии, а затем одному из руководителей Коминтерна и нашей разведки): «Не жалейте миллионов на нелегальные связи с Францией и агитацию среди французов и англичан... Назначьте агентов, платите и за поездки, и за работу архищедро. На официальщину начхать, минимум внимания. На издания и нелегальные поездки максимум внимания».

Сразу же после октябрьского переворота миллиарды в денежном исчислении, а также в виде драгоценностей (конфискованных в огромных количествах у российской аристократии и церкви) пошли беспрерывным потоком на Запад в расчете совершить на них революцию и там. Дошедшие до нас секретные протоколы бюро ЦК РКП (б) (а затем – и Коминтерна) состоят из длинных перечней щедрых ассигнований в адрес зарубежных компартий и частных выдач отдельным лицам. Например, в августе 1920 года глава Коминтерна Г. Зиновьев и венгерский коммунистический лидер Бела Кун командируются на съезд народов Востока в Баку и получают на свою поездку сто тысяч рублей золотом. На организацию подрывной пропагандистской работы в этом регионе. По тем временам сумма сказочная! Такая система стала традицией. Так, в августе 1923 года нелегально выехали в Германию устанавливать там советскую власть Г. Пятаков, К. Радек и другие, прихватив при этом с собой 300 миллионов золотых рублей. Как известно, задачу свою не выполнили, денежки плакали... Кстати, на этом эпизоде можно немного задержаться. Дело было в том, что германское правительство заявило о своей отставке в результате всегерманской пролетарской забастовки. Наши и немецкие партийные лидеры решили, что начинается долгожданная революция в Европе. Помимо политиков и миллиардов, в Германию направили народного комиссара по военным и морским делам, председателя Революционного совета республики Троцкого, его сопровождала большая группа выпускников военной академии Красной Армии, а наш Генеральный штаб уже начал осуществлять свои конкретные планы, разработанные на такой случай. Говоря сегодня обо всех этих напрасных расходах и усилиях, нельзя забывать, что наша страна в то время была разорена мировой войной, революцией и Гражданской войной...

В протоколе Пленума ЦК партии от 20 сентября 1920 года читаем: «Пункт 4. Предложение помощи оружием Индии. Постановили признать в принципе необходимым дать оружие и золото...» А вот выписка из протокола смешанной комиссии Коминтерна и Политбюро ЦК партии от марта 1922 года:

«Слушали. 1. Бюджет компартии Германии 446 592 золотых рубля. 2. Бюджет компартии Франции. Постановили: выделить на издательство 100 тысяч золотых рублей. 3. Бюджет Итальянской компартии. Постановили: 360 842 золотых рубля. 4. Бюджет компартии ЧехоСловакии. Постановили: 250 000 золотых рублей. 5. Бюджет компартии Англии. Постановили: 200 000 золотых рублей».

Молох якобы грядущей мировой революции был необычайно прожорлив. Например, в апреле 1922 года наш известный дипломат Карахан докладывал лично Сталину, что передал корейцам 600 тысяч золотых рублей для создания двух типографий в Шанхае и Пекине и для вооруженной борьбы против японцев в Корее.

Обращает на себя внимание, что денежные расходы указываются с точностью до рубля. Но о какой точности может идти речь, если они тут же пропадают из поля зрения Москвы за рубежом? Причем часто их передают тайно, без всяких расписок и прочих уточнений. Щедрые вливания в дело мировой революции не могут не вызывать больших сомнений у любого нормального наблюдателя этого феномена. Такие подозрения вполне оправданны. Так, в сентябре 1921 года Ленин пишет секретное письмо, в котором, в частности, говорится: «Нет сомнения, что денежные пособия от Коммунистического Интернационала компартиям буржуазных стран, будучи, разумеется, вполне законны и необходимы, ведут иногда к безобразиям и отвратительным злоупотреблениям. Ведя беспощадную борьбу с этими злоупотреблениями, ЦК РКП (б) обращается ко всем членам партии, работающим за границей, находящимся там или знакомым ближайшим образом тем или иным путем с этой работой...» Далее следуют громы и молнии на головы всех, кто лихо разворовывает деньги, предназначенные на мировую революцию. А о том, как обстояло дело с выдачей денег в Коминтерне, можно узнать, например, из воспоминаний видного его сотрудника Я. Рейха по кличке «товарищ Томас». Итак, дело было в 1919 году:

«Меня как-то ночью вызвал к себе Ленин и с места в карьер: “Вы должны ехать в Германию... Ставить работу Коминтерна надо именно на Западе – и прежде всего в Германии. А там без опытных старых подпольщиков не поставить. Их надо высылать из Москвы... Возьмите как можно больше денег, присылайте отчеты и, если можно, газеты, а вообще делайте, что покажет обстановка. Только делайте!» Сразу же написал соответствующие записки Ганецкому, Дзержинскому... Ганецкий в это время заведовал партийной кассой, не официальной, которой распоряжался ЦК партии, и не правительственной, которой ведали соответствующие инстанции, а секретной партийной кассой, которая была в личном распоряжении Ленина и которой он распоряжался единолично, по своему усмотрению, ни перед кем не отчитываясь. Ганецкий был человеком, которому Ленин передоверил технику хранения этой кассы. Я знал Ганецкого уже много лет, и он меня принял как старого знакомого товарища. Выдал один миллион рублей в валюте – немецкой и шведской. Затем повел меня в кладовую секретной партийной кассы. Повсюду золото и драгоценности: драгоценные камни, вынутые из оправы, лежали кучами на полках, кто-то явно пытался сортировать и бросил. В ящике около входа полно колец. В других золотая оправа, из которой уже вынуты камни. Ганецкий обвел фонарем вокруг и, улыбаясь, говорит: “Выбирайте!” Потом он объяснил, что это все драгоценности, отобранные ЧК у частных лиц по указанию Ленина, Дзержинский сдал их сюда на секретные нужды партии... Мне было очень неловко отбирать: как производить оценку? Ведь я в камнях ничего не понимаю. “А я, думаете, понимаю больше? – ответил Ганецкий. – Сюда попадают только те, кому Ильич доверяет. Отбирайте на глаз, сколько считаете нужным. Ильич написал, чтобы вы взяли побольше, и советовал в Германии продавать не сразу, а по мере потребности”. И действительно, я продавал их потом в течение ряда лет... Наложил полный чемодан камнями, золото не брал: громоздко. Никакой расписки на камни у меня не спрашивали, на валюту, конечно, расписку я выдал...»

А вот еще эпизод из деятельности «товарища Томаса», это уже не его личные воспоминания, а сухой отчет на основании документов Коминтерна. Итак, в феврале 1921 года он привез в Германию 25 миллионов немецких марок и драгоценностей на 37 миллионов немецких марок. Тогда же в Германию из Коминтерна перевели три миллиона рублей золотом и множество драгоценностей, стоимость которых можно было бы установить лишь после их продажи в Европе. В тот раз «товарища Томаса» заподозрили в финансовых махинациях, попросту говоря, в воровстве. Когда попытались с этим разобраться, он заявил: «По понятным причинам я с начала своей деятельности не веду бухгалтерии». В ходе расследования этого дела одна из сотрудниц «товарища Томаса» показала: «Деньги хранились, как правило, на квартире “товарища Томаса”. Они лежали в чемоданах, сумках, шкафах, иногда в толстых папках на книжных полках или за книгами. Передача денег производилась на наших квартирах поздно вечером, в нескольких картонных коробках весом по 10 – 15 кг каждая, мне нередко приходилось убирать с дороги пакеты денег, мешавшие проходу».

В конце концов выяснилось, что Яков Самуэлович Рейх, он же товарищ Томас, он же Джеймс, никогда не состоял в РКП(б), ни в какой другой компартии, то есть, оказывается, много лет подряд через руки случайного человека, авантюриста, проходили фантастические суммы. А сколько сотен (или тысяч?) агентов было у Коминтерна? Ведь мир велик! И сколько из них были не чисты на руку? На такие буквально неисчислимые средства (и при таком их «учете»!) не могло не слететься множество международных аферистов, словно мухи на дерьмо... Под предлогом секретности финансовая отчетность в Коминтерне практически отсутствовала. И сегодня можно увидеть в сохранившихся архивах тысячи записок и расписок о выдаче средств, и при этом никаких упоминаний об отчетности нет. Порожденный советской властью Коминтерн унаследовал обязательно сопутствующий ей вирус повального воровства, которым наша система отличалась и при жесточайшей диктатуре, и при так называемой демократии, наступившей у нас в конце прошлого века. При своих баснословных расходах Коминтерн не только провалил грандиозную затею с мировой революцией, но и не смог устроить революций местного масштаба. Несомненно, что от таких потрясений мир спасло, не в последнюю очередь, повальное воровство в Коминтерне.

Остается еще вспомнить, что в Коминтерне, особенно в его верхушке, всегда шла подковерная борьба за власть (и за деньги тоже!). Уж больно прибыльной была кормушка! Поначалу наибольший вес там приобрел Н. Бухарин, но в 1928 году Сталин захватил Коминтерн в свои руки. Историк А. Ватлин совершенно справедливо заметил по этому поводу: «Коминтерн сам пошел на заклание “вождю народов”, изначально рассматривая себя как генеральный штаб мирового пролетарского переворота, а не как интернациональное объединение равноправных партий». Да, суть именно в этом!

Уже будучи полновластным хозяином в Коминтерне, Сталин начал утрачивать к нему интерес. Его официальные разведывательные органы и разросшийся международный аппарат ЦК партии вполне устраивали вождя, там были его проверенные люди, а не какие-то сомнительные иностранцы из разношерстных компартий. Еще в 30-е годы он называл Коминтерн «лавочкой» и как-то заявил на заседании Политбюро: «Кто они, эти люди из Коминтерна? Ничего больше, как наймиты, живущие за наш счет. И через 90 лет они не смогут сделать нигде ни одной революции».

Серра (А. Таска), один из итальянских коммунистических лидеров, в 1929 году обратился с письмом в Секретариат компартии Италии, в котором так описывал ситуацию, сложившуюся в Коминтерне после захвата власти там Сталиным:

«Ответственность за все лежит на Сталине. Коминтерна не существует, Коммунистической партии СССР не существует. Сталин – “учитель и хозяин”, который руководит всем. Находится ли он на высоте положения? По плечу ли ему такая огромная ответственность? Я отвечаю прямо: Сталин неизмеримо ниже. Посмотрите на все, что он совершил, – вы не найдете в этом ни одной его мысли. Он переваривает чужие идеи, которые крадет и потом представляет в схематической форме, производящей впечатление силы мысли, которой нет на самом деле. Для него идеи – пешки, которыми он пользуется, чтобы выиграть партию за партией... Сталин занимается плагиатом, ибо не может ничего другого, он интеллектуально посредствен и бесплоден; поэтому он втайне ненавидит интеллектуальное превосходство Троцкого, Бухарина и др., не может им его простить, использует их идеи от случая к случаю сообразно обстановке и, присвоив их, переходит в наступление против обворованных, потому что ему важны не принципы, а монополия власти... Сегодня у Сталина в кулаке не только русская партия, но и весь Интернационал, и огромное несоответствие между подобной властью и способами ее осуществления приведет к катаклизмам, которые могут стать роковыми для революции...»

Отношение Сталина к Коминтерну объясняется еще и тем, что он никогда не считал его своим детищем. Наоборот, Коминтерн был создан теми, кого он затем объявил своими злейшими врагами (Троцкий, Зиновьев, Бухарин и др.). Объяснение этой ситуации уходит своими корнями в октябрьский переворот. В 1920 году в связи с его третьей годовщиной был создан фотомонтаж под названием «Творцы Октябрьской революции». На нем изображено около семидесяти лиц, но Сталина среди них нет! Впоследствии Сталин уничтожил почти всех, кто изображен на этом плакате. Что же касается Коминтерна и коминтерновцев, то они в годы массового террора подверглись такой же кровавой чистке, как и советская компартия. В 1998 году в Москве вышла книга В. Бобренева «За отсутствием состава преступления», в которой приводятся обширные выдержки из многих следственных и судебных дел против руководителей и сотрудников Коминтерна. Бобренев, в частности, пишет:

«Сотни истлевших архивных папок надзорных производств прокуратуры и многотомных судебно-следственных дел, прошедших через руки автора за время работы над книгой, неизбежно подводили к единственному выводу: политическая и физическая расправа с Коминтерном являлась вовсе не палаческой импровизацией Ягоды – Ежова – Берии. Это была тщательнейшим образом продуманная, огромного масштаба работа по дискредитации и ликвидации как конкретных признанных лидеров коммунистического движения, так и подрыв его в целом. Она преследовала вполне определенную цель – компрометацию истинных приверженцев идеи коммунистического движения, принципиальных лидеров компартий европейских стран, последующую замену их угодными сталинскому режиму, послушными партфункционерами».

Что ж! В данном случае против объективной оценки Сталина ничего не скажешь, но вот по поводу зарубежных коммунистических лидеров требуются кое-какие уточнения, причем при помощи той же самой книги Бобренева. Получается, что он вступает в некое противоречие с самим собой. Он, например, пишет:

«Похоже, Бухарин, Димитров, Пик, Ульбрихт, Тольятти и другие видные деятели международного коммунистического движения знали своих ближайших сотрудников и соратников по партии хуже, чем заправилы из НКВД, присылавшие в Коминтерн справки об арестах очередных иностранных “шпионов” и “террористов”, считавшихся до того верными коммунистической идее и своим партиям. Почему лидеры не подняли голос в защиту своих товарищей? Да и пытались ли они вообще хотя бы выяснить, за что расправились с ними? Или слепо верили официальным версиям ВКП (б) и НКВД? Ведь если судить по количеству арестованных и репрессированных политэмигрантов, то получается, что Коминтерн и его Исполком представляли самое настоящее шпионское гнездо. Если это не так, почему нигде не встречаются ни официальные, ни личные протесты коммунистических лидеров?»

Какие там протесты! Лидер Итальянской коммунистической партии П. Тольятти так оценил чудовищные судебные спектакли, поставленные Сталиным в 30-е годы: «В мире есть лишь один суд, состав которого закон, который он применяет, и процедура, которой он следует, дают полную гарантию справедливости и не только формальной, но и по существу: это советский пролетарский суд, детище революции, с корнем вырвавшей всякую несправедливость и всякие привилегии... И нам ли стыдиться, нам ли стесняться той бдительности, той беспощадности, с которой органы пролетарского суда ведут борьбу против врагов».

Сам же Бобренев так проясняет ситуацию: «Разглагольствования итальянского партфункционера Тольятти (Эрколи) о высшей справедливости советского суда понять в общем-то нетрудно. Его соотечественники стояли в списках репрессированных одними из первых. Выступить в их защиту было равнозначно для Тольятти не просто утрате положения сталинского фаворита, это создавало опасность самому оказаться в застенках НКВД с клеймом врага советского народа, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

На ту же тему, что и Тольятти, выступил и Генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Г. Димитров: «Защищать подлых террористов – значит помогать фашизму». Лидер компартии Великобритании Г. Поллит присоединился к своему коллеге: «Я без колебаний утверждаю, что ликвидация предателей – столь же крупная победа для социализма и мира, как и выполнение пятилетнего плана».

Коминтерн Сталин все же добил. Эта некогда могущественная организация стала уже вовсе бессмысленной, когда Сталин в 1939 году подружился с Гитлером. При этом Сталин не думал отказываться от своих сокровенных планов по овладению Европой, а затем и всем миром. Теперь этот, начатый в 1917 году поход он решил возглавить лично. Не случайно после удаления Бухарина из Коминтерна Сталин был в 1929 году объявлен вождем всемирного коммунистического движения...

Если Ленин и Троцкий были уверены, что в результате Октябрьской революции они подчинят себе весь мир, то Сталин был тоже абсолютно уверен, что ему удастся осуществить этот же замысел в случае победы над Германией, пусть и очень нелегкой. Показательно, что Коминтерн был официально ликвидирован в 1943 году, когда в ходе Великой Отечественной войны произошел решительный перелом в нашу пользу. Сталин понял, что его личный поход на Европу не за горами. Для этого Коминтерн был ему не нужен. Под ним была самая сильная в мире Советская Армия.

О чем писали и говорили

Выше, в этой же главе, уже цитировались воспоминания Яна Валтина «Из мрака ночи». Они впервые были изданы в 1941 году в США, книга тут же стала бестселлером, ее перевели на тридцать языков. У нас же ее издали только в 2000 году. Успех книги объясняется тем, что она является редкостным историческим документом, раскрывающим тайны кухни Коминтерна. Мне, например, другое аналогичное издание не попадалось. Немецкий коммунист, видный коминтерновец, он проходил специальное обучение у нас, в Ленинграде, в так называемом Коммунистическом университете. Вот несколько отрывков из книги Валтина.

«Центр этой большевистской академии находился во дворце, где когда-то размещалась Государственная дума. Огромные окна, мраморные колонны и лестницы, стенные гобелены и роскошные люстры – вся эта роскошь должна была убедить каждого в триумфе большевизма. Подумать только, от первых подпольных марксистских кружков до этого великолепия!..

В группы иностранных студентов включались и русские, готовившиеся для работы за рубежом. Это были тщательно отобранные молодые люди, каждый из которых владел, по крайней мере, одним иностранным языком. Программа была целиком посвящена проблемам классовой борьбы и революции в капиталистических странах. Чистая наука никого не интересовала. Все было подчинено революционной практике и тактике классовой борьбы. Революционные выступления прошлого и текущие события подвергались тщательному анализу – выявлялись ошибки и заблуждения, извлекались уроки на будущее. Кульминацией любой лекции было подтверждение ленинской идеи захвата власти путем вооруженного восстания и установления диктатуры пролетариата под руководством коммунистической партии.

В университете была специальная военная кафедра, на которой офицеры Красной Армии преподавали тактику уличных боев и стратегию гражданской войны. Имелось специальное отделение для изучения африканских проблем и региональных языков. И еще одно, особенно засекреченное отделение, где готовились кадры для зарубежных аппаратов ГПУ. Имелось несколько специальных групп, в которых русские девушки изучали иностранные языки. Их называли “активистками”, и они очень гордились этим титулом...

Большинство преподавателей были иностранцы, русские здесь составляли меньшинство... Иногда в университете выступали высокопоставленные деятели Коминтерна. Каждая лекция была coбытием. Это было похоже на массовые митинги, которые обычно проходили в большом зале, где раньше заседала Государственная дума. Наиболее значительной фигурой среди наших гостей, несомненно, был Осип Пятницкий, руководитель оргбюро Коминтерна. От него зависело, сколько денежных средств получит та иди иная зарубежная компартия. Он не стеснялся в своей критике иностранных коммунистов... Свою трехчасовую лекцию он закончил призывом: “Наше революционное Отечество, Советский Союз, находится в состоянии войны со всем капиталистическим миром. Только победа мировой революции может привести к окончанию этой войны». (Речь идет о зиме 1925/26 года – В. Н.)...

Специальная контрольная служба Коминтерна ни на мгновение не оставляла нас без внимания... Официальное наблюдение за студентами не ограничивалось детальным планированием графика наших занятий. Все наши разговоры, личные контакты, все, что мы читали, было в поле зрения ГПУ, которое имело своего информатора в каждой группе. Но мы, как убежденные коммунисты, видели в ГПУ лишь наших защитников. Мы были преданными друзьями Советского Союза, и нам нечего было скрывать...

Мы знали, что нас ожидало в будущем. Мы были молодежным отрядом мировой революции. Мы не ожидали милосердия и сами не собирались быть милосердными. Наша цель была – разрушение, полное и окончательное разрушение капиталистического уклада жизни, капиталистического государства, искоренение всех институтов, которые вырастали на основе принципов: моя земля, моя страна, мой завод, пароход, шахта или железная дорога!

Браки между молодыми профессиональными революционерами не поощрялись. Семейная жизнь плохо согласовывалась с бурной и иногда очень короткой жизнью профессионального революционера. Но мы не были монахами и затворниками. Мы, ребята и девушки, были молодыми, жизнерадостными, самой природой предназначенными для любви. Дебаты о достоинствах и недостатках “свободной любви” мы оставляли интеллигентам и загнивающим либералам. Мы были слишком целеустремленны и прямолинейны в своих отношениях, чтобы тратить время на флирт и ухаживания, которые были в моде у представителей “старого мира”. Мечты, грезы и прочая лирика считались недостойными революционера. Также недостойны были проявления ревности. Считалось недопустимым преследовать девушку, которая не склонна была отвечать взаимностью. Чувство “ложного” стыда было также недостойно революционера. Было в порядке вещей, когда наш студент, которому нравилась какая-то девушка, говорил ей напрямую: “Я хочу быть с тобой. Прошу стать моей подругой, пока это будет в интересах партии”. Если ответом была взаимность, то одной улыбки было достаточно для того, чтобы “формализовать” их отношения. Девушки могли на равных проявлять инициативу в этом вопросе и выбирать себе спутников. Нередко два или три молодых парня пользовались благосклонностью одной девушки, и никто не делал из этого секрета. Помещение клуба на первом этаже, где мы по вечерам играли в шахматы, танцевали и выпивали, к полуночи отдавалось в распоряжение любовников.

...Хозяева Кремля просто и мечтать не могли о лучших исполнителях своих грандиозных планов. Мы были целиком в плену призрачных идей и одновременно считали себя убежденными материалистами. Мы легко отмахивались от всех трудностей и бедствий, которые нас окружали, от человеческих трагедий, от милитаризма, который все больше охватывал все стороны жизни в Советском Союзе. Мы были глубоко убеждены в том, что идем вперед гигантскими шагами...»

Главный секрет

Как известно, наши истошные призывы к мировой революции, наши надежды на ее скорую победу во всем мире, или по меньшей мере в Европе, не оправдались. Никто не последовал примеру новой России. И тем не менее в тяжелейшем для нее 1919 году Ленин упрямо твердил, что он «поставил всемирную диктатуру пролетариата и всемирную революцию выше всяких национальных жертв». В том же году он создает Коминтерн, который провозглашает себя Всемирной коммунистической партией и ставит своей целью создание Мировой советской социалистической республики. Так идея мировой революции обретает как бы новое дыхание, ведь теперь за ней стоит такая могучая сила, как Советская Россия. Именно с этой поры ее граждане на долгие десятилетия обрекаются во имя мировой революции на полунищенский и полурабский образ жизни. Ведь сам Ленин раз и навсегда поставил эту цель «выше всяких национальных жертв». Как только эта антинародная политика большевиков начала осуществляться, оказалось, что для многих миллионов советских граждан она принесла не полурабское, а самое настоящее рабское ярмо.

Вспомним несколько исторических фактов.

В ходе Нюрнбергского процесса над главными сподвижниками Гитлера одним из основных обвинений было использование нацистским режимом рабского труда захваченных во время войны иностранцев, в том числе и советских граждан. В этом своем преступлении фюрер просто копировал действия Сталина. Правда, Гитлер загнал в концлагеря не своих соотечественников, как это сделал Сталин, а граждан оккупированных земель. Если бы Гитлер сделал в лагерях рабами своих подданных, то нацистским лидерам в Нюрнберге, наверное, могли бы предъявить на одно обвинение меньше. Ведь Сталина до сих пор никто официально не осудил за введение в СССР рабовладельческих порядков, не осудили его за это даже в нашей стране!

Изначально советский ГУЛАГ, основанный еще Лениным, служил для уничтожения «классовых врагов», укрепления тирании и устрашения собственного народа. Но вскоре прибавилась новая функция: концлагеря превратились в неисчерпаемый источник рабочей силы. Бесплатной, рабской силы. Можно вспомнить, что сразу после революции 1917 года Троцкий предлагал создать в масштабах всей страны многомиллионную трудовую армию с обязательной мобилизацией и жесточайшей военной дисциплиной. Чем не зачаток рабовладельческой системы! Но Сталин пошел в этом деле дальше.

Стоит сегодня оглянуться назад и вспомнить теперь уже доступные нам исторические факты, как откроется удивительная картина – абсолютно параллельное развитие в нашей стране ее экономики (в основном – военно-промышленного комплекса!) и ее ГУЛАГа. Причем последнему была отведена роль паровоза. Не зная законов экономики, не умея ею управлять, Сталин решил по-своему взнуздать ее и в несколько лет вооружить страну до зубов за счет применения рабского труда заключенных.

В 1928 году, перед развертыванием у нас индустриализации и коллективизации, Совет народных комиссаров рассмотрел положение дел в ГУЛАГе и нашел, что карательная политика государства отстает от его задач. Было принято постановление ужесточить лагерный режим и, главное, «считать необходимым расширение емкости трудовых колоний» (так тогда назывались концлагеря). По всей стране началось их ускоренное строительство и одновременно начались массовые аресты с целью «расширения емкости» лагерей. Например, в одном из самых первых советских концлагерей, на Соловках, было в 1923 году три тысячи заключенных, а в 30-м их стало 50 тысяч. По всей стране счет узникам пошел на сотни тысяч, а с 30-х годов – на миллионы.

Что же случилось? Новая революция? Нет, она давно свершилась. Закончилась также и Гражданская война. По какой же причине вдруг обнаружилось столько врагов у советской власти? Причина одна – упомянутое выше постановление Совнаркома от 1928 года. Финансовых средств на дальнейшее развитие страны и ее ВПК у государства не было, работать за нищенскую зарплату, причем в адских условиях, добровольно никто не хотел. Но ведь кто-то должен был строить уже запланированные военные заводы, каналы, железные и шоссейные дороги, электростанции, промышленные предприятия самого разного назначения, работать на шахтах, нефтяных и других месторождениях, на стремительно разрастающихся лесоповалах (источник валюты!)...

Возьмите любую большую стройку в СССР: начиная с 30-х годов, около нее тут же появлялись концлагеря. Так, в 1931 году был сформирован огромный комплекс концлагерей – БелБалтЛаг для сооружения гигантского канала. В том же году был создан и Северо-Уральский филиал ГУЛАГа, который вскоре разросся и разделился на два самостоятельных объединения лагерей – СевУралЛаг и СоликамЛаг. И пошло-поехало!.. От необозримого УхтПечерЛага отпочковались Ухтинское, Печерское, Интинское и Воркутинское отделения. Каждое из них состояло из нескольких огромных лагерей, все они строили промышленные объекты. Архипелаг ГУЛАГ быстро перешагнул Урал, распространился по всей Сибири и обжил также необъятный Дальний Восток.

Известно, что раб всегда представлял для хозяина определенную ценность, зачастую немалую, денег стоил в конце концов. У нас же с советскими рабами, своими же соотечественниками, никто не считался, они были вне закона, во власти абсолютного произвола. ГУЛАГ знал, что жалеть их нечего, недостатка в них не было! Вот что пишет А. Солженицын о строительстве Беломорско-Балтийского канала:

«В первую зиму, с 1931 на 1932, сто тысяч и вымерло – столько, сколько постоянно было на канале. Отчего же не поверить? Скорей даже эта цифра преуменьшенная: в сходных условиях в лагерях военных лет смертность один процент в день была заурядна, известна всем. Так что на Беломоре сто тысяч могло вымереть за три месяца с небольшим. А тут была и другая зима, да и между ними же. Без натяжки можно предположить, что триста тысяч вымерло».

Работавший на строительстве этого канала прорабом Д. Витковский вспоминает:

«После конца рабочего дня на трассе остаются трупы. Снег запорашивает их лица. Кто-то скорчился под опрокинутой тачкой, спрятал руки в рукава и так замерз. Кто-то застыл с головой, вобранной в колени. Там замерзли двое, прислонясь друг к другу спинами. Это крестьянские ребята, лучшие работники, каких только можно представить. Их посылают на канал сразу десятками тысяч, да стараются, чтоб на один лагпункт никто не попал со своим батькой, разлучают. И сразу дают им такую норму на гальках и валунах, которую и летом не выполнишь. Никто не может их научить, предупредить, они по-деревенски отдают все силы, быстро слабеют и вот замерзают, обнявшись по двое. Ночью едут сани и собирают их. Возчики бросают трупы на сани с деревянным стуком. А летом от неприбранных вовремя трупов уже кости, они вместе с галькой попадают в бетономешалку. Так попали они в бетон последнего шлюза у города Беломорска и навсегда сохранятся там».

А в середине 30-х годов развернулось строительство канала Москва–Волга, там объем работ в семь раз превышал их объем на Беломорканале. Сколько же там полегло заключенных?!

С начала 30-х годов ГУЛАГ заработал с таким размахом, каким не могло похвастаться ни одно союзное министерство. Именно в рабовладельческой системе ГУЛАГа заключался секрет «успешного построения социализма в одной отдельно взятой стране», о чем торжественно объявил Сталин в середине 30-х годов. Совершенно ясно, что он имел в виду под такого рода социализмом: конгломерат, в который входили карательные органы, номенклатура и ГУЛАГ (в качестве основной производительной силы!).

Рабский труд в лагерях и крепостной труд в колхозах составили две главные опоры сталинской диктатуры, а третьей ее опорой стал страх перед лицом массового террора. А. Солженицын свидетельствует о том времени:

«В лагеря набирались не только инакомыслящие, далеко не только те, кто выбивался со стадной дороги, намеченной Сталиным. Набор в лагеря явно превосходил политические нужды, превосходил нужды террора – он соразмерялся (может быть, только в сталинской голове) с экономическими замыслами. Да не лагерями ли (и ссылкой) вышли из кризисной безработицы 20-х годов? С 1930 года не рытье каналов изобреталось для дремлющих лагерей, но срочно соскребались лагеря для задуманных каналов. Не число реальных „преступников“ (или даже „сомнительных лиц“) определяло деятельность судов, а заявки хозяйственных управлений... В чем лагеря оказались экономически выгодными – было предсказано еще Томасом Мором, прадедушкой социализма, в его „Утопии“. Для работ унизительных и особо тяжелых, которых никто не захочет делать при социализме, – вот для чего пришелся труд зэков. Для работ в отдаленных диких местностях, где много лет можно будет не строить жилья, школ, больниц и магазинов. Для работ кайлом и лопатой – в расцвете двадцатого века. Для воздвижения великих строек социализма, когда к этому нет еще экономических средств».

Именно Сталин был инициатором и организатором советской рабовладельческой системы, при которой миллионы заключенных использовались многие годы на так называемых «великих стройках коммунизма». Кстати, термин этот изобретен Сталиным. Известно, что он в 1947 году попросил сообщить ему о количестве заключенных в стране. Ознакомившись со статистикой, объявил: «Мало. Мы должны решать проблему кадров. Промышленности нужны люди». В государственных и партийных архивах, которые дошли до нас, хранится много документов, подобных этой директивной сталинской записке, это требования самых разных министерств и ведомств на столько-то тысяч (или десятков тысяч) заключенных в качестве рабочей силы. По форме это обычные повседневные, привычные запросы, словно прораб выписывает стройматериалы...

Еще в 1928 году (напомним снова, еще раз – с началом индустриализации и коллективизации!) заместитель наркома рабоче-крестьянской инспекции РСФСР Н. Янсон направил Сталину письмо, в котором излагались предложения о массовом применении труда заключенных по всей стране, особенно в отдаленных районах. Для начала стали разворачивать концлагеря на один миллион человек. В тексте записки Сталину они названы... «экспериментальной емкостью». Разумеется, Сталин одобрил предложения Янсона и сделал его наркомом юстиции. Дело пошло! Например, экспорт деловой древесины увеличился с одного миллиона кубометров в 1928 году до шести миллионов кубометров ежегодно в начале 30-х годов.

С началом коллективизации в 30-е годы начались так называемое раскулачивание крестьян и массовая высылка миллионов сельских тружеников в дальние районы страны, их окрестили «спецпереселенцами» и причислили, разумеется, к ГУЛАГу. Распределением их рабского труда ведала специальная комиссия Совнаркома под руководством А. Андреева, ближайшего соратника Сталина. Вот, например, протокол ее заседания от 30 июля 1931 года:

«Слушали: вопрос о дополнительных заявках на спецпереселенцев и распределении их.

Постановили: ...Обязать ВСНХ в 3-дневный срок представить ОГПУ свои окончательные заявки на спецпереселенцев;

удовлетворить заявку Востокстали на 14 тысяч кулацких семей, обязав в 2-х дневный срок заключить с ОГПУ соответствующие договора;

заявки Цветметзолота – на 4600 кулацких семей и Автостроя ВАТО –на 5 тысяч кулацких семей – удовлетворить;

по углю удовлетворить заявки на спецпереселенцев: Востокугля – на 7 тысяч кулацких семей, по Кизиловскому и Челябинскому углю – на 4500 кулацких семей принять условно;

по торфу принять условно заявку на 31 тысячу кулацких семей.

...В соответствии с этими заявками предложить ОГПУ произвести необходимое перераспределение по районам и выселение кулаков».

Так только на одном заседании определяют в рабство не десятки тысяч людей, а десятки тысяч семей! О многом говорит отрывок из этого страшного протокола, например, о ставшем системой авральном порядке гигантских работ, причем без создания на месте должной инфраструктуры, которая могла бы хотя бы минимально обеспечить самые элементарные условия жизни подневольным труженикам. С того самого времени и на все десятилетия большевистского господства у нас просто разучились обходиться без рабского труда. Потому что власть всегда была занята только одним – она спешила! Куда? Все туда же – к созданию такого военно-промышленного комплекса, который обеспечил бы расползание большевизма по всей планете.

В годы перестройки, когда к нам пришла гласность, судьба подсунула мне удивительную встречу, которая лишний раз убедила меня в достоверности того, о чем говорится выше. Ко мне в редакцию журнала «Огонек» позвонил мой старинный приятель гроссмейстер Д. Бронштейн и попросил принять «одного интересного человека». «Поговори с ним, не пожалеешь, – заключил он и добавил: „Он, кстати, автор нескольких прекрасных книг о шахматах“. К этой игре я был неравнодушен, потому и появился вскоре в моем кабинете Борис Самойлович Вайнштейн. Ему было уже за восемьдесят, но голова у него работала превосходно, держался он прямо и бодро и оказался интереснейшим собеседником. Но мудрый Бронштейн прислал его ко мне не из-за шахмат. Оказалось, что Вайнштейн много лет работал рука об руку с самим Берией! Шахматы у Бориса Самойловича все-таки были его хобби, а вообще он оказался доктором экономических наук, крупным специалистом в своей области. Вайнштейн в 30-е и 40-е годы возглавлял сектор капитального строительства, потом – плановый отдел НКВД, был заместителем начальника Главоборонстроя (тоже под началом у Берии). То есть он годами сидел в том самом месте, которое можно было бы назвать экономическим мозгом ГУЛАГа, входившего в НКВД, общую карательную систему страны. Тогда в ней работали десятки миллионов человек (сотрудников и заключенных). Именно под Берией официально находился не только весь этот немыслимо огромный аппарат, но и весь наш тоже необъятный военно-промышленный комплекс, вся его неисчислимая рабочая сила, в том числе и лагерные рабы. Никогда еще в мире не существовала такая гигантская строительная и промышленная империя и одновременно – карательная машина. Так вот и получилось, что Сталин доверил своему главному палачу и главное средство к достижению мирового господства под знаменем свободной пролетарской революции! Какая злая ирония судьбы!

В своей повседневной работе Вайнштейн постоянно соприкасался со своим страшным шефом, и тот ценил его. Естественно, я попробовал разговорить Бориса Самойловича, уговаривал его написать для журнала свои воспоминания. Он и сам пришел ко мне примерно с той же мыслью. Он рассказал мне о том фантастическом размахе промышленных, строительных и научных (помните «шарашки», о которых писал Солженицын?) работ, какими занималось самое большое в мире карательное ведомство. НКВД и ГУЛАГ вместе стали государством в государстве, начали вообще подменять собой советскую власть, вернее – выражать ее в самой точной форме. Вайнштейн вспоминал такую шутку своего шефа: «Ты, Вайнштейн, хороший работник, но если бы ты лет шесть провел в лагерях, то работал бы еще лучше». Мы договорились с Борисом Самойловичем, что он напишет воспоминания для «Огонька», но вскоре, в августе 1991 года, произошел известный путч, который, думаю, как-то повлиял на Вайнштейна, и он больше ко мне не заходил.

Первые школьные буквари, изданные после Октябрьской революции, открывались такими фразами: «Мы не рабы. Рабы не мы». Засевшие за буквари миллионы детей и взрослых стали рабами. И сегодня, в XXI веке, из нас все еще надо выдавливать раба. Какая зловещая шутка истории!..

Рабский труд был не единственным непременным условием превращения страны в сплошную военную машину, готовую к агрессивной войне. Другим не менее решающим средством той же политики милитаризации было заведенное большевиками раз и навсегда нищенское положение подавляющего большинства населения СССР. Почти все усилия рабочих и крестьян уходили на создание пушек, танков, самолетов, военных кораблей и содержание огромной армии. Повторяем, что, согласно официальной пропаганде, весь советский народ должен был, не щадя своих сил и не считаясь ни с какими трудностями, поддерживать милитаристскую политику властей во имя пролетарского интернационализма, то есть делать все возможное и невозможное для оказания помощи угнетенным зарубежным трудящимся, братьям по классу, для освобождения их от капиталистического рабства. Тот факт, что советские рабочие и крестьяне жили во много раз хуже своих зарубежных собратьев (как, собственно, и в наши дни, уже в XXI веке), был в СССР величайшей тайной, государственным секретом. Даже малейший намек на подобные соображения считался антисоветской пропагандой и карался по закону многолетним заключением в страшных сталинских концлагерях.

Да, в добавление к рабскому труду и нищенскому образу жизни в людях прочно поселился страх перед карательными органами, которые по своим масштабам стали государством в государстве или же, если хотите, государством над государством. Кстати, на содержание этого огромного репрессивного аппарата тоже уходили немалые усилия рабочих и крестьян, забитых до полного безмолвия не только воплями о грядущем всемирном коммунизме и святом интернационализме, но и массовым террором. По официальным данным, представленным в 1956 году, после XX съезда партии, в комиссию Президиума ЦК КПСС, только с января 1935 года по июнь 1941 года было репрессировано 19 миллионов 840 тысяч советских граждан, из них семь миллионов было расстреляно, а большинство из тех, кто избежал казни, погибли в лагерях. Эта цифра, более 19 миллионов жертв репрессий, нуждается в комментариях. Во-первых, она, как видим, относится только к периоду с 1935 года по 1941-й. А до 1935-го? А после 1941-го? Именно после 1941 года, особенно после победы над Германией в 1945 году, потекли в ГУЛАГ миллионы наших бывших военнопленных, которых Сталин объявил изменниками родины. Ту же участь разделили и многие из нескольких миллионов наших граждан, угнанных немцами в рабство. Миллионные жертвы ГУЛАГа не могут не наводить на мысль о том, сколько же нашему народу надо было трудиться, чтобы прокормить всех стукачей, палачей, охранников, следователей, судей, прокуроров...

В огромной стране, осененной знаменем пролетарского интернационализма, все, кроме правящей верхушки, были обречены на подневольное существование. Десятки миллионов советских колхозников жили как бы при феодальном строе, на положении бесправных земледельцев, можно сказать, крепостных. У них не было паспортов, и они не могли покидать своих колхозов, где их тяжкий труд едва оплачивался натурой. Секрет их выживания заключался в том, что колхозные семьи имели крохотные приусадебные участки, где выращивали для себя подножный корм, без которого были бы просто обречены на вымирание. В такое положение они попали в результате насильственной коллективизации, которая прошла по всей стране губительной чумой. Известный ученый Р. Конквист, автор книги «Большой террор», пишет: «Число погибших в войне Сталина против крестьян в одной-единственной стране было больше, чем общее число погибших во всех странах, участвовавших в Первой мировой войне».

Примечательно, что Гитлер, в отличие от Сталина, не ограбил своих крестьян, а торжественно провозгласил их «вечно живой основой немецкой нации». Кстати, мало кто у нас знает о том, что немецкие оккупанты нашли вполне приемлемой для себя колхозную систему и она сохранялась при них. Правда, у нас они ее для своей страны не позаимствовали, так же как не погубили у себя частную собственность и рыночную экономику. Потому, придя к власти в 1933 году, Гитлер сумел за пять лет создать в Германии такую промышленность и армию, что едва не одолел своих могучих противников во Второй мировой войне.

Известный советский дипломат В. Бережков, бывший личный переводчик Сталина, писал в своих воспоминаниях:

«Германия, развивая экономику, в том числе благодаря предоставляемым Западом кредитам, поднимала жизненный уровень населения. Запад же шел навстречу Германии потому, что Гитлер не уничтожал капитализм. Именно поэтому западные политики полагали, что фашизм менее опасен, чем большевизм. У них был такой козырь – нацисты присвоили самому первому капиталисту Германии, ее пушечному королю Густаву Круппу, звание Героя труда. Значит, ценят, уважают. В те годы рядовой немец жил значительно лучше, чем рядовой советский человек».

Потому немцы и не прислушались к призывам из Москвы устроить у себя социалистическую революцию по нашему образцу, а пошли за фюрером, несмотря на его бредовые расистские идеи.

О чем писали и говорили

«Кругом террор. И на каждом шагу его следствия... (1937 год). Миллионы, миллионы арестованных, заключенных – даровой труд, играющий большую роль в государственном хозяйстве...(1938 год)».

В. Вернадский. «Дневник»

О той же страшной эпохе газета «Московский комсомолец» уже в наше время писала: «Министр Игнатьев передал Сталину отчет: людей, находящихся в лагерях, – двенадцать миллионов; крестьян, членов семей врагов народа (ЧСВИ), – двадцать миллионов; лишенных паспортов – сорок два миллиона». Смысл этой цитаты раскрывается в «Неделе» за 1988 год:

«...Определяются и масштабы злодеяний: было “раскулачено” от восьмой до шестой доли существовавших тогда 25 миллионов крестьянских хозяйств – посчитайте сами, сколько это составляет живых душ, превращенных в полуживые и мертвые, от почти полутораста миллионов крестьянского населения страны. Известно, как проходило “раскулачивание” самых обычных крестьян, при подобных масштабах в подавляющем большинстве своем, конечно же, не кулаков: конфискация дома и всего имущества, высылка семьями – часто в товарных вагонах без еды, гибель значительной части детей и стариков, бессрочный тяжкий принудительный труд, от которого гибли многие взрослые. Счет жертв шел на миллионы. К ним надо добавить миллионы погибших от голода в деревнях».

О характере и режиссуре так называемых показательных судебных процессов над врагами народа в 30-е годы (их стенограммы публиковались в печати, а в зале заседаний присутствовала специально отобранная публика) рассказал в своих воспоминаниях Д. Ортенберг, которого никак не причислишь к либерально настроенным гражданам. Он был генерал-майором, главным редакторам газеты «Красная звезда» в годы войны и остался приверженцем весьма консервативных взглядов до конца своей жизни. Тем не менее даже он был вынужден в своей книге, вышедшей в 1995 году, признать:

«Меня пригласили в Колонный зал. Там начался процесс над Бухариным. Я сидел и слушал Бухарина... И вот он признается в своих связях с “врагами народа”, в предательстве... И только через много лет, когда уже Сталина не было в живых и Берия со своими сообщниками были повержены, я узнал, что тот процесс, на котором я присутствовал в Колонном зале, был уже третьим. Первый был инсценирован чекистами, переодетыми в гражданскую форму: они-то и занимали весь зал. Бухарин этого не знал и, словно апеллируя к залу, отверг все обвинения, которые его заставили признать, запугивая и истязая. Процесс прервали. На втором заседании в зале присутствовала такая же подставная публика из чекистов. И лишь на третьем процессе, когда Бухарина замучили истязаниями и угрозами, что погубят его семью, он почти в бессознательном состоянии признал свою “вину”...»

А вот как описывает обстановку тех лет Л. Чуковская (дочь К. И. Чуковского) в своем дневнике, опубликованном в 1989 году:

«Застенок, поглотивший материально целые кварталы города, а духовно – наши помыслы во сне и наяву, застенок, выкрикивавший собственную ремесленно сработанную ложь с каждой газетной полосы, из каждого радиорупора, требовал от нас в то же время, чтобы мы не поминали имени его всуе даже в четырех стенах, один на один (речь идет о Сталине – В. Н.). Мы были ослушниками, мы постоянно его поминали, смутно подозревая при этом, что и тогда, когда мы одни, – мы не одни, что кто-то не спускает с нас глаз или, точнее, ушей. Окруженный немотою, застенок желал оставаться и всевластным и несуществующим зараз; он не хотел допустить, чтобы чье бы то ни было слово вызывало его из всемогущего небытия; он был рядом, рукой подать, а в то же время его как бы и не было; в очередях женщины стояли молча или, шепчась, употребляли лишь неопределенные формы речи: “пришли”, “взяли”...»

И еще одно свидетельство. Оно принадлежит писателю Вячеславу Кондратьеву, всегда предельно искреннему в жизни и своем творчестве:

«С самого своего детства – и дома и в школе и где-нибудь в гостях у знакомых родителей – я слышал разговоры о том, что кого-то и тогда-то за что-то взяли... Вначале “брало” ГПУ, потом НКВД, но и то и другое было связано со страшным словом “Лубянка”, ставшим нарицательным. Эти разговоры стали естественным фоном вcей моей жизни – с детских лет и до... совсем недавних (написано в 1989 году – В. Н.)... Мне думается, пора начать серьезный разговор о тех, у кого на совести миллионы жертв. Если малограмотные и нравственно дремучие чекисты первых лет революции и Гражданской войны, быть может, не ведали, что творили, свято веруя в классовую необходимость жестокости, то следующая генерация этого органа – ОГПУ – имела других людей, уже ясно понимавших, что творят беззакония, фальсифицируя первые процессы двадцатых годов: Шахтинское дело, дела Промпартии и Крестьянской трудовой партии».

Летом 1932 года Б. Пастернак был на Урале и увидел там эшелоны так называемых раскулаченных крестьян. Он вспоминал: «То, что я там увидел, нельзя выразить никакими словами. Это было такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно становилось уже как бы абстрактным, не укладывалось в границы сознания. Я заболел. Целый год не мог спать». Именно там, под Свердловском, как свидетельствовал сам Пастернак, он написал много кусков будущего «Доктора Живаго». Написал не о сталинском терроре против крестьян, просто увиденное заставило его вплотную приступить к роману, который затем получил всемирную известность.

К концу прошлого века приобрел у нас широчайшую популярность безвременно ушедший из жизни писатель Венедикт Ерофеев, автор книги «Москва–Петушки». Он всегда чурался политики, но был близок к жизни народа и называл советский строй «самой высшей и самой массовой формой рабства».

«Гренада моя...»

Точно так же, как Ленин и Троцкий, бешено стремился к мировому большевистскому господству и Сталин, оказавшийся в этом смысле их самым верным учеником и продолжателем. Принимая эту эстафету от Ленина, он в 1924 году провозгласил: «Победа пролетарской революции в капиталистических странах является кровным интересом трудящихся СССР». В сталинском «Кратком курсе истории Коммунистической партии» (аналог гитлеровской «Моей борьбы») этот тезис разъясняется весьма популярно, он трактуется «как установка партии, как закон партии, обязательный для всех членов партии».

Кроме этой главной заботы, были у Сталина и другие. На первый взгляд, о них здесь не следовало бы упоминать, но все дело в том, что в дальнейших наших рассуждениях именно эти заботы приведут нас снова к основной теме – мировой коммунистической агрессии, исходящей от Советского Союза.

Летом 1933 года Сталин волей-неволей вспомнил о своих родительских обязанностях. В конце 1932 года он неожиданно овдовел и теперь лишний раз ощутил отсутствие в своем доме жены, матери двоих детей, Василия и Светланы, воспитанием которых она занималась безраздельно. И вот пришла пора отдавать в школу дочь. Казалось бы, какие сложности для ее всемогущего отца? А он при мысли о школе забеспокоился, словно простой смертный. Дело было в том, что Василий уже пятый год учился в школе и не радовал отца ни хорошей успеваемостью, ни приличным поведением. Рос оболтусом, что сам отец, в отличие от многих родителей, попавших в такое же положение, прекрасно осознавал, тому имеется немало свидетельств. Светлана же, наоборот, еще до школы была нежным, разумным и удивительно способным ребенком, любимицей отца, и он не мог себе позволить, чтобы у нее школьная жизнь не заладилась, как это случилось у Василия.

Как бы решил эту проблему какой-нибудь другой вождь с неограниченными возможностями? Переложил бы эту заботу на плечи своего министра образования? У Сталина голова работала иначе. Он доверил это важное дело Карлу Викторовичу Паукеру, своему личному охраннику. Поручил ему найти в Москве самую лучшую школу, определить туда Светлану и заодно перевести туда же Василия из его школы. Примечательно, что, пока не пришло время учиться Светлане, Сталин и не подумал о таком варианте для сына. Паукер служил охранником с 1918 года, знал все ходы и выходы и вскоре доложил своему хозяину о выполнении приказа. Он нашел школу № 25 в самом центре Москвы, в Старопименовском переулке, между площадями Пушкина и Маяковского.

С предложением Паукера вождь согласился. Но просто семейной эта история не осталась. Безграничная диктатура Сталина придавала любому его решению такой резонанс и силу, такой масштаб, которые распространялись на множество самых разных дел и людей. Это – закон диктатуры. Чем она сильнее, тем он вернее. А при той тирании, которая тогда царила, закон этот становился абсолютным. Раздражение Сталина на нерадивого сына и его любовь к дочери сказались не только на судьбе столичной школы № 25. Проявившаяся вдруг заинтересованность вождя в обучении своих детей привела к многочисленным последствиям в жизни всей страны и многих ее граждан, не подозревавших о поручении Сталина своему охраннику. Об этих последствиях (в основном в плане обсуждаемой нами главной темы) речь пойдет впереди, а пока упомяну о том, как все это сказалось на моей судьбе и сделало меня невольным свидетелем многих немаловажных событий, о которых до сего времени подавляющему большинству моих современников ничего не известно.

С приходом Светланы и Василия в ту школу она быстро превратилась в учебное заведение наподобие знаменитого пушкинского Царскосельского лицея. Вместе с другими детьми советской элиты туда попал и я (среди них были Василий и Светлана Сталины, С. Молотова, С. Берия, В. Маленкова, Л. Булганин, внучки Горького и др.). Со Светланой мы были ровесники, так что общение с ней было самым непосредственным, ежедневным. То, что я вырос в таком специфическом окружении, сказалось на моей жизни. Достаточно упомянуть, что я написал около тридцати публицистических книг, но даже вышедшая уже в 2002 году моя книга «Сталин, Гитлер и мы» все равно уходит своими корнями в мое детство, в лицейские годы, прошедшие в школе, которая официально называлась 25-й образцовой.

С течением времени оказалось, что Сталин не просто определил в нее своих детей, но и самым активным образом лично взялся за школьную реформу, хотя, понятно, что у него хватало других, более важных, дел. Кстати, в то время школа очень нуждалась в переменах к лучшему, особенно в деле организации учебного процесса. Когда школьные проблемы обсуждались на Политбюро, Сталин принимал в этом деле личное участие, сам, например, сделал доклад об учебных программах. Он решительно выступал в защиту традиционных академических дисциплин и за единообразие в преподавании. Примечательно, что в решениях ЦК партии по школе, принятом в тридцатые годы, видна рука Сталина, его резкий и жесткий стиль, его фразеология. Нет сомнения в том, что побудительным толчком к такой активности вождя в этой специфической сфере стало его беспокойство за своих школьников, Василия и Светлану. Вот такой пример. В ноябре 1935 года уроки в нашей школе продлили на пять минут каждый, то есть урок стал длиться не 45, а 50 минут. Нас, учеников, это, разумеется, не обрадовало. Светлана пожаловалась отцу, и тут же ЦК партии отменил это распоряжение.

Пока Светлана была школьницей, у нее с отцом были удивительно нежные и доверительные отношения. Он всегда аккуратно, почему-то крупными буквами лично расписывался каждую неделю в ее школьном дневнике, в котором стояли одни пятерки, причем более чем заслуженные, без каких-либо натяжек. Кстати, дневник Василия такие оценки вообще никогда не украшали. Он и в лицее продолжал безобразничать и плохо учился. Любопытно, что Сталин вообще перестал заниматься школьными проблемами, как только Светлана окончила наш лицей. То есть он для вождя был своего рода как бы учебным полигоном для подготовки нужной ему смены – будущих завоевателей всего мира! Под таким углом зрения воспоминания о 25-й образцовой приобретают немалый интерес. Ведь он, можно сказать, ежедневно был в курсе всех дел нашей школы. Наш историк, Петр Константинович Холмогорцев (учителя у нас были прекрасные, среди них много мужчин), наверное, первым назвал ее «советским лицеем» и «витриной социализма». Лицей он помянул не зря. А вот социализм... Но куда ему было деваться в то время! Ведь в середине 30-х годов Сталин торжественно объявил, что социализм у нас уже построен. Провозглашая свой социализм, он выступил во всей красе. Наш вождь всегда был убежден: чем ложь больше, тем она эффективнее, а ложь чудовищных размеров вообще неодолима, когда за ней стоит государство.

Впрочем, если иметь в виду нашу школу, то можно говорить и о социализме. В прекрасном трехэтажном здании бывшей гимназии вместо двух тысяч учащихся в нем ранее нас было менее пятисот. Не было привычных параллельных классов с учениками-ровесниками («А», «Б», «В», «Г» и т. д.). Занятия, разумеется, шли в одну смену, у каждого класса своя постоянная аудитория (не считая специальных помещений для уроков по химии, физике, ботанике и т. п.). Любопытно, что только в нашей возрастной группе (1925–26 гг. рождения) образовалось два класса, «А» и «Б», в один все ребята не уместились. Разгадка тут простая: в середине 20-х годов в стране набрала силу НЭП – новая экономическая политика, давшая кое-какую свободу частной инициативе и спасшая нас от голода и разрухи после революции и Гражданской войны. Нежданно-негаданно всем стало жить лучше, а нашим вождям тем более, вот они и расстарались с деторождением... Примечательно также, что наши родители вслед за самим вождем проявляли к школе большой интерес (мои, правда, в нее никогда не ходили). Достаточно упомянуть, что председателем школьного родительского комитета у нас была Полина Семеновна Жемчужина, жена Молотова, второго в стране человека после Сталина. Можно себе представить, какое влияние имел этот скромный по идее общественный орган – родительский комитет!

Учили нас в лицее хорошо, старательно и зачастую занимательно. Что же касается нашего идеологического воспитания, изучения новой и новейшей истории в особенности, то тут, как говорится, комментарии излишни. Решительно все вытекало из сталинского «Краткого курса» партии. В конце концов это привело к тому, что на исходе 80-х годов прошлого века в советских школах вообще отменили экзамены по истории. Когда и кто сумеет написать нашу собственную историю, ее двадцатый век? Говорят, что ее надо писать так, чтобы школьники гордились своей родиной. Очень рискованное утверждение! Оно требует подробнейших комментариев, без них оно просто опасно. Именно такую историю писал для своего народа и немецких школьников сам Гитлер в «Моей борьбе», он тоже хотел, чтобы они гордились своей страной. Да и сам метод обучения в школе был, по-моему, весьма спорным. Он и сегодня, похоже, не изменился. Когда я был еще молодым журналистом, то как-то брал интервью у президента Академии наук СССР Несмеянова, который, в частности, сказал мне: «Главное для школы-десятилетки – научить школьника самостоятельно мыслить. Он должен научиться сам ставить перед собой конкретные задачи и самостоятельно искать пути к их решению. Вот дело средней школы!»

Самостоятельно ставить задачи. Думать. Искать.

Нам учителя всегда сами ставили задачи, ответ которых должен был сходиться с ответом в конце задачника. Процесс мышления, которому нас обучали, был, как прямая, единственно возможная между двумя точками в пространстве. Никаким сомнениям места не было! А как же с классическим положением: «Я сомневаюсь, значит, я существую»? Догматизм и однолинейность царили и во многом до сих пор царят в нашей школьной системе. Со школьной скамьи все сложности бесконечного и никогда до конца необъяснимого мира были сведены к якобы всеобъемлющему понятию – «классовой борьбе». Оно исключает первоначальное значение таких понятий, как добро и зло, нравственность и безнравственность и все тому подобное, включая библейские заповеди. Никаких полутонов и оттенков! Все должно быть всем ясно! Все выводы разжеваны. Извольте проглотить и усвоить!

Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Казалось бы, аксиома. Но вот мы сами за собой ошибок никогда не признавали и до сих пор не признаем. В годы моей юности даже намек на такую самокритику был немыслим, более того – смертельно опасен! Абсолютная наша безошибочность и столь же абсолютная ошибочность всех, кто не согласен с нами – таков был основной закон познания мира, предписанный нам. А ведь он способствует превращению человека в особь весьма опасную: две стороны, стоящие друг против друга и абсолютно уверенные в своей правоте, подобны критической массе ядерного устройства за миг до губительного взрыва.

В полном соответствии с такой страшной закономерностью мы жили с раннего детства, воспитывались, как сейчас бы сказали, в духе милитаризма. Кстати, нас, молодых, перспектива неминуемой войны не пугала так, как это пугало, наверное, взрослых. Ведь у наших родителей к тому времени были за плечами две кровопролитнейшие войны – Первая мировая и Гражданская.

Я родился в 1925 году в Москве, но и сегодня вижу в тумане раннего детства подмосковный ткацкий городок, куда я несколько раз приезжал в гости к бабушке Насте, Анастасии Карповне. Запомнил его, наверное, потому, что он навсегда остался со мной вместе с песней. Ее пели по вечерам, сидя на улице на скамейках, жители городка. Пели звонко, с душой о барабанщике, который «песню веселую пел, но пулей вражеской сраженный допеть до конца не успел».

И щемит сердце у поющих. И увлажняются глаза. Но тверже звучат дрогнувшие, было, голоса, выводя последний куплет:

Промчались годы боевые,

Окончился славный поход,

Погиб наш юный барабанщик,

Но песня о нем не умрет.

Еще пели о том, как «сотня юных бойцов из буденновских войск на разведку в поля поскакала» и один из бойцов пал от вражеской пули.

А подвыпившие мужики чаще пели под гармошку очень популярный в те годы «Марш Буденного», в котором звучал и такой призыв: «Даешь Варшаву! Дай Берлин!» Так бредовые идеи Ленина и Троцкого о мировой революции дошли до рядовых масс, а главный военный начальник тех лет М. Фрунзе призывал к завоеванию всего мира. Никому не было дела до того, что люди еще не отошли от Гражданской войны, в ходе которой едва ли остались такие семьи, которые не потеряли бы своих родных. Так, муж моей бабушки Анастасии Карповны, мой дед Иван, погиб в ту войну, и знаю его только по фотографиям. Аккуратно подстриженные бородка и сходящиеся с ней усы придают его доброму, чуть иконописному лицу облик, который стал хрестоматийным для мужских портретов того времени (вспомним Чехова). У моего отца погибли на фронтах Гражданской войны два брата. Я их, естественно, не знал. Но я столько прочитал в детстве книг о Гражданской войне, столько видел о ней спектаклей и фильмов, что ощущал этих своих дядей где-то рядом, они оживали передо мной не только в книжках, но и в частых воспоминаниях в кругу нашей большой родни (у отца было шестеро братьев и одна сестра).

В годы моего детства литература и искусство нашей страны были едва ли не наполовину посвящены Гражданской войне и самым оптимистическим предсказаниям о нашей скорой революционной победе во всем мире. Нас, детей в школе и вне ее стен, упорно учили, чтоб мы знали раз и навсегда: были «красные» (только хорошие люди) и «белые» (только плохие, ужасные!) А на самом деле?

М. Осоргин, один из самых известных писателей русского зарубежья, высланный из России в 1922 году, писал в своем романе «Сивцев Вражек»:

«Стена против стены стоят две братские армии, и у каждой была своя правда и своя честь...

Были герои и там и тут; и счастье сердца тоже, и жертвы, и подвиги, и ожесточение, и высокая внекнижная человечность, и животное зверство, и страх, и разочарование, и сила, и слабость, и тупое отчаяние.

Было бы слишком просто и для людей, и для истории, если бы правда была лишь одна и билась лишь с кривдой; но были и бились между собой две правды и две чести, и поле битвы усеяли трупами лучших и честнейших».

Постепенно, с годами, через десятилетия, четкое это разделение на «красных» и «белых» все больше и больше размывалось под напором исторической правды. Да, оказывается, по обе стороны всякие были люди – герои и негодяи, правдоборцы и провокаторы, бессребреники и воры, и главное – с обеих сторон гибли, как правило, лучшие. А затем революция, следуя ужасной исторической закономерности, стала пожирать своих детей, тоже, главным образом, лучших (массовый террор, коллективизация, голод). В то время еще не вошло в наш лексикон такое слово, как «генофонд», но именно тогда, начиная с Первой мировой и Гражданской, он начал истощаться, ухудшаться.

Сегодня мы пожинаем страшные плоды этого процесса. Миллионы сталинских подручных (стукачей, палачей, охранников и т. п.) намного пережили десятки миллионов своих жертв... И как это ни печально, эти бывшие подручные наплодили своих достойных наследников!

«Выросли мы в пламени, в пороховом дыму...» – пелось о первом революционном поколении. Мое поколение росло не в пламени, но ветры, нас обдувавшие, несли с собой пороховую гарь. Едва успела рассеяться она после Гражданской войны, как снова начали собираться пороховые облака, сгустившиеся в тридцатые годы в грозовые тучи. Так все мы и жили: отблески революции и Гражданской войны с одной стороны, а с другой, – новая военная тревога была постоянно с нами.

...Торжественный пионерский сбор в школьном физкультурном зале. Повод не совсем обычный. Нашим почетным гостем на этот раз является Бонч-Бруевич, один из самых ближайших сподвижников Ленина. Кстати, он мой полный тезка – Владимир Дмитриевич. Его жизнь, между прочим, ярко иллюстрирует разговор, который мы ведем в этой книге, и не только потому, что он много лет дружил с Лениным, но и потому, что его родной брат был вначале царским генералом, а потом – советским.

Прошло десять лет со дня смерти Ленина. Для детей это непостижимо большой отрезок времени. Мы слушаем Бонч-Бруевича и воспринимаем его рассказ о Ленине и революции как воспоминания о событиях легендарных, давно ставших историей, и в то же время он стоит перед нами, живой и не очень старый на вид. Сам Ленин пожимал его руку, а сегодня он подает мне свою руку после того, как я, председатель совета нашего пионерского отряда, надеваю ему галстук почетного пионера.

А на следующий день мы уже в другой эпохе, которая надвинулась на нас, предвещая неминуемую войну. Мы столпились в школьном подвале, капитально переоборудованном в стрелковый тир. Мы ложимся по очереди на маты и стреляем по мишеням. От затворов винтовок поднимается сизый дымок с резким и уже хорошо нам знакомым пороховым запахом. Он почему-то приятно щекочет ноздри... Разбираем и собираем прославленную русскую винтовку и даже пулемет. Изучаем ружейные приемы. Маршируем на еще не осточертевших нам строевых занятиях. Поем боевые песни наших отцов.

Нам много говорят о так называемом вражеском окружении, но не пугают им, а уверяют в скором и неизбежном разгроме всех врагов. Оборонительным мероприятиям снисходительно уделяется совсем немного времени, поскольку так положено. Например, по нашей просторной школе с особой пронзительностью разносилось завывание сирены, возвещавшей о химической или воздушной тревоге. Пока учебной... С первыми ее звуками мы выскакивали из-за парт и пулей вылетали из классов, устремляясь на свои «боевые посты». Оглушительно хлопали тяжелые двери, гулкой дробью рассыпался по паркету топот бегущих школьников. Несколько минут такой бешеной суеты – и все замирало. Школа изготовилась к воздушному нападению (или химическому). Все находились на своих постах, у каждого на боку – противогаз.

В те годы противогаз был таким же спутником нашей жизни, как, скажем, ранец или школьный портфель. Все были убеждены в том, что будущая война ко всему прочему будет и химической. И готовились к ней основательно. Наряду с уроками математики, русского языка и других не забыть и уроки по химической обороне. Нам часто читали лекции о боевых отравляющих веществах и мерах защиты от них. Книжки, по которым мы готовились к химической войне, были потолще наших учебников. До сих пор застряли в голове названия газов: иприт, фосген, люизит... Мы знали их по запаху и цвету. Значок ПВХО (противовоздушная и химическая оборона) красовался у нас на груди. Рядом с ним обычно висели и другие: «Ворошиловский стрелок», «ГСО» – готов к санитарной обороне, «БГТО» (Будь готов к труду и обороне) – физкультурный.

Зря эти отличия не выдавались, нужно было потрудиться, чтобы их получить. Все эти значки были очень популярны, поскольку окружающая нас действительность была пропитана милитаристским духом, изучение винтовки, пулемета, газов и т. п. являлось делом самым естественным и казалось необходимым. У меня дома был свой противогаз, специальная детская модель, без гофрированной трубки. Видел я тогда и совсем уж необычное средство защиты – противогаз-палатку, рассчитанный на младенцев. «Надень противогаз» – так прямо и называлась опубликованная в 1936 году статья начальника Управления противовоздушной обороны, командарма 1-го ранга С. Каменева. А в популярной детской кинокартине «Личное дело» школьники во время учебной воздушной тревоги надели противогаз на бюст Сократа, стоявший в школе.

Надвигавшаяся военная гроза и наша военизированная школьная жизнь накладывали отпечаток на детские интересы и забавы. Я, например, еще в младших классах начал делать порох и пушки, из которых дома усердно палил. Школьный приятель поведал мне состав дымного пороха: сера, селитра, древесный уголь – все это, разумеется, в нужных пропорциях. Селитра покупалась в аптеке. Древесный уголь тоже не был проблемой. А вот сера добывалась оригинальным способом. Оказалось, что ею тогда заливались отверстия, в которые вставлялись металлические стойки лестничных перил. Не знаю, употребляется ли сера и сегодня таким образом, но тогда мы ее добывали именно так: выковыривая на лестницах. Оставалось найти металлическую трубку, заделать ее надежно с одного конца и пропилить у того же конца небольшое отверстие. Ствол пушки готов! Набиваешь в него порох, пыж и ядро, обычно это – подшипник, поджигаешь заряд через пропиленное отверстие и – бах! «Ядро» летит в одну сторону, пушка – в другую. До сих пор удивляюсь, что остался цел и невредим после таких рискованных экспериментов.

Потом, с годами, ближе к войне, эта моя артиллерийская лихорадка уступила место военно-морской. Возмечтал вдруг о флоте. Без конца срисовывал корабли всех времен, вычерчивал их схемы, читал популярную специальную литературу, учил азбуку Морзе и морской семафор (на флажках). Лет в пятнадцать твердо решил связать свою жизнь с флотом, подумывал почему-то о кораблестроении. Кем бы я захотел стать, если бы не постоянная милитаристская пропаганда, под шум которой мы росли? Не знаю. Во всяком случае, тогда многие ребята стремились в военные училища, особенно в авиационные и военно-морские, конкурс туда был огромный, по несколько десятков человек на место!

Все, что творилось вокруг нас, постоянно напоминало каждому: «Помни о войне! Готовься к ней!» Скажем, строят метро, настоящее чудо по тем временам, а в газетах пишут статьи под названием «Метрополитен и оборона страны». Кстати, в войну наше столичное метро сгодилось и для этой цели. В его обширных недрах укрывались во время бомбежки москвичи, в нем же, глубоко под землей, находился главный штаб обороны Москвы, в котором заправлял сам Сталин.

Под шум о грядущей войне намечались контуры деления мира на два лагеря. В тридцатые годы после прихода Гитлера к власти в Германии, к нам зачастили высокопоставленные представители США, Франции, Англии, Чехословакии. Их принимали наши руководители, сам Сталин. В то время такие встречи воспринимались у нас как события чрезвычайные, ведь много лет подряд наша страна находилась почти в полной изоляции. Любопытно, что серию серьезных дипломатических контактов Запада с нами открыл... итальянский фашист Муссолини. Об этом теперь мало кто помнит. В 1933 году в Москве Сталин и Муссолини подписали итало-советский акт о дружбе, ненападении и нейтралитете. В конце того же 1933 года произошло и более важное событие: нас наконец-то признали Соединенные Штаты.

Вскоре послышались и первые раскаты грозы. Год, второй, третий читали мы сводки с фронтов Испании, где разгорелась гражданская война. В школе нам рассказывали об этой войне, в классах висели карты Испании. И. Эренбург и М. Кольцов писали оттуда о ее борьбе. Мы, разумеется, решительно выступали за республиканские силы против фашиствующего генерала Франко. Его активно поддерживали Гитлер и его армия, у нас об этом широко писали, умалчивая о том, что точно так же, как и немецкие летчики и танкисты, в Испании сражаются и наши военные, пытаясь спасти республику.

Зримо доносили до нас страшную быль о современной, невиданной ранее войне многочисленные снимки и кинокадры из Испании, рисующие ужас и последствия бомбежек. Это было наше первое, пока заочное, знакомство с воздушной войной. Казалось, уже одних таких фотосвидетельств более чем достаточно, чтобы люди прекратили играть в такие военные игры. Казалось бы... Даже ядерный гриб Хиросимы, похоже, мало подействовал на людей.

Увидели мы и вблизи Испанию с ее горем. Увидели детей оттуда. Они прибыли к нам, спасаясь от бомб. Смуглые, черноголовые, очень живые, растерявшиеся сначала от обрушившейся на них лавины заботы и ласки. У нас их полюбили сразу. Мы ездили к ним в гости в их пионерский лагерь, где они жили летом. Жили они очень хорошо, было у них все, кроме родительской ласки.

В нашей стране они все окончили школу, многие пошли в вузы. Начали работать. Казалось бы, живи себе... Но тот самый горький дым Отечества, который провожал их в тридцатые годы, стал со временем для них притягательным, как это ему и положено. Их потянуло на родину, хотя там райской доли им никто не обещал. И все же они бросали свою налаженную жизнь у нас и уезжали на родину.

Русские испанцы! Или испанские русские! Их доля типична для жестокого века. Для моего поколения они были первыми беженцами, спасавшимися от войны. Кто бы мог тогда подумать, что уже через несколько лет война разбросает по нашей стране и Европе уже не тысячи, а миллионы беженцев, которые окажутся в условиях более чем тяжелых, не то что испанские беженцы.

С Испанией мы не были соседями. А вот у наших дальневосточных границ постоянно тлел огонь войны, чадил и коптил небо, не давая забывать о себе. Мы много лет подряд ожидали, что наша война начнется именно на Дальнем Востоке! Поводов для таких опасений было более чем достаточно. Японцы вели себя весьма агрессивно, во всяком случае, так утверждала наша пропаганда. У нас с повестки дня не снимался лозунг: «В ответ на провокационные выступления японской военщины на дальневосточной границе крепи оборону Родины!» Мы пели песни о нашей дальневосточной армии («Дальневосточная, опора прочная...»). Легендарным было имя ее командующего Блюхера, без конца мы узнавали о подвигах наших пограничников в том далеком краю.

Кульминацией бесчисленных столкновений на той границе стали бои у озера Хасан и на реке Халхин-Гол. О них тогда официально у нас подробностей не сообщали, был громко оглашен только конечный результат: наши разгромили японцев. Но было ясно, что там прошла генеральная репетиция будущей войны. В печати все же проскальзывали детали о столкновениях крупных соединений, о том, что воды Хасана и Халхин-Гола окрасились кровью. Но настоящего вооруженного конфликта по всей форме между нами и Японией не было до самого 1945 года! Тогда мы уже добивали самураев не на своей земле.

В 30-е годы Японцы вели долгую и кровопролитную войну в Китае. «450 миллионов китайцев не станут рабами империалистической Японии!» – это был один из тех лозунгов, под которыми росло мое поколение. Он во многом определял наше интернациональное воспитание. Тогда у нас о японской агрессии в Китае шумели очень много. Мы знали по описаниям и портретам ведущих китайских коммунистических руководителей, знали о боях 8-й народно-революционной армии. Считалось безусловным, что весь наш народ был вместе с борющимся Китаем. Объяви тогда призыв добровольцев в помощь Китаю, уверен, множество наших граждан направились бы защищать его с оружием в руках.

Вообще, мое поколение в то время воспитывали прежде всего интернационалистами, о патриотизме как таковом говорилось немного, большевистская пропаганда никогда не забывала о главной цели Октябрьской революции – установлении советских порядков во всем мире. Так, один из самых плодовитых поэтов 30-х годов А. Безыменский возвестил в 1935 году:

То, о чем мечтать не смели,

Мы в стране создать смогли.

Большевистского веселья

Хватит в нас для всей земли.

Будет скоро в нашей власти

Весь огромный шар земной.

Станет он страною счастья,

Став советскою страной.

Несмотря на свою абсурдность, эти невразумительные вирши весьма примечательны. Чего стоит только одно «большевистское веселье»! Оказывается, его теперь хватит «для всей земли»! Но главное – мечта о скором захвате «всего огромного шара земного»! Оказывается, он совсем скоро станет «советской страной»!

На многие годы боевым знаменем нашей литературы стало знаменитое в свое время стихотворение М. Светлова «Гренада», написанное в 1926 году. Его лирический герой, красный боец, заявляет:

Я хату покинул,

Пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать.

Прощайте, родные!

Прощайте, друзья!

Гренада, Гренада,

Гренада моя!

И это не просто декларация ради красного словца, нет, ни в коем случае! Читаем дальше:

Пробитое тело

Наземь сползло.

Товарищ впервые

Оставил седло.

Я видел над трупом

Склонилась луна.

И мертвые губы

Шепнули: «Грена...»

Как тут не вспомнить другого литературного героя того же времени – Степана Копенкина из романа А. Платонова «Чевенгур», верного коммуниста, который на своем коне по имени Пролетарская Диктатура направился из России в Германию, чтобы там освободить от «живых врагов коммунизма» мертвое тело великой революционерки Розы Люксембург.

Светлов и Платонов совершенно по-разному относятся к этим двум своим героям, но зорко подмечают одно и то же характерное явление. Да, вот так оно и было. У нашего крестьянина нет ни земли, ни свободы, а мы собираемся освобождать испанского земледельца. Тот же Копенкин при всем своем большевистском ослеплении не может не видеть, какой разор царит вокруг него на Руси, а вот несет его в Германию! Но как его за это осуждать, если в те годы у нас призывали к всемирной гражданской войне, в которой мы, несомненно, победим и в результате «родится мировой СССР». В ходе грядущей войны с империалистами никто из нас не собирался обороняться, биться за свой дом, деревню или город, нет, этого и в мыслях не было! Все наши помыслы были об освобождении других народов, которым не посчастливилось жить под большевиками, под красным знаменем коммунизма, и которые просто с нетерпением ждут нас, своих освободителей.

Более агрессивного посыла не было даже у гитлеровцев! Ведь те сетовали на недостаток жизненного пространства для своего народа, на то, что Германию обидели, обделили, когда перекраивали карту мира после Первой мировой войны. А у нас своей земли и своих богатств девать было некуда. Тем не менее первого января 1941 года газета «Правда» прозрачно намекает своим читателям на то, что скоро советской власти на земле прибавится:

Наш каждый год – победа и борьба

За уголь, за размах металлургии!..

А может быть – к шестнадцати гербам

Еще герба прибавятся другие.

Напомним, что тогда в СССР входило шестнадцать республик, но нам и этого было мало! В том же номере газета, как бы открывая год 1941-й, доносит до читателей ту же мысль и в прозе:

«Велика наша страна: самому земному шару нужно вращаться девять часов, чтобы вся огромная наша советская страна вступила в новый год своих побед. Будет время, когда ему потребуется для этого не девять часов, а круглые сутки... И кто знает, где придется нам встречать новый год через пять, через десять лет, по какому поясу, на каком новом советском меридиане?»

Тоже весьма прозрачный намек на скорое большевистское господство во всем мире! Эту тему наша пропаганда постоянно подкрепляет своими предсказаниями о том, что трудящиеся всего мира вот-вот последуют нашему примеру, мы же обязаны им в этом только помочь. Так, в 1928 году самый популярный журнал в стране, «Огонек», публикует очерк под таким названием, какое уже не должно вызывать никаких сомнений: «Когда парижские рабочие восстанут», в нем, в частности, говорится:

«Буржуазия чувствует приближение своего конца. Она принимает меры для военной защиты от своего пролетариата. Подготовка к гражданской войне в настоящее время проводится буржуазией с небывалой энергией. Ленинский лозунг замены войны империалистической войной гражданской учтен буржуазией, и она готовится к восстанию рабочего класса одновременно с подготовкой новой мировой войны».

Эта цитата при всей ее беспомощности изложения и бессмыслице является весьма характерной для нашей пропаганды того времени. А вот еще един пример из поэзии тех лет:

Еще не все пороги пройдены

О, комсомолия, гранись,

Чтоб уничтожить имя Родина,

Названье жалкое границ!

Все ясно: ради костра мировой революции и Родину жалеть нечего – скоро весь мир станет твоей родиной! Такие посылы с годами совершенно естественно трансформировались из революционно-агрессивных в имперские.

Как же мы спешили к войне, к мировому господству! Не к обороне страны, а к самой откровенной агрессии, которую оправдывали тем, что осеняли ее красным знаменем. Сколько бы сегодня сталинисты этого ни отрицали, факты говорят против них, в том числе наше искусство тех лет и наша литература. Мы жили в атмосфере повседневной подготовки к будущим и скорым военным походам, обязательно победным, жили в атмосфере прославления силы оружия, человека в военной форме. Время давно развеяло ту невиданную рекламу милитаризма, но она осталась навсегда запечатленной на кинокадрах, на газетных, журнальных и книжных страницах, которые являются неопровержимым свидетельством наших истинных устремлений в канун Второй мировой войны.

Итак, нас воспитывали, как тогда считалось, строго в духе пролетарского интернационализма, который выражался прежде всего в идее мировой революции. Но, помимо школьных уроков и официальной пропаганды, существовала и окружающая действительность, она нас тоже воспитывала, но совсем не так, иначе. Нас учили, что мы несем всему человечеству мир и счастье, а вот наша повседневность с этим утверждением никак не гармонировала.

Наступила середина 30-х годов. Для нас приближалось время превращаться из мальчиков и девочек в подростков, взрослеть. Случилось так, что жизнь резко подстегнула, ускорила этот процесс.

Как-то перед началом уроков к нам в класс входят классный руководитель и старший пионерский вожатый. Непривычно для нас запинаясь, с трудом подбирая слова , учитель сообщает, что у нашей одноклассницы Наташи (к слову, очень милой и нежной девочки) отец арестован как «враг народа». «Но вы должны, – продолжает он, – по-прежнему хорошо относиться к Наташе, она ни в чем не виновата. Отец ее – это одно дело, Наташа – другое. Она была и будет членом нашего коллектива». На всегда розовых щечках Наташи проступают белые пятна, на глазах – слезы, тонкие белые пальчики стиснули черную крышку парты.

Это было первое и последнее подобное публичное, перед всем классом, объявление. Потом родителей моих одноклассников стали арестовывать одного за другим, об этом мы говорили между собой шепотом. Вскоре почти у половины ребят нашего класса отцы (иногда и матери тоже) оказались арестованы как «враги народа». Перед самой войной, в мае 1941 года, наш класс сфотографировался по случаю окончания учебного года. Никто тогда не думал, что это прощальный снимок. Кто бы мог предположить, что через несколько недель война разбросает нас во все стороны и другого такого снимка уже никогда не сделать. Я смотрю на эту фотографию сегодня и вижу – на этом еще довоенном снимке полкласса сирот! После XX съезда партии их родители все до одного были реабилитированы, но ни один из них не вернулся, ни один! Реабилитированы были уже не люди, а память о них. В те годы еще было далеко-далеко до 1956 года, до XX съезда партии, и слова такого, как реабилитация, не было в ходу. Мои вдруг осиротевшие одноклассники сразу повзрослели. В 12–13 лет на них обрушилось горе невиданное. Тем более для них страшное, что были они из семей более чем обеспеченных (это много значило в то полуголодное время), родители их были людьми более чем уважаемыми, относились к правящей элите, имена и портреты многих из них были знакомы каждому. И вдруг – «враг народа»!

Чудовищна была эта обрушившаяся на страну беда, которая в нашем лицее, наверное, проявилась резче, но она не обошла и простые школы. У нас ни ребята, ни учителя не изменили своего прежнего отношения к детям репрессированных. Настолько их вдруг стало много, этих «врагов народа», что ни разум, ни сердце, вероятно, не могли поверить в реальность и опасность «вражеских» происков. Не было страха перед тем, что вот такое обилие «врагов» тебя сейчас погубит, был ужас перед все нараставшей волной арестов, ужас, как во время стихийного бедствия, землетрясения, наводнения...

И уже в этом очень характерном штрихе – отсутствии страха перед «врагами народа» было заложено будущее разоблачение истоков трагедии, последовавшее только в 1956 году.

В 30-е годы «враги народа» официально, ежедневно и ежечасно, громогласно предавались анафеме. Но печатная и радиопропаганда в их адрес была настолько неистовой, оглушающей, что рассудок отказывался воспринимать ее. Необходимые для убеждения факты и доводы заменялись безудержной однообразной бранью.

С началом массового террора наша школьная жизнь стала тусклее, меньше стало смеха, футбола и шахмат, меньше домашних елок и вечеров, которые прежде регулярно устраивались то у одного, то у другого. Вместе с пострадавшими ребятами все мы тоже повзрослели раньше, чем положено, и стали раньше задумываться о том, что нам было не положено знать. Частые хождения по домам друг к другу, вечеринки одноклассников познакомили нас со многими родителями, мы знали самых разных пап и мам, привыкли к ним за несколько лет, и вот вдруг они один за другим стали исчезать из жизни. Они всегда были милы с нами, эти здоровые и жизнерадостные мужчины и женщины в своем цветущем возрасте. Нет, в нашем сознании они никак не вязались с теми страшными образами врагов народа, какие рисовала пресса и другие средства массовой информации. Их ни с чем не сравнимая трагедия не проходила бесследно и для тех мальчишек и девчонок, у которых судьба пощадила родителей.

Эта трагедия, разумеется, не ограничивалась рамками нашей школы. В доме, где я жил, и в соседних домах все больше и больше квартир оставалось без их владельцев. Аресты производились по ночам, а утром по подъездам со скоростью всех плохих новостей проносилось еще несколько имен только что выявленных «врагов народа». Один, ожидая возможного ареста, часто выходил по ночам курить в подъезд, чтобы не перепугались от неожиданности жена и дети, другой, услышав, что за ним пришли, тут же застрелился. Последнее случалось часто: брали заметных людей, которые имели право на ношение оружия даже в то строжайшее время. Было от чего сойти с ума. Было ли страшнее время? Именем революции губили без счета революционеров!

В нашей школе в каждом классе было несколько иностранцев, мальчиков и девочек. Это были сыновья и дочери руководителей Коминтерна и лидеров зарубежных коммунистических партий со всех концов света. Многие из этих партийных деятелей были в то время широко известны, но у нас их дети проходили под другими фамилиями, что вовсе не мешало нам знать их подлинное происхождение. Так вот и у многих этих лицеистов-иностранцев наши власти тоже арестовали родителей, в основном, разумеется, тех, кто работал в Коминтерне в Москве. Так наш массовый доморощенный террор напугал и озадачил нас еще и тем, что принял международный характер. И при всем том нас продолжали уверять в святости нашего интернационализма и верности курса на мировую революцию!

В то время при аресте отца и матери их осиротевших детей отправляли в специальные приюты для сирот, оставшихся от «врагов народа», участь их там была страшной, а когда они там дозревали до совершеннолетия, их сажали в тюрьму или концлагерь. У нас же в школе таких ребят, потерявших родителей, не трогали, они оставались с нами, приютившись у своих родных (которых, похоже, не бросали за решетку именно потому, что им предназначалась роль арестованных родителей). Этот парадокс можно объяснить только тем, что с первого класса мы все были вместе, в очень тесном общении, и с годами завязалась детская дружба, тесные связи. Оставшиеся еще на свободе высокопоставленные родители могли при необходимости кое-как объяснить своим детям, что исчезнувшие из жизни хорошо знакомые им люди оказались «врагами», но было бы труднее объяснить, за что пострадали их дети, если бы их вышвырнули из лицея. Думаю, что именно наличие в нашем детском коллективе таких ребят, как дети Сталина, Молотова, Берии, Маленкова, Булганина и других вождей и «подвождей», все же уцелевших от массовых репрессий, спасло от еще более тяжелой участи наших однокашников, родители которых бесследно исчезли за решеткой. Вольно или невольно получилось, что в данном случае лицей как таковой сыграл свою роль в судьбе осиротевших ребят. Благодаря этому они выжили и в конце концов вышли в люди, пройдя, разумеется, через долгие годы тяжких страданий и унижений.

Пощады не было никому, ни самым близким сподвижникам Сталина, ни его многочисленным родственникам. Среди нашего довольно узкого круга лицеистов-сверстников известен только один случай, когда хотя бы детская дружба спасла человека. Алла Славуцкая, подруга Светланы Сталиной, передала ей письмо своего отца вождю, которое тот написал на случай своего ареста. Отец ее был видным советским дипломатом. В своих воспоминаниях Славуцкая пишет об этом совершенно необычном случае так: «Через день Светлана рассказывала: “Я вошла в кабинет к папе. Там был Берия и еще кое-кто. Я сказала, что отец моей хорошей подруги арестован. Папа раскрыл конверт и обратился к Берии: “Почему не доложили?” Берия что-то тихо ответил, непонятное мне”. Но он прочел? – спросила я. “Да прочел, – ответила Светлана...”» В результате отца Аллы выпустили на свободу. Он потом рассказал дочери: «Привели в кабинет Берии. Берия поздоровался за руку и сказал: “Иосиф Виссарионович приказал освободить. Дело прекращено”. Потом добавил с сильным грузинским акцентом: “Тэперь все у тэбя будэт, богатым будэшь”». А Светлана в своих мемуарах вспоминает, что отец после этого случая категорически запретил ей обращаться к нему с подобными просьбами...

За многие годы сталинского террора жертвы исчислялись миллионами. Их расстреливали, они погибали в тюрьмах от пыток, в концлагерях от голода и невыносимых условий существования. Об этом теперь широко известно, меньше вспоминают о том, что никто из этих невинных жертв не мог даже предположить, за что на его долю выпали такие мучения, поскольку, как правило, все «преступления» и обвинения по ним рождались в кабинетах следователей, которые буквально выколачивали из своих жертв так называемые признания. Несколько иначе обстояло дело в семьях многих наших лицеистов. Их родители принадлежали к правящей верхушке и вполне могли предполагать, что им грозит. Вот только один конкретный пример – судьба семьи моего одноклассника и хорошего приятеля Юрия.

Еще до революции родители его матери были врачами, причем ее отец (стало быть, Юрин дед) состоял в партии большевиков с 1908 года, близко знал Ленина, был членом Государственной думы. А его жена, бабушка Юрия, основала то, что тогда, в 1919 году, называлось Лечебно-санитарным управлением Кремля. Звали ее Александра Юлиановна Канель. Лечила она в то время советских вождей и их семьи. Была лечащим врачом жены Сталина, Надежды Аллилуевой, по-человечески оказалась с ней очень близка, что и послужило потом причиной страшной трагедии для всей Юриной семьи.

Надежда Аллилуева часто жаловалась Александре Юлиановне на свою жизнь со Сталиным, не раз пыталась с ним расстаться. В ноябре 1932 года она, как известно, при странных обстоятельствах ушла из жизни. То ли покончила с собой, то ли Сталин застрелил ее. В то время Александра Юлиановна была главным врачом Кремлевской больницы, и Сталин потребовал от нее подписать заключение о том, что Аллилуева скончалась от приступа аппендицита. Она отказалась и вскоре при странных обстоятельствах неожиданно умерла, а работавшие с ней сотрудники и многие другие люди из ее окружения были арестованы и исчезли бесследно навсегда. Вскоре такая же участь постигла и дочерей А. Ю. Канель, то есть мать Юрия и ее сестру.

На примере Юриной семьи видно, что она, как и многие другие семьи лицеистов, была просто обречена на гибель под красным колесом сталинского террора. Не случись этой трагедии с А. Ю. Канель, беда все равно обрушилась бы с другой стороны, по другому поводу. Дело в том, что мама Юрия была близкой подругой жены Поскребышева, главного помощника Сталина. Следуя своему обычаю бросать за решетку родственников своих ближайших соратников (ради профилактики?), Сталин посадил жену Поскребышева. После этого арест Юриной мамы и ее близких все равно был бы неминуем.

Кое-кто может сказать, что я здесь описываю довольно специфический мир и что в целом по стране ужасов такого рода было поменьше. Нет! К сожалению, так было повсюду! Вот несколько строк из воспоминаний Юлиана Семенова, которого представлять, думаю, не надо, могу только добавить, что мы встретились с ним в 60-е годы прошлого века и крепко подружились. Так вот он пишет:

«К нашему подъезду подкатила зеленая “эмочка”, и из нее вышли три человека в кепках с длинными козырьками... Быстро вошли в подъезд. Мы удивились: куда они так рано?.. На шестом этаже остался один трубач из военного оркестра, но про него говорят, что он “родственник”, и потом у него туберкулез. На четвертом этаже живем мы с Витьком, на третьем этаже всех забрали, на втором квартира Тальки (ее отец – чекист – В. Н.), а на первый вселился домоуправ – после того, как увезли Винтера с женой, которые оказались японскими шпионами...

Трое в кепках вышли из подъезда вместе с Витькиным отцом, дядей Васей, и мамой, Марией Афанасьевной.

– Витенька! – закричал дядя Вася. – Сынок!

– Сыночек! – крикнула его мама. – Сыночка, дай я тебя поцелую! Витенька, дай я тебя поцелую!

Шофер дал газу, и машина умчалась. Витек, как стоял на месте, так и замер...

Назавтра в школу Витька не пришел. Урок начался с изучения биографии героя Октября и творца всех наших побед: «Сталин – это Ленин сегодня».

Страшно читать? Случались вещи и пострашнее. Тот же Семенов сообщает: «Расстрел ребенка был тогда делом узаконенным: накануне “большого террора”, десятого апреля 1935 года, по предложению Сталина был проведен закон, по которому уголовной ответственности – вплоть до расстрела – подлежали все граждане Советского Союза, начиная с двенадцатилетнего возраста».

А тем временем жизнь наша продолжалась под песни, в которых мы выражали свою твердую решимость принести свободу и счастье всем обездоленным трудящимся всего мира...

О чем писали и говорили

«Предвоенная пропаганда – книги, песни, кино – все, что годами въедалось в сознание, – разрабатывала лишь вариант наступления и победы: на чужой территории, малой кровью. И если можно понять причины военной и экономической неподготовленности к войне, если можно понять страх Сталина, если можно объяснить причины его политики 1939–1941 годов, то уж ничем нельзя объяснить и простить ему, более всех понимавшему неизбежность войны, то, что наша нация была морально не подготовлена к самозащите. И эта неподготовленность играла не последнюю роль в военном поражении лета и осени 1941 года».

Д. Самойлов. «Памятные записки»

Наш интернационализм в 30-е годы, пусть и достаточно демагогический и чрезмерно классовый, давал порой любопытные плоды. Так, в то время в Москве была такая неожиданная примечательность: китайские прачечные. Их было много, потому что много проживало в столице китайцев. Вот свидетельство тех лет, отрывок из газетного стихотворения, в нем говорится о хозяине такого заведения Ли Ю-чане и его русской жене:

...Белье погладит в самом адском темпе

Марго Ивановна – Ю-чанова жена –

Добротная наощупь и характер.

Жена отрадна и раскос сынишка,

На перекрестке рас сосущий леденец.

Белье бело, клопы крупны не слишком,

Пора уснуть Ю-чану наконец.

Потом китайцев с их прачечными как ветром сдуло, все они бесследно исчезли, их накрыла очередная волна массового террора.

«Мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думал, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной... Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособился все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы».

П. Чаадаев

«...Должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили... Наконец, мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передавали рукопись журналистам...»

Из письма А. Пушкина П. Чаадаеву

Героизм, раболепие и ненависть

В те годы много писали и говорили о героизме и о подвигах. Сам по себе культ героизма, пусть даже воинского, мог бы и не вызывать возражений, но в то время каждого героя обязательно называли «сталинским». Тогда все, что заслуживало внимания и одобрения, было непременно «сталинским». Так, например, и писали: «Если нужно, наши летчики спокойно и гордо отдают свои жизни за любимого Сталина». Не за Родину, не за народное дело, а вот так – «за любимого Сталина». Кстати, этот самый распространенный тогда эпитет, «сталинский», требует уточнения. Его тогда так затерли, что смысловое его значение всерьез никем (кроме, может быть, самого Сталина) не воспринималось. Героев этот эпитет не возвеличивал и не умалял. Тем более, что им этого и не требовалось, они действительно совершали подвиги. И хотя доблесть каждого из них всеми средствами пропаганды превращалась в еще одну песчинку в нараставшей лавине культа Сталина, сами по себе эти подвиги и герои меньше не становились. И народ почитал своих славных, как правило, молодых героев не за то, что их «вырастил Сталин», а за их конкретные дела.

Самым главным героем в то время стал военный летчик. В тридцатые годы появился человек, чье имя стало легендарным, чью прижизненную славу можно сравнить только с гагаринской. Это был Валерий Чкалов. Он приобщился к бессмертию, совершив перелет в США из Москвы через Северный полюс без посадки. По тем временам это был подвиг из подвигов. К тому же это был русский богатырь с открытой душой и дерзким характером, с острым умом, отточенным передрягами непростой жизни. Нужно было быть именно Чкаловым, чтобы сказать после приземления на берегу американской реки Колумбия слова, покорившие Америку и весь мир. Он тогда заявил, что есть реки Колумбия и Волга, которые находятся на разных континентах, имеют различный нрав и характер, их берега окружают разные горы и леса, но они текут по одной и той же планете, не мешая друг другу, и в конечном счете являются элементами одного и того же мирового Океана. Так и народы Советского Союза и США должны жить на земном шаре: мирно и совместной работой украшать океан жизни человечества. Такого тона, яркости и глубины наша официальная пропаганда тогда не знала. Да и сегодня такие мысли кажутся у нас само собой разумеющимися далеко не всем. Нужно было быть именно Чкаловым, чтобы высказать их в 1937 году в Соединенных Штатах!

Главное было в том, что слава Чкалова обрела огромную материальную силу. Кто подсчитает, сколько десятков тысяч юношей пошли по его стопам и сели за штурвал боевого самолета. Недаром Александр Покрышкин, трижды Герой Советского Союза, вспоминал: «Мне еще не было и двадцати лет, когда Валерий Павлович Чкалов уже развернул свои крылья в полете. Я еще только мечтал учиться на летчика, помню, пришел в авиационную школу... “Тебе обязательно надо быть летчиком, – говорит мне начальник, – и, вероятно, таким, как Чкалов?” – “Обязательно”, – угрюмо ответил я. “Что мне с вами делать? – усмехнулся начальник. – Все хотят быть Чкаловым”».

И в самом деле, еще до войны появилось немало других героев-летчиков, тоже необычных, ярких личностей, красивых душой и телом. Вслед за Чкаловым таким всенародным любимцем стал Анатолий Серов, он был на шесть лет моложе Чкалова и вспоминал, что еще в летней школе в его жизнь «вошла легенда о человеке с сердцем орла и умом ученого». Серов говорил: «Факты из его жизни представали перед нами, неоперившимися птенцами, как подлинные чудеса... Его пример воспламенял нас, молодых авиаторов, открывал перед нами увлекательные перспективы, вызывал желание учиться у него, подражать ему... Величие и обаяние Чкалова давно уже пленили нас, молодых летчиков. Я и мои товарищи летчики-истребители росли и формировались под влиянием Чкалова».

На пропаганду такого рода, можно сказать, романтического милитаризма среди самых широких масс тогда были направлены неисчерпаемые силы официальной власти. Так, в Москве, на Тушинском аэродроме ежегодно устраивались так называемые воздушные парады, на которые я регулярно ходил с отцом. Я был свидетелем виртуозных номеров, которые проделывала в небе ведомая Серовым пятерка истребителей. Их мастерство казалось просто фантастическим. Эффектно окрашенные в светло-вишневый цвет, пять стальных птиц неожиданно появлялись в небе перед тобой и прямо над твоей головой, словно привязанные друг к другу, проносились так низко, что, казалось, от ревущих моторов содрогалась земля. Потом Серов оставался в небе один и начинал демонстрировать воздушную акробатику. Он стремительно взмывал ввысь, камнем падал вниз, едва не коснувшись при этом земли, снова выравнивал самолет, и послушная ему машина кувыркалась, делала петли, ложилась на спину, входила в штопор... А внизу, на траве необъятного поля, десятки тысяч восторженных зрителей в течение нескольких часов были свидетелями захватывающих событий, в которых участвовали сотни самолетов, как военных, так и гражданских. Последние – под управлением рабочих и бухгалтеров, инженеров и студентов из множества аэроклубов, спортивные самолеты под управлением штатских асов, воздушные лайнеры гражданской авиации, бесчисленные вертолеты (их тогда называли автожирами), тяжелые воздушные корабли с прицепом из нескольких планеров, огромные дирижабли, десант парашютистов и даже... бомбардировщики, точно громившие наземные цели...

Не менее эффектные демонстрации могущества нашей авиации (не говоря уже о танках и других наземных войсках) проходили в небе над Красной площадью во время традиционных военных парадов. Я их, разумеется, не пропускал и всегда сопровождал отца, которому было положено там быть. После прохождения войск начинался воздушный парад. Из-за резных башен Исторического музея выплывали и проносились над площадью десятки боевых самолетов. По-моему, одно это уже граничило с риском и дерзостью. Так, в 1931 году во время воздушного парада над Красной площадью были возможны такие вот номера: «Тов. Алкснис, заместитель начальника воздушных сил СССР, пилотирующий один из самолетов, и двое других летчиков делают коллективно “мертвые петли”, “перевороты” и т. п.». Это строки из официального отчета о том параде. Других аналогичных примеров я не припомню.

Но вернемся к нашим героям. Чкалов еще до войны погиб при испытании нового самолета. О его гибели до сих пор ходят разные слухи, уж очень он был необычный, неудобный для тогдашней власти человек! Так же погиб в мирном небе и Серов. А до этого он провел немало успешных воздушных боев над испанской землей, когда там гремела гражданская война, сбил пятнадцать вражеских самолетов. Вместе с ним в том же последнем для него полете погибла известная на весь мир наша летчица Полина Осипенко. В то время приход женщин в авиацию только поощрялся!

Путь в небо вообще был вымощен многими жертвами. Самой большой трагедией была гибель самолета-гиганта «Максим Горький». Для того времени это был действительно гигант! Его восемь моторов поднимали 76 человек (пассажиров и экипаж). Во время воздушных парадов над Красной площадью он всегда летел первым в сопровождении двух истребителей, которые подчеркивали размеры летающего гиганта. Они выглядели пчелками, привязанными к крыльям орла! К несчастью, этот эффектный номер и послужил причиной трагедии. Искусные пилоты обычно так и летали на своих «ястребках» впритирку с «Максимом». В одно роковое воскресенье истребитель сопровождения вдруг решил сделать «бочку» (фигуру высшего пилотажа) вокруг огромного крыла. И... врезался в него. Гигант рухнул на землю. Никто не спасся. Это случилось летом 1935 года на виду у всей столицы. Он делал круги над городом, и за его полетом наблюдали тысячи и тысячи москвичей, в том числе и мы, мальчишки, на нашем дворе. Самолет упал на городской окраине. Во дворе у нас долго обсуждалась нелепая трагедия, и один из моих сверстников, оборванец и сорвиголова, при этом неожиданно выпалил: «Долетались, главки!» Я был поражен такой реакцией на случившееся. Для меня это был, наверное, первый такой разительный пример того, что могут быть совершенно иные точки зрения на вещи, казалось бы, для всех очевидные...

И эту невиданную катастрофу власти тоже приспособили к своей непрекращающейся пропагандистской кампании милитаризма вообще и авиации в частности. После торжественных похорон погибших при гибели «Максима» был брошен лозунг: «Шестнадцать величайших самолетов, построенных на средства, собранные миллионами трудящихся, в ответ на гибель агитсамолета „Максим Горький“! Первый такой самолет-гигант было решено назвать не „Максим Горький“, а „Иосиф Сталин“. Деньги уже начали собирать. Тогда это было делом привычным. Например, ежегодно правительство выпускало так называемые займы, и все были обязаны покупать облигации примерно на сумму, равную месячной зарплате, которая и без того при советской власти всегда была нищенской для подавляющего большинства населения. Но в тот раз дело дальше сборов не пошло. Видимо, сообразили, что шестнадцать таких гигантских агитационных самолетов даже нам не требуются. А собирались назвать первенца новой эскадрильи именем вождя не случайно. Ведь он считался не просто отцом родным всех героев-летчиков и вообще всех других героев, но был самым первым из них! В те годы он уже обожествил свою личность. Сегодня, в XXI веке, большинство россиян не могут себе представить, что такое так называемый культ личности Сталина. Его, конечно, можно сопоставить с Туркменбаши в Туркмении или же с Ким Чен Иром в Северней Корее. Но это будет бледное сравнение. Ведь нужно иметь в виду наше огромное население и территорию, почти тридцатилетнее правление Сталина и вызванные им потрясения во всем мире.

О культе Сталина сказано и написано бесконечно много. Тем не менее ко всему этому можно, наверное, добавить еще одно соображение. Дело в том, что он сам никогда не верил в торжество коммунизма, то есть того самого коммунизма, о котором мечтали многие выдающиеся мыслители разных эпох. Он знал, что с помощью только большевистской демагогии не удастся заманить весь мир в советскую ловушку. Значит, его можно только завоевать, покорить. История учит, что такие замыслы удавались (и то – отчасти) только великим завоевателям, которые при этом обязательно трансформировались в живых богов (например, Чингисхан, Александр Македонский, Наполеон). По тому же пути пошел и Гитлер. Похоже, что это одна из неопровержимых исторических закономерностей, а историю Сталин в семинарии неплохо освоил: обожествляя сам себя, он не просто тешил больное самолюбие, а сознательно готовился к роли всемирного повелителя, в данном случае под красным знаменем мировой революции.

Чтобы по всем правилам науки получить представление об океанской воде, не потребуется даже полного ее стакана. Вот и мы здесь попробуем поступить по такому же рецепту. Из множества характерных признаков культа Сталина вспомним только об одном – славословии в его честь. В тридцатые года прошлого века не знающее никаких пределов возвеличивание вождя хлынуло мощным потоком, лавиной, стало всеобщим (всенародным!) делом. Самая изощренная лесть стала обязательным компонентом искусства и литературы. Вот одна из сотен, тысяч книг («Песни о Сталине», Гослитиздат, 1950 год). Ее авторы – все более или менее известные тогда поэты. Больше, чем монбланы лести, поражает убожество этих виршей, все эти расхожие «родной отец», «орел», «садовник», «солнце» и т. п. Какая-то прямо-таки вопиющая и вопящая о себе неискренность прет из каждой строки. По-моему, достаточно пролистать этот сборник, чтобы получить вполне точное представление о том страшном времени.

Вот пишет один из самых известных русских поэтов и умудряется в нескольких строчках назвать Сталина и «самым большим человеком», и «самым большим полководцем», и «самым бесстрашным и сильным», и «солнцем весенней порою», и «самым любимым и мудрым», и «самым большим садоводом», и «правдой народов» и т. п. Он же пишет в другом своем стихотворении:

В мире нет человека

Дороже, роднее.

С ним и счастье счастливей

И солнце светлее.

Уверяю, что это написал действительно талантливый человек! А вот стихи другого очень известного поэта, называются они «Садовник»:

Все ему проверить надо

Взором пристальным своим,

Чтобы каждый корень сада

Был по-своему любим.

Он помощников расспросит,

Не проник ли вор тайком?

Сорняки, где надо, скосит,

Даст работу всем кругом.

Это уже не просто удивительные стихи, а страшные... Или еще, все из той же книги, но уже другого автора:

Любимый вождь, отец родной,

Громя врагов со всей страной,

Ты, Сталин, создал дивный строй.

В той же книге два известных поэта сочинили вместе такое:

Славься, первый полководец, наш отец, учитель, воин,

Гений счастья и свободы, нашей правды торжество!

Славься, наш народ великий,

Вождь любви твоей достоин,

Как вождя и полководца ты достоин своего!

Этих обоих старается переплюнуть другой автор сборника, он пишет о Сталине так: «Солнца ярче слава твоя, меда слаще имя твое», «Мысли твоей не меркнет свет, мощи твоей предела нет...»

И еще немного из других источников, каких было, повторим, многие сотни и тысячи! Итак:

Сталин в каждой мысли у нас.

Сталин в каждом сердце у нас.

Сталин в каждом деле у нас.

Сталин, сердце мое, спасибо тебе!

Есть ли слово такое,

Чтоб все в нем соединилось.

Чтоб все в нем, в едином слове,

Было заключено?

Да, оно есть! Природа

Сделала эту милость –

Вот оно это слово:

– Сталин! – звучит оно.

Или еще одна «милость природы», такое вот поэтическое восклицание:

«Сталин! Второе рожденье земли». От таких утверждений уже полшага до обожествления. И эти полшага смело делались: «Всю жизнь окропил он живою водой». Даже такой специфический жанр, как колыбельная песня, не уберегся от всеобщей истерии (правда, истерии очень хорошо организованной!). Вот, например, из «Колыбельной» тех лет:

Есть такой человек за стенами Кремля,

Знает и любит его вся земля,

Радость и счастье твое – от него,

Сталин – великое имя его.

До чего только не доходили, соревнуясь в этом славословии: «Мой Сталин, мой светоч, я только с тобой», «Любимый, тобою награждена моя золотая, родная страна», «И Сталин, солнце дней моих, все ярче красит небосвод», «Сияние солнечных сталинских глаз, всю землю согревших заботой о нас», «Ждали люди из века в век, чтоб родился такой человек», «Им согрета вся кровь моя», «Это Сталин, источник добра!», «Петь о нем не хватает слов...»

Но слов, как видим, хватало. И вот такие вирши нас заставляли заучивать наизусть в школе. А на уроках пения мы разучивали песни о «Сталине, мудром, родном и любимом», который и «наша песня боевая» и «нашей юности полет».

По качеству стихосложения не похоже, что такие сочинения писались от души, с большой охотой. Жизнь заставляла. Пиши так – жить будешь. Не будешь так писать – посадят или заткнут рот вообще. Вот Платонов не писал и работал дворником. Булгаков не писал и бедствовал. А как его обкладывали со всех сторон, чтобы он написал, что требовалось! Пока упрямился, не печатали и не ставили на сцене. Наконец добились своего, написал он пьесу о молодом Сталине и... надорвался над этим непосильным трудом. Вскоре и умер...

Пытались воздать хвалу вождю Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Твардовский... Плохо у них это получалось... Но ведь пытались! Спасали жизнь своих близких или свою собственную. Все равно многие из тех, кто во весь голос славил Сталина, пали жертвой массового террора: Бухарин, Радек, М. Кольцов... Имя им – легион.

Апофеозом всеобщего раболепия стало событие, от которого, кажется, никогда нельзя будет отмыться. Дело было так. В тридцатые годы у нас стали очень популярны тематические публицистические сборники, составленные из работ нескольких авторов. И, наверное, самым эпохальным из них оказался сборник «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина», вышедший в 1934 году. Ни одно из аналогичных изданий не могло тогда похвастаться таким созвездием имен, как это. И едва ли найдется в этом жанре другая книга со столь уникальным, воистину дьявольским замыслом. Причем этот сборник, огромное библиографическое чудовище, вобрал в себя не серию статей и очерков по принципу «с бору по сосенке», нет, он весь, от начала до конца, написан коллективно лучшими писателями той эпохи.

История этого труда такова. Еще до съезда, оформившего в 1934 году создание Союза писателей, последних лишний раз испытали на верность властям, вернее, на полное раболепие перед ними. Их заставили поклясться на крови, но не на собственной, как клянутся, например, члены американской мафии, а на крови невинных жертв сталинского режима. Писателям поручили торжественно, во весь голос воспеть ГУЛАГ, то есть Главное управление лагерей, которое и заправляло бесчисленным множеством концлагерей, разбросанных по всей стране.

В начале 30-х годов одним из самых больших таких лагерей стала гигантская стройка Беломорско-Балтийского канала. Тогда на земляных работах царил в основном ручной труд и потребовались десятки тысяч заключенных, мужчин и женщин, на осуществление этого проекта. Об этом, о немыслимо жестоком обращении с ними, об их массовой гибели написал А. Солженицын, и правда о сталинском канале известна теперь всему миру. А нашим писателям тогда было поручено создать эпохальную книгу о... благороднейшей воспитательной роли чекистов-надзирателей (на самом деле, можно сказать, – повелели воспеть надсмотрщиков над рабами!). Сам Горький лично возглавил большую группу писателей, самых известных в то время, в нее, например, вошли: Л. Леонов, В. Кирпотин, Bс. Иванов, A. Малышкин, Вл. Лидин, Л. Никулин, И. Ильф, Е. Петров, Л. Кассиль, B. Инбер, Л. Авербах, Б. Агапов, Е. Габрилович, В. Катаев, Б. Лапин, М. Пришвин, А. Толстой, М. Зощенко, В. Шкловский, К. Зелинский, Б. Ясенский, А. Безыменский, М. Шагинян и многие другие. Суть будущей книги коротко и ясно выразил Л. Леонов:

«Может быть, самое ценное в системе Беломорстроя и, следовательно, ОГПУ – высокое искусство умно и строго щадить людей, предназначенных нашим гнусным прошлым для страшной и, вот, избегнутой роли человеческого утиля».

Ну что тут скажешь! Это воистину рекорд подлой словесной эквилибристики! А вот что по тому же поводу поведал Горький:

«Наша задача: никакой мистики, никаких чудес, педагогика ОГПУ как убедительное объяснение заключенным всего существа процессов, происходящих в стране... Мы называем себя первым литературным колхозом в СССР (имеется в виду авторский коллектив сборника – В. Н.). Работа над книгой о Беломорстрое показала, насколько действительно далеко пошел процесс приближения к партии всей основной массы беспартийных писателей. Мы написали книгу о канале, созданном по инициативе товарища Сталина и носящем его имя. Это налагало на нас грандиозную ответственность и радостно волновало каждого участника нашего коллектива. Книга рассказывает о победе небольшой группы людей, дисциплинированных идеей коммунизма, над десятками тысяч социально вредных единиц. Эта книга рассказывает, как лечили больных; как врагов пролетариата перевоспитали в сотрудников и соратников его».

Любопытное свидетельстве о поездке писателей по каналу оставил для потомства прозаик А. Авдеенко, оно было опубликовано, разумеется, много лет спустя:

«Едим и пьем по потребностям, ни за что не платим. Копченые колбасы. Сыры. Икра. Фрукты. Шоколад. Вина. Коньяк. И это в голодный год! Ем, пью и с горечью вспоминаю поезд Магнитогорск– Москва... Всюду вдоль полотна стояли оборванные, босоногие истощенные дети, старики. Кожа да кости, живые мощи. И все тянут руки к проходящим мимо вагонам. И у всех на губах одно, легко угадываемое слово: хлеб, хлеб, хлеб.

Писатели бродят по вагонам. Хлопают пробки, звенят стаканы. Не умолкают смех и шумные разговоры... Завидую каждому взрыву смеха, каждому остроумному слову... Хочу вместе с Сашей Безыменским бродить по вагонам. Хочу спросить Мариэтту Шагинян, как она писала знаменитую «Гидроцентраль». Хочу обмолвиться словом с белорусскими классиками Янкой Купалой и Якубом Коласом».

Собравшиеся по такому поводу 120 писателей оправдали надежды и затраты на них, они таки создали огромный фолиант с латунным барельефом Сталина на обложке, заказчика уникальной книги. От имени всех авторов сборника в нем говорится:

«В единственной на земном шаре стране свободного труда – труд заключенных стал источником самоотверженной и часто энтузиастической (так в тексте – В. Н.) работы, вторично родившей десятки тысяч людей. Инициатором этой перековки был тов. Сталин. Под его руководством эта смелая идея была осуществлена чекистами. И Беломорско-Балтийский канал назван великим именем Сталина, гениального теоретика и практика большевизма, первого мастера социалистического строительства, рулевого мировой пролетарской революции!»

Как видите, про эту революцию здесь не забыли! Так что не зря мы ведем о ней речь. Но, чтобы ее осуществить, одного героизма и раболепия, о которых речь шла выше, было недостаточно. Требовалась еще ненависть. К врагам внутренним и внешним. Ее воспитанием в советском человеке без устали занималась пропаганда. Ненависти надлежало быть только классовой и массовой, на нее претендовало само государство. Тогда во всем царило только коллективное начало, требовалась железная классовая сплоченность. А ее оборотной стороной являлась, естественно, классовая ненависть, которая, повторяем, усиленно культивировалась. Считавшийся советским классиком поэт Э. Багрицкий писал:

...Век поджидает над мостовой

Сосредоточен, как часовой,

Иди и не бойся с ним рядом стать,

Твое одиночество веку подстать.

Оглянешься, а вокруг – враги;

Руку протянешь – нет друзей;

Но если он скажет: «Солги!» – солги!

Но если он скажет: «Убей!» – убей!

Н. Асеев, не менее известный коллега Багрицкого, мыслил так:

И если где-нибудь

белая стерва

Вновь загнусавит

про красный террор, –

Вбить кулаками

обратно слюну

В лживую глотку

Я первый клянусь.

А вот еще одно страшное поэтическое свидетельство:

Расстрелян враг,

но я о том жалею,

что пулю в сердце

каждому злодею

всадить за всех

не поручили мне.

И постоянно во всей этой чудовищной дьявольской свистопляске звучит все тот же интернациональный мотив, все тот же призыв ко всем людям зажить по нашему образцу, внедрить хоть насильственно наш советский образ жизни. Вот наш классик А. Твардовский пишет в своей известной поэме «Страна Муравия»:

Да отпусти меня райком, –

Я б целый свет прошел пешком,

По всей Европе прямиком

Прополз бы я, проник тайком,

Без тропок и дорог.

И правду всю рабочий класс

С моих узнал бы слов:

Какая жизнь теперь у нас,

Как я живу, Фролов.

И где б не мог сказать речей

Я мог бы песню петь:

Душите, братья, палачей,

Довольно вам терпеть.

И шел бы я, и делал я

Великие дела.

И эта проповедь моя

Людей на бой вела.

Остается только напомнить, что Твардовский вырос в деревне, и вся его семья потомственных крепких крестьян была выслана в Сибирь как кулацкая, пощадили его одного и превратили всю жизнь его в сплошную муку. Так что он знал об ужасах коллективизации не понаслышке и потому воспевал преступную коллективизацию, беспокоясь за судьбу сосланных родных. Под стихотворные призывы такого происхождения мы и собирались покорить весь мир!

Да, мы собирались принести другим народам счастье (каким мы его понимали), а сами уже привычно сгибались под непомерной тяжестью сталинской диктатуры, придавившей собственный народ. Недаром Хрущев пишет в своих воспоминаниях:

«Начало такой войне с народом было положено в 1934 году (а не в 1917? – В. Н.), когда был убит Киров. Он был убит, я в этом убежден, по заданию Сталина, для того чтобы встряхнуть народ, запугать его: вот, дескать, враг протянул свои щупальца и убил Кирова, теперь угрожает всему руководству страны и партии... Не Берия выдумал Сталина, а Сталин выдумал Берию. До Берии был в НКВД Ягода. Из него Сталин сделал преступника, руками его людей убил Кирова. После Ягоды был Ежов, Сталин и из него сделал убийцу. После Ежова пришел Берия...»

Так оно и было. Двери ГУЛАГа всегда были открыты для всех. Это известно. Но не все, вероятно, знают о том, что не менее страшной оказалась и судьба руководителей карательных органов, сталинских палачей. Так, из 20 комиссаров НКВД, включая самого генерального комиссара Ягоду и его преемника Ежова (между прочим, это звание было приравнено к маршальскому!), все были расстреляны как «враги народа», за исключением одного, погибшего при невыясненных обстоятельствах. В этих убийствах была своя логика: Сталин заметал кровавые следы.

Многолетний сталинский террор касался не только руководящих кадров и интеллигенции, он был тотальным, распространялся равным образом на всех – от маршала и партийного лидера до простых рабочих и крестьян, ведь счет репрессированным шел на миллионы! Страшные судьбы этих жертв словно сфокусированы в известном теперь на весь мир так называемом Смоленском архиве. Во время Великой Отечественной войны немцы захватили и вывезли партийный архив Смоленской области, потом он попал в руки к американским ученым. В нем, как в зеркале, отражена многострадальная история нашей страны после октября 1917 года. Тысячи и тысячи документов – от доносов малограмотных деревенских стукачей до переписки местных партийных властей со Сталиным. Американцы за двести с лишним лет своей демократии узнали цену историческим документам, архивам, научились с ними работать (в отличие от нас, поскольку у нас за словом «архив» неизбежно следует слово «запрет»). На основании Смоленского архива создано много ценных научных трудов. Чем дальше уходит то время, тем громче взывают к нам его страшные документы. По ним мы видим, как начался после Октябрьской революции произвол местных партийных прощелыг, как уничтожали трудовое крестьянство. И самое главное – как центр железной рукой направлял эту преступную политику. Кстати, когда знакомишься с этим архивом, то поражаешься малочисленности деревенских негодяев, которые по воле Сталина задавили трудовое крестьянство. Так, например, в Усмынском районе было 69 коммунистов, по одному на три деревни! И все они не имели никакого отношения к сельскому труду – милиционеры, продавцы, кладовщики, конторщики и т. п. Все, что угодно, лишь бы не работать в поле, но командовать. Жестокость невиданная (объясняется она «классовой борьбой»), разврат местной верхушки, пьянство, невежество местных коммунистов, чудовищный симбиоз беспрекословного раба перед центром и всесильного хозяина в своей деревне – обо всем этом просто кричат архивные документы.

Смоленский архив свидетельствует, в какое общество уходила своими корнями сталинская власть и его главная опора и движущая сила – ГУЛАГ. О последнем теперь многое известно. Но вот появилась проза С. Довлатова. Он служил в концлагере охранником и рассказал, как все это выглядит в самом лагере и как он влияет на тюремщиков и на ту часть страны, которая официально считается волей. Он пишет: «Лагерь представляет собой довольно точную модель государства. Причем именно советского государства... Советская власть уже давно не является формой правления, которую можно изменить. Советская власть есть образ жизни нашего государства... Я перехожу к основному. К тому, что выражает сущность лагерной жизни... К чертам подозрительного сходства между охранниками и заключенными. А если говорить шире – между “лагерем” и “волей”. Это главное в лагерной жизни».

За 70 лет массового террора репрессиям подверглись десятки миллионов советских граждан, а другие миллионы соотечественников арестовывали их, допрашивали, пытали, судили, охраняли, расстреливали... И у жертв, и у палачей были семьи, родные и близкие люди, то есть судьбы и деяния всех без исключения были переплетены друг с другом одной бедой, не делающей различия между людьми. Сотрудники карательных органов, отвечавших за поддержание в стране постоянной атмосферы террора и страха, оценивались начальством по числу выявленных ими «врагов народа». Производство последних было поставлено на поток, время от времени из центра спускались точные указания о количестве будущих арестов и заведенных по ним дел. При такой системе сотрудники КГБ оценивались начальством еще и по тому, сколько за каждым из них числилось сексотов, то есть секретных сотрудников, завербованных ими среди самых разных слоев населения. Эти сексоты имелись в изобилии на каждом предприятии, в каждом учреждении, учебном и научном заведении, в каждой воинской части и т. п. Их вербовали с помощью угроз, шантажа, запугивания, а то и обещали деловую помощь, иногда даже деньгами снабжали. В той атмосфере всеобщего страха и массового психоза были, несомненно, и сексоты-добровольцы или же намеренные клеветники, получавшие какие-то выгоды за счет своей подлости (жилье посаженного ими или его место на работе, например). Сколько же несчастных наших граждан, сколько миллионов из них попали в эти сети сексотами, сколько было сломано судеб, искалечено жизней?!.. Кстати, при Гитлере действовала точно такая же система тотальной слежки и доносительства, об этом немало написано. У нас же эта тема стыдливо замалчивается, поскольку нет никаких доказательств, что она ушла в прошлое с распадом СССР.

В своей «Автобиографии» Е. Евтушенко верно заметил: «Главное преступление Сталина вовсе не в том, что он арестовывал и расстреливал. Главное преступление Сталина – моральное растление душ человеческих». В годы перестройки в журнале «Огонек» был опубликован «Дневник стукача», написанный А. Экштейном. Это страшная исповедь. Автор прошел путь от стукача, работавшего среди уголовников, то есть на министерство внутренних дел, до стукача КГБ. Вот что он пишет о Главном управлении исправительно-трудовых учреждений при МВД (ГУИТУ):

«ГУИТУ является не исправителем преступников, а размножителем их методов в жизни. Там уже давно произошло слияние мыслей и целей. Я видел! Я знаю!!! Вся администрация исправительно-трудовых учреждений содержится за счет преступности и кровно заинтересована в большом количестве заключенных. Будьте осторожны, обратите внимание на глубинную суть системы ГУИТУ! Вы что, не видите, что это законсервированный на время ГУЛАГ?.. По телевидению как-то задавали вопрос одному эксперту в соответствующей этому вопросу передаче: „Нужен ли штат осведомителей?“ Он ответил: „Видимо, все-таки нужен...“ Штат?! – Армия!!! Огромная, многомиллионная, страшная по своей разрушительной силе армия. Безобразная и ядовитая бородавка органов».

«Дневник стукача» состоит из таких эпизодов, что становится действительно страшно. Во что превращают человека не только в застенках, но в кабинетах следователей и сотрудников КГБ! Каким чумным вирусом заражают все общество оперы, работающие со стукачами! Общество, которое всегда официально провозглашалось у нас передовым отрядом человечества.

Героизм, доведенный до культового идолопоклонства и поставленный на службу государству... Раболепие, ставшее образом жизни, привычным и бездумным, как будто так и надо... Классовая ненависть, которую этот эпитет превращает в самое жестокое и страшное оружие. Как и раболепие, она растаптывает человеческую душу, затаптывает ее в ту самую официальную колею, которая ведет... Куда? Обязательно – к светлому завтра все под тем же знаменем мировой пролетарской революции...

О чем писали и говорили

Из писем и дневников В. Вернадского.

«Полицейский коммунизм растет и фактически разъедает государственную структуру. Сейчас все проникнуто шпионажем. Всюду воровство все растущее... Все воры в партии, и только думают, как бы побольше заработать...». 1941 г.

«Лучше ли социализм капитализма? Что он может дать народным массам? Социализм неизбежно является врагом свободы, культуры, свободы духа, науки». 1918 г.

«Колхозы все больше превращаются как форма 2-го крепостного права – партийцы во главе». 1941 г.

«Осматривая свою жизнь, я вижу, что я не понял в пережитом, что ни в коем случае нельзя было соединяться в действиях с социалистической по партийности или социалистической по существу толпой. „Демократия“ социализма и „демократия“, о которой мы говорим, была разная. Уважения к человеческой личности нет и не может быть в социализме...». 1923 г.

«Корни коммунизма только отчасти в социальных построениях социализма, частью в старой русской государственности. Не только коммунисты, но и все социалисты – враги свободы, так как для них личность человеческая исчезает перед целым». 1924 г.

«Жизнь чрезвычайно тяжела в России из-за исключительного морального и умственного гнета». 1927 г.


«...А бедность, по мне, худшее из рабств... Смешно говорить этим людям о свободе или свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минимальное довольство делает человека свободным».

П. Столыпин

«Общество, которое допускает бедность и несчастье, человечество, которое допускает войну, мне кажутся обществом и человечеством низкого рода».

В. Гюго

«Правое дело партии. Ну, нет! Скорее я соглашусь с теми, кто утверждает, что в октябре 1917 года с Россией произошла роковая, трагическая ошибка... Такой вывод был мне куда ближе из всего, что я видела вокруг прозревшими глазами, из всей истории, которой мне пришлось переучиваться заново. Старый анекдот 20-х годов воплотился в правду: “Построить социализм можно, но жить в нем нельзя”. В построении этой полутюрьмы-полуказармы и заключались “великие исторические заслуги” моего отца».

Светлана Сталина

Как воспитывалась «классовая ненависть»? Вот несколько заголовков из «Литературной газеты» по поводу очередного судебного процесса над «врагами народа».

«Смести с лица земли троцкистских предателей и убийц!» (Это пишется до суда! О презумпции невиновности понятия у нас не имели), «Гнусные преступники признали себя виновными в предъявленных им обвинениях» (как известно, все «гнусные преступники» были через полвека реабилитированы), «Если враг не сдается – его уничтожают» (напомним, что эта формулировка придумана Горьким), «Фашисты перед судом народа», «Уничтожить гадов», «К стенке!», «Выродки», «Эти люди не имеют права на жизнь», «Кровавая свора»...

Юлиан Семенов в своей последней книге, в «Ненаписанных романах», утверждает, что именно Сталин организовал убийство Кирова, поскольку увидел в нем своего политического соперника. Семенов пишет:

«Ни Филипп Медведь, начальник Ленинградского ЧК, ни его заместитель Запорожец, готовивший убийство Кирова, не были расстреляны. Их отправили на Восток, да не в лагеря, а на стройки, и не заключенными, а руководителями... Поэтому от Медведя „пошли круги“ – он не мог не поделиться с друзьями о том, как после убийства Кирова в Питер приехал Сталин, вызвал к себе Николаева (убийцу Кирова – В. Н.) и задал ему всего три вопроса, один из них был решающим: „Вы где достали револьвер?“ А Николаев ответил в ярости: „У Запорожца спросите, он всучил!“ Сталин приказал немедленно Николаева ликвидировать... Затем вызвал из камеры Борисова, начальника охраны Кирова, побеседовал с ним с глазу на глаз; в тот же день Борисова убили».

Так быстро-быстро Сталин убрал ненужных ему свидетелей, а какое-то время спустя уничтожил и тех, кто ими командовал.

В своих воспоминаниях Давид Самойлов, один из лучших русских поэтов прошлого века, пишет:

«Перед самосудом все бессильны. Самый худой суд – ничто перед всесильным сапогом, отбивающим внутренности, бьющим не до смерти, а до потери человеческого облика. Не жизнь себе зарабатывали подсудимые страшных процессов, а право поскорей умереть. Они-то знали, искушенные политики, что дело их – хана. И разыгрывали роли свои только потому, что сапог сильнее человека, что геройство перед сапогом возможно один раз – смерть принять, а ежедневная жизнь под сапогом невозможна, есть предел боли, есть тот предел, когда вопиющее человеческое мясо молит только об одном – о смерти – и готово на любое унижение, лишь бы смерть принять».

В атмосфере массового террора был и такой фактор – соглашательство, готовность идти на компромисс. Даже Пастернак признавался: «Мы гибнем от собственной готовности. Когда я писал 1905-й год, то на эту относительную пошлятину я шел сознательно из добровольной идеальной сделки со временем».

Известный советский художник Б. Жутовский так вспоминал о том времени:

«Каждый день наполняется предчувствием надвигающегося произвола. Во всех сферах существования... И на полях, и у станков, и на лесоповале, и на Беломорканале – СТРАХ. Великий страх и их, бедолаг, и фотографов, и издателей, и тех, наверху, кто требовал это. Их всех мучил безысходный страх. И нам они передали его с кровью, с шепотом, с всегдашней настороженностью за свою и нашу с тобой жизнь».

В конце прошлого века было издано четырехтомное собрание сочинений Д. Андреева, сына писателя Леонида Андреева. Даниил Андреев, прозаик, поэт и философ, стал жертвой сталинского террора, в КГБ у него уничтожили роман «Странники ночи», о нем вспоминает вдова Д. Андреева:

«Название романа... значит следующее: мы, русские люди, странствуем через ночь, простершуюся над Россией... Не знаю, как описать ту атмосферу обессиливающего, тошнотворного страха, в которой жили мы все эти годы. Мне трудно очертить границы этого „мы“ – во всяком случае, это все те, кого я знала.

Я думаю, что такого страха, в течение столь долгого времени, не испытывал никто во всей истории цивилизованного человечества. Во-первых, по количеству слоев, им охватываемых; во-вторых, потому, что для этого страха не надо было никакой причины. И конечно, по многолетней протяженности этого, калечащего души ужаса. Неправда, что 1937 год («тридцать проклятый...» и т. д.) был самым страшным. Просто в этом году огромная змея подползла вплотную к коммунистам, вот в чем и причина крика. А началось все с начала, с 1917–1918 годов».

В годы массового террора невыносимые страдания выпали на долю талантливейшей поэтессы Ольги Берггольц, она имела полное право написать такие горькие строки:

Они ковали нам цепи,

А мы прославляли их...

Мне стыдно моих сограждан,

как мертвых, так и живых.

«Никакая сила в мире не заставит нас выйти из того круга идей, на котором построена вся наша история, который еще теперь составляет всю поэзию нашего существования, который признает лишь право дарованное и отметает всякую мысль о праве естественном, и что бы ни свершилось в слоях общества, народ в целом никогда не примет в этом участия; скрестив руки на груди – любимая поза чисто русского человека – он будет наблюдать происходящее и по привычке встретит именем батюшки своих новых владык, ибо – к чему тут обманывать себя самих – ему снова понадобятся владыки, всякий другой порядок он с презрением отвергнет».

П. Чаадаев

Да, именно так писал Чаадаев, но он не был революционером. Он был вольнодумцем. Он был не за революцию, а за эволюцию. В письме своему другу, декабристу И. Якушкину он писал:

«Ах, друг мой, как это попустил Господь совершиться тому, что ты сделал? Как смог Он позволить до такой степени поставить на карту свою судьбу, судьбу великого народа, судьбу своих друзей, и это тебе, тебе, чей ум схватывал тысячу таких предметов, которые едва приоткрываются для других ценой кропотливого учения?.. Вся будущность страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми между трубкою и стаканом вина».

Интернационализм с фашистским привкусом

Начавшись в 1938 году, вторая мировая война уже на другой год охватила огромную территорию от Гибралтара до Шанхая, втянув в свой водоворот около трети населения земного шара. Но главные события разворачивались в Европе. За сорок шесть дней Германия повергла к своим ногам несколько стран Западной Европы, включая Францию. Поначалу отношение у нас к этой войне было вполне определенное: «Новую империалистическую войну затеял и ведет один империалистический блок – союз фашистских держав, угрожающий всем народам». «Фашистские людоеды», «фашистские агрессоры» – вот определения, в точности которых никто у нас не сомневался. Еще задолго до начала войны в интернациональном нашем воспитании была очень сильна струя солидарности с немецкими антифашистами. Литература и музыка Германии всегда были любимы у нас. Приход к власти немецких фашистов был для нас потрясением, вызвавшим к ним ненависть.

И вдруг!.. 23 августа 1939 года – советско-германский договор о ненападении. И сразу с наших газетных и журнальных страниц как ветром сдуло фашистских «варваров», «людоедов» и «агрессоров». Этим дело не ограничилось. В газетах появились фотографии нацистских руководителей, встречавшихся с нашими... А в сентябре того же года вся наша школа была собрана в физкультурном зале и там нам сообщили, что Красная Армия вступила в пределы Польши, чтобы взять под защиту единокровных украинцев и белорусов в Западной Украине и Западной Белоруссии. До этого Польша была разгромлена Германией. Слушая это сообщение, я впервые в жизни с испугом подумал: «Это – война!» Мне ситуация рисовалась так: мы перешли границу, вошли в чужие земли и, пытаясь защитить украинцев и белорусов, не сегодня-завтра столкнемся с фашистской армией. Но, как известно, этого тогда не произошло.

Осенью 1939 года был подписан советско-германский договор о дружбе и границе между СССР и Германией (после разгрома Польши). Но война все настойчивей стучалась в наши двери. Пришла необычайно суровая зима 1939–40 гг. и принесла с собой финскую войну. В тот год нас часто освобождали от школьных занятий из-за страшных морозов, и еще более страшные слухи распространялись по городу – о наших тяжелейших потерях и военных неудачах. А в самом начале финской войны у нас с улыбкой сравнивали население одного Ленинграда и всей Финляндии. Но война с ней завязла. И обернулась для нас большой кровью. Все же часть Финляндии весной 1940 года отошла к нам. До этого с нами, как тогда говорили, воссоединились Западная Украина и Западная Белоруссия (это была часть бывшей Польши). Кроме того наш флаг был поднят еще и над Бессарабией, Латвией, Литвой и Эстонией. Все это – по тайному сговору с фашистской Германией. Так Сталин делил военную добычу с Гитлером и одновременно как бы начинал свой «революционный» поход на Запад. Такой поворот событий лишний раз подхлестнул давнишние большевистские чаяния о распространении своего господства для начала хотя бы на Европу. За подтверждением этого факта не надо лезть в исторические архивы, достаточно обратиться к нашим тогдашним песням, фильмам, книгам, газетам и журналам. Все они звали в поход, в результате которого мы мгновенно разобьем врага «малой кровью, могучим ударом», да еще на его же территории! Стали очень популярными многочисленные литературные поделки под рубрикой «Эпизоды будущей войны». В них мы быстро, без хлопот и потерь уничтожали врага и одерживали сокрушительные победы. Одной из таких книг стало большое творение Н. Шпанова «Первый удар. Повесть о будущей войне». В ней, в частности, говорилось: «Сегодня, 18 августа, в семнадцать часов крупные соединения германской авиации перелетели советскую границу (книга вышла как раз перед нашим договором о дружбе с Германией – В. Н.). Противник был встречен частями наших воздушных сил. После упорного боя самолеты противника повернули обратно, преследуемые нашими летчиками...» Затем в книге говорится о том, как наша авиация громит объекты врага на его территории в течение первых же часов войны. И далее: «Советская авиация, оберегая Красную Армию от ударов германской авиации, содействовала продвижению Красной Армии через границу...» Ну что тут скажешь?! Остается только удивляться, что вот такое убожество печатали многомиллионными тиражами...

Тем временем надвигалась настоящая война. Хотя, на первый взгляд, мы с Германией ссориться не собирались. Фашистский министр иностранных дел Риббентроп приезжал в Москву, наш Молотов ездил в Берлин, виделся там с Гитлером. Мало этого! Завязалась личная переписка между фюрером и Сталиным. Казалось, что между двумя странами было достигнуто полное понимание. Так, Риббентроп доложил фюреру: «Сталин и Молотов очень милы. Я чувствовал себя как среди старых партийных товарищей». Сталин на встрече с Риббентропом в Кремле заявил: «Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего вождя, поэтому я хотел бы выпить за его здоровье». Присутствовавший при этом немецкий дипломат Г. Хильге написал в своих воспоминаниях:

«Тон Сталина при разговоре о Гитлере и манера, с которой он провозглашал тост за него, позволили сделать заключение, что некоторые черты и действия Гитлера, безусловно, производили на него впечатление... Это восхищение было, по-видимому, взаимным, с той только разницей, что Гитлер не переставал восхищаться Сталиным до последнего момента, в то время как отношение Сталина к Гитлеру после нападения на Советский Союз перешло сначала в жгучую ненависть, а затем в презрение».

Столь быстрые и резкие перемены в советско-германских отношениях ошеломили всех. Вот один только пример. С детства я любил футбол, регулярно ходил на стадион «Динамо», который в дни матчей обычно бывал переполнен, поскольку телевизоров тогда не было. И вот однажды в погожий августовский денек, в разгар очередного футбольного матча, на глазах у десятков тысяч болельщиков из-за трибуны стадиона выплыл на очень низкой высоте брюхатый и серый в закатном солнце самолет с фашистскими знаками, он прямо над нами шел на посадку на Центральный аэродром, находившийся неподалеку. И стадион замер. Все собравшиеся на нем впервые в жизни видели над собой фашистский самолет. Кто из них мог знать в ту минуту, что Гитлер и Сталин неожиданно договорились между собой и что нацистский министр иностранных дел Риббентроп поспешил прилететь в Москву? Но никто не раскрыл рта. На трибунах ни одного возгласа или недоуменного жеста. Ни одного... Даже в такой ситуации опасно было удивляться, во всяком случае опасно было выражать свои чувства. Фашистский самолет в московском небе переполненный стадион молча проглотил, хотя тогда не было в нашей стране страшнее слова, чем «фашист».

Но чем дальше уходило то время, уже после войны, все больше и больше прояснялось, что наш почти двухлетний союз с гитлеровской Германией для властей обеих стран был вполне закономерным. И. не только из тактических соображений, не только потому, что Гитлеру и Сталину еще требовалось время для подготовки к решительной схватке друг с другом. Оказалось, что их временный альянс на самом деле не был столь парадоксальным, как это могло бы показаться. Ни той ни другой стороне насиловать себя не пришлось. Сходство между Гитлером и Сталиным, между их партиями было настолько разительным, что великому немецкому писателю Г. Бёллю оставалось только констатировать: «Коммунизм – это фашизм для бедных». Конфликт между обоими диктаторами заключался в том, что они мешали друг другу на пути к мировому господству.

Как тут не вспомнить о некоем, можно сказать, мистическом родстве между Гитлером и Сталиным, начиная с их раннего детства и кончая их последним вздохом. Происхождение того и другого до сих пор окутано туманом. Отцы обоих будущих диктаторов были пьяницами и тиранами в семье. Отец Сталина, как известно, был сапожником, отец Гитлера тоже одно время занимался этим ремеслом. Обе матери обожали своих сыновей и определили их в церковные школы. Но вместо священников они стали партийными функционерами, быстро убедившись, что этим сомнительным занятием можно неплохо себя обеспечить. Оба остались недоучками и никакой специальностью так и не овладели. Этот перечень роковых совпадений можно продолжать и продолжать, но тогда мы далеко уйдем от нашей темы. Можно только еще упомянуть, что оба умерли, проклиная... евреев. Гитлер сделал это в своем завещании, которое писал в бункере под грохот громивших Берлин советских орудий. А Сталина хватил смертельный удар, когда он готовился приступить к официальному геноциду еврейского населения в СССР (в этом деле у него был уже немалый опыт по отношению к другим советским народам). Нет, недаром Гитлер собирался сделать Сталина чем-то вроде главного надзирателя в России, которую задумал покорить. Сталин тоже отдавал должное своему сопернику, например, восхищался тем, как тот безжалостно и коварно уничтожал своих политических соперников. Оба они в одинаковой степени овладели хитрым искусством создания собственного культа личности, сочинением мифа о своей жизни и деятельности.

Как у Сталина, так и у Гитлера главным средством в борьбе за власть и ее упрочение стала партия. По своей структуре, организации работы, методам и целям обе партии, нацистская и коммунистическая, были похожи, как близнецы. Их руководство находилось на положении небожителей, безраздельно царивших над рядовыми партийцами. Любопытно, что Гитлер оценивал перспективную численность своей партии в 10 процентов от населения страны, примерно так же обстояло дело и в сталинской партии. Оба лидера считали, что щупальца партии должны проникать всюду, во все сферы жизни общества. Партийные решения, спущенные сверху, были законом.

Личный сталинский переводчик В. Бережков в канун Второй мировой войны работал в Берлине в нашем посольстве, не раз встречался с Гитлером и его ближайшими соратниками, он пишет в своих воспоминаниях:

«Мне, работавшему еще в довоенной нацистской Германии, трудно было не заметить, как и там и тут сходными методами возвеличивались Сталин и Гитлер. Те же массовые сборища, тот же пропагандистский угар, то же искусство – помпезное, с заданными параметрами положительного героя, фактически тот же самый „социалистический реализм“... И Гитлер, и Сталин без конца льстили своим народам. Гитлер величал немцев расой господ. Сталин громогласно объявлял советских людей первопроходцами, строителями коммунизма, прокладывавшими новые пути человечеству. А тихонечко, себе в усы, обзывал дураками. Общество было обречено и слышать и говорить только то, что разрешалось. Судьба инакомыслящих была одинаковой – они были упрятаны в лагеря или уничтожены. Ну а те, кто попрактичней, вовремя перестроились. При Гитлере многие коммунисты стали нацистами. Вышли из одной партии и вошли в другую...»

Гитлер приветствовал перебежчиков из коммунистического лагеря, он говорил, что из либерала никогда не получится хорошего нациста, а из коммуниста легко получится. Впоследствии я сам убедился в этой истине, познав ее, можно сказать, от противного. В годы «холодной войны» я не раз бывал в качестве корреспондента как в Западной, так и в Восточной Германии и смог убедиться, что в последней бывшие нацисты прилично устроились, не то что в Западной Германии. То есть подмеченный фюрером процесс там пошел наоборот (но по той же логике!): нацисты перестраивались в коммунистов. Стоило только взглянуть на сохранившуюся в ГДР нацистскую военную форму! Как известно, в Западной Германии нацизм был осужден еще на Нюрнбергском процессе, там за пропаганду фашизма, за искажение правды о правлении фюрера дают тюремный срок, там в ходе денацизации были осуждены десятки тысяч фашистов. А у нас, в России, до сих пор издаются десятки фашистских газетенок, о чем постоянно сообщают наши средства массовой информации. И у нас нет, как и не было, закона против фашизма!

Нет, недаром Гитлер не раз заявлял, что национал-социализм есть то, чем мог бы стать марксизм с небольшими поправками. Фюрер признавался, что многому научился у Ленина и Троцкого, в том числе тому, как обманывать и вести за собой массы. «Я многому научился у марксистов, – говорил Гитлер, – и я признаю это без колебаний. Я учился их методам». Г. Раушнинг, один из фашистских лидеров 30-х годов, вспоминал: «Геббельс, и не только он один, почти торжественно заявлял о глубоком родстве национал-социализма и большевизма». А сам Геббельс в своем дневнике писал: «Штеннес говорит, что я – Сталин нашего движения. Я не Сталин, я им стану».

В свете всего выше сказанного не приходится удивляться тому, что именно Сталин помог Гитлеру прийти к власти вполне легальным путем. И Гитлер понимал это! Дело было в следующем. В 1932 году коммунистическая партия Германии набрала на выборах более пяти миллионов голосов. Если бы она выступила единым фронтом с немецкими социал-демократами, то Гитлер не смог бы победить на тех выборах. Но Сталин запретил немецким коммунистам блокироваться с социал-демократами. Ошибка Сталина? Нет, конечно! Просто фашизм был ему ближе по духу чем социал-демократические идеи. Уже цитировавшийся выше наш дипломат В. Бережков писал: «Сталину всегда импонировал нацистский вождь. Еще до прихода его к власти Сталин считал главной опасностью не национал-социалистов, а социал-демократов, которых он заклеймил как „социал-предателей“. Такое его отношение к ним понятно: идеи социал-демократии угрожали подорвать созданную им в СССР диктатуру и поставить под сомнение его личную неограниченную власть, методы же нацистов были близки ему по духу».

Надо еще обязательно вспомнить, что союз Гитлера со Сталиным в 1939 году возник не на пустом месте. Примечательно, что в конце 20-х и в начале 30-х годов, когда Гитлер еще только подбирался к власти, советско-германские отношения переживали как бы медовый месяц. Известно, что до Первой мировой войны связи между Россией и Германией были весьма тесными. Противостояние в Первой мировой войне и революция в России ослабили эту традицию, но уже в 20-е годы связи между нашими странами начали быстро налаживаться. В русле нашей темы стоит вспомнить хотя бы о том, насколько оживились контакты Германии и России в такой специфической области, как военная. Тогда Германии, потерпевшей поражение во Второй мировой войне, было запрещено наращивать свой военный потенциал, а Сталин счел нужным нарушить этот запрет и существенно помог Германии в военном строительстве, что вполне объяснимо. В своих бредовых планах завоевания мира (и для начала – Западной Европы) он твердо рассчитывал на войну Германии против Англии и Франции, после которой собирался в победный поход на Европу через Германию. Наполовину ему этот замысел удался, а вот гитлеровскую агрессию против нас проморгал, о чем еще пойдет речь.

До сих пор у нас мало кто знает, что 20 тысяч немецких офицеров прошли боевую подготовку на авиабазах и танкодромах Советского Союза еще до прихода Гитлера к власти. Потом именно эти офицеры составили костяк гитлеровской армии и по праву считали своими альма-матер Липецк и Казань. Именно в районе этих городов закладывалась основа мощных фашистских воздушных и танковых армий. Сталин рассчитывал, что обученные у нас немецкие офицеры пойдут потом походом на Западную Европу, главным образом на ненавистную ему Англию, которую, кстати, так же люто ненавидел и фюрер. Но оказалось, что Сталин помог Гитлеру создать первоклассную армию и на свою голову. Можно представить гнев Сталина, когда он это осознал! Как мог, он попытался себя утешить: расстрелял всех наших специалистов, имевших отношение к этой акции, от маршала Тухачевского, дипломата Крестинского и публициста Радека до комендантов аэродрома в Липецке и танкодрома в Казани. Типичное решение вождя! Он всегда с особым усердием уничтожал людей за свои собственные ошибки, чтобы некому было потом о них вспоминать.

Заключив союз с Гитлером в 1939 году, Сталин снова поставил на ту же карту: широко развернул поставки нашего сырья и продовольствия в Германию, которая вела войну в Европе, но одновременно готовилась к войне с нами. Сталин же, поощряя Гитлера словом и делом, был уверен, что тот сдержит свое слово перед ним и обязательно нападет на Англию. Вот тогда наш хитроумный вождь и собирался вдарить ему в спину! И зашагать по всей Европе! А пока из Советского Союза в Германию поступали почти 80 процентов всех материальных ресурсов (хлеб, хлопок, нефтепродукты, лес и т. п.), дающих Германии возможность безбедно существовать в такой напряженной обстановке. Причем Гитлер получал от нас такие поставки, которых Германия вообще была лишена из-за блокады со стороны Запада и без которых ей вообще было бы невозможно наращивать свой военный потенциал (марганец, хром, медь, прокат и т. п.). А вот поставки к нам из Германии были очень скудными, не говоря уже о платежах за то, что туда отправляли мы. Фюрер только обещал рассчитаться с нами и постоянно заверял Сталина, что отдает все силы на подготовку к нападению на Англию. А сам уже подписал план нападения на Советский Союз. Сталин же продолжал лелеять свои мечты о мировой революции, которую он собирался начать с захвата Европы, обманув и разгромив стоявшего на его пути Гитлера. Как видим, эта маниакальная мечта, начиная с 1917 года, продолжала толкать большевистский режим на путь к самоубийству, до которого в конце концов и дошло дело на исходе прошлого века.

К двойному портрету этих двух Чингисханов прошлого века любопытные штрихи набрасывает Троцкий:

«Гитлер импонирует Сталину. В фюрере хозяин Кремля находит не только то, что есть в нем самом, но и то, чего ему не хватает. Гитлер, худо или хорошо, был инициатором большого движения. Его идеям, как ни жалки они, удалось объединить миллионы. Так выросла партия, которая вооружила своего вождя еще невиданным в мире могуществом. Ныне Гитлер – сочетание инициативы, вероломства и эпилепсии – собирается не меньше и не больше как перестроить нашу планету по образу и подобию своему.

Фигура Сталина и путь его – иные. Не Сталин создал аппарат. Аппарат создал Сталина. Но аппарат есть мертвая машина, которая, как пианола, не способна к творчеству. Бюрократия насквозь проникнута духом посредственности. Сталин есть посредственность бюрократии. Сила его в том, что инстинкт самосохранения правящей касты он выражает тверже, решительнее и беспощаднее других. Нo в этом его слабость. Он проницателен на небольших расстояниях. Исторически он близорук. Выдающийся тактик, он не стратег. Это доказано его поведением в 1905 г., во время прошлой войны в 1917 г. Сознание своей посредственности Сталин неизменно несет в себе. Отсюда – его потребность в лести. Отсюда – его зависть по отношению к Гитлеру и тайное преклонение перед ним».

Несмотря на некоторые различия в характере и образе жизни, оба диктатора были удивительно схожи в своих главных устремлениях (начиная с мечты о мировом господстве), недаром тот же Троцкий прозорливо назвал их близнецами, когда Гитлер еще только набирал силу. Гитлеру одно время еще приходилось зарабатывать себе на жизнь, а Сталин до Октябрьской революции практически нигде не работал и делать ничего не умел, зато рано понял, что занятие политикой вполне может обеспечить так называемого профессионального революционера. Кстати, Гитлер тоже быстро пришел к такому же выводу. И чем больше власти прибирали они к рукам, тем больше походили друг на друга. Как нацисты, так и коммунисты, придя к власти, превратили свои политические партии просто в государственные структуры, вернее, в государственно-партийные мафии, которые нуждались поэтому не в политических лидерах, а в типичных «крестных отцах». Сам факт наличия одной-единственной политической партии на всю страну – абсурд. Вот четкое определение понятия «партия», данное в Толковом словаре Уэбстера, второй на Западе книге после Библии:

«Группа людей, объединенных общими целями и намерениями, придерживающаяся одного и того же мнения по поводу окружающих явлений; объединенная определенными политическими взглядами и пытающаяся с помощью выборов продвинуть своих представителей в официальные органы власти».

В последних словах – весь смысл! Нацистской и коммунистической партиям после захвата власти, тут же ставшей абсолютной, тоталитарной, вовсе не требовалось добиваться каких-то позиций и конкретных мест в государственной машине и законодательных органах, им не угрожало никакое политическое соперничество. Они сами были этой машиной и этими органами!

Сходство между гитлеровским фашизмом и сталинским социализмом может, на первый взгляд, показаться парадоксальным. Но не только Гитлер и его нацисты находили много своего, родственного в сталинском режиме. Такой вот пример. У нас мало кому известно, что среди русских эмигрантов, покинувших Россию после Октябрьской революции, были и фашисты. Мне об этом подробно рассказывала ставшая широко известной в годы перестройки публицист Н. Ильина. Она тоже на несколько лет оказалась в эмиграции и хорошо знала те времена. В своем памфлете «Привидение, которое возвращается», она в журнале «Огонек» писала: «Вождь российских фашистов в штате Коннектикут, А. Восняцкий, в 1939 году чрезвычайно хвалебно отозвался о Сталине. Чем же так угодил Восняцкому Иосиф Виссарионович? А тем, что он “уничтожил больше коммунистов, чем Гитлер, Муссолини и Чан Кайши, вместе взятые!”»

Вождь русских фашистов в Маньчжурии, К. Родзаевский, заявил: «Не сразу, постепенно, шаг за шагом, пришли мы к этому выводу. И решили: сталинизм и есть то самое, что мы ошибочно называли “российским фашизмом”. Это наш российский фашизм, очищенный от крайностей, иллюзий и заблуждений».

Вполне возможно, что комплименты Сталину из уст немецких нацистов и русских фашистов не покажутся убедительными. Поэтому приведем еще один пример. На тему кровной или, как теперь говорят, генетической связи между сталинизмом и фашизмом есть множество фактов и документов, но, пожалуй, одним из самых потрясающих является письмо великого русского ученого И. П. Павлова, которое он написал в Совет Народных Комиссаров в декабре 1934 года. Ему было тогда уже 85 лет, он являлся Нобелевским лауреатом, известным во всем мире. Наверное, он просто не мог больше молчать, решил, что терять ему уже нечего, а того, что большевики погубили Россию, он, настоящий ее патриот, пережить не мог. В своем письме он заявил: «Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом – фашизм. До вашей революции фашизма не было. Ведь только политическим младенцам Временного правительства было мало даже двух ваших репетиций перед октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас... Мне тяжело не от того, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а от того, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит опасностью моей Родине».

В связи с затронутой нами темой можно еще вспомнить о любопытном анализе сталинских и гитлеровских воззрений, сделанном известным историком А. Буллоком. Он, в частности, пишет:

«Легко узнать в Гитлере “застольных бесед” 40-х годов того же самого человека, который написал книгу “Моя борьба” в 20-е годы. Неизгладимое впечатление от прочтения ее 700 страниц – это вульгарность гитлеровской мысли, хитрость, жестокость, нетерпимость и отсутствие человеческого чувства. Он так же непробиваем, как и невежествен... Его взгляды: раса – это ключ к истории, массы способны только выполнять приказы, личность существует только для народа, сила – единственное средство, при помощи которого достигается что-либо существенное, мировые исторические фигуры действуют как факторы провидения и не могут сдерживаться или быть подвергнуты суду стандартами обычной морали...»

Любопытно, как Буллок дальше сравнивает фюрера со Сталиным:

«Если подставить “класс” вместо “раса”, “коммунистическая партия, осуществляющая диктатуру пролетариата” вместо “расовая элита”, “личность существует только для государства” вместо “только для народа”, “факторы истории” вместо “факторы провидения”, и Сталин вряд ли нашел бы, что возразить».

Так, от большого до малого, от серьезного до смешного проходит удивительная общность между двумя диктаторами и между их режимами. У нас – красный флаг с серпом и молотом, у нацистов – красный со свастикой. И мы, и они отмечали 1 Мая как праздник труда и весны, а 8 Марта – Женский день. И у них, и у нас были субботники, лучше всех проявившим себя на субботнике немцам выдавались почетные жетоны, на которых был оттиснут серп и молот. Сталин ходил без погон, но в полувоенной форме, в сапогах, – и Гитлер тоже. У Сталина – усы, у Гитлера – усики... Сталин и Гитлер в одинаковой степени овладели хитрым искусством создания собственного культа личности, сочинением мифа о своей жизни и деятельности. Такой феномен неизбежно сопутствует тирании. Поскольку она достигла при них невиданного в истории размаха, то и оба культа превзошли все аналогичные исторические примеры. Создание собственного культа отнимало у обоих диктаторов никак не меньше сил и времени, чем организация массового террора, обе эти задачи были для них первостепенными. Еще в 1931 году, когда культ Сталина только зарождался, К. Каутский, один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии, писал:

«Что еще остается сделать Сталину, чтобы прийти к бонапартизму? Вы полагаете, что дело дойдет до своей сути не раньше, чем Сталин коронуется на царство?.. Даже императоры не доводили до подобного унижения свой народ. Сталин не только не пресек это унижение, но и инициировал его».

Эволюция культа Сталина сродни мифу о Гитлере, в обоих случаях дело было доведено поистине до религиозного поклонения. Оба мифа стали главным стержнем диктаторской власти, потому и пресекалось все, что было против. Пресекалось беспощадно, считалось самым страшным государственным преступлением. Так обстояло дело и в Германии, и в Советском Союзе. Как известно, у нас миллионы жертв массового террора обвинялись в антисоветской деятельности, причем огромное количество из них обвинялись в организации покушений на товарища Сталина. Известно также, что именно такое обвинение было придумано лично Сталиным! Как понимать эту, казалось бы, нелепость?! Да так, что их фактически обвиняли за покушение на его официальный миф! Любой намек на малейшие сомнения в нем квалифицировался как покушение лично на товарища Сталина! Это для него, в первую очередь, такой намек был равносилен покушению на его жизнь. Точно так же обстояли дела и при фашистском режиме под Гитлером. Различие было в одном: фюрер и его ближайшие соратники спокойно отмечали множество общих черт у гитлеровского фашизма и сталинского коммунизма, у нас же это было не принято, поскольку Сталина, как и Бога, ни с кем сравнивать не полагалось!

Мало-мальски подробное сравнение гитлеровского и сталинского режимов, их вождей займет не одну сотню страниц, в данной работе можно перечислить ничтожную часть общих знаменательных характеристик. Например, мало кто припоминает, что оба диктатора одновременно начали заботиться о сооружении памятников, призванных увековечить их величие. Буквально в одно и то же время они оба засели за планы генеральной реконструкции столиц своих государств. И в обоих прежде всего поражала удивительная безвкусица и гигантомания. Словно китайский император или египетский фараон, наш вождь приступил к сооружению невиданного памятника самому себе – так называемого Дворца Советов почти полукилометровой высоты! Примерно такое же строение решил соорудить Гитлер в центре Берлина. От его размеров просто дух захватывало: внутри здания могло бы разместиться 16 объемов знаменитого римского храма св. Петра, а центральный зал был рассчитан на 150 тысяч человек, его должен был накрыть купол диаметром 600 метров и высотой 240 метров! Такого рода проекты буквально переполняли обоих диктаторов. Немецкий посол в Москве сообщал Гитлеру, что Сталин проявляет огромный интерес к архитектурным замыслам фюрера. И вот в 1939 году в Московском Кремле была организована выставка архитектурных проектов Гитлера и его главного архитектора Шпеера. В. Бережков, переводчик Сталина в то время, описывает в своих воспоминаниях, как нацистский министр иностранных дел Риббентроп давал в Кремле пояснения Сталину, когда водил того по выставке архитектурных проектов, которые, по словам Риббентропа, были разработаны «непревзойденным мастером величественных ансамблей и световых эффектов, поражающих воображение толпы, любимцем фюрера, архитектором Шпеером». Далее Бережков сообщает:

«Риббентроп благоговейно поясняет, что идеи этих сооружений подсказаны лично Гитлером, собственноручные наброски которого (фюрер был неплохим художником-любителем – В.Н.) демонстрируются на отдельных стендах. Выставка понравилась Сталину. Она вполне созвучна его представлениям об архитектуре эпохи “великих свершений”. После войны в Москве по воле Сталина возведут очень схожие со шпееровскими замыслами высотные здания – те же шпили и классические колонны».

Интернационализм, о котором мы ведем сейчас речь, – явление сложное, тем более если он еще с фашистским привкусом. Тут надо учитывать немало как материальных, так и моральных факторов, от духовного родства между Гитлером и Сталиным до традиций и образа жизни у нас и в Германии. И тут самое время вспомнить об удивительной выставке, которая была организована в Германии в середине 90-х годов прошлого века, то есть сравнительно недавно, и с небывалым успехом демонстрировалась в нескольких странах, в том числе и в России, в Москве. Ее экспозиция была посвящена искусству и культуре гитлеровской Германии и сталинского Советского Союза. В нашей столице она была развернута в залах Музея имени Пушкина. В каждом из них на одной стене и вдоль нее располагались немецкие экспонаты, на другой, напротив, – наши, советские: картины, графика, скульптуры, театральные макеты, книги и т. п. И по обе стороны посетители могли видеть одно и то же – культуру и искусство тоталитарного общества, порабощенных людей. Во всех экспонатах, немецких и наших, наблюдалось зловещее сходство! Выставка прогремела на весь мир!.. За несколько десятилетий своих журналистских поездок по разным странам и континентам я посетил множество выставок, но эта потрясла меня больше других, оставив после себя такое же впечатление, какое сложилось у меня после посещения фашистского лагеря в Освенциме.

Здесь нельзя также не упомянуть о том, что Гитлер и Сталин одинаково подходили к искусству и литературе, для них они были средством воспитания, вернее, оглупления масс. Но они не отрицали развлечения за счет муз. Больше всего оба любили кино, предпочитали при этом легкие зарубежные фильмы, особенно американские. Понравившиеся картины оба любили смотреть по нескольку раз. Можно сказать, что Сталин вникал в кино глубже фюрера и сам вмешивался в кинопроцесс, не раз брал на себя разработку темы очередной картины, делал на нее, можно сказать, свой высочайший заказ, сам решал, кто его будет проводить в жизнь... Именно пристрастие Сталина к кино позволило нам узнать о нем немало интересного. Так, в самом конце прошлого века киновед В. Дмитриев, проработавший сорок лет в Госфильмофонде, поведал прессе удивительную историю:

«Я разбирал вырезки из картин, которые просматривал Сталин. Как известно, он очень любил кино и смотрел зачастую по два, а то и по три фильма по ночам – у него была бессонница. Специальный отдел министерства кинематографии готовил для него копии картин и ждал звонка, когда их везти... Необходимо было учесть вкус вождя и убрать из картин то, что могло вызвать его недовольство. Поэтому из многих фильмов сделаны купюры. Вырезки делали, но выбросить их боялись. Их никто никогда не смотрел, и я решил их разобрать. Я понял, что Сталину нравились вестерны, гангстерские ленты, но он очень не любил затянутости. Они тщательно вырезались. Есть картина, в которой из девяти частей сделали шесть, и она вся состоит из одних перестрелок. По его прямому указанию был снят первый советский вестерн “Смелые люди”. Еще Сталин не любил любовных эпизодов. Это было явно видно. Их убирали. Естественно, он не любил никакого надругательства над руководителями, высмеивания диктаторов. Картина Чаплина “Великий диктатор” была запрещена для показа в Советском Союзе. Думаю, – продолжал свой рассказ Дмитриев, – у него был вкус среднего зрителя. У меня есть ощущение, что вкус домохозяйки из города Сызрани или рабочего на заводе не сильно отличается от вкуса вождя. Из трофейных картин, которые выходили у нас на экран после войны, тоже вырезались многие вещи. В иностранных фильмах обязательно убирались счастливые финалы. В них не должно было быть счастливого конца. Никакого примирения влюбленных быть не могло. Ситуация прощения была невозможна. Раскаявшийся революционер был недопустим. Счастливый финал мог быть только для советского человека. Счастливого финала для человека буржуазного быть не могло».

Все эти свидетельства очень любопытны, они наглядно показывают, с каким убогим идейным багажом, с какими низменными вкусами мы имеем дело, когда говорим о «вожде мирового пролетариата и мировой революции»!

Если Сталин вплотную занимался художественными фильмами, то Гитлер обращал больше внимания на документальное кино, которое при нем стало важным пропагандистским оружием нацистов. Еще до прихода к власти он обратил внимание на кинорежиссера Лени Рифеншталь, которая с большим успехом работала именно в документальном кино. В своем сотрудничестве с фашистами и лично с фюрером она сделала несколько очень сильных документальных картин. Из всех близких фюреру людей она, наверное, одна дожила до XXI века. Мало того! В 2001 году она приезжала на фестиваль неигрового кино в Санкт-Петербург. Ей было 98 лет! В ходе пресс-конференции она так ответила на вопрос о сходстве между Гитлером и Сталиным: «У них было много общего, очень много. Но я полагаю, что Гитлер был большим социалистом, чем Сталин. Он больше думал о радости человека труда, о его самоуважении и гордости. Вероятно, он был более абстрактен... Несомненно, он обладал личным магнетизмом...»

Любопытное свидетельство! В связи с этим можно вспомнить и о том, что у нас не рекомендовалось широко показывать документальный фильм Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором использованы кадры нацистской кинохроники, в том числе и работы Рифеншталь. Наши идеологи боялись, что это может обернуться пропагандой фашизма? Как бы не так... Боялись потому, что все это было слишком похоже на нас!

О чем писали и говорили

В 1998 году А. Н. Яковлев дал газете «Известия» интервью, опубликованное под таким названием: «Российских фашистов породил КГБ». В нем Яковлев рассказал о том, что еще в конце 50-х годов в СССР начали появляться фашистские группы. Он вспоминает, что в ЦК партии поступали такие сигналы, «они приходили от разных организаций, но меньше всего от КГБ». Оказывается, предшественником нашего, российского, фашизма стала печально известная организация «Память», куда КГБ, как рассказывает Яковлев, внедрил своего человека – фотографа Д. Васильева с его несколькими коллегами. Они направили деятельность «Памяти» как бы в русло борьбы с сионизмом. А затем, утверждает Яковлев, «от “Памяти” стали отпочковываться еще более экстремистские нацистские организации. Таким образом КГБ организационно породил фашизм... Опасность фашизма в России реальна еще и потому, что с 1917 года мы привыкли жить в уголовном мире с уголовным государством во главе. Привычка притупляет бдительность. Уголовщина, освященная идеологией, – эта формулировка подходит как коммунистам, так и фашистам».

Вот в чем суть! В красно-коричневой опасности, нависшей над Россией. «Идет ползучая реставрация, – продолжает Яковлев. – Красно-коричневые уже составляют списки, и я видел эти списки, кого и в каком порядке будут судить».

«Нет сегодня второго такого государства в мире, где было бы столько нацистских и неофашистских партий, сколько их нынче в России. Причем действуют они совершенно легально, зачастую при полном благорасположении властей. Им, русским нацистам, вольготно на Руси. До последнего времени им нигде не противодействовали. Прокуратура и милиция лояльны... Несмотря на то, что по настоянию президента закон о противостоянии экстремизму все-таки принят. Вот потому-то нацизм в России – больше, чем нацизм. Потому что здесь ему лучше, чем где-либо еще...

В сегодняшней России – не менее полусотни организаций и партий, исповедующих и проповедующих откровенно людоедские взгляды. Сами себя их лидеры – за малым исключением – нацистами не называют, предпочитают уклончивое: “национал-патриоты”. На заре перемен, затеянных Горбачевым, такое жонглирование формулировками нас поначалу обманывало. Но лишь до тех пор, пока за дело не взялись идеологи и пропагандисты».

Газета «Московский комсомолец», 2003 г.

В 2004 году газета «Известия» сообщает:

«В 85 городах страны действуют фашистские организации... По информации, обнародованной социологом А. Тарасовым, осенью прошлого года началось резкое увеличение числа убийств, совершенных скинхедами по всей стране. Этот рост продолжается и по сей день... Доклад А. Тарасова из Московского бюро по правам человека “Нацскины в современной России” – это история движения в нашей стране, свидетельства о погромах и убийствах и данные о том, что, как правило, милиция квалифицирует деятельность скинхедов не как разжигание национальной ненависти и организацию массовых беспорядков, а как хулиганство.

По данным А. Тарасова, в 1992 году в Москве было около десятка скинхедов. Сейчас их в Москве и Московской области, по разным подсчетам, от пяти до пяти с половиной тысяч. В Петербурге – до трех тысяч.

Осенью прошлого года произошло резкое увеличение числа убийств, совершенных скинхедами по всей стране. И резкий рост числа судебных процессов. Но это никак не повлияло на деятельность скинхедов.

– После того как в регионах начались процессы над скинхедами, они начали совершать демонстративные нападения, – говорит Тарасов. – Кстати, все суды – по поводу убийств. То есть надо было произойти убийству, чтобы власти стали обращать на них внимание...

За последние месяцы случаи задержания и арестов скинхедов участились. Однако Тарасов утверждает, что власти обращали на скинов внимание и раньше, но по-другому. Каким-то образом используя их для своих нужд. Материал, который он обнародует, сенсационный и пугающий: “Накопилось определенное количество данных о том, что нацскины поощряются, организуются и используются в своих интересах правящими кругами России”»

Опыт советизации

Союз Сталина с Гитлером принес нам новые земли в Восточной Европе с населением 23 миллиона человек. Впервые перед «вождем мирового пролетариата» появилась возможность начать давно задуманную советизацию новых территорий. Началась она с Польши. Разумеется, с массового террора. Многострадальная страна стала полигоном для Гитлера и Сталина, разорвавших ее пополам и как бы соревновавшихся друг с другом в злодеяниях на польской земле. Достаточно вспомнить, что по приказу Сталина были тайно расстреляны тысячи польских офицеров, попавших к нам в плен.

О первом опыте советизации в нескольких восточноевропейских странах в канун Великой Отечественной войны сохранилось мало источников. Во-первых, срок этого эксперимента оказался невелик, немецкие войска быстро заняли эти страны. Во-вторых, нам были невыгодны свидетельства о том периоде, мы их всячески скрывали или фальсифицировали. Так, в массовых казнях польских офицеров мы были вынуждены признаться только спустя полвека, когда нас весь мир прижал к стенке неопровержимыми доказательствами.

Но есть одна, можно смело сказать, эпохальная книга, в первых главах которой подробно освещаются события в захваченной нами по сговору с Гитлером Бессарабии. Несколько слов об ее совершенно уникальной истории.

Из многих литературных открытий, подаренных нам перестройкой, самым выдающимся, на мой взгляд, ни с чем не сравнимым, стали воспоминания Евфросинии Керсновской «Сколько стоит человек». Не могу не гордиться тем, что по воле случая стал одним из первых читателей Евфросинии Антоновны и смог поспособствовать появлению в «Огоньке» ее первой печатной публикации. Ее мемуары – воистину невиданный труд: 1500 страниц и 700 авторских цветных рисунков к ним. Это не просто талантливо написанные воспоминания, нет, это нечто неизмеримо большее! Аналогов ему, пожалуй, не подобрать. Конкретный, предельно заземленный материал, не претендующий на обобщения, с каждой страницей, с каждым рисунком перерастает в литературное явление необычайной силы.

После публикации в «Огоньке» (более шестидесяти ее рисунков с ее же текстами) в журнале «Знамя» была напечатана примерно треть всей рукописи. Обе публикации вызвали небывалый поток читательских писем, многие их авторы, бывшие узники ГУЛАГа (о нем – пять из шести частей книги), отмечают не только мастерство автора как литератора, но и потрясающую точность, правдивость ее мемуаров. В письмах предлагается выдвинуть их на Нобелевскую премию, на что, несомненно, имелись бы основания, но, увы, посмертно эту премию не дают.

В 1991 году в Москве был издан альбом с рисунками Керсновской и ее подписями к ним. В 2000 году наконец вышли ее воспоминания, но без этих иллюстраций. Несомненно, эта работа будет все же издана целиком, то есть текст с рисунками вместе. В таком виде мемуары Керсновской и станут одним из главных памятников советской эпохи, станут книгой века, потому что в ней говорится не только об оккупации нами Бессарабии, не только о ГУЛАГе, но и о том времени. Остается ждать и надеяться, ведь у нас прочно сложилась традиция делать книги такого масштаба достоянием широких масс только много лет спустя после смерти их авторов, можно вспомнить хотя бы Булгакова и Платонова...

В 1940 году Керсновской было 32 года. Она жила тем, что трудилась на земле на себя и на мать, любила свое дело и работала за пару мужиков. За несколько лет до этого она окончила гимназию, и отец хотел, чтобы она училась дальше, а находившееся в упадке их небольшое хозяйство хотел продать. Но Евфросиния очень прикипела к сельской жизни. В 1939 году отец умер, и она стала хозяйничать самостоятельно. Она вспоминает:

«И вдруг по радио: “Советский Союз заявил о своих притязаниях на территорию Бессарабии...” Теперь даже трудно себе представить, что сердце, которое, как мы знаем, должно быть “вещуном”, ничего не возвестило. Как будто еще совсем недавно в Прибалтийских республиках не произошла катастрофа (мы их оккупировали – В. Н.) и как будто мы не могли догадаться, во что это выльется?!»

В разгар лета 1940 года перед босоногой Евфросинией, ловко орудовавшей вилами, появились наши кавалеристы, обратились к ней:

«– А скажи-ка, где у вас здесь барин?

– Барин – это я!

... Душой я тянулась навстречу этим людям: ведь это были свои, русские. Вернувшись в дом, мама сказала:

– Ты обратила внимание, как он произнес “мамаша”? Мне он стал сразу близок, как сын...

Она ласково и смущенно их угощала, наливая чуть дрожащей рукой холодное ароматное вино».

Но это была только первая встреча. Потом были и другие. Керсновская вспоминает о нашем «политруке, очень любившем поговорить на политические темы». Она пишет о нем:

«Как-то, присмотревшись к тому, как живут у нас рабочие, отнюдь не богатые люди, он с досадой воскликнул:

– Мы 23 года боролись, голодали, всякие лишения переносили, чтобы принести трудящимся всего мира свободу... А вы тут жрете колбасы и белый хлеб!

Простая деревенская девчонка, работавшая у кого-то прислугой, ответила политруку на это:

– А разве мы вас просили голодать 23 года, чтобы освободить нас от колбасы и белого хлеба?»

В этом столь коротком обмене мнениями – смысл той трагедии, которую принесли с собой наши солдаты на своих штыках. Пожалуй, вопрос политрука и ответ ему можно было бы сделать эпиграфом к этой книге...

Что еще, кроме таких недоуменных вопросов, мы могли принести с собой в чужие земли? Наши карательные органы, так называемое раскулачивание и коллективизацию по нашему ужасному образцу... Керсновская рассказывает, как к ней пришли несколько местных жителей после митинга, о котором вспоминали так:

«Ой, смеху было! Собрались мы. И вот приехали какие-то начальники. Стали всяко-разно говорить: “Мы вас освободили, раскрепостили. Теперь у вас будет новая, счастливая жизнь! Вот у нас в колхозах получают даже по два килограмма на трудодень”. Мы чуть со смеха не повалились! Чтобы мы за два килограмма хлеба работали, да на своих харчах! Тогда выступили Спиридон Мотрук и Лена Волченко. Они бедняки, ни кола ни двора – им и говорить ловчее, Их-то никто не попрекнет, не заподозрит. “Да что вы, – говорит Спиридон, – зачем мне ваши два килограмма в колхозе? Я пойду косить к людям и получу 50 килограмм в день, И накормят меня пять раз от пуза, а вечером кварту вина вдобавок!” И все поддержали: Верно, – говорят, – не нужно нам ваших двух килограммов! Мы своим курам больше насыпаем!»

Но наша административно-партийная машина уже привычно заработала и в Бессарабии. В порядке раскулачивания Евфросинию с матерью просто вышвырнули из дома на улицу, лишив всего – хозяйства, одежды, домашней утвари... Так же обошлись и со многими другими «собственниками», в том числе и с братом ее отца, дядей Борей:

«Перед тем, как дядю Борю выгнали из дома на улицу, его обыскали: отобрали деньги, часы, зажигалку и даже перочинный нож. Разрешили взять только ведро для воды и буханку черного хлеба. Самая младшая дочь дяди Бори была безутешна. Накануне ей, постоянно донашивавшей обноски со старших братьев и сестер, впервые подарили шесть нарядных рубашечек. И вдруг надо уходить из дома без них! Она просто ошалела от горя – кусалась, как звереныш, и вопила страшным голосом».

А вскоре пришла и самая страшная беда: в Бессарабии заработала чудовищная машина геноцида, уже опробованная нами в захваченной перед этим Прибалтике. Евфросинию вместе со множеством других местных жителей выслали в Сибирь. Ее схватили прямо на улице, неожиданно, бросили в грузовик и повезли на вокзал:

«В машине, – пишет она, – нас было несколько человек, но запомнила я лишь трех. Прежде всего мальчика, лет восьми-девяти. Его родителей забрали еще ночью. Перепуганный ребенок посинел от слез и захлебывался от горя, две девочки производили на меня жалкое впечатление. Взяли их прямо с выпускного бала. Где родители – они не знали...»

Керсновская пишет, что к эшелонам доставляли на вокзал самый разный люд, в том числе женщин, детей стариков и старух. Словно кто-то задумал свести под корень местное население. Похоже было, что организаторы этой чудовищной акции отчитывались перед своим начальством по количеству голов, чем больше, тем лучше! И чем быстрее, тем тоже лучше! Далее она пишет:

«Теперь я уже не помню, как попала в вагон. Помню толпу, солдат, крики, пинки, давку в вагоне, битком набитом растерянными и растерзанными людьми.

И тихий солнечный закат. Taкой мирный, что просто не верилось, что может «равнодушная природа красою вечною сиять», когда вповалку лежат, цепляясь за кое-какой скарб, женщины, мужчины, дети в телячьем вагоне, где в стене прорезано отверстие со вделанной в него деревянной трубкой, которая будет нашей первой пыткой – хуже голода и жажды, так как мучительно стыдно будет пользоваться на глазах у всех такого рода нужником.

Пытка стыдом – первая пытка. А сколько их еще впереди! Человек умеет быть изобретательным, когда надо издеваться над себе подобными!..

Что запомнилось мне в эти первые сутки неволи? Два события. Первое – рождение ребенка в соседнем вагоне № 39 (наш был последний, № 40), за нашим был лишь один служебный. Второе. Даже не знаю, как это назвать... Рассортировка? Разрывание семей? Это что-то вроде тех сцен, которые описывает Бичер-Стоу в “Хижине дяди Тома”, когда негритянские семьи продают по частям. Только тут были не негры. И происходило это в XX веке...

О, наш вагон был счастливый! У нас было лишь шестеро детей, и то младшему было уже шесть лет. И больных у нас не было, если не считать двух старух. В соседнем же вагоне был кошмар! Одних детей там было 18...

По какому принципу разрывали семьи, разлучали матерей с сыновьями, жен с мужьями, я по сей день не пойму! Часть мужчин, и притом вполне трудоспособных, были оставлены со своими семьями. С другой стороны, забирали довольно-таки ветхих стариков. И что уж совсем непонятно – забрали из нашего вагона женщину, оставив, однако, в вагоне трех ее детей. Старшей еще и пятнадцати лет не было, а младший мальчик 11-ти лет – эпилептик: припадки повторялись ежедневно по утрам...

Железная крыша вагона раскалилась, как духовка, двери заперты, два узких оконца выходят на юг, и кажется, что сквозь них в вагон льется не воздух, а что-то густое, удушающее... жара была невыносима даже для конвоиров...»

Те же конвоиры искали по эшелону переводчика, который знал бы молдавский и русский. Евфросинья откликнулась. Ей приказали:

«Пойдите по вагонам и объявите: везем вас в места такие, где ничего еще не приготовлено; вас везем не спеша, а вот ваших мужей отправим ускоренными темпами, так что они успеют к вашему прибытию все приготовить, построить, и там вас встретят».

Потом, конечно, оказалось, что это был обман, подлая хитрость, рассчитанная еще и на то, чтобы люди по пути не сбежали.

«Поезд остановился у реки, и солдаты стали резвиться в воде, женщина – та, что родила несколько дней назад, – просит солдат дать ей воды для того, чтобы выкупать ребенка и простирнуть пеленки. Никакого внимания. Будто и не слышат... Нырнув в окошко, я дотянулась до щеколды. Дверь, поскрипывая колесиком, поползла. Три прыжка, и я у воды... Расплескивая воду, карабкаюсь по насыпи вверх.

– Почему не стреляете?! – кричит начальник эшелона».

Так еще по дороге Евфросинья проштрафилась. Ее в наручниках бросили в карцер. Да, даже там, на колесах, устроили карцер – узкий деревянный ящик. Это было первое, но далеко не последнее ее наказание, их просто не перечесть, мучительный переезд в Сибирь завершился на берегу Оби в селе Молчаново:

«В полном смысле слова “медвежий угол”. Больше того, заповедник XVIII, а то и XVII века. Но тут колхозы. Советская власть... В чем это проявляется? В наличии тяжелого, громоздкого управленческого аппарата, пришибленности и полной инертности крестьянства, организованного голода... Нac еще раз пересчитали: детей, стариков оставили, обрекая их на голодную смерть, а всех работоспособных погнали дальше. Мы шли по самым невероятным дорогам, вернее, по полному бездорожью. Добрались до своей лесозаготовки – барака на берегу Анги. Удивляло меня, что барак, только что приплывший в разобранном виде, оказался полным... клопов. Удивлялась и полному отсутствию не то что комфорта, а элементарной заботы о рабочем скоте, которым мы в данном случае являлись. Не было нужника. На нарах все спали вповалку, и места не хватало. Не было посуды. Баланду нам варили, но... во что было ее получать? Пользовались туесками – посудой из березовой коры... мы начали валку леса».

Керсновская провела в ГУЛАГе 12 лет! Бежала и несколько месяцев бродила по тайге. Ее поймали, положенный расстрел заменили тем, что бросили работать в шахту, оттуда она и вышла на свободу после смерти Сталина. Так под знаменем борьбы за мировую революцию советизировали ее и сотни тысяч других несчастных обитателей Восточной Европы, число которых в ГУЛАГе значительно увеличилось, когда после окончания войны мы фактически оккупировали несколько восточноевропейских стран...

Роковой просчет

Даже в августе 1939 года, пойдя на соглашение о сотрудничестве со Сталиным, Гитлер вовсе не думал менять свою стратегию, свои планы на ближайшее будущее. В узком кругу приближенных он заявлял: «Все, что я предпринимаю, направлено против русских. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, тогда я буду вынужден пойти на соглашение с русскими, чтобы побить Запад, и затем, после его поражения, снова повернуть против Советского Союза со всеми моими силами. Мне нужна Украина, чтобы они не могли уморить нас голодом, как это случилось в последней войне». Гитлер вел свою игру, Сталин – свою, и больше всего они боялись друг друга, опасались неожиданной агрессии со стороны соперника (а с августа 1939 года по июнь 1941-го – официального союзника!). Годами они готовились к войне (оба – к агрессивной, наступательной, захватнической!), но никак не могли выйти на тот уровень вооружений, который позволил бы фюреру обрушить свою мощь на восток, а Сталину – на запад. Из-за постоянно преследовавшего их страха друг перед другом они так и начали войну между собой, будучи не совсем к ней готовыми.

Вот одно из признаний фюрера, сделанное в узком застольном кругу самых близких соратников: «Моим кошмаром был страх, что Сталин может перехватить у меня инициативу... Война с Россией стала неизбежной. Ужасом этой войны было то, что для Германии она началась слишком рано – и слишком поздно». Пожалуй, самым примечательным из соображений Гитлера по этому поводу оказалось признание, сделанное им перед концом войны, в феврале 1945 года, когда фюрер не мог не понимать, что его конец близок, лукавить ему было уже не нужно: «Упреждающий удар по России был нашим единственным шансом разбить ее ... Время работало против нас. На протяжении последних недель (май–июнь 1941 года – В. Н.) меня не отпускал страх, что Сталин опередит меня». Эти опасения не были напрасными. Сталин тоже изо всех сил готовился не к обороне, а к нападению. Маршал Жуков вспоминал: «У Сталина была уверенность, что именно он обведет Гитлера вокруг пальца в результате заключенного пакта. Хотя потом все вышло как раз наоборот».

И вот что парадоксально! Так называемый советско-германский договор о дружбе означал только одно – скорую войну между двумя подписавшими его странами. Это было очевидно. Еще в книге «Моя борьба» Гитлер пророчески писал: «Сам факт заключения союза с Россией сделает войну неизбежной». Еще до заключения этого договора английская разведка доносила своему правительству: «Если Германия и СССР придут к какому-либо политическому, а еще лучше – к военному соглашению, то война между ними станет совершенно неизбежной и вспыхнет почти сразу после подписания такого соглашения». Того же мнения придерживался и американский президент Рузвельт: «Если Гитлер и Сталин заключат Союз, то с такой же неотвратимостью, с какой день сменяет ночь, между ними начнется война».

Так что демагогические рассуждения о том, что Гитлер неожиданно и вероломно напал на нас, не выдерживают никакой критики. Оба диктатора договором между собой хотели одного – выиграть еще немного времени, чтобы подготовиться к войне, вернее, к нападению, к агрессии: фюрер собирался обрушиться на СССР, Сталин – на Германию. Ни тот, ни другой к войне оборонительной не были готовы, она требует совсем иной подготовки, чем к агрессии! Поэтому перед ними со всей остротой стоял вопрос о том, чтобы не упустить время и обязательно первым нанести упреждающий удар и как можно быстрее развить наступление. Но Сталин тянул время, потому что, как ворон крови, ждал нападения немцев на Англию, чтобы ударить им в спину уже наверняка. Впрочем, похоже, наш вождь мог бы и без вторжения фюрера в Англию посчитаться с ним, но, увы, упустил редкий шанс. Известно, что в 1940 году наш самый опытный и авторитетный военачальник – маршал Б. Шапошников (еще дореволюционной офицерской выучки) и некоторые его коллеги буквально умоляли Сталина немедленно выступить против фюрера. Начальник нашей военной разведки И. Проскуров докладывал, что у немцев в то время на нашей границе не было ничего для обороны. Сталин не прислушался к этим советам. Он всегда все знал лучше всех. Тут, разумеется, сыграла роковую роль его неосведомленность в военных делах, свидетелями которой мы стали в годы войны и которая стоила нам огромных жертв, каких при другом руководстве, не сталинском, могло бы и не быть. Несомненно, что ту же роковую роль сыграли тайные для всех замыслы Сталина все о том же победном походе на Европу, который он откладывал до момента нападения Гитлера на Англию.

Надо думать, что последнее соображение, то есть надежда, даже уверенность в нападении немцев на Англию, засело в голове Сталина крепко. Теперь уже широко известно, как он в 1940 и 1941 годах решительно отметал в сторону все сообщения о том, что Гитлер готовится напасть на нас. Многие люди, настойчиво пытавшиеся предупредить Сталина об этом, жестоко пострадали от гнева вождя, считавшего такие донесения провокациями. Он боялся спугнуть фюрера хотя бы малейшими намеками на нашу настороженность, озабоченность. Он так и продолжал жить устоявшимися представлениями о верности собственного курса на мировую революцию, не считаясь с реальной обстановкой. В 1939 году он с трибуны XVIII съезда партии заявил:

«Первая мировая война дала победу революции в одной из самых больших стран... а потому боятся, что Вторая мировая война может привести также к победе революции в одной или нескольких странах. А поскольку нашей целью является мировая революция, то развязывание войны в Европе есть наше средство во имя цели, которая оправдывает все».

5 мая 1941 года в обстановке сугубой секретности Сталин выступил в Кремле перед выпускниками слушателей военных академий, он, в частности, сказал:

«Рабоче-крестьянская армия должна стать самой агрессивной из всех когда-либо существовавших наступательных армий... Что значит политически подготовить войну? Политически подготовить войну – это значит чтобы каждый человек в стране понял, что война необходима. Сейчас, товарищи, вся Европа завоевана Германией. Подобное положение нетерпимо, и мы не собираемся его терпеть. Народы Европы с надеждой смотрят на Красную Армию–освободительницу. Видимо, войны с Германией в ближайшем будущем не избежать, и, возможно, инициатива в этом вопросе будет исходить от нас. Думаю, это случится в августе».

Гитлер не мог ждать до августа. Не мог допустить, чтобы Сталин, а не он, нанес упреждающий удар. Вот и пришлось ему ударить в июне. Эта речь Сталина у нас никогда не публиковалась, но, конечно, ее содержание стало известно фюреру. В нашей стране только в 1978 году «Военно-исторический журнал» объявил: «Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин, выступая 5 мая 1941 года с речью на приеме выпускников военных академий, дал ясно понять, что германская apмия является наиболее вероятным противником».

Так Сталин впервые перед большой аудиторией упомянул о своей самой заветной мечте. В узком кругу своих соратников, в Политбюро и на заседаниях ЦК партии, он много раз возвращался к этой идее, к непременно предстоящему походу с целью «освобождения» Европы. Примечательно, что окончательное официальное решение об этом было принято на заседании Политбюро 19 августа 1939 года, то есть за четыре дня до заключения дружеского союза с Германией! Так же заблаговременно наш Генеральный штаб по указанию Сталина разработал план нападения на Германию, раньше, чем это сделали немцы в отношении нашей страны, то есть они позже нас приступили к составлению такого плана, ставшего затем известным под именем «Барбаросса», который и начал осуществляться в июне 1941 года.

Сталин явно спешил, пытаясь обойти Гитлера в гонке, финишем которой должны были стать начало войны, неожиданный удар, сокрушительное наступление. В середине 1940 года вдоль всей нашей западной границы были проведены невиданные раньше по своим масштабам военные маневры, ставшие как бы генеральной репетицией перед предполагавшимся нападением на Германию. А вскоре по войскам было разослано руководство «О политических занятиях с красноармейцами и младшим командным составом Красной Армии на летний период 1941 года», в котором, в частности, говорилось: «Многие политработники и групповоды политзанятий забыли известное положение Ленина о том, что “как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот”».

В декабре 1940 года в Москве под руководством Сталина состоялось совещание всей верхушки Красной Армии, оно длилось несколько дней, и все выступления до одного были на нем посвящены исключительно наступлению на Запад, ни о каких планах обороны – на всякий пожарный случай речь даже не заходила. Через полвека стенограмма этого совещания стала достоянием гласности, читать ее просто страшно, в ней – исток нашей чудовищной катастрофы в начале войны. Когда знакомишься с ней, то обращаешь еще внимание на то, что большинство выступавших на нем генералов погибло в самом начале войны, одни пали в боях при отступлении и окружении, попали в плен, другие были расстреляны Сталиным как виновники нашего страшного поражения и позора. И тут вождь остался верен себе: покарал других за свои катастрофические ошибки и просчеты.

Сталин не уступал фюреру как прожженный политический интриган, теоретик и практик партийной диктатуры, но, с точки зрения организаторской, проигрывал своему сопернику. Фюрер сумел подобрать себе сильную команду военных и штатских специалистов, которых он, в отличие от Сталина, не терзал кровавыми репрессиями (они случились только после покушения на фюрера в 1944 году). При этом профессиональные экономисты и военные при Гитлере не находились в той абсолютной зависимости от невежественной партийной верхушки, как это было у нас при Сталине. Кроме того, фюрер, в отличие от Сталина, не любил вникать во все мелочи, оставляя за собой только общее руководство, не допекал нижестоящих постоянной опекой, не держал их в постоянном смертельном страхе за свою жизнь и судьбу. Возможно, совокупность этих факторов в какой-то степени способствовала тому, что фюреру все-таки удалось обмануть Сталина, одержимого своей идеей нашего блицкрига против Германии и всей Европы и ослепленного ею.

О совершенно непонятной степени этого ослепления свидетельствует много разных документов и фактов. Но есть среди них документ такой потрясающей силы, который доносит до нас всю правду о безысходном трагизме того положения, в каком мы оказались перед самым началом войны. Ближайший к Сталину человек, знающий все, чем вождь в то время жил и дышал, его главный палач и собутыльник, к тому же его главный разведчик Л. Берия письменно докладывает своему шефу 21 июня 1941 года, то есть за несколько часов до нападения немцев на Советский Союз:

«Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что нападение начнется завтра... То же радировал и генерал-майор Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев... Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание – в 1941 году Гитлер на нас не нападет!»

Вот так главный сталинский царедворец выступает в своей привычной холуйской роли, точно зная, как можно угодить своему хозяину.

А ведь Сталин опоздал сосем не намного со своим возможным упреждающим ударом! Перед самым немецким вторжением наш Генеральный штаб направил совершенно секретную ориентировку в штабы всех наших пограничных округов: «В период с 4 по 10 июля 1941 года немецкие войска предпримут широкомасштабные боевые действия против Англии, быть готовыми к проведению наступательных операций». Со временем, уже после войны, стало известно немало фактов и документов, говорящих о том, что Сталин решил нанести свой удар 6 июля, ровно на две недели позже начала войны Гитлером.

Когда немецкие войска пересекли нашу границу на рассвете 22 июня, Гитлер сосредоточил на всем ее протяжении 3 712 танков и 4 950 боевых самолетов. А Советская Армия (как сообщил в 1989 году такой авторитетный источник, каким является «Военно-исторический журнал») в тот момент имела 23 457 танков и более 20 тысяч самолетов, из которых 17 тысяч – боевых. Подавляющее большинство наших вооруженных сил было сосредоточено вдоль нашей западной границы. Вот таким было реальное соотношение сил в той войне, которую назвали войной моторов.

Напомним, во что вылилось это соотношение.

Немецко-фашистские войска стремительно наступали по трем направлениям: на Москву, Ленинград и Киев. К осени 1941 года они подошли к Москве, взяли в кольцо Ленинград и захватили Киев. Захват украинской столицы стал самым крупным успехом немцев в то время. Стоит вспомнить, что тогда на Киевском направлении советские войска превосходили немецко-фашистские в численности личного состава в 1,2 раза, орудий и минометов – в 1,4 раза, средних (Т-34) и тяжелых (КВ) танков – в 3,5 раза, легких танков (Т-26 и БТ-7) – в 5 раз и самолетов – в 2,5 раза.

В чем же причина наших страшных поражений при таком соотношении сил в нашу пользу? Может быть, обратив внимание на количество вооружений, мы отстали от немцев в качестве? Ничего подобного! Германские войска имели заметное преимущество, с точки зрения количества и качества, только в автоматическом оружии и автотранспорте. Так в чем же было дело? Корни нашей катастрофы уходят все в тот же несостоявшийся сталинский поход на Запад, который сорвал Гитлер 22 июня.

Начнем с главной ударной силы той войны – с танков. Наш танк марки БТ (Б – быстроходный) был по тем временам удивительно грозной военной машиной. Одних только танков этой марки было у нас произведено на 1 сентября 1939 года больше, чем танков всех типов во всех странах мира вместе взятых. И это не удивляет, поскольку один наш Харьковский завод, работая в режиме мирного времени, за полгода выпускал более трех тысяч боевых машин, то есть столько же, сколько имел Гитлер, начиная Вторую мировую войну. Да, Сталин заблаговременно и с запасом готовился к осуществлению своих планов под знаменем мировой революции! Думал он при этом и о качестве, не только о количестве. Вот тут-то и зарыта собака!

Даже сегодня трудно себе представить, что скорость нашего БТ доходила до 100 км/час! Тут сразу невольно вспоминается хроническое российское бездорожье, при котором такая скорость танку не нужна. Запас хода у БТ был доведен до 700 км. Это и для современного танка неплохо! Куда, на какие большие расстояния собирался делать свои броски наш БТ? Мало этого. Уже в 1936 году серийные танки БТ форсировали по дну глубокие реки. В 1938 году на них начали устанавливать дизельные двигатели, к чему в других странах пришли лет через десять. Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что по броне и вооружению танк этот отличался все той же особенностью, какая проглядывает из его данных, приведенных выше, – это был танк-агрессор. Любой специалист скажет, что его было невозможно использовать на российской территории, он был предназначен для европейских автострад и потому мгновенно переходил на колесный ход. В то время автострад как таковых в СССР вообще не существовало!

Здесь не место вдаваться в технические подробности других наших танков и вообще нашего вооружения, но к их характеристике применим именно тот анализ, который относится к танку БТ. То же самое можно сказать и о второй главной составляющей той войны – об авиации. Она была создана так, чтобы быстро уничтожить наземные цели врага и выбросить у него в тылу огромные воздушные десанты. В первые же часы военных действий! Недаром лучшим достижением нашей авиационной техники был в то время самолет Ил-2, который предназначался для уничтожения противника на земле, не для затяжной войны в воздухе. Его цель – вражеский аэродром, который надо стереть с лица земли в первые же часы войны. Примечательно, что его конструктор Илюшин сконструировал Ил-2 двухместным – пилот и стрелок за его спиной. Сталин лично распорядился стрелка убрать. По-моему, очень характерный штрих в подходе вождя к будущей войне вообще и к вооружениям в частности. Как известно, он лично вникал во все связанные с этим проблемы и можно без конца приводить примеры, как он маниакально думал только об одном – стремительном и неожиданном походе на Запад. Вот еще только один исторический факт, говорящий об этом с необычайной убедительностью.

В 1930 году Сталин начал создавать воздушно-десантные войска. Понятно, что их главное назначение – наступление. Вот почему к началу Второй мировой войны Советский Союз имел более одного миллиона превосходно подготовленных десантников-парашютистов, то есть примерно в двести раз больше, чем все страны мира вместе взятые, включая Германию! Более одного миллиона! Сразу же после 22 июня они не могли быть востребованы, а воевать в окопах их не научили. Только от одного этого злоключения с нашими десантниками можно было на месте Сталина умереть с досады уже 22 июня 1941 года. Но он пережил и это! К тому же аналогичных несчастий свалилось на него и на всех нас много. Вот только несколько из них.

После заключения союза с Гитлером Сталин даже не подумал об укреплении новой границы и поспешил демонтировать наши оборонительные сооружения на старой границе. А как бы они пригодились в 1941 году! Может быть, он разрушил их именно потому, что они назывались «Линией Сталина»? А он не хотел связывать со своим именем даже самый робкий намек на оборону?! Известный генерал П. Григоренко писал: «Я не знаю, как будущие историки объяснят это злодеяние против нашего народа. Нынешние обходят это полным молчанием, а я не знаю, как объяснить. Многие миллиарды рублей (по моим подсчетам, не менее 120) содрало советское правительство с народа, чтобы построить вдоль всей западной границы неприступные для врага укрепления – от моря и до моря, от седой Балтики до лазурного Черного моря. И накануне самой войны – весной 1941 года – загремели мощные взрывы по всей 1200-километровой линии укреплений. Могучие железобетонные капониры и полукапониры, трех-, двух– и одноамбразурные точки, командные и наблюдательные пункты – десятки тысяч долговременных оборонительных сооружений были подняты в воздух по личному приказу Сталина».

Во многом нашу катастрофу 22 июня предопределил и тот факт, что к тому сроку Сталин сосредоточил вдоль нашей западной границы неисчислимые запасы вооружений и провианта, необходимые для нашей огромной армии, изготовившейся к броску на Запад. Все это попало в руки немцев!

С такой же интенсивностью, с какой мы готовили более миллиона воздушных десантников, мы создавали большой океанский флот и соединения морской пехоты, а что делать этим вооруженным силам вдоль нашей бесконечной сухопутной западной границы? А вот на побережье Балтики и на побережье Западной Европы им дело нашлось бы! Точно так же у нас усиленно готовились крупные воинские соединения для войны в горах. А где они могли нам потребоваться? На Кавказе и Средней Азии? Но даже Гитлер не предполагал там скоро оказаться. А вот Сталину они были нужны для ведения войны в Карпатах и Альпах. Причем особенно важным было карпатское направление, на нем к июню 1941 года сосредоточилось огромное количество наших войск. Им было рукой подать до румынской нефти, без которой Гитлер просто не смог бы воевать. Поэтому он никак не мог допустить сталинского упреждающего удара.

Подобные примеры можно приводить бесконечно. Вот только еще один. Как известно, Сталин категорически отвергал любые оборонительные замыслы, в том числе он не позволил подготовиться к обороне Ленинграда, хотя огромный город находился в непосредственной близости от границы. Причем после нашей агрессии против Финляндии ничего хорошего в случае войны нам от финнов ожидать было нечего. Не случайно во вражеских войсках, осадивших Ленинград, половину составляли финны. Так что один миллион погибших в блокаду ленинградцев прежде всего на совести Сталина.

Незадолго до начала войны меня, уже комсомольца, вызвали в райком комсомола, велели там поступить на курсы топографов. Почему топографов? Мне это не нравится, кажется обидным. Пресса и радио зовут молодых в авиацию, на флот, а меня посылают в топографы! Не хочу! Как бы увильнуть от этих курсов и заняться более подходящим для мужчины делом? А через полвека мне становится понятно столь странное предложение. Читаю книгу о войне и узнаю, что среди бесчисленных трофеев, которые немцы захватили в июне 1941 года на границе, они, к удивлению своему, обнаружили тысячи подробнейших географических карт Западной Европы, всех ее частей и самых захолустных закоулков, предназначенных для использования вооруженными силами, то есть, в данном случае, Красной Армией. Вот как тщательно вождь мирового пролетариата готовился к своему освободительному походу под красным знаменем! Вот почему ему срочно потребовались дополнительные топографы из числа старшеклассников, поскольку юношей уже призывного возраста он знал, куда пристроить в составе действующих вооруженных сил. И одновременно в той же книге я читаю о том, что одной из серьезнейших трудностей для наших войск в оборонительных боях на нашей территории стало отсутствие специальных географических карт нашей страны, которые были бы предназначены для армейского употребления. Сталин даже их запретил делать, поскольку собирался воевать только на чужой территории!

Через полвека после Великой Отечественной войны, с приходом гласности, я уже по-другому вспоминал многое. Например, ту парашютную горячку, которая охватила всю страну. Даже мы, помимо прочей военной подготовки в школе, прыгали с парашютом, пока еще с вышки. Откуда нам было знать, что вдруг потребовалось более одного миллиона десантников-парашютистов?!

В наших школьных коридорах незадолго перед войной стали все чаще попадаться новенькие, с иголочки военные мундиры на вчерашних наших выпускниках, ушедших в военные училища. Будущие летчики, танкисты, артиллеристы, моряки... Они навещали свой дом, ставший родным за десять лет учебы. Они приходили не только затем, чтобы покрасоваться своей военной формой и бравым видом. У нас, в школе с хорошими традициями, среди учителей были действительно яркие люди, к ним и приходили их воспитанники.

Однажды, совсем незадолго до войны, наш математик, профессор Ю. О. Гурвиц, известный в то время в своей области специалист, привел с собой на наш урок юношу в форме танкиста, недавно окончившего свое военное училище и уже куда-то направленного для прохождения службы. Юлий Осипович представил нам его как своего любимого ученика, говорил старик о нем так трогательно, что голос у него дрожал. Весь урок парень простоял у стенки, почему-то не захотел сесть за парту на свободное место. Его глаза не отрывались от нашего учителя, который время от времени тоже нежно поглядывал на своего ученика. Это было прощание. Старик, конечно, знал это. Наверное, нечто подобное, пусть и не так осознанно, ощущал и парень. Неправдоподобно юный для военной формы (таким я и вижу его сейчас), розовый, свежий, чистый, подтянутый, весь устремленный вперед, он, видимо догадывался, что происходило в душе учителя.

Неслышная мелодия этого диалога двух сердец, ученика и учителя, юноши и старика, и сегодня звучит для меня как пророческий реквием по целому поколению, шагнувшему со школьной скамьи прямо в войну и смерть. Из военных воспоминаний у меня в голове навсегда осталось несколько картин, четко запечатленных сцен, словно фотографий. Они в чем-то случайны, не обязательно многозначительны, но вот врезались в память. Первой в ряду таких «фотографий» памяти стоит именно тот урок математики. С него начинается моя личная история войны. Со взглядов, которыми обменялись перед вечным прощанием учитель и его ученик.

Расплата

Есть широко известная фотография: Гитлер весною 1945 года обходит строй солдат-подростков, членов Гитлерюгенда, и внимательно вглядывается в их лица. Это был его последний резерв, он не задумываясь поставил в строй школьников. Знал ли фюрер тогда, что Сталин летом 1941 года тоже увидел свое спасение в подростках? Когда немецкие войска быстро, словно на учебном марше, шли по нашей земле на восток, Сталин, конечно же, вспомнил, что ни разу не подумал о возможности оборонительной войны и о сооружении укреплений, и решил быстро наверстать упущенное. Но где взять сотни тысяч землекопов для этого гигантского дела, когда все годные и негодные мужчины заняты на фронте или на производстве?

Выше коротко рассказано о том, к чему привела болезненная самонадеянность Сталина, его ставка на победный поход против Германии. Теперь несколько слов о том, как это все выглядело с самого низу, как за это пришлось расплачиваться народу. Речь пойдет о событиях, о которых у нас до сих пор упоминать не любят.

Зайдя в родную школу через несколько дней после начала войны, я узнал, что комсомольцев девятых и десятых классов призывают явиться во двор соседней школы в определенное время. Кроме комсомольцев приглашались вообще все желающие ученики 9–10 классов. Было сказано, что надо будет ехать куда-то из Москвы. Зачем и на сколько, никто не знал. Но причина поездки подразумевалась – война.

Дома у меня эта новость переполоха особого не вызвала, сборов никаких не было. Может быть, потому, что в те дни еще никто не представлял всей серьезности случившегося. Короче говоря, утром в назначенный день в своем выходном костюме и полуботинках, в новом демисезонном пальто я двинулся на сборный пункт. В дорогу захватил шахматы, полотенце, мыло, зубную щетку. И все!

В чужом школьном дворе, через два переулка от моего дома, толкалось несколько сот старшеклассников из близлежащих кварталов. Со стороны могло показаться, что собрались на очередную демонстрацию. Девчата выглядели особенно празднично, даже нарядно. Наяривал духовой оркестр. Подходящих переписывали у ворот. О цели всего этого мероприятия – ни слова. Наконец, после долгого промедления, уже в полдень, всех кое-как построили и сделали перекличку по только что составленному списку. Сказали, что комсомольцы и молодежь Москвы в связи с начавшейся войной направляются для выполнения специального задания. Коротко и абсолютно неясно! Потом, когда уже завершилась эта эпопея, оказавшаяся одновременно и героической, и трагической, и бестолковой, стало понятно, что с самого начала переборщили с нашей всегдашней секретностью. Можно было бы, не вдаваясь в детали, попросить нас хотя бы экипироваться должным образом, иначе собраться в дальний и опасный поход, из которого потом многие не вернулись домой.

Итак, мы под оркестр двинулись нестройными рядами, но весело, с песнями, через самый центр столицы по направлению к Белорусскому вокзалу. Мы шли по площадям и улицам моего детства. Город в последний раз видел многих из нас...

Кто может предугадать свою судьбу? Мне вот повезло. В тот день я не знал, что мой путь навстречу войне, начатый этим маршем к Белорусскому вокзалу, приведет меня 24 июня 1945 года на Красную площадь столицы, на Парад Победы. Он запомнился на всю жизнь так же, как и расставание с Москвой, с детством в самом начале июля 1941 года.

На Белорусском вокзале мы заполнили вагоны «электрички», к которым был прицеплен паровоз. Выглянул я из окна вагона на платформу и увидел, как прощались парень и девушка. Они обнялись и никак не могли расцепиться, когда наш поезд уже тронулся. Было в их расставании непонятное мне отчаяние, неутешное горе. Они на вид были постарше меня и, возможно, больше знали о том, куда мы едем и зачем. Лучше, наверное, понимали, что вообще происходит со страной. А я, глядя на них, удивлялся непонятной для меня их беде.

Поезд пошел на запад, а я нашел себе партнера по шахматам и не видел, как убегали от меня за окном столица и Подмосковье. Из нашего класса, кроме меня, в вагоне было еще трое ребят – Андрей и два Юрия, «большой» и «маленький». Нас недаром усадили в вагоны «электрички». Путь был недолог. Нас доставили на берег Днепра, точно в то самое место, где через него был переброшен мост шоссейной дороги. Мы оказались в Смоленской области. Издешковский район, шестой строительный участок – таким был наш адрес.

Наконец нам объяснили что к чему. Оказалось, мы будем строить оборонительные сооружения вдоль берега Днепра. Разместили всех тут же, неподалеку. Нескольким ребятам из нашей школы отвели сарай, довольно ветхое строение, но для лета вполне сносное. Натаскали мы туда веток и сена и расположились на ночлег. Ранним утром нас накормили у походных кухонь, построили, разбили на бригады и выдали каждому по лопате. Показали, как ею правильно пользоваться. Объявили, что работать будем круглосуточно, в три смены, а будет нужно и в две. И вот тысячи юных землекопов растянулись вдоль берега реки. Нам поручили рыть противотанковый ров, он тянулся вдоль левого берега Днепра, параллельно ему. Где были начало и конец нашего рва, мы не знали. Был он для нас бесконечен, как и сама река. Мы начали рыть землю. Большинство – впервые в жизни. Задание, которое было дано на одну смену нашей группе, казалось чудовищным, невыполнимым. Нам объяснили, что это обычная средняя норма для такого вида земляных работ. Быстро загудели, затекли спины, стерлись ладони, но яма наша заметно углубилась и удлинилась. А через несколько дней оказалось, что необходимые в этом деле нехитрые навыки приходят быстро, мы добрались и до выполнения нормы...

На всем необозримом пространстве вдоль реки копошились в земле тысячи юных москвичей. Мы быстро втянулись в незнакомый до этого физический труд. Уставали, конечно, но мучительным, изнурительным наш труд не казался. Впрочем, в 16 лет все легко и просто!

Работали мы у самого моста через Днепр. Шоссейная дорога была перед глазами. Ни днем, ни ночью движение на ней не прекращалось в обе стороны, на запад и на восток. Наше внимание привлекали те военные, которые шли и ехали с запада. Измотанные и какие-то притихшие солдаты. Мы жадно расспрашивали их, как там, на фронте, дела. Мы были уверены, что фронт еще далеко от нас, от Днепра. Откуда нам было знать, сколь стремительным было наступление фашистских войск? Официальные сообщения Совинформбюро с самого начала войны не могли вызывать особого беспокойства. Попав в тяжелое положение, большевики, по привычке, прибегли ко лжи и массовому обману. Эзоповский язык военных сводок мог только убаюкивать, а никак не мобилизовывать. Обрушившаяся на страну беда была так ужасна, что ее всячески старались утаить. Вот строки первых сводок: «Противник был отбит с большими потерями», «Противник успеха не имел», «Противнику при его попытке наступать нанесено значительное поражение». Более сложный вариант: «Соединения противника на этих направлениях отсечены от его танковых частей» (а на самом деле это означало танковый прорыв!). И еще в том же духе: «Наши войска вели бои с просочившимися танковыми частями противника». Затем все же последовало иное: «Наши войска продолжали отход на подготовленные для обороны позиции»... Но и это нас не очень настораживало.

А на самом деле размеры военного бедствия тогда были просто неописуемые. Скорость продвижения немцев была ошеломляющей. За узкими стрелами своих танковых прорывов, за своими спинами они нахально оставляли разметенные в разные стороны наши войска. Всего через неделю после начала войны была захвачена столица Белоруссии Минск, далеко отстоявшая от нашей западной границы. Вместо того чтобы сообщить об этом событии, Совинформбюро заявило: «Наступление танковых частей передового эшелона противника на Минском и Слуцком направлениях остановлено действиями наших войск. Танковые части противника несут большие потери». Кто мог подумать тогда, что «остановлено» означает захват Минска и что отныне «Минским направлением» в наших сводках будет называться уже продвижение противника на восток от Минска! Кто-то так и додумался называть эти направления именами городов не только тогда, когда враг шел на них с запада, но и тогда, когда, захватив их, шел дальше на восток.

3 июля 1941 года Сталин в своем первом после начала войны выступлении по радио остался верен себе и перед лицом наших катастрофических поражений и потерь заявил: «Лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты». Вообще, если сложить потери немцев, подсчитанные в кабинетах Совинформбюро за всю войну, то, пожалуй, и населения всей Германии не хватит, чтобы их покрыть. В своем докладе 6 ноября 1941 года наш великий вождь заявил, что немцы потеряли к тому времени на нашем фронте более четырех с половиной миллионов человек, то есть почти всех, кто вторгся на нашу землю!

Но вернемся на наш шестой строительный участок на берегу Днепра. Над нами постоянно летали немецкие самолеты, днем летали высоко, так как мост был защищен зенитной артиллерией, ее немцы побаивались. Для нас стало привычным делом – наблюдать воздушные бои, они часто сводились к поединку двух самолетов, нашего и фашистского. Даже когда в небе сталкивались несколько машин, они все равно часто делились на пары и гонялись друг за другом. По ночам фашисты то и дело бомбили мост. Мы жили совсем близко от него, и под нами аж земля вздрагивала от разрывов тяжелых бомб. А однажды утром мы обнаружили, что угол нашего сарая был ночью прошит крупнокалиберным пулеметом, но из нас никого, к счастью, не задело.

Под первые орудийные раскаты, громыхавшие еще далеко-далеко, мы проводили в Москву Юрия «маленького». Он тяжело заболел, температура была под сорок. Наверное, простудился, когда мы ночью работали по колено в грязи. А вскоре, как-то утром, когда мы собирались на работу, объявили общее построение. Один из наших начальников объявил нам: «Все работы прекращаются. Всем разбиться на группы по три-четыре человека и немедленно идти в восточном направлении по нашему шоссе, на Москву. Если невозможно будет двигаться по шоссе, идти параллельно ему, все время на восток. Выходить отсюда сразу после того, как получите сыр и хлеб на дорогу». Мы взяли по краюхе хлеба, куску сыра и двинулись...

Странно, не было никакого намека на панику. Во-первых, наверное, по молодости, когда ничего не страшно. Во-вторых, из-за полного отсутствия достоверной информации о положении на фронте, который уже подошел к нам. Мы спокойно, даже весело пошли по шоссе, но затем двинулись по обочинным дорожкам и тропинкам, поскольку шоссе было забито, да идти стороной, по зелени, в тени, было легче и приятней. Нас поразила первая же деревня на пути. Почти все жители оставили ее. Значит, опасность была уже так близка?! Очевидно, деревенские, люди местные, бывалые, знали о положении на фронте получше нас, в общем-то изолированных на нашей стройке и практически лишенных правдивой информации. Пожалуй, впервые мы немного растерялись. Большая деревня без людей! Среди бела дня... Отыскали все же один дом с людьми, пожилые муж и жена, настроены мрачно, уходить нет сил, а оставаться страшно. Женщина по-деревенски запричитала над нами, как над уже попавшими в большую беду.

Так мы и шли вдоль шоссе. Вдруг – затор. Говорят, впереди высадился немецкий десант и перерезал путь. Тут же налетели самолеты, начали бомбить и расстреливать шоссе из пулеметов. Мы подались в лес, отошли от дороги, присели в кустах, решили переждать бомбежку. Начали играть в карты, в подкидного дурака. Под грохот бомб. Это была не бравада и не показное дурачество. Перед кем было выпендриваться? Просто, как и до этого, в нашем сарае на берегу Днепра, нам было не страшно. Объяснить это могу только молодостью...

В самый разгар «подкидного» над нашими головами раздался пронзительный и оглушительный свист бомбы. Он быстро нарастал, как будто ввинчивался в наши макушки. Мгновения – и он вовсе оглушил нас. Но взрыва мы не услышали. Неожиданно стало тихо-тихо. Только треснули ветки и посыпались листья. В нескольких метрах от нас стояла торчком, воткнувшись в землю, бомба, ростом с человека. В густом кустарнике она выглядела, помнится, серо-зеленой. Мы быстро собрали карты и снова выбрались поближе к шоссе.

Переночевали в поле, в сене. С утра двинулись дальше. Бомбить и обстреливать с воздуха стали чаще. Мы снова отбегали в сторону от дороги, в лес или кустарник, отсиживались там и потом продолжали путь. То и дело наталкивались на такие же группки московских школьников. Обменивались, как теперь говорят, информацией. Узнавали о первых жертвах, убитых и раненых ребятах. Похоже было, что мы избежали главную опасность, не застряли в тылу наступавших острыми клиньями фашистских войск. Многие школьники из других строительных районов не успели выскочить так же благополучно, как мы, и остались в тылу у немцев.

На шоссе мы не раз видели разбитые машины, раненых и мертвецов. Я боялся подходить близко к ним, потому что уже около первого раненого, рядом с которым я оказался, меня замутило. Молодой солдат был ранен в грудь. Он лежал на спине, гимнастерка потемнела от крови. К нему подбежал военный (очевидно, знающий человек) и одним махом распорол на нем гимнастерку и рубашку под ней, распахнул их на стороны, словно полы пальто. И тут я увидел вместо белой груди одно сплошное мясо, совсем как в магазине на прилавке, но только живое, чуть ли не дымящееся. Мне стало нехорошо...

На Смоленской дороге судьба вырвала меня из отрочества и бросила в жестокий мир войны и взрослых людей. И побрел я в иную жизнь по самой многострадальной дороге России. Кто только не осквернял ее тяжелой поступью захватчика! Татары, немцы, поляки, французы... Но одно дело читать об этом в книгах, другое – самому идти по ней, по прибитой кровью пыли, под надсадное дыхание отступающих и просто бегущих от смерти и плена.

Не помню почему, словно по наитию, у дорожного указателя «Гжатск» (ныне Гагарин) мы свернули в сторону и скоро добрались до железнодорожной станции. Была уже ночь. Мы забрались в пустой товарный состав, отправлявшийся в Москву, и на рассвете оказались в столице. На Белорусском вокзале к нашему составу устремились часовые, они проверили вагоны, извлекли нас и отвели в комендатуру. У нас на всех оказался один документ – ученический билет Юрия. Он не произвел впечатления на дежурного, и тот, спросив наши домашние телефоны, стал дозваниваться по ним нашим родителям. В тот ранний час наши домашние еще никуда не успели уйти. Переговорив с ними и записав наши телефоны и адреса, комендант отпустил нас.

Эту нашу эпопею я смог описать в журнале «Огонек» только с приходом гласности и после публикации получил много читательских откликов, в основном от уцелевших участников тех событий. Все авторы этих писем возмущались тем, что у нас никто нигде не вспоминал об их участии в строительстве оборонительных укреплений, а ведь они сооружались на огромном протяжении от самых южных границ европейской части страны до самых северных. Никто не сказал им ни слова благодарности за их благородный порыв и тяжкий труд. Как будто их и не было вообще. И все потому, что эта трагическая история не укладывалась в рамки официальной версии той войны. Эта версия создавалась еще при жизни Сталина. Но и после его смерти утвержденная им лично история Великой Отечественной войны не претерпела особых изменений, поэтому и не было места в ней для трагической эпопеи старшеклассников-землекопов. Вот несколько строк из большого письма, на целую школьную тетрадку, полученного мною после огоньковской публикации:

«Я родилась в 1926 году, до войны мы жили в городе Солнечногорске Московской области по ул. Рабочей. Училась в 1-й городской школе. Когда была объявлена война, был брошен клич: „Все комсомольцы на уборку урожая в Брянскую область!“ Могла ли я отстать? Нас выгрузили на ст. Жуковка. Местные жители, увидев нас, почему-то плакали, оказалось, что их дети были вывезены на уборку в Московскую область... А через несколько дней мы начали рыть противотанковые сооружения. Нас несколько раз бомбили, были жертвы... Потом нас выучили на сандружинниц. Мы погружали раненых в вагоны и сопровождали их до Москвы. Ломали ветки деревьев, устилали ими пол вагонов и на них клали раненых. Бомбили нас сутками и обстреливали. Мы плакали, ведь в армии были наши отцы, братья. Врач объясняла нам безвыходность такого варварства тем, что боялись инфекции, ведь ехали иногда неделями, и трупы бойцов выбрасывали из вагона по пути следования... Разбомбило вагон, где было все командование эшелона... Дочери нашего аптекаря оторвало обе ноги. Уж я не плакала, отупела до последней степени. Ранило меня осколком в бедро. Зашивать некогда было, крепко затянула тряпками от рубашки... домой вернулись мы с Лидой Лаврентьевой, тоже из нашей школы. Еще через несколько месяцев вернулась моя сестра и подружка. И это все от 600 комсомольцев. Не вернулись и учителя нашей школы... Кто мы – дети войны? Участники ее? Жертвы? Наверное, и то, и другое. Перечитала, извините за исправления, но переписывать не стала, когда кончила письмо, мне стало худо. Пережить еще раз все? Не могу. Извините».

Да, официально их страдания и подвиг никак у нас не зафиксированы. Нет на это никакого документа. Потому что по официальной версии не было того, что случилось с ними. Вот у меня вскоре после того, как я вернулся с берега Днепра в Москву, появился на руках официальный документ – «Краснофлотская книжка», в ней в пятом пункте при перечислении моих данных отмечено: «Доброволец». Но я не имею никаких бумажных свидетельств о работе на Днепре, как нет их и у сотен тысяч других добровольцев-землекопов образца 1941 года. Внуки поверят их воспоминаниям о тех днях, а власть не поверит. Не было этого!..

Итак, в своем письме ко мне Евгения Алексеевна Рубан сообщает, что в живых осталось несколько человек из шестисот старшеклассников. Числятся они в жертвах войны? Конечно, нет! Кто и куда сообщал о них? Это все жертвы как раз из тех многих миллионов, каких вполне могло бы и не быть, если бы нами не руководил «гениальный товарищ Сталин». Но даже наши официальные цифры потерь, без этих безымянных и безвестных миллионов, в самом начале войны не могут не ужасать и сегодня. К исходу 1941 года от нашей довоенной армии практически ничего не осталось. До 1 декабря 1941 года мы потеряли убитыми, без вести пропавшими и пленными 7 миллионов человек, около 22 тысяч танков, до 25 тысяч боевых самолетов. За первые пять месяцев войны германские войска вторглись в наши пределы на глубину от 850 до 1200 километров, занятая ими территория превышала 1,5 миллиона квадратных километров, на ней перед войной проживало 74,5 миллиона человек. О том, что тогда происходило, говорит всего одна страшная цифра: в 1941 году 3,9 миллиона советских военнослужащих попали в плен.

Известно, что в начале войны Сталин так растерялся, что впал в отчаяние и скрылся на даче. Хрущев в своих мемуарах вспоминает о том, как ближайшие соратники вождя все же набрались духу приехать к своему грозному хозяину, бросившему их на произвол судьбы. Когда они вошли к Сталину, тот, как пишет Хрущев, явно испугался, по-видимому решив, что его пришли арестовать. Но тут же убедился в своей ошибке и начал приходить в себя.

Сталин, конечно, не мог не понимать, что над его империей нависла смертельная опасность, при этом он не мог не вспомнить 1918 год, когда примерно в таком же положении оказалась молодая советская республика. В тех условиях Ленин пошел на позорнейший Брестский мир с немцами, по которому Россия была поставлена на колени и просто-напросто ограблена, зато Ленин сохранил свою власть над тем, что осталось от недавно великой российской державы. Вот и Сталин в начале октября 1941 года поручил Берии через каналы его ведомства узнать об условиях для возможного заключения мира с Германией, подобного Брестскому миру. Но фантастические успехи начала войны так вскружили голову фюреру, что он не пошел на переговоры со Сталиным. Сталин, конечно, не догадывался, что Гитлер был уверен в своей победе так же, как сам Сталин был уверен в быстром завоевании Европы, которое фюрер ему сорвал. Еще 11 июня 1941 года Гитлер издал приказ № 32, то есть за десять дней до начала войны, в котором распорядился к осени того же 1941 года начать значительное сокращение вооруженных сил Германии. И как раз к этому намеченному для себя сроку фюрер услышал о намерении Сталина пойти на какой угодно мир! Именно тогда, 3 октября 1941 года, Гитлер официально объявил о том, что Германия одержала победу над Советским Союзом. Оба диктатора стоили друг друга!

В свое время Гитлер заявил: «Кто угодно может выполнить небольшую работу по руководству операциями на войне. Задача главнокомандующего – воспитать армию в национал-социалистическом духе. Я не знаю ни одного армейского генерала, который может делать это так, как я хочу. Поэтому я решил взять на себя командование армией». Если в этой цитате заменить «национал-соцалистический» дух на «коммунистический», то ее вполне можно приписать и Сталину. При таком самомнении обоих диктаторов их руководство военными операциями дорого обошлось как Германии, так и Советскому Союзу. Маршал Василевский пишет в своих воспоминаниях:

«Действия Сталина страдали просчетами, порой весьма серьезными. Он был неоправданно самоуверен, упрям и не желал никого слушать. Он переоценил свои знания и способность руководить непосредственно ведением войны. Он очень мало полагался на Генеральный штаб, мало использовал умение и опыт его сотрудников. Часто без всякой причины он мог произвести поспешные замены в высшем военном руководстве».

За этой весьма осторожной оценкой скрываются многие наши миллионные потери, которых без вмешательства Сталина могло бы не быть. Известно немало случаев, как из-за его опрометчивых приказов проваливались наши гигантские военные операции, как сотни тысяч наших военнослужащих попадали в так называемые «котлы», то есть в окружение и плен.

В ходе войны Сталин на время забыл о своей самой главной претензии – на звание вождя мировой революции, зато больше всего гордился созданным им самим мифом о «Сталине – величайшем полководце всех времен и народов». Мой первый политрук запомнился мне с осени 1941 года на всю жизнь тем, что в каждом своем выступлении перед нами, его подопечными и подчиненными, торжественно провозглашал здравицу в честь «гениального полководца, отца и учителя всех народов, лучшего друга» и т. п. Он выкрикивал эти заклинания истошным голосом с каким-то неистовством, как бы озлясь на нас за то, что мы недостаточно проникаемся его фанатизмом. В результате такой вот абсолютно обязательной, принудительной, ежедневно сверху внедрявшейся религии и создавалась легенда о Сталине-полководце. Но над всеми нами, миллионами людей в военной форме, такой его образ не витал. Был только страх веред ним и его карательной системой. О нем как о личности, вожде, гении, полководце вообще не говорили. Это было просто очень опасно. Со случайного упоминания о нем в армии и на гражданке начиналось большинство страшных так называемых политических дел, в результате которых люди бесследно исчезали из жизни. Этот страх поселился в нашем обществе еще в 30-е годы и разъел, разрушил его, превратил его в безликую и бессловесную многомиллионную толпу. Как могли люди оставаться еще людьми в ту пору? Только два-три друга или муж и жена (и то далеко не всегда) могли образовать между собой опасно независимую ячейку единомышленников и за счет скрытого от посторонних глаз искреннего общения друг с другом сохранять остатки своей души. У меня, например, еще в годы войны появилось два таких сослуживца, тоже в морских шинелях, они остались со мной на всю жизнь. Для нас и тогда было очевидно, что наш гениальный вождь и полководец – голый король.

С изменением хода войны, с началом нашего наступления многое начало меняться как в армии, так и в обществе. Зрели какие-то неясные надежды, что после войны мы будем жить все-таки лучше, чем прежде. Как это ни странно, победный для нас конец войны оказался для истории таким же далеким от правдивого ее изложения, как это было и с трагическим ее началом. Дело в том, что Сталин снова брал разбег, рассчитанный на возрождение его заветной мечты о походе на Европу. Когда при этом речь шла о разгроме фашистской Германии, то вопросов не возникало, но когда речь заходила о том, что мы идем на освобождение Европы от фашизма, все получалось не совсем гладко.

Известный наш поэт и публицист Д. Самойлов, прошедший всю войну в пехоте, на правах очевидца свидетельствовал:

«Армия сопротивления и самозащиты неприметно стала армией лютой ненависти. И тут великая наша победа стала оборачиваться моральным поражением, которое неприметно обозначилось в 1945 году... Унимая мародерство и насилие ровно настолько, насколько оно угрожало армейской дисциплине, вводя организованные формы мародерства и насилия, Сталин создавал нечто вроде национальной круговой поруки аморализма, окончательно сводил к фразеологии идею интернационализма, чтобы лишить нацию морального права на осуществление свободы».

Самойлов вспоминает об «организованных формах мародерства и насилия», но не развивает этой темы, ведь она у нас до сих пор под запретом. Он имеет в виду, например, так называемые трофейные команды, с помощью которых мародерство и насилие были узаконены, разрешены начальством. Нельзя забывать, что трофеями считалось не только то, что оказывалось добром, брошенным бежавшими немцами, нет, для трофейной добычи зачастую применялись сила и грабеж. Можно также вспомнить и о судьбе немецких женщин, попавших в нашу зону оккупации...

Самойлов также проницательно замечает, что Сталин «окончательно сводил к фразеологии идею интернационализма» по отношению ко всем восточноевропейским странам, которые он, по сговору с западными союзниками, подминал под себя. Сталин рассматривал их не столько как военную добычу, сколько как плацдарм для дальнейшего продвижения в Европу. Теперь ему не нужны были романтические песни на тему «Гренада моя...» В конце Второй мировой войны не было в мире такой могучей, прямо-таки гигантской силы, какой являлась наша Красная Армия, ее никто не смог бы остановить на европейском континенте. Сталин был уверен, что наконец-то пришел его час! Потому западные руководители и поспешили сообщить ему, что уже имеют на руках атомную бомбу. Нашему будущему Чингисхану снова не повезло. Гитлер сорвал его планы в 1941 году, а Рузвельт и Черчилль – в 1945-м. В своих воспоминаниях Самойлов пишет:

«Наша армия в конце Берлинского сражения если не понимала, то ощущала возможность варианта дальнейшего похода на Европу – война с нынешними союзниками не казалась невероятным ни мне, ни многим из моих однополчан. Военная удача, ощущение победы и непобедимости, не иссякший еще наступательный порыв – все это поддерживало ощущение возможности и выполнимости завоевания Европы. С таким настроением армии можно было бы не остановиться в Берлине, если бы реальное соотношение сил было иным и отрезвляющие атомные налеты на Японию не удержали Сталина от дальнейшего наступления».

Эти воспоминания о войне Самойлов смог опубликовать только в 90-е годы, а я услышал их от него еще в середине прошлого века, когда мы с ним познакомились и часто встречались, пока он не уехал жить в Прибалтику. То же самое можно было услышать и от множества других наших бывших солдат и офицеров, закончивших войну в Восточной Европе. Правда о том времени была известна всему миру, но у нас она находилась под строгим запретом. Впрочем, история Великой Отечественной войны, особенно в ее начальном и завершающем периодах, еще ждет своего правдивого летописца. Время, хотя и медленно, но верно берет свое. Так, весной 2002 года газета «Известия» накануне очередной победной даты писала:

«25 апреля 1945 года советские и американские войска встретились на Эльбе... Столкнулись два совершенно разных мира: невозможно представить две более непохожие армии, два сильнее отличающихся друг от друга способа ведения войны и таких разных людей. Американцы раздавали местным жителям шоколадки из солдатских пайков. Советская армия кормила немцев солдатской кашей – это было, тут отечественная пропаганда не врала, но тянувшаяся за ней волна насилия (и изнасилований) выглядела ужасающе...»

В той же статье газета «Известия» продолжает вспоминать то, что было на самом деле, а не в сводках Совинформбюро:

«Хорошо известно, как вела войну Советская Армия – слова Жукова о солдатах, идущих по минному полю впереди танков, цитируют все кому не лень. Здесь господствовал такой же затратный метод, как и в советской экономике: начиная с 1941 года воевали числом, человеческим валом... Советские войска топили врага в собственной крови – и он в конце концов в ней захлебнулся...»

У нас долго не могли подсчитать погибших в годы Великой Отечественной войны – от однозначной цифры при Сталине, до двузначной. Наконец решили: погибло 27 миллионов советских людей, из них около 11,3 миллиона человек – на поле боя. Но многие историки утверждают, что наши потери были более значительными.

Конец войны я встретил на Северном флоте на эсминце «Грозный», самом тогда быстроходном корабле-красавце. И все лето 1945 года мы, как нам казалось, без особой нужды болтались в море, отрабатывая свои навыки и проверяя лишний раз технику. И это после окончания такой долгой и тяжкой войны! А потом прошел слух, что флот пойдет северным морским путем на покорение Японии. Сталин, конечно, думал не столько о Японии, сколько о Китае и вообще о том огромном регионе в целом, через который можно было перетянуть на свою сторону весь Восток. Мы уже совсем было размечтались о таком сказочном походе. Но Сталин уже знал о существовании американской атомной бомбы. Вскоре ее и сбросили на Японию, но на самом деле можно сказать, что предназначалась она больше всего лично товарищу Сталину. После этого он смог убедиться в том, что она не только создана, но еще и может действовать...

Итак, наш поход в Японию не состоялся. Но долго сожалеть об этом не пришлось, потому что мне выпало счастье участвовать 24 июня в Параде Победы на Красной площади. Целый месяц, каждый день с утра до вечера наш сводный военно-морской полк готовился к этому великому событию. Мы бесконечно маршировали под оркестр в Химках, у Речного вокзала. Пошедший с утра 24 июня дождь не омрачил праздник. Наш полк лихо прошел по площади вслед за колоннами всех фронтов, а за нами следовали двести солдат с фашистскими знаменами, они швырнули их к подножью Мавзолея под барабанную дробь.

От храма Василия Блаженного мы повернули налево и пошли с площади по улице. Вдоль домов стояли ликующие москвичи. Появление моряков вызвало бурю восторга, и толпа прорвала оцепление из солдат. Мы оказались в людском водовороте, сразу сломавшем наши ряды. Раздалась чья-то находчивая команда: «Всем добираться в казармы на метро, своим ходом! Не забыть поставить на место оружие!» (У половины полка были автоматы, у другой половины – винтовки). И мы устремились к ближайшему метро, с трудом пробиваясь через обнимавших нас москвичей. Многие из них пытались утащить нас с собой в гости к ним, но нам действительно надо было освободиться от оружия и, главное, нас уже ждали за праздничными столами, кого родные, кого близкие и просто знакомые.

Такой неожиданный финал нашего парадного марша, конечно же, случился в истории московских военных парадов впервые. У нас всегда в те годы было известное уважение к порядку и страх перед властью, никому тогда не могло прийти в голову смять военное оцепление, да еще во время такого парада! (После нас по площади еще прошли войска Московского гарнизона). Но радость победы была неудержима. Люди исстрадались по радости. Если бы они знали в тот святой день, что скоро ее у них не будет...

Историю войны власть не только фальсифицировала, но и приватизировала, причем заодно обездолила и исчезающих с нашей земли ее участников. Их обида – как боль старых ран. С ними, как и с историей, – что хотят, то и делают.

...9 мая 1970 года, ровно через четверть века после Победы, сидел я в деревенской избе с тремя местными ветеранами войны. Выпивали, конечно, по случаю праздника. Я еще с утра сказал им, что никакого парада в Москве не будет. Они не верили. Терпеливо сидели у телевизора. К полудню убедились, что я был прав. Их недоумению и негодованию не было предела. И один из них, столяр, бывший разведчик, как бы отстаивая свое право на горчайшую обиду, произнес нечто вроде монолога:

– Я с моей старухой больше не сплю. Она меня прогнала. Понимаете, мне часто война снится. Все больше, как иду в разведку и вдруг натыкаюсь на немцев. При этом я вздрагиваю во сне, кричу. Старуха завсегда ругалась. А недавно опять тот же сон. Только схватился я с немцем врукопашную. Пытаюсь задушить его, а он, сволочь, меня душит. Тут я вцепился ему в шею зубами. Так вот чуть старуху свою не загрыз. Еле она от меня отбилась. С тех пор и прогнала с кровати. А они парад не устроили!..

Ядерный молох

Комплекс недоучки сыграл свою роковую роль в судьбе как Сталина, так и Гитлера (и, наверное, спас в то время человечество от большой беды). Чем меньше знаний, тем больше уверенности судить обо всем и считать свое мнение единственно верным. Так было и с обоими диктаторами, которые к тому же добились огромной власти, а она отнюдь не располагает разум к пробуждению. С помощью террора и насилия они достигли многого, но в итоге все равно проиграли. Из-за своего невежества и косности они отстали от неумолимого хода времени, от прогресса, в том числе и технического. Сталин и Гитлер опоздали со своим ядерным оружием, в чем никто, кроме них самих, не виноват. Фюрер не поспешил с ним и даже не успел осознать своей ошибки. Сталин же с большим опозданием лихорадочно пытался наверстать упущенное. Во имя этого он вторично разорил обескровленную войной страну и принес в жертву на алтарь ядерного Молоха неисчислимое количество своих подданных. Ему так и не удалось при войне моторов и пушек осуществить свои планы покорения мира, теперь он наконец-то осознал, что решающим оружием на планете стало ядерное. По своему смертоносному действию оно как нельзя лучше всего соответствовало характеру и устремлениям нашего вождя, и он сделал на него свою последнюю, решительную, ставку.

В ядерной гонке мы сразу намного отстали, но не потому, что наши ученые были слабее зарубежных. И не потому, что у нас не было достаточных средств и природных ресурсов. Нет и нет! Дело в том, что Сталин, словно сговорившись с таким же невежей Гитлером, нанес сокрушительный удар нашему научному прогрессу, в том числе и физике. От этого удара мы не оправились до конца даже в XXI веке, через полстолетия после смерти «гениального вождя». Еще до Второй мировой войны он додумался до того, что объявил кибернетику буржуазной лженаукой. Одной такой декларацией он по своему обыкновению не ограничился. Вся научная деятельность на этом направлении была у нас запрещена, ученых разогнали, многих из них бросили в тюрьмы и концлагеря. Сегодня в это трудно поверить! Но достаточно вспомнить, что Сталин так же расправился и с нашими генетиками. У нашего гениального вождя был собачий нюх! Он сумел выбрать и угробить в нашей стране два самых важных научных направления XX столетия. Кстати, в генетике и кибернетике мы тогда располагали такими учеными, которые признавались лучшими в мире. Точно так же Сталин погубил у нас и сельскохозяйственную науку (начав дело с генетики), в которой много лет царил его ставленник Т. Лысенко, шарлатан и палач.

Разгром кибернетики сразу как бы отбил руки нашим физикам. Ведь им проводить свои исследования без помощи компьютера, все равно что строить небоскреб вручную, без подъемных кранов и других строительных механизмов. В свое время американский журнал «Тайм» писал: «Информационная революция, которую давно предсказывали футурологи, началась. Вместе с ней начались драматические перемены в жизни людей, их работе, и, возможно, даже в образе их мышления. Америка уже никогда не будет прежней. А в перспективе весь наш мир изменится». Так оно и случилось. А мы долгие годы были в стороне от технической и культурной революции, охватившей весь цивилизованный мир. Потому так и отстали с нашей ядерной программой.

Помощь нашим ученым и конструкторам неожиданно пришла со стороны – от советской разведки. В 1941 году наши разведчики в Лондоне узнали о работе английских ученых над атомной бомбой и сообщили об этом в Москву. Но их главный начальник Л. Берия решил (тоже по необразованности), что такого рода работы невозможны в ближайшее время и что во время войны не до них. Сталину он об этом не доложил. В конце 1942 года такая же информация поступила от наших разведчиков из США (английские и американские физики сотрудничали между собой). На сей раз Берия доложил Сталину и в результате под Москвой, в так называемой Лаборатории № 2, под руководством И. Курчатова начались работы по созданию ядерного оружия. При этом мы уже хорошо знали, чего достигли за прошедшие годы англичане и американцы. В Москве, на Лубянке, в научно-техническом отделе разведки НКВД, Курчатову отвели комнату, в которой он изучал материалы о создании атомной бомбы в США и Англии. Это были сотни документов, тысячи страниц! Он и его коллеги не просто использовали эти сведения, но на их основании направляли нашим разведчикам свои запросы, подсказывали им, какие еще данные требуются для дальнейшей работы.

Этот сказочный поток бесценной информации объяснялся, главным образом, тем, что некоторые создатели ядерного оружия в Англии и США полагали, что в военное время об их работе надо было информировать советских физиков, чья страна стала главной силой в борьбе против общего врага – немецкого фашизма. Например, известный английский ученый Клаус Фукс выдал нам секреты атомной бомбы бескорыстно, в силу своих убеждений. Но первая советская атомная бомба стала точной копией американской не потому, что наши специалисты были слабее своих зарубежных коллег. Ни в коем случае! Во-первых, они не по своей вине запоздали с началом работы над бомбой. Во-вторых, у них всегда хватало своих идей и конструкторского таланта. В ходе работ по созданию американской копии они не раз выдвигали свои собственные предложения, более эффективные, чем решения западных ученых, но Сталин приказал создать точную копию американской атомной бомбы, коль скоро та успешно сработала. Он не хотел рисковать. Недаром наша вторая бомба, уже собственного производства, созданная в 1951 году, оказалась лучше американской, она была в два раза легче и при этом в два раза мощнее.

Итак, мы получили возможность приступить к созданию своих собственных атомных бомб. Для этого требовались огромные средства, надо было обеспечить развитие десятков новых промышленных направлений и отраслей. На это требовались сотни тысяч специалистов. И в еще большем количестве нужна была просто рабочая сила. Главное – все надо было создавать заново! Начнем с того, что у нас не было урана. Даже для самого небольшого уранового котла требуются десятки тонн урана, а он до этого у нас нигде не добывался. Сначала мы нашли его не у нас, а в Германии и около ста тонн вывезли после войны к нам. Поэтому в нашем атомном проекте принимали участие многие немецкие физики и химики.

День рождения советской атомной эры совпал с днем рождения атомного ГУЛАГа. Это случилось в октябре 1946 года, когда Сталин подписал постановление Совета Министров «О мерах обеспечения Главпромстроем МВД СССР строительства предприятий Первого главного управления при Совете Министров СССР». В переводе на общепонятный язык вести все дела по созданию в стране атомного потенциала поручалось ГУЛАГу и всем прочим карательным органам под руководством Л. Берия. Само собой разумеется, что над этим проектом опустилась завеса сверхсекретности. Бывший нарком боеприпасов Б. Ванников приводит в своих воспоминаниях слова Сталина, обращенные к ученым и специалистам:

«Я хотел с вами посоветоваться – как организовать работы по созданию атомной бомбы. Берия предлагает все руководство возложить на НКВД, создать в НКВД специальное Главное управление... Такое предложение заслуживает внимания. В НКВД имеются крупные строительные и монтажные организации, которые располагают значительной армией строительных рабочих, хорошими квалифицированными специалистами, руководителями. НКВД также располагает разветвленной сетью местных органов, а также сетью организаций на железной дороге и на водном транспорте...»

В приведенном выше высказывании вождь ловко охарактеризовал необъятную империю по имени ГУЛАГ, назвав заключенных рабочими, а тюремщиков – руководителями. Известный немецкий ученый Н. Риль, трудившийся у нас над атомным проектом несколько лет после войны, вспоминал:

«Работу выполняли в основном заключенные, преимущественно советские солдаты, вернувшиеся из немецкого плена. По возвращении на родину их встречали не цветами и танцами. Вместо этого они получили несколько лет заключения».

Так на базе ГУЛАГа создали другую империю рабов – атомную. Она распространилась по всей стране. После войны были найдены месторождения урана в разных частях Советского Союза, от Таджикистана до Колымы. Выросли десятки атомных центров разного назначения. Так, например, в ста километрах от Челябинска построили первый промышленный атомный реактор и химический завод «Маяк». Этот центр назывался «Челябинск-40». Там работали десятки тысяч заключенных. Сразу три сверхзасекреченных атомграда создали в Свердловской области. Все это – на костях заключенных, за счет их рабского труда.

Страдали и погибали без счета не только в атомных центрах. Из-за спешки не соблюдались никакие правила безопасности вокруг них. Известный специалист-атомщик И. Ларин вспоминал:

«Из-за спешки с первой атомной бомбой жидкие радиоактивные отходы плутониевого завода в Челябинске-40 пришлось сбрасывать в речку Теча. Вода реки и все, что в ней жило и плавало, стали радиоактивными сверх всякой меры. А по берегам, в пойме стояли села и деревни, жили люди. Они, естественно, ничего об этом не знали – секретность была превыше здравого смысла. Брали воду из реки для хозяйственных нужд, рыбачили, а дети летом купались. Знал ведь об этом академик (имеется в виду Курчатов – В. Н.), понимал, чем это грозит для населения, но обстоятельства загоняли в угол. Задание вождя надо было выполнять. Увы, любой ценой... В стране в 1946–1947 годах были засуха, голод. Люди пухли от недоедания, а многие миллиарды народных денег, десятки тысяч квалифицированных специалистов, так необходимых стране, поглощала работа над атомной бомбой».

Известный историк Ж. Медведев пишет об атомном ГУЛАГе:

«Главные опасности на всех объектах были связаны с радиацией. Вредное воздействие радиации в то время сильно недооценивалось, о ее генетическом и канцерогенном действии почти ничего не знали. Долгосрочный эффект радиации также не был известен. Не были известны и симптомы так называемой лучевой болезни. В первые месяцы работы промышленного реактора и радиохимического завода дозиметрический контроль работ практически отсутствовал. Никто не знал, какое облучение приняли рабочие и инженеры».

Губительная радиация не щадила никого: ни академиков, ни заключенных. Сам Курчатов получил несколько переоблучений, они резко сократили его жизнь. Точно так же не могли не пострадать многие выдающиеся ученые и специалисты, не говоря уже о рядовых технических работниках. Известно, что в американском проекте при создании атомной бомбы участвовало 125 тысяч человек, у нас их число превысило 700 тысяч. А не больше?! И сколько из них так или иначе пострадало?..

Уже в начале XXI века цитировавшийся выше Ж. Медведев как бы подвел итоги нашей атомной эпопеи:

«Если снова ставить вопрос, вокруг которого уже давно идет множество споров, – кому принадлежит главный приоритет в создании в СССР всех отраслей атомной промышленности в столь необыкновенно короткие сроки: разведчикам, ученым или руководителям страны, организационные способности которых также следует оценить достаточно высоко, – то четкого ответа на него нет и не может быть. Главную роль в быстроте практического решения всех проблем в форме реакторов, заводов, полигонов и всей инфраструктуры играл, безусловно, ГУЛАГ, уникальный гигантский резерв высокомобильной и, по существу, рабской, но квалифицированной рабочей силы. Но оправдывает ли это существование ГУЛАГа? Конечно, нет! Если бы сталинская политическая и экономическая модель государства могла бы обходиться без ГУЛАГа и других систем принудительного труда, то Советскому Союзу не были б столь срочно нужны атомные и водородные бомбы. Сталинский террор и сталинский ГУЛАГ сами по себе рождали страх и были угрозой всему остальному миру».

Нельзя не вспомнить, что помимо общеизвестного ГУЛАГа существовал еще один, который можно назвать интеллектуальным. Он сыграл большую роль в создании нашего атомного оружия. С началом индустриализации в нашей стране (и резким ростом ее основы – военно-промышленного комплекса) возрос спрос не только на грубую рабочую силу, рабскую силу, но и на рабочих высокой квалификации, техников, инженеров, конструкторов, ученых... Без них ГУЛАГ, состоявший из миллионов бессловесных рабов, был как бы без головы, ему было мало охранников, нужны были свои специалисты, не вольнонаемные, приходящие, а свои собственные. Вот почему появились так называемые шарашки – сотни засекреченных научных центров, в которых за решеткой трудились заключенные-интеллектуалы. Великий автор «Архипелага ГУЛАГ» Солженицын увековечил эту преступную сталинскую затею в своем романе «В круге первом», поскольку сам успел побывать не только в концлагере, но и в шарашке. В романе Солженицын пишет:

«Все эти шарашки появились с девятьсот тридцатого года, как стали инженеров косяками гнать. Первая была на Фуркасовском, проект Беломора составляли. Потом – разинская. Опыт понравился. На воле невозможно собрать в одной конструкторской группе двух больших инженеров или двух больших ученых: начинают бороться за имя, за славу, за сталинскую премию, обязательно один другого выживет. Поэтому все конструкторские бюро на воле – это бледный кружок вокруг одной яркой головы. А на шарашке? Ни слава, ни деньги никому не грозят. Николаю Николаевичу полстакана сметаны и Петру Петровичу полстакана сметаны. Дюжина медведей мирно живет в одной берлоге, потому что деться некуда. Поиграют в шахматишки, покурят – скучно. Может, изобретем что-нибудь? Давайте! Так создано многое в нашей науке. И в этом – основная идея шарашек».

Односиделец по шарашке с Солженицыным, Л. Копелев, тоже писатель, так пишет на ту же тему:

«Это особые КБ или институты, в которых главная рабсила – зеки. Рамзин и Туполев командовали шарашками... Берут специалиста за шкирку, волокут на Лубянку, в Лефортово или Сухановку – признавайся, блядь, на кого шпионил, как вредительствовал, где саботировал... Спустят раз-другой в кандей с морозцем, с водой. Надают по морде, по заднице, по ребрам, но так, чтобы не убить, не искалечить, но чтобы ему и боль, и стыд, чтобы почувствовал, что он уже не человек, а никто и они могут делать с ним все, что хотят. Прокурор ему объяснит статьи, пообещает вышку. Следователь грозит, если не признается, посадят жену... А потом, после всего этого, дают ему великолепную десятку. Иному слабонервному и пятнадцать, и двадцать лет покажутся подарком, нечаянной радостью. И тогда его утешат: старайтесь, можете заслужить досрочное освобождение и даже награды. Бери пример с таких, как Рамзин, докажите, что искренне раскаялись, что ваши знания, умения полезны Родине, – и все прежнее вернется, и даже еще больше получите...

Вот так и готовят кадры для шарашек. Там наш брат работает по-настоящему, с полной отдачей. Никаких выходных. Отпуск – иностранное слово. Сверхурочные часы – одно удовольствие; все лучше, чем в камере припухать. Мысли о воле, о доме отгоняешь, от них только тоска и отчаяние. И работа уже не повинность, а единственный смысл жизни, замена всех благ, всех утех. Работа – и лекарство, и дурман...

В лагере говорят: “Труд сделал обезьяну человеком, а человека – ишаком”. Работать в лагере – значит ишачить, горбить, упираться рогами. И чтобы не “дойти”, не “поплыть”, не заработать “деревянный бушлат” – надо сачковать, кантоваться, туфтить, чернуху заправлять, филонить, мастырить...

А на шарашке все наоборот. Тебя там по имени отчеству величают, кормят прилично, лучше, чем многих на воле; работаешь в тепле; спишь на тюфяке с простыней. Никаких тебе забот – знай только шевели мозгами, думай, изобретай, совершенствуй, двигай науку и технику...»

Ко всему этому надо добавить, что над заключенным шарашки постоянно нависала страшная угроза – за малейшую провинность его могли отправить в лагерь, отбывать там свой срок, как правило, от десяти до двадцати пяти лет. Известный историк Б. Илизаров пишет:

«Никто иной, а именно Сталин сделал открытие, что, если поставить человека, особенно талантливого, на грань жизни и смерти, он сможет совершать творческие и трудовые подвиги. И сотни тысяч творцов прошли через бериевские “шарашки”, лагеря, тюрьмы, “чистки” и действительно создали советскую, а точнее сталинскую, науку, технику и даже культуру. В годы сталинщины практически все население СССР было поставлено на грань. Отсюда бешеные темпы строительства “социализма” и даже успехи в войне».

Концлагеря и “шарашки” атомно-ядерного назначения сами по себе еще не составляли весь атомный комплекс страны. Его, можно сказать, мозговой центр состоял из так называемых ЗАТО – закрытых административно-территориальных образований. Как правило, это были целые города, в них жили, трудились, растили детей, отдыхали десятки тысяч специалистов с семьями. И все это – в обстановке наистрожайшей секретности, за глухими заборами, колючей проволокой и бдительнейшей охраной. Иногда они создавались на базе старых городов. Так, например, широко известный старинный Саратов стал Арзамасом-16 или еще – Кремлевым, а на самом деле – Федеральным ядерным центром России (а в прошлом был ее святыней!). Мало кому до того известный Снежинск стал Челябинском-70, Озерск – Челябинском-65, точно так же появились: Свердловск-44, Свердловск-45, Томск-7, Красноярск-26, Красноярск-45, Пенза-19, Златоуст-36 – всего около сорока городов под номерами.

В этих городах были созданы все условия для жизни и работы, но не было одного – свободы. Все их жители были засекречены, что в условиях того времени в СССР означало полное бесправие. Сытая несвобода. Вся страна страдала от дефицита продуктов и промтоваров, а в этих городах-призраках всего было в изобилии. Зато каждый житель находился под плотным колпаком КГБ, под постоянным строжайшим наблюдением. Эта слежка, это клеймо прилипало к нему с тех пор на всю жизнь.

Как известно, за атомной гонкой последовала водородная, Сталин успел ее захватить и увидеть первые конкретные результаты. В ноябре 1952 года американцы первыми провели испытание водородного устройства. Это была еще не бомба, а 50-тонный куб с двухэтажный дом, с длиной ребра 7,5 метра. Испытания прошли успешно. Сила взрыва в одну тысячу раз превышала мощность атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Человечество вплотную подошло к порогу, переступив который оно может уничтожить все живое на земле. Тем не менее темп смертельной водородной гонки продолжал нарастать. В августе 1953 года мы взорвали первую в мире водородную бомбу (а не устройство, как американцы).

Наверное, нам и всему человечеству сказочно повезло, что мы не сумели взорвать свою водородную бомбу (первую в мире!) при жизни Сталина. А вот американцы еще при нем взорвали свое водородное устройство. Возможно, что известие об этом и доканало нашего вождя. Вспомним, как ударила по нему американская атомная бомба! Он был в отчаянии. Но постепенно Сталин стал приходить в себя, поскольку мы стали быстро создавать свое ядерное оружие. И если бы он получил свою водородную бомбу раньше американского водородного устройства, то, вполне возможно, начал бы третью мировую войну, победно размахивая своей водородной бомбой, какой у американцев еще не было. Он чуть-чуть не успел...

О чем писали и говорили

Итак, уже под конец жизни Сталин сделал отчаянный рывок к осуществлению своей заветнейшей мечты о мировом господстве, он был убежден, что никогда еще не был так близок к этой цели. Известный ученый и публицист Г. Попов, отличающийся удивительно точным видением советской истории, так суммирует связанные с этим события:

«С чисто сталинским напором, поставив на оперативное распорядительство самого эффективного и самого беспощадного из своих соратников – Лаврения Берию, он бросил все силы на главный фактор будущей победы – на создание атомного оружия и средств его доставки – ракет.

И Сталин в кратчайший срок – уже к концу первой послевоенной пятилетки – получил и первую атомную бомбу, и первые ракеты, и реактивную авиацию.

Как был достигнут этот успех?

Во-первых. Военно-промышленный комплекс получал все необходимое. Бывали дни, когда электричество отключали сразу в нескольких областях – если этого требовал атомный проект. Почти весь поток репараций из побежденной Германии был направлен в ВПК – от немецких станков до немецких ученых и инженеров.

Вся страна работала на ВПК. Эксплуатация рабочих, и особенно колхозников, достигла невиданных размеров. Карточная система – несмотря на прямые обещания Сталина – просуществовала до конца 1947 года. Налогами было обложено все: я помню, как со слезами вырубал сад и виноградник мой дедушка, когда заставили платить налог за каждый ствол и куст.

Миллионы заключенных в лагерях ГУЛАГа работали по существу бесплатно на полный износ человеческих жизней: свои граждане, немецкие военнопленные, репрессированные народы.

Во-вторых, в науке выделили оборонный сектор. Были брошены гигантские ресурсы на кражу секретов научно-технического характера у США и их союзников.

В-третьих, развернулось грандиозное ограбление природы, включая ее масштабное засорение и заражение. Целые регионы превращались в пустыни.

В общем, вся страна в мирное время превратилась в военный лагерь. СССР должен стать топливом “последнего и решающего боя”, а его граждане – пушечным мясом».

Известный ученый знает, о чем говорит, когда упоминает о «последнем и решающем бое», который, к счастью для нас и всего человечества, так и не состоялся.

Пропагандистский молох

Источником неодолимого устремления большевиков к мировому господству были не только неисчислимые средства за счет рабского труда заключенных и нищенского уровня жизни в СССР. За этим главным советским секретом следовал, можно сказать, секрет № 2. Да, второй движущей силой большевистского марша к мировой революции была неустанная барабанная пропаганда. Еще с давних времен сам Ленин придавал ей не меньшее значение, чем деньгам и оружию. Он постоянно подчеркивал, что печатное слово должно быть не только пропагандой, но и организатором масс.

Как известно, лидером коммунистической пропаганды в канун Октябрьской революции была газета «Правда», появившаяся на свет в 1912 году. По официальной советской истории, это было время тяжкой реакции. И вот в такое время петербургский градоначальник выдал свидетельство № 3893 на выпуск в свет в Санкт-Петербурге большевистской газеты «Правда». Ее первый номер был отпечатан тиражом в сто тысяч экземпляров, которые были бесплатно (!) розданы солдатам и рабочим. Печаталась газета крупным полиграфическим предприятием, в нем работало более трехсот специалистов и стояли четыре ротационные машины. Выше мы уже указывали, что в канун революции 1917 года в России выходили десятки большевистских периодических изданий.

Было просто грех не воспользоваться таким «реакционным» режимом. Руководивший «Правдой» из-за границы Ленин писал своим коллегам в Петербург: «Надо добиться легальности, цензурности. Можно и должно ее добиться (вот как он полагался на царский режим! – В. Н.). Иначе вы зря губите дело, за которое взялись. Обдумайте это серьезно... Можно и должно многое еще сделать в смысле увеличения легальности... Легальность, легальность непременно!!» И при этом «Правда» не просто звала народ на борьбу, призывала к свержению законной власти, но и обещала златые горы, молочные реки и кисельные берега всем, кто пойдет за большевиками. Главной приманкой было обещание дать землю крестьянам. «Победивший пролетариат, – писал Ленин в “Правде”, – даст крестьянству немедленно земли без выкупа. И гигантское большинство крестьянства, измученное и озлобленное “игрой с помещиком”, которую проделывает наше правительство... правительство Керенского, поддержит победивший пролетариат всецело, всемерно, беззаветно». Эту линию чудовищного обмана большевистская пропаганда настойчиво проводила накануне революции, до сих пор поучительно читать эти обещания большевиков, которые затем насильно согнали крестьян в колхозы, создав нечто вроде феодальной системы в двадцатом веке.

Точно так же, громко и с размахом, большевики обещали мир, призывая солдат во имя этой цели разваливать русский фронт на полях мировой войны. Такая пропаганда сыграла решающую роль в создании во фронтовых частях так называемых солдатских комитетов в марте 1917 года. Такое «комитетское» руководство военными действиями сразу привело к нашему краху на фронте. А тогда у России было еще достаточно средств на борьбу с немцами, самое ближайшее будущее обещало изменение положения на фронте в пользу России. Этого больше всего и боялись большевики.

Вместо обещанного мира Россия получила гражданскую войну, в которой погибло 13 миллионов человек.

Военно-промышленный комплекс с его ядерным Молохом, а также массовый террор с его рабским трудом и повальным страхом составляли фундамент сталинского режима. Но, помимо этого, в том фундаменте был еще один обязательный компонент – пропагандистский Молох.

Что такое человек? Прежде всего – память. Без нее он как компьютер без программы. Пропагандистский Молох требовал себе в жертвоприношение – разум, вернее, лишал человека исторической памяти. Большевистские пропагандисты под неусыпным личным руководством Сталина сделали все возможное и невозможное, чтобы исказить, фальсифицировать историю, особенно ее советский период, после 1917 года.

Великий французский философ Монтень четыре века назад сказал, что все зло в мире от неосведомленности и полуобразованности. А. Солженицын и сегодня разоблачает советскую образованщину. К сожалению, мы так и продолжаем в основном жить теми представлениями об истории и мироздании, которые большевики вывернули шиворот-навыворот и оставили нам как свое проклятье.

Геббельс, главный идеолог Гитлера, не стеснялся утверждать в своем кругу, что лжи должно быть как можно больше, только тогда она обретает сокрушительную силу. Тот же принцип был главным и у Сталина. Коммунисты неуклонно проводили его в жизнь (называя это агитационно-пропагандистской работой), заодно обвиняя во лжи всех своих противников. Именно с пропагандистских сказок о Ленине и об Октябрьской революции началась вся фальсификация советской истории. У нас вообще не было, нет и до сих пор, подлинной истории советского государства, она сочинялась в отделе пропаганды ЦК партии и постоянно изменялась в связи с изменениями генерального курса партии. Все, что этим кабинетным измышлениям на данный момент не соответствовало, запрещалось, замалчивалось, уничтожалось, стиралось из памяти людской.

Самую беспардонную и наглую ложь Сталин использовал как свое главное политическое оружие. Так, в тяжелейшие 30-е годы (а какие при нем не были тяжелейшими?!), когда миллионы крестьян погибли и тяжко пострадали в годы коллективизации, а рабочих окончательно закабалили на производстве, когда на страну обрушился невиданный массовый террор, Сталин бодро и весело заявлял, что «жить стало лучше, жить стало веселее». Он утверждал: «Наша пролетарская революция является единственной в мире революцией, которой довелось показать народу не только свои политические результаты, но и результаты материальные... Наша революция является единственной, которая не только разбила оковы капитализма и дала народу свободу, но успела еще дать народу материальные условия для зажиточной жизни».

Не уставая рассказывать с высоких трибун подобные сказки, Сталин не забывал при этом напомнить: «Те, кто это отрицает, – враги народа». Как известно, сам вождь назвал созданный им режим «победой социализма в одной стране»: «Социализм из мечты о лучшем будущем человечества превратился в науку», «При социалистическом строе, который осуществлен пока что только в СССР...» и т. п.

Даже невооруженным глазом видно, что на лжи держится вся история большевистской партии и советского государства с самого ее начала! Так, в сталинском «Кратком курсе» истории партии утверждается, что Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Каменев и многие другие лица из самого высшего большевистского руководства были на процессах 30-х годов разоблачены как изменники Родины, провокаторы еще с дореволюционным стажем. Эта констатация – краеугольный камень истории советской власти. В «Кратком курсе» говорится:

«Конечно, партия еще не могла знать тогда, что Троцкий, Радек, Крестинский, Сокольников и другие давно уже являлись врагами народа, шпионами, завербованными иностранной разведкой, что Каменев, Зиновьев, Пятаков и другие уже налаживали связи с врагами СССР в капиталистических странах для “сотрудничества” с ними против советского народа».

Или еще:

«Нельзя считать случайностью, что троцкисты, бухаринцы, национал-уклонисты, борясь с Лениным (вон еще когда! – В. Н.), с партией, кончили тем же, чем кончили партии меньшевиков и эсеров, – стали агентами фашистских разведок, стали шпионами, вредителями, убийцами, диверсантами, изменниками Родины».

Тут Сталин, как всегда, явно переусердствовал в своих клеветнических измышлениях. Когда после его смерти все они были опровергнуты и рассыпались в прах, вся история партии и государства оказалась неуклюжей фальсификацией. А до этого никому почему-то в голову не пришло (в первую очередь, самому гениальному вождю!), что если судить по его «Краткому курсу», то Октябрьскую революцию делали изменники и предатели, причем с дореволюционным стажем предательства! И вот такую «историю» внедряли по всей стране, вбивали в голову всем без исключения. «Краткий курс» истории партии был издан более 300 раз общим тиражом 43 миллиона экземпляров. Его были обязаны изучать (и отчитываться в своих знаниях!) все советские граждане. Большевистская пропаганда вообще считалась властями делом первостепенной важности, она распространялась на всех – от изучающих букварь до пишущих романы. Ленин еще до революции поставил ребром вопрос о «партийности литературы», строго-настрого предупредил, что она неминуемо должна служить только партии большевиков. Быть в одном лице хозяином, учителем, цензором и судьей – именно эти функции присвоила себе партия в отношении советской литературы.

ЦК партии предписывал советским гражданам не только что и как им надлежит делать, но и о чем думать, к чему стремиться, определял, что можно читать, а чего – нельзя, руководство партии прямо объявляло, как и куда дальше двигать советскую литературу. Эти указания не были благими пожеланиями, они были неукоснительным законом, обсуждению не подлежали, а партийные оценки литературных произведений всегда являлись окончательным приговором высшей инстанции, за которым следовали царские милости или неумолимое наказание, причем вплоть до тюрьмы и физического уничтожения попавших в опалу писателей.

Начиная с Ленина, партия всегда придавала большое значение литературе в своей пропаганде. Поэтому для непосредственного руководства ею в 1934 году был создан Союз писателей, своего рода литературное министерство, официальный департамент при отделе пропаганды ЦК партии. Специально для этой цели был собран писательский съезд. К тому времени уже было покончено с НЭП и связанными с ней кое-какими ростками демократии. Покончено было и с вечной опорой России – крестьянством. Нарастала волна массового террора не только против сельских тружеников, но и против всех слоев населения. Вот в это время у властей и дошли руки загнать писателей в колхоз (или – в позолоченную клетку?). Собравшиеся на съезд литераторы как будто не знали и не ведали, что творилось в их стране. Как можно было, например, не замечать голод на Украине, организованный властями и унесший несколько миллионов жизней? В своих воспоминаниях поэт Н. Коржавин пишет о том, как еще мальчишкой он наблюдал в Киеве по утрам такую картину: грузовики собирали на улицах трупы умерших за ночь крестьян, искавших спасения от голода в большом городе, бедствие это нельзя было не заметить и в Москве. Тот же Коржавин вспоминает:

«Драматург Александр Константинович Гладков недоумевал потом, как он мог спокойно каждый день проходить мимо площади Курского вокзала в Москве, спеша на литературные диспуты и спектакли, когда, заполнив всю эту площадь, валялись и умирали на ней украинские крестьяне с женами и детьми, тщетно пытавшимися найти спасение в столице. Однако проходил. Не до того было. А может, подсознательно чувствовал, что остановиться и задуматься в тот момент – значит обречь самого себя на такое же безличное исчезновение. В русской литературе тогда все, кроме „далекого от народа“ Мандельштама, прошли мимо этой трагедии».

В такой вот обстановке и жили люди, когда Горький в 1934 году открывал съезд писателей. Он подчеркнул, что речь пойдет о «подлинном гуманизме, гуманизме революционного пролетариата, гуманизма силы», и уточнил источник этой силы: «Мы выступаем в стране, освещенной гением Владимира Ильича Ленина, где неустанно и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина».

Вслед за Горьким выступил А. Жданов, главный сталинский опричник в области культуры. Он сразу взял быка за рога и напомнил: «Ваш съезд собирается в период, когда под руководством коммунистической партии, под гениальным водительством нашего великого вождя и учителя товарища Сталина (бурные аплодисменты) бесповоротно и окончательно победил в нашей стране социалистический уклад». Вот так! Коль скоро социализм уже победил, какие еще могут быть разговоры о терроре, голоде, бесправии?.. Писатели не подвели своих партийных наставников и надзирателей. Ведущий прозаик Л. Леонов призвал коллег работать так, чтобы «иметь все основания сказать, что мы достойны быть современниками Сталина». Съезд провозгласил, что советской литературой, как и всем прочим советским, руководит лично товарищ Сталин, давая не только общие указания, но и разрабатывая метод творчества. Так, критик В. Кирпотин заявил: «Свыше двух лет прошло с тех пор, как товарищ Сталин помог нам осмыслить путь развития советской литературы, указав на социалистический реализм как на основной метод». Драматург В. Киршон просил партийное руководство научить, как «нужно писать тем, кто действительно хочет пользоваться методом, гениально указанным нам товарищем Сталиным». Как говорится, дальше ехать некуда! Пропагандистский Молох оказался сильнее разума...

На писательский съезд были приглашены многочисленные гости из-за рубежа. При этом произошел конфуз, который тогда был засекречен, но в 1999 году в «Литературной газете» была опубликована листовка, которую кто-то пытался распространить на съезде. Вот несколько строк из нее, обращенных к зарубежным гостям съезда:

«Страна вот уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания. Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой; как для них нет выхода из публичного дома, кроме голодной смерти, так и для нас... Больше того, за наше поведение отвечают наши семьи и близкие нам люди. Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доносов. От нас отбирают обязательства доносить друг на друга, и мы доносим на своих друзей, родных и знакомых... Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, – все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего, советского, фашизма, проводимого Сталиным; этих жертв, действительно безвинных, возмущающих и оскорбляющих чувства современного человечества больше, гораздо больше, чем всех жертв всего земного шара вместе взятых со времени окончания мировой войны».

Так знали или нет наши отцы и деды еще в тридцатые годы, что творилось в стране при Сталине? Оказывается, были и такие, что знали, причем называли вещи своими именами, например красным фашизмом.

Чем страшнее становилась жизнь при сталинском режиме, тем громче звучали пропагандистские колокола, призванные заглушить правду и возвеличить ложь. Если в довоенные годы до небес вознесли Сталина как «великого вождя и учителя», то в ходе войны, и особенно после нее, к этим определениям добавилось еще одно – «величайший полководец». Вот такой, например, потрясающий факт (правда, в свое время он выглядел повседневным). Какой был самый главный жанр в газетах военных лет в нашей стране? Сводки и корреспонденции с фронтов? Нет, не они, а письма трудящихся товарищу Сталину. Нередко в одном номере газеты их публиковалось по нескольку штук, причем были они огромными, доходили до целой газетной полосы, бывали и больше! Писали отовсюду и от разных прослоек населения (от военных, рабочих, колхозников, интеллигенции и т. п.).

Под каждым таким посланием утверждалось, что оно подписано миллионами советских граждан. Например, неимоверно длинное послание вождю от имени советской молодежи завершалось указанием, что его подписали более 17 миллионов человек!

О чем же писали вождю все эти миллионы? Все о том же – о своей безграничной преданности и готовности отдать за него свою жизнь (да, да, не за Родину, а именно за него!), многие такие «послания» были стихотворными. Авторов таких писем-поэм не указывали, только – количество подписей. Так, например, в письме на целую газетную полосу от украинского народа их количество было подсчитано точно – 9 316 973. Эти более чем девять миллионов единодушно воспевали гений вождя, особенно полководческий, но не забывали при этом и о соответствующей поэтической лирике:

Ведет нас к расцвету великий наш Сталин,

Он мысль вдохновляет, он силу дает.

Хвала ж тебе, Сталин, на годы и годы,

В сиянье заводов, полей и дорог.

Ты – вера и правда. Ты – сердце народа.

Спасибо за солнце, что ты нам зажег...

О том, что всего несколько лет назад голод, организованный Сталиным на Украине в ходе коллективизации, унес миллионы жизней украинских крестьян, подписантам этого послания было, похоже, неведомо... Не заметили они и массового террора в те годы.

Я никогда не видел, чтобы все эти письма читались или обсуждались, даже наши политруки в армии и на флоте их нам не читали и не пропагандировали. По-моему, абсурдность этой затеи была очевидна каждому (кроме Сталина?). В разоренной, голодной, залитой кровью стране особенно кощунственно звучали такого рода величальные стихи, песни и проза. Например, вот как пишет о нашей Победе писатель Л. Леонов, считавшийся тогда живым классиком:

«И если мы не умеем измерить глубину нашей радости, еще менее способны мы постигнуть все величие Гения, создавшего этот праздник (речь идет о Дне Победы – В. Н.). Мы знаем – и как хрустит гравий, когда идет он на парад, и как развеваются на ходу полы его длинной шинели, и как в президиумах исторических заседаний он аплодирует своему народу, и как он глядит вдаль, различая детскую улыбку на расстоянии тысячелетия... Но даже и внуки наши, отойдя на век, еще не увидят его в полный исполинский рост. Его слава будет жить, пока живет человеческое слово. И если всю историю земли написать на одной странице, и там будут помянуты его великие дела. Этот человек защитил не только наши жизни и достояние, но и само звание человека, которое хотел отнять у нас фашизм. И оттого – первые цветы весны, и первый свет зари, и первый вздох нашей радости ему, нашему Сталину!»

Чуть выше этого опуса приведен отрывок из письма-поэмы. Автор или авторы его нам неизвестны, а миллионы подписей, разумеется, – фикция, хотя в той атмосфере поголовного, повального страха их можно было бы и собрать, если сильно постараться, но я, например, за всю войну не припомню, чтобы где-нибудь кто-нибудь собирал подписи под такими «письмами трудящихся». Но все их роднит одно – какая-то патологическая бездарность, издевательство не только над смыслом, но и над языком. Другое дело высказывание известного прозаика! По этому поводу можно только вспомнить Сергея Довлатова, одного из самых известных прозаиков нашей литературы второй половины прошлого века. Он вырос в советской коммуналке, в самой народной среде, и свидетельствовал:

«Что Сталин – убийца, моим родителям было хорошо известно. И друзьям моих родителей тоже. В доме только об этом и говорили.

Я одного не понимаю. Почему мои обыкновенные родители все знали, а Эренбург – нет?

В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда. А уж к моменту окончания школы знал решительно все».

Эренбург был в свое время известен не меньше, чем Леонов, и тоже считался ведущим русским прозаиком. Ни он, ни Леонов не могли не знать, не понимать сути происходившего на их глазах! До сих пор у нас бытует миф о том, что современники страшных сталинских десятилетий не знали о масштабах массового террора, не знали, что счет жертвам шел на миллионы. Только, мол, речь Хрущева на XX съезде партии в 1956 году раскрыла людям глаза. А где были эти глаза у миллионов жителей Москвы и Подмосковья (в том числе и у Леонова с Эренбургом), когда в Подмосковье, самом густонаселенном районе страны, сотни тысяч заключенных у всех на виду рыли канал Москва–Волга, строили огромные шлюзы и другие гигантские технические сооружения? Уходящую за горизонт неохватную панораму стройки невозможно было скрыть от посторонних глаз никакими заборами, сторожевыми вышками, конвоирами с ружьями и собаками. В то время вся страна была, можно сказать, опутана колючей проволокой многих сотен больших и малых строек, на которых трудились заключенные. И никто этого не замечал?!

В ответ на такие вопросы в дело вступает пропагандистский Молох, могущественный в нашей стране не меньше военно-промышленного комплекса. Вот он устами Хрущева вещает:

«До смерти Сталина мы считали, что все, что делалось при его жизни, было безупречно правильным и единственно возможным для того, чтобы выжила революция, чтобы она укрепилась и развивалась. Правда, в последний период жизни Сталина, до XIX съезда партии и особенно сразу же после него, у нас, людей из близкого окружения (имею в виду себя, Булганина, Маленкова и в какой-то степени Берию) зародились уже какие-то сомнения, проверить их мы тогда не имели возможности. Только после смерти Сталина, и то не сразу, у нас хватило партийного и гражданского мужества открыть занавес и заглянуть за кулисы истории...»

Стоит ли это высказывание подробно комментировать? В нем нет ни фразы без лукавства, без лжи, в основе всех этих «откровений» лежит тот факт, что Хрущев, будучи последние двадцать лет жизни Сталина его наместником в Москве и на Украине, весь, с головы до ног в крови жертв массового террора. А пишет он все это в своих воспоминаниях, пытаясь оправдать себя задним числом.

А как же, спросят иные, Хрущев решился на доклад, в котором он начал разоблачение культа Сталина? Поспешил взять инициативу в свои руки! После смерти Сталина даже Берия начал высказывать мысли и предложения по поводу существенных изменений во внутренней и внешней политике. Думается, что в осуждении Хрущевым культа Сталина был холодный расчет, он таким образом расчищал себе дорогу к власти. Когда он ее захватил, то тут же остановил на полпути разоблачение сталинизма.

Но вернемся в первые послевоенные годы. Тогда из всех пропагандистских задач Сталина главной стала задача по искажению подлинной истории войны и написанию своей версии, чтобы скрыть от потомков тот позор, которым он покрыл себя в роли полководца. К сожалению, у него на это было время, почти восемь лет. Все эти годы он писал свою историю Великой Отечественной войны так же, как писал ранее «Краткий курс» истории партии. Все многочисленные военные воспоминания, созданные в те годы, не могли появляться в свет без строжайшей сталинской цензуры. В результате мы попали в трагическое положение, остались без подлинной истории войны. Завоеванную великой кровью Победу Сталин украл у народа и присвоил ее себе, воспользовался ее плодами. Сам факт победы был выдвинут как главное и неопровержимое доказательство прочности и справедливости деспотического строя. Спекуляция на этом «доказательстве» продлила существование коммунистической командно-административной системы еще на лишние десятилетия и после смерти Сталина, последствия такой спекуляции не изжиты у нас и в XXI веке!

Известный писатель и правозащитник Алесь Адамович писал: «Да, народу пришлось собраться с силами и побеждать великой кровью. И кто-то хочет славить за это не народ, а все его же! Удивительные мы люди! Пора же и понять: пока он – „знамя победы“ в глазах значительной части населения, те, кто плоть от сталинской плоти, могут не пугаться никаких реформ, никаких революций».

До сих пор подлинная история войны у нас так и не создана. Есть много мемуарной литературы, начиная с воспоминаний Жукова и других маршалов и генералов, но они недостаточно объективны, причем не по вине авторов, а по вине их первого внимательного читателя – Сталина. Не секрет, что мемуары Жукова создавались под сильным давлением сверху, что уж говорить о других воспоминаниях!..

То же самое необходимо сказать и об официальной истории войны, созданной под сталинским надзором и дописанной в том же духе даже после смерти вождя. Великий русский писатель В. Астафьев, участник и инвалид войны, прошедший всю ее в солдатской шинели, пишет:

«Советские историки в большинстве своем, а редакторы и сочинители “Истории Великой Отечественной войны” в частности, давно потеряли право прикасаться к святому cлову “правда”, ибо от прикосновения нечистых рук, грязных помыслов и крючкотворного пера – оно и без того изрядно у нас выпачканное и искривленное – пачкается и искажается еще больше. Вся 12-томная “История” создана, с позволения сказать, “учеными” для того, чтобы исказить историю войны, спрятать “концы в воду”, держать и далее наш народ в неведении относительно наших потерь и хода войны, особенно начального ее периода».

Одно время, уже при наступившей гласности, показалось, что такое нетерпимое положение изменится к лучшему: под руководством известного историка и генерала Д. Волкогонова в Институте военной истории началась работа по написанию настоящей истории войны. Но при обсуждении армейским руководством подготовленного первого тома истории ВОВ состоялось настоящее погромное судилище над авторами этого тома. А куда было деваться критикам Волкогонова в таком случае?! Ведь они до того уже написали под руководством Сталина свою историю ВОВ. Но вот почему этот скандал допустили наши власти в 1991 году? Почему сталинским лжеисторикам дали такую волю при Горбачеве и Ельцине? Объяснение одно: оба они бывшие члены Политбюро, а это – неизлечимо! Авторский коллектив Волкогонова был обвинен в «антисоветизме» и «очернительстве истории», а лично сам генерал – в выполнении заказа... Запада. Причем старорежимные критики не смогли (и не задавались такой целью!) опровергнуть ни одного из конкретных фактов, приведенных в первом томе подлинной истории ВОВ. В результате Волкогонова сняли с поста начальника Института военной истории, и мы до сей поры знаем о той войне столько же «правды», сколько и об истории СССР вообще.

Фальсификация истории ВОВ была не единственным жертвоприношением на алтарь коммунистического пропагандистского Молоха. Будучи пока не в силах идти военным походом на буржуазный Запад, Сталин занялся своим собственным народом. Уж кто-кто, а он не мог не ощущать возникшей после Победы атмосферы всеобщей надежды на перемены к лучшему. Он испугался, что Победа пробудит у народа чувство собственного достоинства и свободомыслие. А это никак не входило в его планы. Сразу после окончания войны началось беспощадное наступление на права и духовную жизнь народа, чтобы поставить все на свои довоенные места. В разоренной войной и прибитой голодом стране разворачивается наступление мракобесия. Как из рога изобилия посыпались постановления партии по идеологии, сталинские пропагандисты-недоучки громили философию, политэкономию, историю, биологию, кибернетику, генетику...

За восемь послевоенных сталинских лет досталось и литературе с искусством, которым вождь всегда уделял особое внимание. Поэт Д. Самойлов писал по этому поводу: «Страшное восьмилетие было долгим. Вдвое дольше войны. Долгим, ибо в страхе отшелушивались от души фикции, ложная вера; медленно шло прозрение. Да и трудно было догадаться, что прозреваешь, ибо прозревшие глаза видели ту же тьму, что и незрячие». Другой поэт, Наум Коржавин, так написал о том времени:

Не от побед бывают беды,

От поражений... Мысль проста.

Но их бедой была победа –

За ней открылась пустота.

Так все и было. И Сталин вовсе не случайно именно так повел себя. Тогда сложилась парадоксальная ситуация – во время тяжелейшей войны в какой-то мере высвободилась душа народная из-под тяжкого пресса рабской диктатуры. Над страной нависла смертельная угроза, и подавляющее большинство народа сплотилось в борьбе против нее. А это единое устремление требовало для своей реализации известной степени свободы, как крыльям нужен воздух для осуществления полета. С пронзительной проницательностью написал об этом Пастернак в своем романе «Доктор Живаго», он обращается к одному из героев книги:

«Удивительное дело. Не только перед лицом твоей каторжной доли, но и по отношению ко всей предшествующей жизни тридцатых годов, даже на воле, даже в благополучии университетской деятельности, книг, денег, удобств, война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления... Когда возгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность, угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы.

Люди не только в твоем положении, на каторге, но все решительно – в тылу и на фронте – вздохнули свободнее, всей грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной».

Эти мудрые слова о духовном состоянии народа в годы войны и сразу после нее стоят сотен томов ура-патриотической прозы, разоблачают ее заказной казенный пафос и позволяют понять истоки народного подвига. Примерно те же мысли высказал о том времени и А. Твардовский:

Грянул год, пришел черед,

Нынче мы в ответе

За Россию, за народ

И за все на свете.

Да, так уж получилось, что только в военные годы советские люди смогли сами быть за что-то в ответе. Всегда предполагалась единственная модель их поведения – выполнять указания свыше. От них самих ничего решительно не зависело, и вдруг пришла пора, когда только от них стало зависеть – быть или не быть нам всем и нашей стране.

Нет, с таким народом Сталин мириться не мог! Можно было бы ожидать, что после такой великой Победы пойдет на спад массовый террор карательных органов против собственного народа. Наоборот! Он лишь усилился и обрушился не только на военнопленных, возвращавшихся из немецкой неволи, не только на тех, кто находился в оккупации, но буквально, как и до войны, на все слои населения. Как и в тридцатые годы, после войны власть и КГБ стали устраивать новые судебные процессы по типу тех, что проводились в 30-е годы. Крупнейшим из них стало так называемое «Ленинградское дело», по которому было расстреляно, брошено в тюрьмы и концлагеря много ленинградцев и москвичей. Руководители Ленинграда обвинялись в том, что хотели якобы больше самостоятельности от центральной власти. Совершенно абсурдное обвинение для того времени! Но дряхлеющий диктатор всюду видел заговор против своей безраздельной власти. Все обвинявшиеся по этому делу после смерти Сталина были реабилитированы. Точно так же тогда же было состряпано и громкое «Мингрельское дело», схожее с ленинградским, но еще и с националистическим привкусом. Оно тоже впоследствии оказалось дутым. Характерно, что вечно всех подозревавший вождь напоследок выбрал в качестве своих жертв Ленинград и Грузию. Он уже не раз «чистил» колыбель революции, поскольку терпеть не мог действительных руководителей октябрьского переворота. Что же касается Грузии, то он, очевидно, по-прежнему опасался оттуда разоблачения свих прежних дел в молодые годы. Так матерый хищник пытался зализывать разболевшиеся под старость, казалось бы, забытые раны...

Нельзя не упомянуть и о том, что Сталин в конце войны взял новый разбег в организации массовых репрессий, доведя их до масштабов геноцида: целые народы обвинялись в сотрудничестве с немецкими захватчиками. Первой его жертвой стали калмыки. НКВД осуществил насильственное переселение «лиц калмыцкой национальности» с их исторической родины, лишив при этом права на государственность. Всего было выселено около 100 тысяч человек. Всех, включая женщин, детей и стариков, загоняли в товарные вагоны, времени на сборы не отводилось, несчастные брали с собой то, что могли унести на руках. Точно так же было выселено около 70 тысяч карачаевцев, полмиллиона чеченцев и ингушей, около 40 тысяч балкарцев, около 100 тысяч турок и курдов. Выселяли на совершенно не подготовленные для этого места в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан, причем организовывали эти операции в зимние холода. Десятки тысяч людей при этом погибли.

Эти и другие массовые репрессии имели, можно сказать, и профилактическую цель – еще больше запугать и без того бессловесный советский народ. Сталин с его обостренным политическим чутьем понимал, что после войны даже в условиях его тирании могут возникнуть новые веяния, поскольку народ просто стал больше знать, ведь до этого он жил за непроницаемым железным занавесом, которым являлась советская граница. А в результате войны народ испытал на себе колоссальное воздействие так называемого информационного взрыва, который и мог потрясти все казавшиеся незыблемыми устои. Началось с того, что наши войска, преследуя немцев, вступили в Европу и увидели неведомый им мир.

Со мной рядом лежал в военно-морском госпитале молоденький десантник из морской пехоты, бравший Германию с моря и немало по ней прошагавший. Я спросил его, зная его сельское происхождение, какое впечатление произвели на него немецкие деревни. Он ответил: «Ты знаешь, мы все время шли почему-то через города, большие и маленькие». Сельские каменные дома со всеми удобствами он никак не мог принять за крестьянское жилье. Даже немки не произвели на него такого большого впечатления, как эти деревенские дома, он просто не мог себе представить, что люди могут жить на селе в таких условиях! Тогда я с высоты моего столичного и флотского воспитания только улыбнулся наивности этого милого парня. Но ведь миллионы наших солдат смогли увидеть тогда совсем иную жизнь, о которой им наша пропаганда годами, десятилетиями рассказывала одни ужасы.

Мне запомнилось на всю жизнь, какое огромное впечатление произвели наши союзники, американские и английские моряки, на Северном флоте, где меня застал конец войны. Большие морские караваны доставляли на наши базы оружие, военное снаряжение, продукты... Их приводили к нам тысячи заморских военных моряков. На них взирали у нас буквально с открытым ртом! Встречи с ними, знакомство с их образом жизни, так отличавшимся от нашего, не могло не поражать наших людей. Бросалась в глаза их демократичность, раскованность, уверенность в себе и чувство собственного достоинства. Не могла не поражать также их более чем солидная материальная обеспеченность, которая на фоне нашего привычного жалкого существования выглядела прямо-таки богатством, роскошью. А широта и разнообразие их взглядов и свобода их выражения!..

Каждый мог также убедиться, что наши союзники на самом деле оказали нам существенную помощь. Летом 1944 года у нас в печати было опубликовано сообщение «О поставках Советскому Союзу вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования, продовольствия Соединенными Штатами Америки, Великобританией и Канадой». В нем, в частности, отмечалось, что с октября 1941 года по апрель 1944 года нам было поставлено из США 8,5 миллионов тонн вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования и продовольствия. Из США и Англии мы получили более 12 тысяч самолетов. Из США, Англии и Канады к нам поступило более 9 тысяч танков, из США – более 200 тысяч мощнейших по тем временам грузовиков. Я читал заявления наших специалистов, что без этих грузовиков нам в войну пришлось бы очень трудно. Кто пережил войну, помнят их до сих пор. А банки свиной тушенки, консервированного мяса и яичный порошок побывали в те годы в каждом нашем доме...

О чем писали и говорили

«Газеты переполнены бездарной болтовней XVIII съезда партии. Ни одной живой речи. Поражает убогость и отсутствие живой мысли... Собрались чиновники, боящиеся сказать правду».

В. Вернадский. «Дневники»

Приведенные выше слова Вернадского можно сделать эпиграфом ко всей официальной пропаганде советской власти. Причем эта фирменная печать лежит не только на массовых, проходных пропагандистских выступлениях, но и на писательской публицистике. Вот один пример из бесчисленного множества. Очерк «Голосует народ», автор Вс. Вишневский, известный драматург и публицист. Это – его очерк в номере газеты «Правда» от 22 декабря 1947 года, он посвящен очередным выборам в местные советы депутатов трудящихся. Итак, несколько абзацев из этого «очерка»:

«...Мы опрашиваем у председателя избирательного участка № 9 Ольги Петровны Кабановой: кто пришел первым на участок и в каком часу?

– Первым пришел Захаров Яков Максимович... Пришел он в пять часов тридцать минут.

После маленькой паузы добавляет:

– Не сегодня, 21 декабря, а вчера вечером, 20-го...

Мы видим 73-летнего гражданина, москвича, пенсионера. Рядом с ним его жена. Они терпеливо ждут, когда откроются двери в зал голосования (дело происходит в пятом часу утра 21 декабря – В. Н.).

Председатель пробовал ночью уговорить почтенную чету пойти домой отдохнуть: “За вами будет сохранена первая очередь, товарищ Захаров, гарантируем, – а вы поспите...” Старик посмотрел, покачал головой и сказал: “Беспокоитесь, что мы не спавши будем?.. Товарищ Сталин из-за нас сколько ночей не спал? Нет, я уж тут подожду с супругой...” И они оба терпеливо ждали двенадцать с половиной часов.

Ровно шесть утра. Председатель, приветствуя первых избирателей, открывает доступ в зал... Быстро идет отметка избирателей, выдача бюллетеней... Люди внимательно читают бюллетень, в котором стоит имя Иосифа Виссарионовича Сталина.

Итак, первым по праву подходит к избирательной урне 73-летний Захаров. За ним его жена. Волнуясь, старик глядит на сограждан:

– Я голосую за товарища Сталина. Зову и вас. И благодарю комиссию за заботу и обслуживание...

Полночь. Мы снова на участках. Председатель участка № 9 сообщает:

– За товарища Сталина подано все 100 процентов бюллетеней.

На участке № 24 подсчет продолжается. Во втором часу ночи сообщен результат:

– За товарища Сталина 2122 бюллетеня – все 100 процентов.

В школе на участке № 8 такое же сообщение: все 100 процентов голосов...

Народ сказал свое слово...»

Остается добавить, что это произведение украсило страницы главной газеты страны. Оно занимает почти целую полосу. На кого это рассчитано? На каких дебилов?! Похоже, именно таким и видели с трибуны Мавзолея свой народ Сталин и его ближайшие соратники. Или хотели видеть таким?..

На страницах главной партийной газеты большевиков мы можем найти такие же «шедевры», но близкие к теме этой книги. Вот один из них, относящийся ко времени Хрущева.

Студентка из Томска Ш. прислала в «Правду» письмо, в котором предлагала свои глаза слепому лидеру американской коммунистической партии Генри Уинстону. Она, в частности, писала: «Предлагаю Вам свои глаза. Я молода, мои глаза прекрасно видят. Вам они нужны для предстоящей борьбы. Вы должны дать согласие...»

В редакции пришли в восторг от этого письма, тут же его напечатали и послали к студентке двух своих корреспондентов. В газете был опубликован и ответ Уинстона, в котором он все же разумно отнесся к необычному предложению и, в частности, писал: «Я очень хорошо понимаю искренность твоего предложения. И рад сказать, что не могу принять его, моя беда – не глаза, а нервное истощение...»

Несмотря на явное благоразумие американец тоже не удержался от восторга, граничащего с идиотизмом, в своем письме, опубликованном, разумеется, в «Правде», назвал глаза студентки «ярче любых бриллиантов в короне». Посланные к ней два правдиста рассказали, тоже на страницах газеты, какой фурор произвела в Томске вся эта история, состоялся, например, большой митинг студентов и горожан. И совершенно неожиданно вся эта затея, разрекламированная на страницах газеты, испарилась... Ее оборвали буквально на полуслове. Без каких-либо объяснений. Только в узком журналистском кругу стало известно о финале дурацкой сенсации. Оба правдиста в Томске перепились с этой студенткой и двумя ее подругами, набезобразничали так, что их вполне можно было бы и под суд отдавать, но начальство ограничилось тем, что выгнало с работы обоих бедолаг.

Не забыла «Правда» привлечь к решению международных партийных задач и прославленного Гагарина, причем так с этим делом торопилась, что уже в самом первом очерке о нем торжественно сообщала:

«...Гагарин понял: корабль почти облетел вокруг земного шара. Он рассказывал потом, как вспомнились ему строки из стихотворения о Ленине “Капитан Земли”:

Он – рулевой

И капитан,

Страшны ль с ним

Шквальные откосы?

Ведь, собранная

С разных стран,

Вся партия – его

Матросы.

Космический корабль нес идеи Ленина вокруг всей Земли...»

Такую абракадабру, как эти стихи, разве что только в космосе и можно вспомнить! На земле это не удастся...

Ленину, на наш взгляд, с правдинской поэзией вообще не очень повезло, даже у хитроумнейших авторов рифмы не очень складывались на газетной полосе, особенно тогда, когда они добирались до планетарного масштаба. Например, «Правда» напечатала отрывки из поэмы А. Вознесенского «Лонжюмо», посвященной слушателям партийной школы Ленина в Лонжюмо (Франция), вот несколько строк из той публикации.

«А рядом лежит

в облаках алебастровых

планета –

как Ленин,

мудра и лобаста...»

«Однажды, став зрелей,

из спешной повседневности,

мы входим в Мавзолей,

как в кабинет рентгеновский,

вне сплетен и легенд, без шапок

без прикрас,

и Ленин, как рентген просвечивает нас.

Не шелохнувши глаз, мы постигаем Ленина,

и шелухою с нас спадает все, что временно...»

«...В лонжюмовское помещение

умещалась тогда она.

Школа Ленина,

школа Ленина –

ей планета теперь тесна!..»

«...А когда над Москвою талой,

нужный времени позарез,

встал по-ленинскому

кристальный,

весь просвечивающий дворец,

про пилоны его простые,

про зеленый аквамарин,

если спросят:

“Какого стиля?”

“Школы Ленина”, – говорим».

О том, как поэт рисует Ленина, говорить, наверное, не стоит, пусть это остается на его совести, комментарии тут излишни, но нельзя не обратить внимания на то, как он, архитектор по образованию (это его особая гордость), восторженно воспевает Дворец съездов, изуродовавший наш Кремль.

Служители пропагандистского Молоха в своем рвении доходили не только до беспринципного словоблудия, но и, можно сказать, до иезуитства. Так, например, секретарь ЦК партии по идеологии Л. Ильичев уже в хрущевскую эпоху заявлял:

«Описывая годы культа личности, И. Эренбург выдвинул так называемую “теорию молчания”, которая в то время будто бы являлась нормой поведения советских людей и, конечно, самого автора мемуаров (то есть – Эренбурга – В. Н.). Тогда многим якобы было известно о злоупотреблениях Сталина властью, но иного выхода, кроме как жить, “стиснув зубы”, они не видели. Каждый старался сохранить себя, ибо верил, что со временем все изменится. “Теория молчания” была подвергнута критике в статье В. Ермилова в “Известиях”. Нельзя, товарищи, соглашаться с такой фальшивой, неправильной “теорией”. Прежде всего она набрасывает тень на советских людей, которые с энтузиазмом строили социализм и верили в правильность действий товарища Сталина... Не верна “теория молчания”, кстати, и в отношении самого И. Эренбурга. Вы ведь не молчали тогда, Илья Григорьевич, а восхваляли и восхваляли в полную меру вашего публицистического таланта. Все мы тогда, не лицемеря, так писали и говорили. Мы верили и писали. А вы, выходит, не верили, но писали! Это разные позиции!»

Что тут можно сказать? С больной головы на здоровую! Эта цитата удивительно точно отражает ту лицемерную страусиную политику, на которую позволили себе решиться после Сталина те же Хрущев и Брежнев...

В Советском Союзе проводилось много разных официальных мероприятий, направленных на то, чтобы создавать видимость «нерушимой братской дружбы народов». Подлинная цена ее теперь определилась. Самойлов вспоминает декаду казахской литературы в Москве. Ему пришлось тогда срочно переводить стихи одного казахского акына. Тот затем позвал его к себе в гостиничный номер.

«На диване за столиком сидел бритоголовый мурза, – вспоминает Давид, – он сидел на диване, скрестив ноги. Налив мне водки, он сказал: “Ты меня всегда переводи, Самойлович. У меня много разных стихов есть: политический, лирический, художественный”. Мы выпили. Он налил снова...»

Еще из воспоминаний Самойлова на ту же тему: «Остался замечательный памятник, книга “Поэты мира в борьбе за мир”. Это энциклопедия переводческой халтуры и беззастенчивости. Я тоже там представлен...» Как и следовало тому быть, заведовали этим отхожим промыслом, этими мутными источниками неплохих гонораров, в основном люди окололитературные, редактора государственных издательств и журналов. О сборнике «Поэты мира в борьбе за мир» Самойлов пишет:

«Создавал эту книгу Александр Иванович Палладин, довольно представительный человек еще нестарого возраста. Такие люди неизвестного происхождения часто появлялись тогда на горизонте издательского дела. И на чем-то проворовавшись, вдруг исчезали. Исчезали беззвучно и бесследно, как и Александр Иванович Палладин, издатель-Чичиков, какой-то чин иностранной комиссии Союза писателей. Этот тоже проворовался...»

У партийной печати был своеобразный, можно сказать, острый собачий нюх на писателей самого реакционного толка и при этом абсолютно бездарных, они успешно делали карьеру и при Сталине, и после его смерти. Одним из них был прозаик и публицист В. Кочетов. Вот несколько строк из его статьи «С партией»:

«...Когда думаешь сегодня о нашей партии, умеющей мужественно отвести грозный удар от мира (это в связи с нашим позором – кризисом из-за советских ракет на Кубе, которые мы тщетно пытались скрыть от мировой общественности – В. Н.), непрерывно совершенствующей свою все организующую деятельность, помогающей передовой части литераторов и художников находить верную дорогу, успевающей всюду и везде, – невольно задумываешься над тем, сколько же в ее истории, в ее полной творческого горения жизни благодатнейшего и благороднейшего материала для мастеров пера, кисти, кино. Это ум, это твердость убеждений, железная организованность, это верность идеям революции, верность народу...»

И все это пишется о партии в газете «Правда», ее же центральном органе! Сама себя улита хвалит.

«Я был коммунистом. Но только тогда, когда порвал с этой чудовищной утопией, понял, сколько в этой идеологии двуличия и, если хотите, бесстыдства».

Д. Волкогонов

Апокалипсис едва не случился...

Как правило, войны начинаются из-за передела земель, им же и заканчиваются. Одних, победителей, исход войны устраивает, других, побежденных, разумеется, нет. После Второй мировой ее исходом были недовольны не только немцы и японцы. Сталин тоже был недоволен. Как уже отмечалось выше, американцы с их атомной бомбой сорвали его поход на Запад. Тем с бо́льшим остервенением он начал наводить свои порядки в странах, попавших под наше влияние и фактически нами оккупированных (кроме Китая). Представители «страны победившего социализма» принесли на своих штыках не свободу, а порабощение. Мало этого! «Вождь мирового пролетариата» явно рассматривал их как плацдарм для осуществления своей мечты – советизации других стран, торжества все той же пресловутой мировой революции. Именно эта ситуация и послужила причиной той самой «холодной» войны, которая затем почти на полвека неимоверно осложнила и омрачила нашу жизнь в послевоенном Советском Союзе. Ее началом считают знаменитую речь У. Черчилля в Фултоне в 1946 году. Он резко выступил против агрессивных происков Сталина, против порабощения попавших под его сапог стран и призвал Запад не позволять диктатору распоясываться на международной арене. Свою речь он недаром произнес в Америке. Со своим огромным политическим (и антисоветским!) опытом он выступил как бы в роли наставника американского президента Трумэна. Но правильнее, по-моему, все же считать, что «холодная» война началась тогда, когда Трумэн сообщил Сталину о наличии у США атомной бомбы, то есть началась она уже на исходе Второй мировой, одна война вылезала из другой, словно матрешка.

Считается, что война была «холодной», поскольку сначала она обходилась без сражений и жертв. Но нам она принесла жертв и бедствий не меньше, чем могла бы принести настоящая война. Дело в том, что мы, больше всех пострадавшие в войне, мы – главные победители, остались один на один со всеми нашими послевоенными трудностями, размеры которых просто трудно себе представить. Надо было поднимать из руин огромную страну, трудиться не покладая рук, не щадя своих сил. А где их было тогда взять? Какая еще страна потеряла в той войне десятки миллионов человек?! В том числе своих главных работников – мужчин... Где еще в деревнях пахали, запрягая женщин вместо лошадей?.. Война оставила нам в наследство голод, нехватку всего на свете, никудышное здоровье у подавляющего большинства населения. Дети, рожденные в войну и после нее, образовали самое слабое и больное поколение за все советское время.

Всего этого могло бы и не быть. Мы, как никто, нуждались в помощи извне. Нам обязательно помогли бы, но... Сталин снова и снова проявил себя как самый настоящий враг своего народа, каких он сам искал всю жизнь. Как известно, страны разоренной Европы совместно взялись за восстановление своего хозяйства при помощи США. Сталин же об этом и слышать не хотел! У нас объявили, что вся эта заокеанская помощь, которая оказывалась в рамках так называемого плана Маршалла, в итоге поработит Европу, сделает ее американским вассалом. Но до сих пор Англия, Франция, Германия, другие европейские страны вполне самостоятельно живут так, как нам и не снилось. Быстро возродилась из пепла не только Германия, но и Япония! Давно уже уровень жизни побежденных нами немцев и японцев многократно превысил наш жалкий уровень жизни...

Сегодня просто трудно, невозможно себе представить, какую бешенную идеологическую кампанию против США и Западной Европы организовал тогда Сталин. Вот несколько заголовков из наших газет того времени: «США – центр мракобесия», «Самая уродливая цивилизация планеты» (тоже о США), «В вашингтонском притоне» (отнюдь не об уголовниках), «Англо-американские покровители Гитлера», «Поход американской социологии против разума», «Коричневый дурман» (тоже о США), «Фашистский бред Черчилля», «Воспитание фашистских убийц» (о США), «Гитлеровцы в англо-американских мундирах», «Американский поход против культуры», «Де Голль хочет стать французским Гитлером»... Можно себе представить, какие тексты шли за подобными заголовками. Вот, например, несколько строк из статьи «Идеологи американского фашизма»: «Фашизация государственного строя США является непременным условием подготовки новой войны, замышляемой американскими империалистами. Подчиняя себе государственный аппарат, миллиардеры Уолл-стрита вводят в США зверский фашистский режим». Как говорится, с больной головы на здоровую!..

Повторим, что в такого рода «пропаганде» дело сплошь и рядом доходило просто до идиотизма. Так, известная во всем мире книга Карнеги «Как приобрести друзей и влиять на людей» была в 1947 году отрецензирована «Литературной газетой» в статье «Азбука гангстеров и бизнесменов». В ней, в частности, говорилось: «Насквозь реакционная в своем ханжестве и предельно циничная книга», «Моральный катехизис Уолл-стрита», «Изуверская и, по сути дела, фашистская книга», «Моральный кодекс цивилизованных дикарей»... «Изуверская» и «фашистская» книга Карнеги! Сегодня она издана и у нас. Ведь до такой ее оценки и в сумасшедшем бреду нельзя додуматься! Но именно такого накала ненависти требовала наша пропаганда. Примечательно, что в приведенных выше примерах часто упоминается фашизм, причем нацистская идеология приписывается Америке. Вот уж воистину: «На воре шапка горит!»

Такая совершенно оголтелая антиамериканская пропаганда стала главным делом наших средств массовой информации, а самым главным политическим требованием стало заклинание: «Воспитать ненависть к американскому империализму!» Духом антиамериканизма была буквально пропитана вся наша жизнь, особенно наука, искусство, литература. Одним из главных трубадуров этого идеологического крестового похода стал К. Симонов, активно работавший сразу в нескольких жанрах: поэзии, прозе, драматургии, публицистике. Он занялся этим делом по личному поручению самого Сталина и под его повседневным руководством, потеснив на этом поприще даже такого опытного писателя-пропагандиста, каким был тогда Илья Эренбург. В послевоенные годы Симонов побывал во многих странах, в своей «Автобиографии» он отмечает, что провел в таких командировках около трех лет. Попав сразу после войны в США, общаясь там с нашими вчерашними союзниками по борьбе с фашизмом, Симонов четко выполняет заказ вождя, пишет о том, как там якобы ненавидят и боятся нас (а не Сталина и его политику!):

Смертельно вежливым огнем

Окружены мы день за днем.

Поэт не замечает, что уже одним этим «вежливым огнем» он выдает свою заданность, проговаривается об искусственности якобы существующей ситуации, которую создают не американцы, а он сам в своем воображении. Даже международный корреспондентский клуб в Вашингтоне он рисует как дом на... передовой, на фронте (я много раз бывал там в годы «холодной войны» и ничего подобного не ощущал):

Она проходит под паркетом

Всех комнат даже в доме этом,

Где месяц мы едим и пьем

С врагами за одним столом;

Через беседы и обеды,

Через вопросы и ответы,

Стол разрубая пополам,

Она проходит по пятам...

Она, как битва под Москвой,

Владеет всей моей душой.

Нет, не мог тогда знающий и умный человек так думать, если он не кривил душой. Это была заказная воинственность. Не мог Симонов не понимать, что поводом к «холодной войне» явилось то, что Сталин поработил страны Восточной Европы. Именно это преступление вождя Симонов пытался оправдать в своих пьесах «Под каштанами Праги», «Русский вопрос», в сборнике стихов «Друзья и враги». Будучи к тому же и лириком, он писал немало задушевных стихотворений и был популярен в народе, поэтому его криводушная пропаганда вполне могла восприниматься многими за истину. А ведь он практически возводил Сталина в ранг величайшего миротворца и обвинял Запад во всех смертных грехах. За такие свои произведения он получал одну за одной Сталинские премии, значит, вождь считал, что его заказ хорошо выполнен! Помимо премий следовали оглушительные тиражи книг и бесконечные постановки пьес. Тот же резко антиамериканский «Русский вопрос» был поставлен сразу в пяти ведущих московских театрах – Художественном, Малом, имени Вахтангова, Моссовета, Ленинского комсомола, не говоря уже о сотнях (!) театров по всей стране, другого такого случая в истории русской сцены не было и, надо думать, никогда не будет. А вот о качестве его ангажированной драматургии и говорить нечего. Где они сегодня, все эти пьесы и стихи? А вот Сталину нравилось...

Повторим, что, к сожалению, такого рода заказная пропаганда под видом литературы работала на создание в какой-то мере атмосферы ненависти по отношению к США, но не все, разумеется, ловились на эту удочку. Уже упоминавшийся нами талантливый поэт и острослов Д. Самойлов метко назвал К. Симонова «любимцем и идеологом советской полуинтеллигенции» и отмечал его «инстинктивный восторг перед официальной иерархией и стремление занять в ней место». Кстати, напарника Симонова Эренбурга Самойлов величал «старым слугой и старым метрдотелем в правительственном ресторане». Между прочим, таким, как Симонов и Эренбург (а таких было много), приходилось нелегко: ведь они были вынуждены не только разоблачать «фашиствующих американских поджигателей войны» и «западную лживую демократию», но при этом и восторгаться своей «демократией», советской, оправдывать известный сталинский тезис о том, что любой советский человек на голову выше любого западного буржуа.

Привитие ненависти к кому бы то ни было вообще дает сомнительные результаты. Сталин же воспитывал народ в духе ненависти еще и из корыстных соображений: ему всегда, на протяжении всей его жизни был нужен враг, с которым надо обязательно бороться и которого надо уничтожить. И самое главное – списать на него все собственные просчеты и преступления! Не я, мол, виноват, а вот он, мой враг, к тому же враг народа. Срываются, например, пятилетние планы, составленные без всякого учета экономических реальностей, значит, виноваты вредители... Бедствует после войны страна, значит, виноваты американские империалисты...

Этот всегдашний сталинский заказ на образ врага был рассчитан и как проверка на готовность беспрекословно служить лично ему, заказчику. Тот, кто эту проверку не проходил, лишался всего, часто – и жизни. Вот почему приходилось выполнять волю вождя и людям вполне приличным. Вот, например, поэт С. Маршак, тонкий и умный человек, большой талант, публикует под совершенно чудовищной карикатурой стихотворение, якобы разоблачающее план Маршалла:

С трескучим шумом

Мчится «виллис».

Владелец «виллиса» богат.

За этот «виллис»

Уцепились

Шуман, Шумахер, Сарагат.

Шофер стремителен и гневен,

Властолюбив, нетерпелив.

Его поддерживает Бевин,

Руками сзади обхватив.

Ревет мотор, дыша бензином.

Его Шумахер одолжил,

Впридачу к лошадиным силам

И несколько ослиных сил.

Крича народам:

«С Новым годом!» –

Шофер несется полным ходом,

Бросая доллар, как лассо.

«Нет, – говорят ему народы, –

Не продадим мы вам свободы.

Попридержите колесо».

В стихотворении перечисляются западноевропейские политики того времени, избранники народов нескольких стран, между прочим. Как же мог сам Маршак сочинять столь убогие вирши? Наверное, никак не мог отказаться...

Кампания разжигания ненависти ко всему западному миру сочеталась тогда с другой гигантской провокационной затеей – так называемой борьбой за мир. Тут самое время вспомнить, что Гитлер громогласно ратовал за мир, пока набирался сил для войны. Вот и Сталин, на время остановленный американской бомбой, тоже заговорил о мире. За счет государственного бюджета, то есть на народные деньги, были созданы Всемирный и Всесоюзный комитеты защиты мира со множеством отделений на местах как в нашей стране, так и за рубежом. Эти «общественные» организации были изначально густо нашпигованы сотрудниками КГБ, для них это была удобная «крыша» и благоприятная среда для обделывания своих делишек. Именно это обстоятельство и было главной движущей силой искусственно созданного движения. Эту закулисную механику я имел возможность наблюдать вблизи, будучи журналистом-международником. Как и другие наши официальные затеи такого рода, это движение за мир, организованное ЦК партии, оказалось мертворожденным и не могло поднять общественность ни у нас, ни за рубежом. Всю эту пустую деятельность можно было бы сравнить с работой нашего Верховного Совета при Сталине, куда народ «выбирал» назначенцев власти и где все депутаты всегда обязательно голосовали «за», единогласно, чтобы им ни предлагали.

Как только мы в 1949 году обзавелись наконец своей атомной бомбой, Сталин снова оживился. Он не рискнул пойти на прямой конфликт с американцами, поскольку тогда наше отставание от них в этой области было еще очень большим, но тем не менее Сталин затеял свою очередную авантюру: с помощью Китая и Северной Кореи, их руками, он решил проверить прочность Южной Кореи, находившейся под защитой Запада. В КНДР (Корейской народно-демократической республике) правил сталинский сатрап, установивший в стране жесточайшую диктатуру. Выступал он в Северной Корее под именем Ким Ир Сена. На самом деле это был обрусевший заурядный кореец, служивший до этого в нашей армии на Дальнем Востоке, по имени Иван Афанасьевич Кан. Сталин сделал его своим наместником, а после смерти Сталина Ким Ир Сен стал полновластным диктатором над северной половиной Кореи.

Так вот, в 1950 году северокорейцы напали с помощью китайских «добровольцев» на своих южных соседей (разумеется, с ведома и одобрения Сталина). Тут же Организация Объединенных Наций, вернее, вооруженные силы многих ее членов выступили на защиту Южной Кореи. В той войне главную роль сыграли американские войска и китайская армия. Исключительно кровопролитная и разрушительная война тянулась до 1953 года, эта дата ее окончания не случайно совпала со смертью Сталина, организатора и вдохновителя этой бойни. В ходе той войны погибло немало наших военных советников, многие из которых принимали активное участие в боевых действиях. Нередко в воздушных боях в корейском небе сталкивались между собой и погибали советские и американские летчики. В результате Южной Корее все же удалось отстоять свою независимость.

Война в Корее лишний раз показала, что Сталин не успокоился и не успокоится, пока не начнут осуществляться его планы дальнейшего распространения влияния большевизма в мире (нескольких стран в Восточной Европе и Азии ему было мало). Впрочем он сам и не думал скрывать этих своих самых сокровенных устремлений, что было им открыто продемонстрировано на XIX съезде партии, последним съездом с его участием, он состоялся в октябре 1952 года. Судя по тому, как он вел себя на нем и что говорил, скоро умирать он не собирался, наоборот, было ясно, что вождь замыслил немало новых потрясений как для партии, так и для всей страны, даже для всего мира. Было также ясно, что Сталин, несмотря ни на что, не расстался с навязчивой идеей о мировом господстве.

Тем не менее вождь был уже стар и заметно сдал. Он не мог выступать на съезде с обычным многочасовым докладом, и это за него сделал Маленков. Выступление самого вождя на съезде было коротким, но многозначительным. В нем была всего-навсего одна идея, высказанная явно по принципу: у кого что болит, тот про то и говорит. Да, он еще и еще раз поведал о своей озабоченности проблемой коммунистического владычества над всем миром. Обращаясь с трибуны съезда к зарубежным коммунистам, он сказал: «Есть все основания рассчитывать на успехи и победу братских партий в странах капитала». Он обещал им всестороннюю поддержку: «Понятно, что наша партия не может оставаться в долгу у братских партий, и она сама должна оказывать им поддержку, а также их народам в их борьбе за освобождение, в их борьбе за сохранение мира. Как известно, она так и поступает».

Прогноз вождя о неминуемой победе «братских партий» (нашей пятой колонны в других странах) не сбылся, но КПСС и после смерти Сталина свято выполняла его завет и содержала эти «партии» за счет советского народа еще более тридцати лет, пока сама не канула в лету. В наше время, уже в XXI веке, многие могут подумать, что все эти бесконечные разговоры Сталина о мировой революции – пустая болтовня профессионального политика. Ни в коем случае! Академик Е. Велихов, мировая величина в области физики и, главное, светлая голова, трезво мыслящий человек, утверждает: «Ленин и Сталин готовили страну к мировой революции и под нее формировали и научные школы, и промышленность...»

Слышите? Даже «научные школы»! Что уж говорить обо всем прочем?!

Нет, выступление Сталина на XIX съезде имело бы самые драматические последствия, если бы он не ушел от нас в марте 195З года. Тогда, в конце 1952 года, по всему было видно, что он многое задумал. В том году он расширил число членов Президиума ЦК партии до 25 человек (случай небывалый, обычно их было в политбюро около десяти). То есть при ликвидации нескольких старых членов оба высших партийных органа, Президиум и Секретариат, вполне могли функционировать без них. При этом нельзя было не вспомнить о том, какую чистку в своих рядах вождь устроил в 30-е годы. Он недаром в конце 1952 года высказал на Пленуме ЦК партии недовольство своими старыми и самыми близкими сподвижниками, в том числе Молотовым, Микояном, Ворошиловым и даже Берией! Было ясно, что их участь предрешена, для новых глобальных свершений вождю требовались другие люди, не такое старье. Только смерть помешала ему повторить в 1953 году кровавую вакханалию 30-х годов. Но пока он был жив и умирать не собирался (удар хватил его неожиданно), его перепуганным соратникам оставалось только дрожать от страха или же самим побеспокоиться о своей безопасности. А Сталин тем временем приступил к делу, для начала он выразил желание уйти в отставку. Можно вспомнить, что в 20-е годы, когда после смерти Ленина разгорелась борьба за власть, он тоже высказывал такое пожелание. Тогда Каменев и Зиновьев не пустили его в отставку, не из любви к нему, разумеется, а просто в пику Троцкому, которого они не хотели видеть над собой, в вождях. На следующем этапе борьбы за партийный трон против ухода Сталина с поста генерального секретаря возразил очень влиятельный тогда Бухарин, его поддержал Пленум ЦК партии, состав которого загодя подобрал Сталин, пользуясь, как говорится, своим служебным положением. Можно вспомнить, что такие же номера на придворной сцене откалывали еще Иван Грозный, Борис Годунов и другие наши цари. Их просьбы об отставке никогда не удовлетворялись. Так случилось и после XIX съезда партии. Вождь пошел навстречу массам, но сказал при этом: «Ну что же. Если вы меня уговорили и обязали работать – я буду. Но я должен буду исправить некоторые вещи и навести в партии порядок. У нас образовался правый уклон. Это выразилось в том, что товарищ Молотов отказался подписать смертный приговор своей бывшей жене – Жемчужиной. Он воздержался от голосования по этому вопросу. Товарищ Микоян не смог своевременно обеспечить продовольствием Ленинград во время блокады...». В таком же духе он помянул и некоторых других своих приближенных. Было ясно, что он уже решил перейти к решительным действиям. Но каким?..

Сталин не случайно прежде всего помянул жену Молотова. Дело в том, что она была еврейкой и пользовалась большим влиянием среди столичной еврейской общественности. С этого факта и надо начинать рассказ о последнем завихрении злодейского сталинского ума. Начать придется издалека, без этого не понять, как Сталин пришел к такому мнению о Жемчужиной.

Вскоре после войны Сталин начал мощнейшую пропагандистскую кампанию – борьбу с так называемым космополитизмом. Все началось, казалось бы, с весьма незначительного факта, а вылилось вскоре в настоящий государственный антисемитизм, который к самому концу жизни вождя должен был перерасти в геноцид по отношению ко всем советским евреям. Этому помешала только его смерть. Дело было в следующем. Сталин регулярно лично раздавал премии своего имени в области науки, производства, литературы и искусства. Среди его лауреатов оказалось несколько абсолютно бездарных драматургов, которые с лихвой возмещали этот врожденный недостаток тем, что в своих произведениях воспевали Сталина и его режим. Некоторые театральные критики, еще не до конца потерявшие совесть, попробовали в своих рецензиях довольно робко и деликатно указать на художественную слабость таких пьес. Но ведь они уже были отмечены Сталинскими премиями! Так что их спонсор, Сталин, естественно, обиделся на такие оценки, нет, не самих пьес, а собственного вкуса. А за обиду Сталин всегда жестоко мстил, в подавляющем большинстве случаев просто физически уничтожал своих критиков. Случилось так, что в группе возмутивших вождя критиков оказалось немало евреев. Поэтому организованная по команде вождя травля театральных критиков сразу приобрела ярко выраженный антисемитский характер. Партийные пропагандисты тут же отыскали космополитов в литературе и искусстве. Так был найден очередной враг советской власти, которого можно было обвинять в наших бедах, каких у нас всегда хватало. Возможно, не одни театральные критики-евреи стали причиной сталинского гнева, вполне вероятно, что активное участие еврейских ученых в создании ядерного оружия в США тоже подлило масла в огонь. К тому же Сталин крупно просчитался при создании государства Израиль в 1948 году. Тогда мы не только приветствовали этот факт, но и активно содействовали появлению Израиля на карте мира. Тогда Сталин рассчитывал на Израиль как на форпост, на силу, направленную против традиционного засилья англичан в этом регионе. В то время мы даже осуждали борьбу арабов против нового государства. Но лидеры Израиля не оправдали надежд Сталина. Их он достать не мог и обрушился на своих евреев.

В январе 1949 года газета «Правда» объявила о начале нового большевистского крестового похода в статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», а на другой день призыв «Правды» подхватила «Литературная газета» в ее передовой статье говорилось, в частности:

«В области театральной критики сложилась антипатриотическая группа носителей враждебного нам безродного космополитизма, последышей буржуазного эстетства. Развязно и со всеми удобствами расположилась она в театральной критике. Эта антипатриотическая группа эстетствующих формалистов, без всякого к тому основания называющих себя театральными критиками, поставила своей задачей последовательное избиение, дискредитацию всех новых, впервые выступающих советских драматургов и всех истинно новаторских, партийных патриотических пьес...»

Газета «Правда», нисколько не смущаясь, так прямо и ставила рядом критику пьес с фактом присуждения им Сталинских премий: «Шипя и злобствуя, пытаясь создать некое литературное подполье, они охаивают все лучшее, что появилось в советской драматургии... Мишенью их злостных и клеветнических выпадов были в особенности пьесы, удостоенные Сталинской премии».

Сталин всегда был антисемитом, это не было большим секретом. Примечательно, что еще в 1937 году главный гитлеровский пропагандист Геббельс писал в своем дневнике: «В Москве снова показательные процессы. Снова, очевидно, против евреев. Радек и прочие. Сталин прижмет евреев». А вскоре после войны наш вождь начал преследовать выдающихся деятелей культуры и науки еврейской национальности, начав с театральных критиков. Многие из них были расстреляны в подвалах Лубянки. А в 1952 году было официально объявлено о якобы имевшем место страшном заговоре, наша пресса сообщала:

«Недавно человечество узнало о раскрытии в нашей стране террористической группы врачей (среди них перечислялись в основном евреи – В. Н.), ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза. Врачи-убийцы, изверги рода человеческого, наемные агенты иностранной разведки, растоптали священное знамя науки, осквернили честь ученых».

Среди жертв «извергов» назывались А. Жданов, А. Щербаков, рано ушедшие из жизни в те годы. Назывались и другие видные имена. Обвинялись в их убийстве крупнейшие деятели советской медицины, ученые с мировым именем. Они якобы сотрудничали с международной еврейской организацией «Джойнт», связанной с американской разведкой. Аресты по этому делу начались в 1950 году, то есть вслед за кампанией против театральных критиков.

Организаторы дела врачей-убийц размахнулись так широко, что в конце следствия был арестован даже министр госбезопасности В. Абакумов (проглядел таких злодеев!). В 1970 году бывший член политбюро и глава советского правительства Н. Булганин рассказал о том, что тогда на самом деле происходило, а журнал «Новое время» лишь в 1993 году опубликовал это признание Булганина: «Процесс над врачами, который намечался на середину марта 1953 года, должен был завершиться вынесением смертных приговоров. Профессоров предполагалось публично повесить на центральных площадях в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске, других крупнейших городах...» Булганин также сообщил о намечавшейся после процесса массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. Булганин, тогда министр обороны, получил указание от Сталина подогнать к Москве и другим крупнейшим центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев. При этом, по словам Булганина, планировалось организовать крушения железнодорожных составов, «стихийные» нападения на поезда с евреями, с тем, чтобы расправиться с ними в пути».

Это страшное свидетельство, обнародованное таким осведомленным человеком, каким являлся тогда Булганин, отнюдь не единственное. Известный исследователь жизни Сталина, писатель и ученый Ю. Борев, так описывает те же события:

«Согласно сталинскому сценарию, должен был состояться суд над “врачами-убийцами”, который приговорил бы их к смерти. Некоторых преступников следовало казнить, других позволить разъяренной толпе отбить у охраны и растерзать на месте. Затем толпа должна была устроить в Москве и других городах еврейские погромы. Спасая евреев от справедливого гнева народов СССР, их предстояло собрать в пунктах концентрации и эшелонами высылать в Сибирь.

Хрущев пересказывал Эренбургу свою беседу со Сталиным. Вождь наставлял: “Нужно, чтобы при их выселении в подворотнях происходили расправы. Нужно дать излиться народному гневу”. – Играя в Иванушку-дурачка, Хрущев спросил: “Кого их?” – “Евреев”, – ответил Сталин, наслаждаясь своим интеллектуальным превосходством. Утверждая сценарий депортации, он распорядился: “Доехать до места должно не более половины”. По дороге предполагались “стихийные” проявления народного гнева – нападения на эшелоны и убийства депортируемых.

Так Сталин, – продолжает Борев, – готовил окончательное решение еврейского вопроса в России, как рассказал об этом Эренбург.

Один из старых железнодорожников, живущий в Ташкенте, рассказывал мне, что в конце февраля 1952 года действительно были приготовлены вагоны для высылки евреев и уже были составлены списки высылаемых, о чем ему сообщил начальник областного МГБ».

Завершает свой рассказ о тех событиях Борев так:

«В феврале 1953 года дуайен зарубежных послов в Москве сделал Молотову заявление от имени возглавляемого им дипломатического корпуса:

– По нашим сведениям, предполагается суд над так называемыми врачами-убийцами, который носит явно антисемитский характер и вызовет повсеместные еврейские погромы. Если этот кровавый спектакль будет разыгран, то все аккредитованные в Москве послы покинут СССР, посольства будут закрыты и дипломатические отношения прерваны.

Молотов доложил об этом заявлении на заседании высшей партийной элиты, и ряд людей (в том числе и Ворошилов) высказались против этой акции. Сталин молча покинул заседание и не появлялся до своей смерти даже среди соратников.

Сталин уже не обращал внимания на протесты против ареста врачей со стороны Жолио Кюри и возглавляемого этим ученым движения за мир.

Сталин намеревался провести кровавую акцию невзирая на масштабы международного протеста. Степень его свободы от общественного мнения была столь высока, что означала или полное затмение ума, или полную готовность пойти на разрыв международных отношений со всеми ведущими странами мира. Последнее возможно только при твердом намерении развязать мировую войну.

Возможно, Сталин умер за пять исторических минут до атомной катастрофы мира. Случайно при таких обстоятельствах не умирают. Если же правда, что Сталина устранил Берия, то фантасмагорическая ирония истории, ее парадоксальность грандиозны: палач спасает мир от гибели».

Если все это и так, то Берия спасал прежде всего самого себя. Выше уже отмечалось, что в последние месяцы жизни вождя постоянно исходящая от него опасность безмерно увеличилась, прежде всего по отношению к близким старым соратникам. При этом он, похоже, не замечал, что сам тоже стал жертвой созданного им абсурдного режима. Загнал себя в тупик. Пребывал в абсолютном одиночестве, остался без врачей, которых сам отправил на Лубянку, заодно вообще отказался от квалифицированной медицинской помощи, а при недомогании обращался к своему охраннику, имевшему ветеринарное образование, причем был он не врачом, а фельдшером. Вождь разогнал свою привычную охрану во главе с генералом Власиком, который всю жизнь служил вождю верой и правдой. Освободился и от своей тени – от самого Поскребышева, через которого только и можно было проникнуть к вождю. Даже поваров сменил! А ведь всех новых людей поставлял ему, естественно, Берия.

Накануне смертельного удара у Сталина было застолье в обычном составе: Маленков, Берия, Хрущев, Булганин. На другой день хозяин стола и свалился. Обнародовано много достоверных свидетельств о том, что вся четверка его последних собутыльников явно не спешила сделать все необходимое, чтобы помочь умиравшему вождю, утверждают, что о смерти Сталина Берия оповестил собравшихся словами: «Умер тиран!» Вспоминают также, что прибывший вскоре Василий Сталин кричал: «Убили отца?!» Правда, говорят, что он, как обычно, был пьян.

Историк Б. Илизаров утверждает:

«У меня нет никаких сомнений, что в конце жизни Сталин не только предполагал планово, т. е. не спеша, “окончательно решить” еврейский вопрос (а попутно и другие “национальные” проблемы), но и так же планомерно, холодно и расчетливо вел дело к мировой ядерной войне, чтобы окончательно решить вопрос с капитализмом и стать мировым владыкой. Ожидания скорого всемирного финала “старого” капиталистического мира, неизбежность новой и “последней” войны всеми способами поддерживались в народе. Светлана Аллилуева вспоминала реплику близкого товарища ее братьев, которую он произнес в последний год жизни ее отца: “Эх, сейчас бы самое время начать, чтобы отвоеваться, – пока жив твой отец. Сейчас мы непобедимы!” Об этом жутко было подумать всерьез, – пишет она, – но, очевидно, такие настроения были и в правительстве”. Во всех этих замыслах Сталина не было ни грана безумия, во всяком случае, с медицинской, клинической точки зрения. Из вполне обычного чувства зависти к богатым, впервые зародившегося в его еще детской душе, из ущемленного национального достоинства, в благоприятных условиях разгорелось пламя адской ненависти, пожиравшее миллионы людей. Не меньшее опустошение произвело заражение этой ненавистью не только окружавших его соратников, но и нескольких поколений советских людей, страстно занимавшихся взаимным уничтожением».

Итак, неожиданная смерть Сталина, наверное, предотвратила ядерную войну. Но темпы ядерной гонки, уже на водородном уровне, продолжали нарастать. Сталин умер, но курс его продолжался. Большевистская партия и наша страна с еще большим ускорением приближались к своему закономерному убийственному концу.

На исходе XX века конец этот наступил. Правда, вместо КПСС появилась КПРФ. Она стала жалкой пародией на большевистскую партию. Но факт остается фактом: в Германии нацизм был разоблачен, осужден и уничтожен, а вот у нас коммунизм советского разлива («Фашизм для бедных»! – Г. Бёлль) застрял занозой. Уже безопасной?! В 1994 году писатель В. Астафьев, заслуженно ставший к тому времени живым классиком, писал:

«...Преступней коммунистической партии не бывало на земле, хотя все они строились и строятся по схеме элементарной банды – пахан, окружение его, шестерки, палачи, угодники-доносители. Самое страшное то, что у нашей родимой “совести и чести эпохи”, украсившей себя в истории чудовищными преступлениями, главные деяния впереди – она придет к власти, расправится с народом, посмевшим ее ослушаться, и кончит тем, что хлопнет дверью перед окончательной гибелью, т. е. поднимет, спровоцирует атомную войну, ибо нет такого похабства, такого мерзкого дела, которым бы она побрезговала, чтоб соблюсти свой норов».

Никто у нас не писал о Великой Отечественной войне (прозу и публицистику) так исторически точно и мудро, как Астафьев. А такого рода историк-художник отчасти и пророк. Не дай Бог!..

Наследник

С приходом старости Сталин, конечно, не мог не задумываться над тем, что будет после него, прежде всего он не мог не опасаться, что пойдут насмарку его отчаянные старания фальсифицировать историю советской власти и своего правления. Но кто после него сможет запрятать еще глубже страшную правду о недавнем прошлом и продолжит возвеличивать чудовищную ложь? Сталинские соратники из числа его сверстников решительно отпадали.

Кого же он намечал на свое место? Конечно, никто не ответит на этот вопрос с абсолютной точностью. Но все же можно высказать предположение, против которого, по-моему, трудно возразить и выставить другую версию. Попробуем разобраться.

Достойным наследником Сталина оказался Михаил Андреевич Суслов. Да, он был вторым человеком в стране при Хрущеве и Брежневе, но являлся при них главным идеологом. Он сумел надолго затормозить процесс разоблачения сталинизма и довести до логичного гибельного конца борьбу большевиков за мировое господство. С этой главной идеей Ленина, Троцкого и Сталина покончено, похоже, навсегда, а вот ядовитое наследие Сталина смердит до сих пор, оно оказалось столь живучим, главным образом, потому, что он верно выбрал себе наследника. Причем не только выбрал, но и выпестовал его за много лет.

Суслов родился в 1902 году, то есть был намного моложе привычного сталинского окружения. Вырос в бедной крестьянской семье в селе Шаховском Хвалынского уезда Саратовской губернии. Вскоре после революции, в 1919 году, его отец стал членом партии большевиков, служил в местном уездном комитете и горсовете. Будучи человеком очень скрытным, Суслов почему-то не любил вспоминать об отце и своем детстве. В деревенской школе он получил начальное образование и стал сельским активистом, в 1920 году вступил в комсомол. До наших дней дошел один любопытный документ – «Протокол № 2 заседания активных работников Хвалынской городской организации комсомола от 9 декабря 1922 года». Из протокола узнаем, что Суслов читал свое сочинение-реферат «О личной жизни комсомольца». Он изложил в виде заповедей «что можно и что нельзя делать комсомольцу». Собрание решило этот реферат опубликовать и распространить по другим комсомольским ячейкам. С этим сообщением Суслов выступил в качестве члена партии, куда был принят в 1921 году.

По путевке местной партийной организации Суслов был направлен в Москву на учебу и в 1924 году окончил рабфак. С 1924 по 1928 год учился в Московском институте народного хозяйства имени Плеханова. Затем в целях повышения квалификации стал слушателем института красной профессуры. В 1929 году начал читать курс политэкономии в Московском университете и Промышленной академии. Нельзя сказать, что такое образование и тем более тогдашняя политэкономия были на высоком уровне, но все же впоследствии Суслов выгодно отличался от большинства своих малограмотных коллег в высших сферах власти.

Суслов мог бы сделать солидную и спокойную научную карьеру, но вместо этого начал решительно (без суеты, основательно) взбираться на партийный Олимп. В 1931 году решением ЦК партии был направлен на работу в Центральную контрольную комиссию ВКП(б) и Наркомат рабоче-крестьянской инспекции – единый (до 1934 года) партийно-государственный контрольный орган. Деятельность в таком специфическом органе власти вполне соответствовала характеру и наклонностям Суслова. В то самое время Сталин разворачивал массовый террор и прежде всего выстраивал под себя свою партию. В апреле 1933 года было принято Постановление ЦК о чистке партии. С этой целью для всех регионов страны были сформированы особые комиссии. Суслов участвовал в комиссии по чистке уральской партийной организации. Так он стал одним из сталинских опричников и затем не раз отличался на этом поприще. Он быстро понял, что в партии главное – борьба за власть и что при этом требуется идеологическое прикрытие, то есть самая беспринципная демагогия, если называть вещи своими именами.

Надо полагать, что деятельность Суслова в самый разгар массового террора была замечена и отмечена: в 1938 году он стал секретарем Ростовского обкома партии по кадрам, то есть продолжил свой путь все по той же стезе опричника. Документы того времени свидетельствуют, что в Ростовской области аресты носили такой массовый характер, что в местных организациях не осталось парторгов и их не из кого было выбирать! Летом 1938 года Суслов писал в местной газете «Молот»: «С каждым днем обновленное руководство обкома партии постепенно нащупывает, где у нас политически неблагополучно с руководством районов. Была проведена большая очистительная работа. Но это не значит, что кое-где еще не удалось притаиться вражеским элементам. Я думаю, что кое-где им удалось сохраниться, но житья мы им не дадим, выкорчуем до конца и наверняка».

Пустые грозные слова! Но те, кто знаком со сталинским стилем, сразу услышат в этой цитате знакомые интонации вождя. Нарочитое или врожденное сходство? Не все ли равно... Вскоре Сталин его распознал и, похоже, оценил.

В январе 1939 года Суслов стал уже вторым секретарем обкома. А на следующий месяц шагнул еще выше, занял пост первого секретаря Краевого комитета партии в городе Ворошиловск (ныне – Ставрополь). Биографы Суслова, Р. Медведев и Д. Ермаков, дают ему такую характеристику:

«Стиль руководства Суслова, окончательно определившийся и утвердившийся в эти годы, сосредоточен на тщательном, пунктуальном и аккуратном исполнении постановлений. Это верноподданническая самоотверженность в проведении в жизнь “мудрых” указаний вождя... По авторитетным в среде партийных руководителей образцам Суслов формировал и собственный строгий аскетический образ, строил свое поведение. По воспоминаниям людей, знавших Михаила Андреевича по Ставрополью, в его облике не было ничего естественного, полнокровного, открытого. Он осознавал себя в первую очередь лицом, облеченным властью, “верным солдатом партии”, частью отлаженной машины партийно-государственного управления... Именно в себе, в своем идеологически выверенном руководстве (а не где-то на заводах или колхозных полях) видел Суслов средоточие переустройства мира...»

По свидетельствам очевидцев, Суслов любил повторять такой афоризм: «Партии не нужны таланты, партии нужны преданные люди». Он никогда не забывал прославлять «гений Сталина». И, отлично понимая политику и логику вождя, Суслов не переставал всюду искать «врагов», говорить и писать о них без конца. Вот его несколько строк из местной партийной печати: «Все наши победы завоеваны в жесткой борьбе с остатками классовых врагов – троцкистами, бухаринцами, буржуазными националистами, шпионами и диверсантами, агентами иностранных разведок, пытавшимися сорвать социалистическое строительство и восстановить капиталистическое рабство в нашей стране».

Во время Великой Отечественной войны край был в 1942 году на пять месяцев оккупирован гитлеровскими войсками. Сразу после окончания оккупации Суслов возглавил поиск «врагов», виновников военных неудач на территории края. В недолгий период оккупации незначительная часть проживавших в крае карачаевцев поддерживала захватчиков. За это Сталин объявил всех карачаевцев изменниками, всех без исключения! Поэтому в ноябре 1943 года почти 80-тысячное население этой национальности было депортировано в Среднюю Азию и Казахстан. Затем такому же геноциду подверглись еще несколько народностей кавказского региона, но высылка карачаевцев оказалась самой первой. По команде Сталина Суслов, как глава края, организовал это чудовищное преступление. В результате этой акции погибло больше половины карачаевцев.

Сталин оценил усердие Суслова и выдвинул его на более высокий пост. Новое назначение было непосредственно связано с проведенной Сусловым депортацией карачаевцев. Когда в 1944 году большая часть Литвы была освобождена Красной Армией от немецкой оккупации, Сталин сформировал специальное Бюро ЦК ВКП(б) по Литовской ССР и назначил Суслова его председателем. Суслов прежде всего должен был разобраться с литовцами так же, как он это сделал с карачаевцами. Недаром он захватил с собой в Литву генерала НКВД Ткаченко, который под его руководством осуществлял депортацию карачаевцев.

Сталин назначил на новую должность Суслова с дальним прицелом: вскоре от оккупации была освобождена вся Прибалтика, и ее предстояло советизировать по сталинскому образцу. Весьма показательно, что вождь выбрал именно Суслова для осуществления на практике своей самой заветной мечты о советизации все новых и новых земель. Под началом этого процесса Сталин видел массовую депортацию всех, кто казался Москве врагом или просто подозрительным элементом, в Прибалтике таких нашлось несколько сотен тысяч.

В Литве нам пришлось несколько лет вести вооруженную борьбу с так называемыми «лесными братьями», которые выступали против советской власти и боролись с оружием в руках за независимость своей родины. Шла упорная и жестокая партизанская война. Суслов и здесь проявил себя. Он приказал для устрашения разбрасывать на улицах и площадях трупы участников сопротивления. Нечего уже говорить, что на местных жителей обрушился массовый террор. Затем Суслов стал главным эмиссаром Сталина по всей Прибалтике, где тоже очень угодил вождю, который уже точно наметил Суслова своим полномочным представителем по распространению советизации в Европе. В течение двух лет, с 1946 по 1948, Суслов выполнял особо важные сталинские поручения в разных странах Восточной Европы, ставших придатками нашей империи. Сталин лишний раз убедился, что не ошибся в своем избраннике. В 1947 году вождь лично рекомендовал Суслова на пост секретаря ЦК партии по идеологии. Это был космический взлет! Тогда в Секретариат ЦК входили всего пять человек: Сталин, Жданов, Кузнецов, Маленков и Попов.

До прихода Суслова в ЦК нашим главным идеологом (после Сталина, разумеется) считался Жданов, но в 1948 году он умер. Его место занял Суслов, с 1949 по 1951 год он был главным редактором газеты «Правда», оставаясь при этом секретарем ЦК. Он явно устраивал вождя не только как проводник его внешней политики, но и в качестве идеологического надзирателя внутри страны. Именно он проводил в жизнь сталинские планы по организации погромов в культуре, науке, литературе, которые были в послевоенные годы. Он же стал главным сторожем при «железном занавесе», которым страна наглухо закрылась от проникновения к нам западных веяний. Недаром историк Д. Волкогонов констатировал: «Долгие годы в СССР могли узнать о Западе лишь то, что сочтут люди типа Суслова».

Не случайно также, что именно Суслову Сталин доверил свою главную мечту – идею о мировой революции, вернее, о собственном мировом господстве, которое могло тогда показаться вождю не за горами. Он доверил Суслову руководство международным коммунистическим движением. С приходом гласности появилось много исторических свидетельств на эту тему. Одно из них – документ под названием «Денежные расписки». Вот его текст (корявый, но вполне доступный пониманию):

«1. Две расписки от 27.09.46 года 50 000 ам. дол.

2. От Суслова:

1) Расписка Чжоу Эньлая от 16.10.46 года 200 000 ам. дол.

2) Расписка Георгиу Дежа от 04.11.46 года 200 000 ам. дол.

3. От т. Суслова расписка Захариадиса от 03.10.47 года 100 000 ам. дол.

4. От т. Суслова расписка Д. Ибаррури и др. от 12.08.48 года 500 000 ам. дол.

5. От т. Суслова:

1) Расписка т. Костова от 28.11.45 года 100 000 ам. дол.;

2) Расписка Захариадиса от 02.06.47 года 100 000 ам. дол.;

3) Расписка Тореза от 02.11.48 года 5 000 000 фр. франков; 208 350 ам. дол.;

4) Расписка Тореза (Жак Менье) на 1 млн фр. и 5000 ам. дол.;

5) Расписка Менье (Тореза) на 45 000 ам. дол.;

6) Расписка П. Секкия (Рим) 01.09.48 года 40 000 ам. дол.;

7) Расписка П. Гроота, ноябрь 1948 года 50 000 ам. дол.;

8) Расписка Захариадиса 30.09.48 года 100 000 ам. дол.;

6. От т. Суслова четыре расписки В. Песси (1946–1948 г.) на 55 000 000 фин. марок.

7. От т. Григорьяна и X. 17.11.50 года на 500 000 ам. дол.;

8. От Г. Дежа расписка от 08.08.461 года на 300 000 ам. дол.»

Коминтерн давно умер, но дело его, как видим, продолжало жить.

Сталин постоянно расширяет круг деятельности своего идеологического опричника. Так, занявшись в конце своей жизни теорией, вождь поручил группе специалистов создать учебник по политэкономии, а Суслову велел это дело контролировать. Ему же доверил и такое ответственное дело, как собственный юбилей. В 1949 году был создан Комитет по празднованию 70-летия Сталина. Как член этого комитета Суслов обеспечивал информационно-пропагандистское обслуживание, то есть отвечал за самое главное дело.

Когда в ходе подготовки к XIX съезду партии в 1952 году Сталин поручил основной доклад Маленкову, многие решили, что вождь готовит в преемники именно его. Но он же поручил Суслову не менее важное дело – написать речь для собственного выступления, которое прозвучало как завещание и призыв продолжать самое главное – бороться за мировую революцию. Это было весьма многозначительное поручение вождя, Сталин любил такого рода намеки.

Нет сомнения в том, что такое отношение вождя к Суслову было замечено ближайшими соратниками Сталина и обеспокоило их, они не могли не бояться, что Суслов сядет на партийный трон, который, по их мнению, принадлежал кому-то из них, из старой гвардии. Более чем показательно, что уже на следующий день после смерти Сталина Суслов был выведен из членов Президиума ЦК, он остался просто секретарем ЦК, то есть одним из нескольких. Нет, первым лицом в партии (а значит, и в государстве) Суслов не стал, но сумел вскоре занять в партийном руководстве такую позицию, на которой оказался как бы полномочным представителем умершего вождя и постепенно превратился во второе лицо в партийной иерархии, но такое лицо, какого побаивались и не смели пальцем тронуть правившие затем Хрущев и Брежнев. Первый, придя к власти, предложил Суслову возглавить в ЦК всю идеологическую работу и вновь ввел его в Президиум ЦК, а Брежнев вообще не мог без Суслова обходиться.

В 1956 году Суслов лишний раз доказал, что и после Сталина он остался прежним. Осенью того года в Венгрии произошло восстание против нашего засилья в официально независимой стране. Суслов тут же был послан в Будапешт и настоял на вводе наших войск в Венгрию. Восстание было жестоко, в крови, подавлено. Известно, что даже в нашем руководстве были разногласия по поводу ввода войск, но Суслов сумел настоять на своем.

Пользуясь своим положением идеологического диктатора, Суслов сумел нанести культуре страны такой вред, какой может быть сопоставим только со сталинским вкладом в ее разрушение. В 60-е годы он становится главным гонителем Солженицына, которого, как известно, поначалу поддержал Хрущев. Одной из многих жертв Суслова стал писатель В. Гроссман, роман которого «Жизнь и судьба» был... арестован в 1961 году. Агентами КГБ были изъяты в разных местах, на квартирах, в редакциях, издательствах, все копии и черновики романа. Суслов организовал печально известное историческое посещение Хрущевым выставки художников-новаторов в московском Манеже в 1962 году. Это была одна из многих провокаций в стиле главного идеолога.

Как известно, Хрущев с годами постепенно отходил от тех позиций, какие занял на XX съезде партии, когда приступил к разоблачению культа Сталина. Понятно, что в отходе от того курса повинен прежде всего сам Хрущев, но Суслов, несомненно, оказывал на него свое давление. Работавший в то время в ЦК партии Ф. Бурлацкий пишет в своих воспоминаниях:

«Почему Хрущев так долго терпел в своем руководстве Суслова, в то время как убрал очень многих оппонентов? Трудно сказать – то ли он хотел сохранить преемственность со сталинским руководством, то ли испытывал странное почтение к мнимой марксистско-ленинской учености Михаила Андреевича, но любить он его не любил. Я присутствовал на одном заседании, на котором Хрущев обрушился с резкими и даже непримиримыми нападками на Суслова. “Вот пишут за рубежом, сидит у меня за спиной старый сталинист и догматик Суслов и только ждет момента сковырнуть меня. Как считаете, Михаил Андреевич, правильно пишут?” А Суслов сидел, опустив худое, аскетическое, болезненное лицо, не шевелясь, не произнося ни слова и не поднимая глаз».

Когда Хрущев произносил эту гневную тираду, он, конечно, не думал, что Суслов скоро отомстит ему за все. Именно он сделал в 1964 году на Пленуме ЦК доклад, после которого Хрущева отправили в отставку. Так главный идеолог рассчитался с ним за своего Сталина. Партию и государство возглавил Брежнев, при нем Суслов и вовсе стал полновластным хозяином, причем не только в идеологии. Его звали в ЦК «серым кардиналом», теперь же его можно было сравнивать и с папой Римским. Еще почти на двадцать лет в руки Суслова было отдано духовное закабаление народа, не успевшего прийти в себя после сталинской тирании. Что его власть означала на практике?

В ЦК партии он контролировал деятельность Отдела культуры, Отдела агитации и пропаганды, Отдела информации, выездную комиссию ЦК, Отдел молодежных и общественных организаций. Под его властью находились: Политуправление Советской Армии, Министерство культуры СССР, Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, Госкино и Гостелерадио, вся печать и цензура, ТАСС, связь КПСС с другими коммунистическими партиями и внешняя политика государства. От него во многом зависели КГБ и Прокуратура СССР.

Суслов возглавлял борьбу с движением диссидентов в 70–80-е годы. Он держал в своих руках творческие организации писателей, художников, музыкантов, журналистов, работников кино, не забывал руководить театром и эстрадой. Разумеется, возглавлял всесоюзную систему партийного просвещения, контролировал образование в стране, издание учебных пособий и многое другое, включая церковные дела.

За три с лишним десятилетия пребывания Суслова в ЦК я не раз имел возможность наблюдать за ним, слушать его выступления, даже сидеть с ним за одним заседательским столом. Именно так я провел с ним однажды полдня. Тогда в ЦК была создана (незадолго до смерти Сталина) так называемая Идеологическая комиссия – очередная сусловская затея. На своем первом заседании она обсудила работу журнала ЦК КПСС «Коммунист», а на втором – работу журнала ЦК ВЛКСМ «Молодой коммунист» в котором я работал (вначале ответственным секретарем редакции, потом – заместителем главного редактора, затем перешел оттуда в журнал «Смена»). Среди членов идеологической комиссии запомнились М. Суслов и Д. Шепилов. Первый – своей подчеркнутой невыразительностью, второй, наоборот, – яркой, столь необычной для ЦК внешностью, начиная со львиной гривы волос. Он и личностью был яркой, со славной биографией. Такой имидж в том аппарате считался совсем неподходящим, что вскоре и подтвердила печальная судьба Шепилова, настоящей белой вороны среди черных ворон.

В качестве главного надзирателя за идеологией, главного охранителя устоев коммунистического режима Суслов был вездесущ. В этом я имел «счастье» убедиться на собственной шкуре, когда едва не стал одной из его многочисленных жертв. Случилось это незадолго до его смерти, в 1982 году. К тому времени я уже почти двадцать лет отработал в журнале «Огонек», был там заместителем главного редактора. Журнал довольно часто писал о науке. Одним из таких материалов стал очерк о Джуне, в то время она была широко известна как экстрасенс. Это был отнюдь не панегирик, а весьма сдержанный рассказ о ней, автор ставил один вопрос: нужно этот феномен (не только Джуну) исследовать со всей научной скрупулезностью и только после этого делать какие-то выводы.

Итак, в очередной четверг, как и было положено по строгому производственному графику, я подписал в печать тот самый номер «Огонька», в котором говорилось о Джуне. В типографии тут же начали печатать тираж (на это уходило четыре дня). И вот совершенно неожиданно в пятницу вечером мне домой позвонил заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК партии Севрук. С такими высокими чинами я через домашний телефон никогда не общался. Значит, случилось что-то из ряда вон выходящее! Так оно и оказалось. Севрук спросил, сколько отпечатано тиража этого номера журнала. Я ответил, что к этому времени могли отпечатать уже тысяч шестьсот номеров, а то и больше. Он объявил: «Звоните в типографию, пусть прекратят печатать журнал, а то, что уже отпечатано, пусть сожгут. Вам надлежит немедленно собрать коллектив журнала и срочно подготовить новый номер “Огонька” без этого очерка о Джуне».

Это было неслыханно! Подобного случая с журналом в прошлом я не мог припомнить. Я пытался доказать Севруку, что уничтожение напечатанной части тиража и задержка выпуска очередного номера обойдутся в несколько миллионов рублей, но он был неумолим. Ему самому решать вот так столь масштабные вопросы было не по чину, а того, кто распорядился, он, по неписаному, но строжайшему закону ЦК, не назвал. Но мне было ясно, что это могли сделать только два человека – Брежнев или Суслов. Но больше это было в характере Суслова, такой жест был совсем не в брежневском стиле, которого я не раз наблюдал вблизи во время зарубежных поездок, когда освещал его визиты в качестве корреспондента «Огонька». Я тут же позвонил директору типографии Фельдману, он был уже в курсе дела и в полной панике. Пользуясь тем, что между нами были всегда неплохие отношения, я с огромным трудом уговорил его не уничтожать пока напечатанную часть тиража и пообещал добиться отмены такого распоряжения. Позвонил Джуне, я ее неплохо знал, и она подсказала мне, кому позвонить из наших вождей, чтобы уладить этот конфликт. В то время Джуна была хорошо знакома со многими нашими самыми высшими руководителями, поскольку оказывала помощь им или их близким. Мне тут же удалось застать дома Байбакова и Епишева. Первый был заместителем Председателя Совета Министров СССР, Председателем Госплана и просто приятным знающим человеком. Второй – начальником Главного политического управления Советской Армии. Большая шишка, но все же для разрешения разразившегося скандала едва ли полезная. Но все дело было в том, что он являлся закадычным другом и собутыльником Брежнева. Оба этих важных деятеля обещали мне помочь, и к утру субботы переданное Севруком распоряжение было отменено. Потом выяснилось, что скандал затеял Суслов. Когда Брежневу доложили об этом, он прошамкал но поводу Суслова: «Так он у нас давно с ума сошел!» Он был прав, в конце своей жизни Суслов впал в полный маразм, даже Брежнев заметил это, хотя и сам не далеко ушел от своего главного идеолога. Тогда вообще партией и страной правила группа старцев. Примечательно, что после смерти Суслова они стали тоже один за другим уходить из жизни, первым оказался сам Брежнев...

Между прочим, Суслов еще в сравнительно молодые годы производил впечатление весьма пожилого человека, «замороженного судака». Но, похоже, не все было так однозначно в его душе, как это можно было судить по его облику. Например, такой был случай. Журнал «Огонек» всегда печатал цветные портреты членов Политбюро по случаю их круглых юбилейных дат. Изображения эти были на целую журнальную полосу и отличались парадной казенщиной, хотя каждый раз утверждались для нас самими юбилярами. К 75-летию Суслова я послал ему его официальную цветную фотографию на утверждение. И в ответ получил его превосходную черно-белую фотографию, сделанную всемирно известным фотомастером из Франции. Я аж ахнул от удивления. На этом снимке Суслов был похож на изысканного интеллектуала, каким, надо думать, он себя и считал. За долгие годы моей работы в «Огоньке» так не поступал ни один член Политбюро! Ни до этого случая с Сусловым, ни после него. Даже им никак было нельзя выбиваться из своего общего ряда, таков был неписаный, но железный закон, а вот Суслов в свои 75 лет стал, похоже, настолько всемогущ, что осмелел и позволил себе проявить свою подлинную натуру. А ведь всю свою жизнь вел сверхосторожный образ жизни!.. Уже цитировавшийся выше наш историк Волкогонов дал такую, по-моему очень четкую, характеристику Суслову:

«Сталинский догматизм, наложивший свою диктаторскую печать на общественную мысль, был воинственным, беспощадным... Особую изощренность в этом деле проявлял Суслов, настоящий идеологический инквизитор, который сумел и после Сталина на долгие годы сохранить теоретические исследования в состоянии застоя. Опуская везде свой идеологический шлагбаум, консервируя сталинизм, Суслов явился генератором дуализма, теоретического лицемерия... Худой, болезненного вида человек, ходивший всегда в поношенном костюме, он тем не менее более других ценил жизненные блага. У Суслова было ярко выраженное „шлагбаумное“ мышление: не пускать, не позволять, не потакать. Его побаивались не только люди среднего уровня, но и находившиеся рядом с ним. Тридцать пять лет, начиная с 1947 года, он в качестве секретаря Центрального Комитета заправлял идеологией. Этот человек сделал очень многое для цементирования догматизма в отечественном обществоведении не только при Сталине, но и после него. Главный идеолог партии не смог за десятилетия своей работы в ЦК выдвинуть хоть сколько-нибудь запоминающуюся идею или концепцию. Этот человек всю жизнь был хранителем догм сталинизма...»

Волкогонов пишет также, что именно Суслов виноват в том, что мы не имеем подлинной, научно объективной истории Великой Отечественной войны, не знаем всей правды о ней. Волкогонов заявляет: «Мне пришлось проработать около двух десятков лет в Главном политуправлении Советской Армии и Военно-Морского флота. Было время, когда в отделе печати Главпура в соответствии с высокими указаниями Суслова и его аппарата просматривались все мемуары».

Примечательно, что сам Суслов, будучи главным партийным идеологом, не создал абсолютно ничего своего! Не написал ни одной книги. В 1982 году, в год его смерти, у него вышел трехтомник под громким названием: «Марксизм-ленинизм и современная эпоха». Понятно, что собранное в трехтомнике – плод трудовых усилий его помощников: выступления, речи, небольшие статьи... В этой связи можно вспомнить забавный случай. В 1972 году сотрудник ЦК партии A. Н. Яковлев (в 80-е годы он стал главным идеологом Горбачева) опубликовал в «Литературной газете» свою статью. Суслову она не понравилась. Он попросил своего помощника выяснить, кто писал эту статью для Яковлева. Помощник доложил своему шефу, что статью писал сам Яковлев. «Что он, Ленин, что ли?» – удивился Суслов.

За долгие годы работы в «Огоньке» я неплохо узнал сусловского помощника В. Воронцова, большого любителя и коллекционера поговорок и афоризмов. Причем он в изобилии их издавал. Выпустил немало толстых сборников, на обложках которых красовались такие названия, как «Мудрые мысли» и т. п., при этом на обложке всегда стояло: «В. Воронцов», как будто это была его авторская книга. Разумеется, он же и получал немалые гонорары за это. На все его сборники в центральной печати регулярно появлялись восторженные рецензии, а сами издания по своей полиграфии были просто роскошными. Казалось бы, такой аскет, каким был по своей роли в жизни Суслов, мог бы унять аппетиты своего резвого помощника, но он этого не сделал, хотя и был главным надзирателем за моралью и нравственностью в нашем обществе. Партийные функционеры все, снизу до самого высокого верха, были большими прагматиками и своего никогда не упускали, роскошествуя и жируя в стране вечного дефицита. Еще в 20-е годы наш великий философ и ученый B. Вернадский писал в своих дневниках, что все партийные функционеры – воры и никчемные личности.

Брежнев в долгие годы своего правления, которое назвали застойным и застольным, все больше склонялся к тому, чтобы не возвращаться к критике сталинского режима, и в то же время всячески способствовал раздуванию собственного культа. Первую скрипку в этом деле играл, разумеется, Суслов, наступил его звездный час! Партийному эпикурейцу, отчаянному жизнелюбу Брежневу было просто не до государственных и партийных дел. Силен он был только в партийных интригах, достигнув по воле случая высшей власти, он окружил себя людьми такого же пошиба, они тоже умели хватать жирные куски государственного пирога. Что же касается Брежнева, то ему просто времени на привольную жизнь не хватало. Вот его увлечения: вино, женщины, домино (часами играл в эту «мудрую» игру), иностранные автомобили (десятками их коллекционировал), хоккей (все основные матчи смотрел), охота... Но главным его увлечением была его собственная персона. Он навесил на себя десятки орденов и медалей, его портреты наперегонки рисовали художники, а мы в «Огоньке» были обязаны их печатать. И всем этим безобразием руководил Суслов. Он лично вручил Брежневу по случаю его 75-летия четвертую по счету и третью за последние пять лет Звезду Героя Советского Союза (за что, спрашивается, за какие такие боевые подвиги?!). Кроме того, Брежнев имел еще золотую Звезду Героя Социалистического Труда. Нацепил Суслов на него и орден «Победы» А это за что?! В войну Брежнев был не полководцем, а полковником, комиссаром, и все ему было мало...

Апофеозом этой постыдной вакханалии, режиссером которой, повторим, был Суслов, стало торжественное провозглашение Брежнева первым писателем страны. Группа прозаиков и публицистов во главе с известинцем А. Аграновским написала за Брежнева его «мемуары», которые у нас тут же были изданы и названы вершиной философской мысли и литературного мастерства. Вся страна должна была не только славить, но также изучать «мемуары» Брежнева. Точно так же по команде ЦК партии в стране всенародно изучались «научные труды» Сталина. В своем писательском мастерстве Брежнев даже Сталина превзошел, поскольку был официально принят в члены Союза писателей.

Из многих конкретных вредоносных дел Суслова нельзя не выделить вторжение наших войск в Чехословакию для подавления там национально-освободительного движения. В то время именно он верховодил и в области внешней политики. После этого реставрация сталинизма в нашей стране стала приобретать все более конкретный характер. Власть, например, жестоко травила академика Сахарова, бросала в концлагеря и психушки инакомыслящих... Бывший ответственный сотрудник ЦК партии В. Печенев в своих воспоминаниях свидетельствует, что мнение Суслова для Брежнева было решающим: «А что по этому поводу Миша считает?» – обычно спрашивал Брежнев при обсуждении сложных вопросов, имея в виду Суслова. Биографы Суслова Р. Медведев и Д. Ермаков пишут по этому же поводу:

«Наверное, одной из составляющих “реального социализма” был незыблемый авторитет личной власти. Суслов всячески способствовал прославлению заслуг Генерального секретаря Брежнева перед советским народом, созданию мифа о ярком мыслителе, писателе и полководце. Раздуваемый им же культ Брежнева Суслов использовал в своих интересах... Леонид Ильич полностью доверял Суслову, а порой и просто не мог обойтись без его мудрого, взвешенного совета».

Последнее утверждение насчет «мудрости» – на совести авторов. Эта «мудрость» выражалась, например, в тезисах партии к 100-летию Ленина в 1969 году, составленных, разумеется, под руководством Суслова и целиком опрокинутых в прошлое. «Партия, – говорилось в тезисах, – отвергает любые попытки направить критику культа личности и субъективизма против интересов народа и социализма, в целях очернения истории социалистического строительства, дискредитации революционных завоеваний, пересмотра принципов марксизма-ленинизма». Прямая угроза всем, кому политика Суслова не нравится!

Незадолго до конца своей жизни Суслов успел как бы подвести итоги усилий на посту наследника Сталина. Для этого он использовал 100-летие со дня рождения своего кумира в 1979 году. Выражаясь партийно-бюрократическим языком, Суслов, видимо, решил вообще «закрыть» вопрос о возможности критики сталинизма, покончить с разоблачением сталинских преступлений, восстановить вождя на пьедестале. Это его намерение было четко выражено в газете «Правда» от 21 декабря 1979 года, то есть точно совпало с памятной датой:

«Партия дала исчерпывающую оценку деятельности Сталина... Деятельность Сталина необходимо рассматривать в связи с конкретной исторической обстановкой... В борьбе за победу социализма огромную роль сыграли руководящие кадры Коммунистической партии и Советского государства... В этой политической и идейной борьбе Сталин приобрел большой авторитет и популярность...» В той же статье говорится и о «некоторых ограничениях внутрипартийной и советской демократии, неизбежных в обстановке ожесточенной борьбы с классовым врагом и его агентурой...» Ловко сказано! Это – о массовом терроре, сгубившем миллионы ни в чем не повинных людей.

В конце 1979 года Суслов внес свой последний, можно сказать, смертельный вклад в самоубийственную политику КПСС в мировом масштабе. Он довел до логического конца то, о чем грезили Ленин, Троцкий и Сталин: именно по инициативе Суслова началась наша агрессия в Афганистане, которая и привела КПСС и Советский Союз к катастрофе. Очевидцы вспоминают, как накануне принятия этого рокового решения Брежнев взял телефонную трубку: «Михаил Андреевич, не зайдешь ли ко мне? Есть потребность посоветоваться». И Суслов тут же посоветовал: «В сложившейся обстановке, видимо, нужно принимать решение срочно... А на ЦК обсудим позднее».

Известный историк Ж. Медведев так высказался о судьбе Суслова: «Старший идеолог, каким был Сталин, готовился уступить место младшему, когда понял, что его собственное время подходит к концу... Суслов сумел добавить Сталину еще около 20 лет активной жизни после смерти самого Сталина». Нет, не двадцать, а гораздо больше! Последствия усилий Суслова сказываются еще и сегодня, уже в XXI веке.

Нет, недаром Суслов был похоронен на Красной площади с такими почестями, которые полагались только руководителям партии и государства. Однотипные памятники-близнецы Сталину и Суслову стоят рядом на главной столичной площади. Зловещий символ!

Субъективный фактор

В период становления советской власти большевики хватались за идею мировой революции, как за спасательный круг, в надежде на помощь международного пролетариата. В последующие годы, уже установив у себя немыслимую партийную диктатуру, они, во-первых, прикрывались этим громким лозунгом, а во-вторых, продолжали политику большевистской экспансии все из-за того же страха за будущее нашего абсурдного государства, которое не выдерживало никакой конкуренции с западной цивилизацией. Несмотря на то что время доказало банкротство надежды на мировую революцию, большевики не снимали эту задачу с повестки дня. Может быть, среди них были и такие, скажем, фанатики, которые все же верили в торжество мирового коммунизма? Трудно ответить на этот вопрос со всей определенностью. Интеллектуальный уровень руководителей нашей коммунистической партии всегда был чудовищно низким. У них мог высоко котироваться и лозунг поглупее, чем призыв к мировой революции!

Например, известно, что Ленин закончил университет экстерном и стал юристом, то есть буквально за несколько месяцев получил образование по такой специальности, овладение которой требует нескольких лет, причем при обязательном совмещении изучения теории с практикой. Не случайно Ленин проиграл в суде несколько своих первых дел и после этого забросил юридическую практику. Ах, если бы ему удалось стать мало-мальски приличным адвокатом!.. Зато он был возведен своими соратниками в ранг великого философа. Утверждение более чем сомнительное! У него, например, самым высшим достижением по философии числилась у нас книга «Материализм и эмпириокритицизм». Но вот что писал о ней один из ближайших знакомых Ленина Н. Валентинов:

«Многие отнеслись к книге как к курьезу... Ответили Ленину несколькими страничками, подчеркивая, что уровень понимания им философских проблем таков, что полемика с ним бесполезна». А вот что писал о той же книге В. Чернов, один из крупнейших мыслителей и деятелей буржуазно-демократической революции в России:

«В первый и последний раз произвел он эту карательную экспедицию в области философии... Целым рядом грубейших промахов и наивностей он с головой выдал свою абсолютную чуждость этой области мысли и полную неприспособленность к философствованию. Но и в этой книге он тот же, что и везде – уверенный, не подозревающий того, где и в чем он беспомощен, ломящий напролом, исполненный пренебрежения к другим и поставивший себе за правило афишировать это пренебрежение, это презрение».

Второй вождь Октябрьской революции, Л. Троцкий, вообще обошелся без высшего образования. Главный после Ленина большевистский «теоретик» Н. Бухарин тоже не сумел одолеть премудрости высшей школы. На третьем году обучения в университете он был из него исключен. Даже Ленин изволил как-то заметить, что Бухарин «нигде не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики». Думается, что в этом отзыве есть доля истины. Все его работы по самым разным проблемам говорят об очень уж необъятном круге интересовавших его вопросов. Отсюда – некоторая эклектичность, поверхностные суждения, излишнее политизирование, категоричность вместо глубокого анализа. Здесь не место расширять этот тезис, но вот только один пример, на мой взгляд, вполне убедительный, очень характерный для отношения большевиков вообще ко многим насущным проблемам.

В 1927 году, то есть уже в свою самую зрелую пору, Бухарин опубликовал в «Правде» статью «Злые заметки» о Есенине. В ней он писал:

«...Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания, явление нашего литературного дня. Есенин талантлив? Конечно, да. Какой же может быть спор? Но талантлив был и Барков, это прямой предшественник пушкинского стиха (как хромают мысль и стиль автора! – В. Н.). Талантлив в высокой степени “академик” И. Бунин, даже Мережковскому нельзя отказать в этом свойстве. Есенинский стих звучит нередко, как серебряный ручей. И все-таки в целом есенинщина – это отвратительная напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из “кобелей”, икон, “сисястых баб”, “жарких свечей”, березок, луны, сук, господа бога, некрофилии, обильных пьяных слез и “трагической” пьяной икоты; религии и хулиганства, “любви” к животным и варварского отношения к человеку, в особенности к женщине, бессильных потуг на “широкий размах” (в очень узких четырех стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до “принципиальной” высоты и т. д.; все это под колпаком юродствующего квазинародного национализма – вот что такое есенинщина».

Нужны ли здесь какие-нибудь комментарии?

Другим не менее просвещенным коммунистическим лидером, чем Бухарин, считался партийный вождь нашей культуры А. Луначарский. Он тоже обошелся без высшего образования, но написал бесчисленное количество работ на самые разные темы. Известный русский писатель М. Алданов, эмигрировавший из России в 1919 году, писал о Луначарском:

«Этот человек, живое воплощение бездарности, в России просматривает, разрешает, запрещает произведения Нанта, Спинозы, Льва Толстого, отечески отмечает, что можно, что нельзя. Пьесы Луначарского идут в государственных театрах, и, чтобы не лишиться куска хлеба, старики, знаменитые артисты, создававшие некогда “Власть тьмы” играют девомальчиков со страусами...»

Здесь «девомальчики» и «страусы» – не выдумка! Луначарский отличался большой оригинальностью, был плодовитейшим драматургом и, как ни странно, описывал в своих пьесах не революции и баррикады, а жизнь высшего света, королей и принцев, рыцарей и прекрасных дам, замки, балы, дворцовые интриги... Вот только несколько пьес из множества других: «Король-художник», «Королевский брадобрей», «Фауст и город», «Герцог», «Канцлер и слесарь», «Медвежья свадьба» (по новелле П. Мериме)...

В пьесе «Канцлер и Слесарь» одним из действующих лиц является граф Лео Дорибах фон Трау, «блестящий кавалерийский офицер», «в его лице и движениях есть какая-то гармония, превышающая ладность чисто военной выправки». Другой герой пьесы, граф Леопольд фон Гатори, заявляет: «Я должен чувствовать голубую кровь... Манеры... Малейшая вульгарность – очарование исчезло». Еще один герой – «шикарный флигель-адъютант, гремящий саблей и шпорами». И каждый их них – колоритнейшая фигура, вызывающая у автора восторг и даже, похоже, зависть. Так, граф Лео говорит: «И вот помчаться в один из близких дней в карьер, в атаку, крикнуть всей грудью: бог войны, в руки твои предаю дух мой! И вдруг – бац! Страшным ударом быть разбитым... Кануть в вечность... А красивый труп подберут. И будут править тризну... И в стольких женских сердцах останусь я жить молодым богом в таком сиянии, какого нельзя достигнуть при жизни ни в чьем сердце».

И это пишет один из самых главных архитекторов будущего всемирного коммунистического сообщества! В своей пьесе «Король-художник» Луначарский ловко и скромно выставил самого себя: «Как тяжело королю-художнику править страной грубых беотийцев». Пир графомана? Мания величия? Бред, с которым надо отправлять к психиатру?..

Читатель! Внимательный читатель! Неужели вы ни о чем не вспоминаете, столкнувшись с драматургией Луначарского? Припомните, что Сталин 15 раз смотрел в МХАТе «Дни Турбиных» Булгакова, действительно великую пьесу, не то что поделки игривого наркома просвещения. Но почему все же 15 раз?! Да потому, наверное, что даже душа негодяев в постоянном окружении себе подобных может затосковать по порядочным людям. У Сталина – это белые офицеры из булгаковской пьесы, у Луначарского – придуманные им короли и рыцари...

Не повезло с образованием и Сталину, оно у него, как известно, неоконченное семинарское. Достаточно вспомнить последние анекдотические «научные труды» Сталина о социализме и языкознании. В лучшем случае они могут заинтересовать лишь сатириков или психиатров. Сталин, пока не записал сам себя в гении, видимо, ощущал недостаток своих знаний. С 1925 по 1928 годы он дважды в неделю приглашал к себе для занятий известного философа Яна Стэна, который был тогда заместителем директора Института Маркса-Энгельса. Известно, что Стэн был очень недоволен этими занятиями с вождем, к нему трудно прививалась философия. И этому не стоит удивляться: ведь нельзя браться за высшую математику, не освоив арифметику. Остается добавить, что в 1937 году по прямому указанию Сталина Стэн был арестован и расстрелян. Он слишком хорошо знал о степени невежества вождя.

Не отличались в этом смысле от своего вождя и его ближайшие сподвижники. Самый долговременный сталинский прислужник В. Молотов имел за плечами только реальное училище. Второй по стажу сталинский сатрап Л. Каганович имел два класса образования, по профессии – сапожник. Два класса было и у любимца вождя Н. Хрущева, который был абсолютно малограмотным, разве что читать умел. До сих пор сохранились документы с его резолюцией: «Азнакомица!» – и далее следовал перечень лиц.

Все эти пролезшие в вожди недоучки имели под собой весьма своеобразную партийную элиту. Так, в 1927 году в компартии высшее образование было менее чем у одного процента ее членов. Через десять лет, в 1937 году, лучше не стало: среди секретарей обкомов низшее образование имели 70 процентов, среди секретарей райкомов – 80 процентов. Потом, со временем партийные боссы наловчились получать дипломы о своем образовании, используя высокое служебное положение. Официальную статистику это подправило, но сути дела не изменило. Так, например, Л. Брежнев имел диплом инженера, но никакими знаниями не отличался. М. Горбачев заимел два диплома – юриста и агронома, но это не мешало ему неоднократно демонстрировать в своих выступлениях незнание и непонимание самых элементарных основ той самой экономики, которую он принялся реформировать. Так, год за годом он клялся в верности рыночной экономике и при этом объявлял, что он категорически против частной собственности на землю. Но это же абсурднейшее противоречие! Для любого западного политика одного такого публичного заявления было бы достаточно, чтобы навсегда покинуть политическую сцену. Мы же спокойно все это выслушивали!

Все пришедшие за Сталиным кремлевские вожди, включая пропущенных нами выше Андропова, Черненко и Ельцина, образованностью не отличались. И похоже, что комплекс недоучки их не смущал... Наоборот, именно отсутствие необходимого багажа знаний позволяло им не только губительно экспериментировать со своим народом, но и призывать другие народы последовать нашему примеру!

Разумеется, что в наших рассуждениях нельзя сводить все дело к вопросу о знаниях, образовании. Если иметь в виду субъективные факторы, то можно вспомнить еще об одной странности: под красным знаменем мировой революции у нас почему-то всегда впереди всех выступали люди по сути своей ущербные, одурманенные безраздельной личной властью. В «Письмах из мертвого дома» Достоевский писал: «Кто бы ни испытывал власти, полной возможности унижать другое человеческое существо... до самой крайней степени унижения, хочешь не хочешь, утрачивает власть над собственными чувствами. Тирания – это привычка, она имеет способность развиваться, она в конце концов развивается в болезнь... Человек и гражданин умирают в тиране навсегда».

Итак, по Достоевскому, тирания развивается в болезнь. А может быть, наоборот? Спорный вопрос. Обратимся к истории. Оказывается, что за практическое осуществление коммунистических идей, невозможное без установления диктатуры (как прежде всего признали сами большевики!), почему-то взялись люди психически не очень полноценные. Возможно, потому, что и сама эта затея была в принципе нездоровая? Начнем с Ленина. Возьмем воспоминания о нем Н. Валентинова, близко знавшего Ильича задолго до того, как тот стал вождем. Валентинов пишет:

«В своих атаках, Ленин сам в том признавался, он делался “бешеным”. Охватывавшая его в данный момент мысль, идея властно, остро заполняла весь его мозг, делала одержимым... За известным пределом исступленного напряжения его волевой мотор отказывался работать. Топлива в организме уже не хватало. После взлета или целого ряда взлетов начиналось падение энергии, наступала психическая реакция, атония, упадок сил, сбивающая с ног усталость. Ленин переставал есть и спать. Мучили головные боли. Лицо делалось буро-желтым, даже чернело, маленькие острые монгольские глазки потухали. Я видел его в таком cocтоянии... После лондонского съезда партии он точно потерял способность ходить, всякое желание говорить, почти весь день проводил с закрытыми глазами. Он все время засыпал... В состоянии полной потери сил он был и в Париже в 1909 году после очередной партийной склоки.

Он убежал в деревушку Бон-Бон, никого не желая видеть, слышать, и только после трех недель жизни “на травке” превозмог охватившую его депрессию... Опустошенным возвратился он с Циммервальдской конференции в 1915 году, где истово сражался за претворение империалистической войны в гражданскую. Он искал отдыха в укромном местечке Соренберг, недалеко от Берна... Вдруг ложится на землю, вернее, точно подкошенный, падает, очень неудобно, чуть не на снег, засыпает и спит как убитый».

Таких свидетельств много. Уже только по ним психиатр может сделать вполне конкретные выводы, но и так ясно, что с психикой у Ленина не все было в порядке. В повседневной жизни его болезненное состояние выражалось в таких руководящих наставлениях: «Ничто в марксизме не подлежит ревизии. На ревизию один ответ: в морду!» По этому поводу Валентинов замечает: «Здесь дело не в одном только расхождении в философии. Здесь причиной – невероятная нетерпимость Ленина, не допускающая ни малейшего отклонения от его, Ленина, мыслей и убежденности... Философские дебаты с Лениным, мои и других, имеют большое продолжение, а главное – историческое заключение, похожее на вымысел, на бред пораженного сумасшествием мозга... “Философская сволочь”, – так Ленин называл всех своих оппонентов в области философии».

Валентинов пишет о книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»:

«Беснование сделало книгу Ленина уникумом – вряд ли можно найти у нас другое произведение, в котором была бы нагромождена такая масса грубейших ругательств по адресу иностранных философов... У него желание оплевать всех своих противников, он говорит о “ста тысячах плевков по адресу философии Маха и Авенариуса...” Взяв в свои руки власть в 1917 году, Ленин от плевков перешел к высылке своих оппонентов из России за границу, к концлагерям и массовому террору. Теперь уже широко известно, что последние два года жизни он пытался руководить страной, будучи практически недееспособным, причем отказала ему голова. Что у него раньше началось: болезнь или тирания?

За свои сорок пять лет активной работы в журналистике, с 1947 по 1992 год, я не раз убеждался в том, как большая политика страдает от состояния здоровья и самочувствия ее лидеров. Известны самодурство и взбалмошность Хрущева. Последние годы своего правления был практически недееспособным Брежнев. Будучи смертельно больными, пытались править страной Андропов и Черненко. Эту же дурную традицию развил и приумножил Ельцин.

Пристальный интерес западной общественности к состоянию здоровья своих политических лидеров не является следствием только обывательского любопытства, просто там люди не желают доверять свои судьбы больным руководителям, облеченным большой властью. У нас же здоровье наших вождей – государственный секрет. Сталин, например, запрещал собирать и хранить медицинские документы о своем здоровье. Тем не менее до нас дошли кое-какие сведения на эту тему. Большую ценность представляют мемуары Н. Петровой, посвященные жизни и деятельности профессора Д. Плетнева, который в течение нескольких лет был личным врачом Сталина. Она была много лет ближайшей сотрудницей Плетнева, и он незадолго до своего ареста передал ей свои записки. В середине 30-х годов он был брошен в ГУЛАГ, как и множество других лиц, близко знавших Сталина. Во время войны Петрова работала в госпитале, который в 1942 году захватили немцы. В конце концов она оказалась на Западе, где ее воспоминания и были изданы на русском и английском языках. Вот как, например, Плетнев рисует образ вождя:

«Сталин обладал неустрашимостью и мужеством льва, умом змеи, слабостью и трусостью зайца, и все это одновременно! Он плохо переносил физическую боль, и боли в суставах иногда доводили его до исступления. Он не терпел возражений, был склонен к хвастовству и любил лесть. Он обладал широким кругозором, проницательностью, изворотливостью, гибкостью и сильной склонностью к авантюризму. Однако одних лишь духовных его способностей было бы недостаточно для успешного восхождения, если бы не дьявольская хитрость и коварство и поразительное знание человеческой души со всеми ее слабостями. Он был упрямым, последовательным и обладал невиданной силой воли и железными нервами. Обмануть его, стоя перед ним, было очень трудно, потому что возникало впечатление, что его глаза видят тебя насквозь... По выражению лица невозможно было угадать его истинных мыслей. Иногда он казался обманчиво радушным и дружелюбным, в то время как испытывал к этому человеку только вражду и ненависть. Он страдал только двумя расстройствами: манией величия и манией преследования».

Остается добавить, что в 1937 году Плетнев поставил своему главному пациенту диагноз – «параноидальный психоз» и вскоре исчез в недрах ГУЛАГа. Известно, что Сталин с раннего детства был очень болезненным ребенком. Мало этого. Малолетнего Иосифа и его мать постоянно избивал пьяный отец, домашний тиран. Друг юности будущего вождя, И. Иремашвили, вспоминал, что эти избиения и издевательства оставили неизгладимые следы в душе Сталина. Иремашвили писал:

«Незаслуженные избиения мальчишки сделали его таким же жестоким и бессердечным, как его отец. Он был убежден в том, что человек, которому должны подчиняться люди, должен быть таким, как его отец, и потому в нем вскоре выработалась глубокая неприязнь ко всем, кто был выше него по положению. С детских лет целью его жизни стала месть, и этой цели он подчинил все, в нем непрерывно и однозначно накапливалась ненависть».

Трагической жертвой сталинской нездоровой психики стал великий русский ученый В. Бехтерев, невролог, психиатр и психолог. В конце декабря 1927 года он был приглашен к Сталину на консультацию. Как известно, Сталин зря ничего не делал, а к помощи врачей (тем более не своих, личных) прибегать не любил. Значит, приспичило обратиться к Бехтереву, который ранее участвовал в нескольких консилиумах по поводу здоровья вождя, но они не касались психики Сталина, обсуждалась его сухорукость, инсульты и неврологические расстройства. Бехтерев тогда и приглашался не как психиатр, а как невропатолог. А в декабре 1927 года вождь впал в состояние тяжелой депрессии, и Бехтерев провел с ним несколько часов. Неизвестно, о чем они говорили, но известно другое. В своем узком кругу Бехтерев после того визита сказал: «Диагноз ясный. Типичный случай тяжелой паранойи». Ha другой день Бехтерев скоропостижно скончался. До этого ни на что не жаловался, был в добром здравии. Его, гордость нашей науки, тут же кремировали. Вскрытия не было! Остается добавить, что сын Бехтерева, инженер по профессии, был затем арестован и расстрелян, а его жена пропала в концлагерях, исчезла неизвестно куда и вдова ученого, свидетель всего случившегося с Бехтеревым.

Известный психиатр А. Личко высказывает такое мнение:

«Я как психиатр считаю, что Сталин был болен и что диагноз, поставленный Бехтеревым, верен. Болезнь, как это часто бывает, особенно остро протекала, очевидно, в отдельные периоды, в другие же затихала. Психопатические приступы при этой болезни, как правило, бывают спровоцированы внешними обстоятельствами, трудными ситуациями. Возьмите хотя бы волнообразность репрессий. Я думаю, приступы были в 1929–1930 годах, потом в 1936–1937-м... Может быть, был приступ в самом начале войны, в первые дни, когда он фактически устранился от руководства государством. И, наконец, это период в конце жизни, период “дела врачей”...»

Основной вывод профессора Личко: «Если у обычного параноика бред может повести к жестокостям и убийствам, то у параноика, стоящего у власти, этот бред влечет за собой массовые репрессии».

Чуть выше приведено свидетельство профессора Плетнева о мании величия вождя, есть смысл и о ней сказать несколько слов, хотя в данном случае примеры можно перечислять буквально до бесконечности. Одним из таких самых ярких и достоверных примеров является изданная в 1948 году «Краткая биография» вождя. В истории человечества, наверное, вообще трудно отыскать более льстивую книгу, чем эта. Понятно, что сам товарищ Сталин внимательнейшим образом изучил в ней каждое слово еще до того, как разрешил печатать. Понятно, что она самым тщательным образом им лично отредактирована и во многих случаях просто написана. В этом, зная нашего вождя, можно не сомневаться. Эту «Краткую биографию» вполне можно назвать «Автобиографией»! Но самое пикантное заключается в том, что до нашего времени сохранилась часть тех вставок, которые вождь собственноручно сделал при работе над текстом. Вот некоторые из них:

«В этой борьбе с маловерами и капитулянтами, троцкистами и зиновьевцами, бухариными и каменевыми окончательно сложилось после выхода Ленина из строя то руководящее ядро нашей партии..., которое отстояло великое знамя Ленина, сплотило партию вокруг заветов Ленина и вывело советский народ на широкую дорогу индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства. Руководителем этого ядра и ведущей силой партии и государства был тов. Сталин».

«Мастерски выполняя задачи вождя партии и народа, имея полную поддержку всего советского народа, Сталин, однако, не допускал в своей деятельности и тени самомнения, зазнайства, самолюбования».

«Товарищ Сталин развил дальше передовую советскую военную науку. На разных этапах войны сталинский гений находил правильные решения, полностью учитывающие особенности обстановки».

«Сталинское военное искусство проявилось как в обороне, так и в наступлении. С гениальной проницательностью разгадывал товарищ Сталин планы врага и отражал их. В сражениях, в которых товарищ Сталин руководил советскими войсками, воплощены выдающиеся образцы военного оперативного искусства».

Таковы самохарактеристики вождя, ослепленного манией величия, и в этом ослеплении руководившего огромной страной... Но его «Краткая биография», вернее, «Автобиография» свидетельствует еще и о другом – о совершенно беспардонной наглости и лживости. Вождь, который учит жить не только своих подданных, но весь мир, похоже, считает всех по меньшей мере робкими глупцами. С первых строк этой столь разоблачительной, прежде всего для него самого, книги объявляется:

«Господствовавший в семинарии иезуитский режим вызывал у Сталина бурный протест, питал и усиливал в нем революционные настроения. Пятнадцатилетний Сталин становится революционером...». Далее сообщается, что он в том же возрасте «стоял во главе марксистских кружков семинарии». Но и этого мало! О том же самом периоде жизни будущего вождя сказано: «Уже в то время Сталин – один из самых энергичных и видных работников тифлисской социал-демократической организации». Как тут не вспомнить о еще одной такой же «биографии», а именно – Ким Ир Сена, северокорейского диктатора, там он был объявлен революционером с... 12 лет!

Автор книги о самом себе если где и не соврет, то умолчит о многом. В книге, например, упоминается, что Сталин в 1910 году стал членом ЦК партии, но при этом опускаются пикантные подробности этого назначения. В то время Ленин находился в эмиграции, и его уполномоченным в России являлся тогда известный большевистский лидер Р. Малиновский, он и настоял на том, чтобы Ленин ввел Сталина в ЦК. А вскоре после Октябрьской революции, в 1918 году, выяснилось, что Малиновский в течение многих лет был агентом царской охранки; известно, что среди большевиков было немало агентов охранки, недаром в ходе октябрьского переворота его участники в первую очередь уничтожали именно полицейские архивы. А Малиновского поспешно расстреляли. Концы в воду?

В «Краткой биографии» утверждается: «Ленин и Сталин смело и уверенно, твердо и осмотрительно вели партию и рабочий класс на социалистическую революцию, на вооруженное восстание. Ленин и Сталин – вдохновители и организаторы победы Великой Октябрьской революции». Как будто никому не известно, что с первых же дней существования советского правительства и до 1923 года Сталин занимал весьма скромный пост народного комиссара по делам национальностей. Известно также, что Троцкий был руководителем Красной Армии, но в книге утверждается: «Непосредственным вдохновителем и организатором важнейших побед Красной Армии был Сталин...»

Коллективизация, индустриализация, массовый террор – все эти периоды, если верить книге, демонстрируют лишний раз гениальность и прозорливость вождя. Не забыта, конечно, и мировая революция, по этому поводу говорится, что Сталин учит трудящихся всех стран, «как нужно готовить условия конечной победы пролетариата». Если «Краткую биографию» издать под одной обложкой с «Кратким курсом» истории партии, то получится книга, у которой есть удивительный аналог – «Моя борьба» Гитлера. То же переплетение истории и личности, тот же стиль, то же обожествление обоих диктаторов (ими же самими!), те же претензии на мировое господство (фашистское или большевистское)...

Выражаясь по-современному, зловредный ген мании величия (единовластия, культа личности и т. п.) был изначально заложен в глубинную структуру, в самый фундамент партии большевиков. Тот же Хрущев начал было одной рукой разрушать культ личности Сталина, а другой начал воздвигать собственный культ. Потому ему и стало затем неловко дальше развенчивать бывшего диктатора.

По-моему, мало кто обращает внимание и на то, как Хрущев разоблачал культ Сталина на XX съезде партии. Чтобы понять это, надо для начала обратить внимание на этот пресловутый термин «культ личности». С тех пор он так прочно вошел в наш обиход, что никто не вникает в его смысл, а ведь именно в нем, в этом смысле, уже заложена вся ущербность критики сталинской эпохи по хрущевскому сценарию. О культе личности как таковом ему следовало бы говорить во вторую очередь, а в первую – о порочной системе, позволившей этому культу вырасти. В разоблачительной речи Хрущева личности, характеру Сталина было придано самодовлеющее значение. А ведь главное зло, породившее этот культ, – в теории и практике нашего так называемого социалистического государства. Вот в этой главе книги мы, например, добрались до разговора о субъективных факторах в жизни и деятельности ее главных героев – глашатаев мировой пролетарской революции, но выше, до этого, мы уже немало сказали о породившей их структуре и политике. Хрущев же от такого разговора ушел...

И недаром именно Хрущев (из-за своего потрясающего невежества и необразованности) и после начавшегося было разоблачения культа Сталина не отказался от идеи мировой революции и большевизации всего мира, на своем удивительно низком уровне развития он мог продолжать верить в эту бредовую идею, об этом свидетельствуют факты того времени. Сразу после смерти Сталина, с которым мы буквально зашли в тупик, в обществе стали появляться новые веяния, причем даже в высших властных сферах. Так, Маленков уже в августе 1953 года произнес в своей речи невиданное ранее у нас слово «разрядка», а в марте 1954 года высказался за ослабление международной напряженности, «против политики холодной войны, ибо эта политика есть политика подготовки новой мировой бойни, которая при современных средствах войны означает гибель мировой цивилизации». Маленков, человек образованный и знающий, все это понял, а вот его коллега по власти в то время, все тот же Хрущев, счел такие идеи вредными, враждебными стратегии коммунистической партии и советского государства. Он прямо обвинил Маленкова в оппортунизме и в том, что тот не проявил себя «достаточно зрелым и твердым большевистским руководителем». Воспитанная в сталинском духе партийно-государственная верхушка поддержала, разумеется, Хрущева. В результате Маленков был с позором отрешен от власти.

Верный духу воинственного пролетарского интернационализма, Хрущев активно включился в гонку ядерных вооружений. Тогда и у Америки, и у нас было вполне достаточно ядерного оружия, чтобы уничтожить нашу цивилизацию, но Хрущев все равно санкционировал испытания водородных бомб с огромным зарядом, сотрясая и отравляя земную атмосферу. Казалось бы, пора уже расстаться с надеждой на мировую революцию, но, нет, идея эта все еще подогревалась в нашем сознании в расчете на кризис мирового капитализма, который уверенно предрекали большевистские теоретики. Хрущев, например, заявлял, что мы непременно похороним капитализм. И с таким настроением едва не похоронил весь мир! А дело обстояло так.

Разоряя собственную страну, запугивая всех и вся, мы настойчиво проводили в жизнь свою политику так называемого пролетарского интернационализма. В рамках этой политики мы до зубов вооружили кубинского диктатора Фиделя Кастро, провозгласив при этом его диктаторский режим «Островом свободы»! Как же иначе! Ведь под самым боком у США... А затем мы установили на острове свои ядерные ракеты. Этого американцы не потерпели и потребовали их забрать обратно. Мы на это сразу не согласились. В октябре 1962 года международная обстановка настолько осложнилась, что мир оказался на грани новой войны, на этот раз неминуемо ядерной. В последний момент у нас все-таки хватило разума убрать ракеты с Кубы.

Неистребимая верность идеям воинствующего интернационализма у Хрущева, как и у Сталина, сочеталась с манией величия. Да, он был проще, доступнее, демократичнее Сталина, но все равно культ его собственной личности раздули у нас, можно сказать, до сталинских масштабов. Когда Сталин начинал прибирать власть к своим рукам, всюду можно было увидеть плакат художника Б. Ефимова, на котором восходящий вождь был изображен у штурвала страны. С приходом к власти Хрущева появился плакат художника Абрамова, где тот тоже стоял у штурвала страны. Плакат был снабжен стихами С. Михалкова:

Не страшен никакой девятый вал

И никакие бури не страшны:

В уверенных руках находится штурвал

Могучей, мирной, трудовой страны.

И пошло-поехало!.. В прославление нового вождя включились все силы культурного фронта: кино, средства массовой информации, писатели и поэты... Возглавляли этот благостный хор, разумеется, партийные функционеры и государственные чиновники. Лесть была безгранична, бездарна и зачастую просто безумна. Так, поэт С. Смирнов воспел даже смертельно опасные ядерные игры Хрущева, едва не ввергнувшие человечество в атомную войну:

Я дома, по радио, речь вашу слушал,

Мне светлые чувства заполнили душу...

Она громогласней весеннего грома,

Она для агрессоров – вроде разгрома.

На исходе своего правления Хрущев, похоже, совсем потерял голову. К своему 70-летию он навесил себе четвертую золотую Звезду Героя. Сменивший его на посту нашего вождя Брежнев буквально шаг за шагом повторял все благоглупости Хрущева на пути создания собственного культа. Вплоть до золотых геройских звезд – у Брежнева их стало пять! Подробнее о его культе личности написано выше, в главе «Наследник».

Сталин, Хрущев, Брежнев... Какие разные люди! Но была у них одна общая определяющая черта, они были падки на лесть, которая питала их неуемное властолюбие. И вот именно их выдвинула на самый верх основанная Лениным и Троцким коммунистическая система. Кстати, они оба и положили начало созданию культа личности правящего советского лидера, просто им не было отпущено достаточно времени для этого. Так что разговор о культе личности того или другого нашего вождя надо начинать не с личных качеств, а с той системы, которая их породила. Порочная по самой своей сути, она могла выдвигать на самый верх только таких же порочных людей.

Пожалуй, нельзя завершить эту главу, посвященную субъективным факторам наших выдающихся коммунистов-интернационалистов, не упомянув еще об одном общем для них качестве. Дело в том, что Сталин, Хрущев и Брежнев любили выпить. Их предшественнику, Ленину, злоупотреблять спиртным не позволяло слабое здоровье, о чем выше мы уже писали, зато он обожал пиво. Алкоголь был не просто спутником жизни послеленинских вождей, но играл существенную роль в характере их правления, почему и приходится остановиться на этой теме.

Все, к чему Сталин прикасался, он переиначивал на свой лад, извращал и портил, нарушал общечеловеческие нормы. Будучи выходцем из Грузии (там застолье – дело святое, сродни искусству), он сумел тем не менее испохабить даже этот светлый и праздничный обычай. Кстати, именно с испорченным застольем связан тот самый роковой случай, после которого в его жизни наступил наиболее страшный период. В 1932 году, в годовщину Октябрьской революции, он вел праздничный стол в узком кругу своих родных и близких. Как всегда, начал за столом безобразничать, швырялся чем попало в сидевшую напротив него жену, кричал ей: «Эй, ты, пей!» Она вскочила из-за стола, бросила ему: «Я тебе не “эй, ты”». И покинула застолье. Утром на другой день ее нашли мертвой, она скончалась от выстрела из собственного пистолета. До сих пор существуют две версии: или самоубийство, или ее убил Сталин. После этой трагедии он окончательно поселился на своей даче в Кунцево, где его частые безобразные застолья стали традицией на целых двадцать лет. Начинались они поздно вечером и заканчивались, как правило, под утро.

Как известно, Сталин в начале своей партийной карьеры был боевиком, уголовником, совершал грабежи (деньги шли частично в партийную кассу, частично ему и его сообщникам). Соответственным был и образ жизни будущего вождя, его внешний облик. Хрущев в своих мемуарах пишет о том, как Сталин не раз в узком кругу и при хорошем застолье рассказывал о своей ссылке в Вологодской области в 1908 году:

«Во время первой ссылки, – любил рассказывать Сталин, – я познакомился с хорошими ребятами из уголовников. Обычно я с ними и общался. Помню, останавливались с ними у трактира. Выясняли, у кого есть рубль или два, совали деньги в окно, брали питье и пропивали все до копейки. Сегодня я плачу, завтра – он; и так по очереди. Славные парни были эти уголовники, таких теперь редко встретишь. А среди политических много всякой сволочи было. Организовали раз товарищеский суд, меня судить, за то, что пью с уголовниками, будто бы это проступок какой!»

Кстати, это свидетельство лишний раз демонстрирует, как вольготно жили в ссылке большевики при царском режиме. Сталинские застолья Хрущев вспоминает не раз:

«Это могло случиться с любым из нас. Все зависело от того, как взглянет на тебя Сталин или что ему покажется в данный момент. Порой он говорил: “Что это вы сегодня на меня не смотрите? Что-то у вас глаза бегают”. Или еще что-либо в этом роде. И все это произносилось с таким злом! Разумный следователь не ведет себя так даже с заядлым преступником, а тут произносилось за дружеским столом. Сидим мы, едим, а он вдруг награждает такими эпитетами и репликами людей, которые по его же приглашению сидят за его столом и ведут с ним беседу. Тяжелое было время!..»

И еще из воспоминаний Хрущева на ту же тему:

«Просто невероятно, что Сталин выделывал. Он в людей бросал помидоры, например, во время войны, когда мы сидели в бомбоубежище. Я лично видел это. Когда мы приезжали к нему по военным делам, то после нашего доклада он обязательно приглашал к себе в убежище.

Начинался обед, который заканчивался швырянием фруктов и овощей, иногда в потолок и стены, то руками, то ложками и вилками. Меня это возмущало: “Как это вождь страны и умный человек может напиваться до такого состояния и позволять себе такое?” – Командующие фронтами, нынешние маршалы Советского Союза, так почти все прошли сквозь такое испытание, видели это постыдное зрелище».

Мало всего этого. Как правило, Сталин насильно заставлял своих собутыльников напиваться до бесчувствия. Похоже, он следовал правилу: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Каждому было ясно, что отказ от предложения выпить может взбесить Сталина, так что от лишней рюмки никто не отказывался.

В большой сталинской столовой рядом с обеденным столом стояли запасные чистые приборы – драгоценный фарфор, хрусталь. Это для удобства гостей, поскольку официантов не было. Иногда хозяин стола произносил команду по-грузински, и тут же появлялись охранники, хватали скатерть на столе за четыре утла и привычно быстро сворачивали ее вместе со всем, что было на столе. Понятно, все перемешивалось, посуда безнадежно билась, но тут же, как в сказке, накрывалась чистая скатерть, стол быстро обновлялся, и застолье продолжалось. Наверное, вождь еще в молодости подсмотрел этот прием у каких-нибудь богатеев или в воровском притоне.

Как ни странно, пьянство вождей было поставлено на службу интернационализму, они, видимо, были уверены, что с ним, с его помощью, будет легче продвигать большевизм по всему миру. Не только своих ближайших собутыльников, но и многих иностранных коммунистических лидеров Сталин заставлял напиваться до неприличия. После одного такого случая югославский вождь Тито сказал своим спутникам, что больше к Сталину на ужин не пойдет. Как известно, при Сталине и стены везде все слышали, тем более в официальных резиденциях. Возможно, с этого заявления Тито и зародилась у Сталина неприязнь к нему, которая затем переросла в лютую ненависть.

В своих воспоминаниях Хрущев утверждал, что постоянные собутыльники вождя, его любимцы Жданов и Щербаков, умерли от пьянства, от постоянного перепоя за хозяйским столом, где приходилось стаканами пить вино, что обоим было противопоказано, особенно в таких количествах. Однажды Хрущев попробовал было обмануть хозяина стола и выпить вместо вина сок. Тот тут же это заметил и закатил ему скандал.

В последние годы жизни вождя его постоянными собутыльниками были Берия, Маленков, Хрущев и Булганин. Возможно, это обстоятельство сыграло роковую роль в судьбе Сталина. Как известно, незадолго до смерти он публично высказывал свое недовольство ближайшими соратниками, намекал на грядущие перемены в руководстве. Для будущих жертв из его окружения эти угрозы могли означать все что угодно, вплоть до расстрела в подвалах Лубянки. Ведь вождь всю свою жизнь занимался тем, что уничтожал своих когда-то самых близких ему людей. Вполне возможно, что четверка последних его собутыльников могла задуматься над такой перспективой.

С приходом гласности поползли слухи, появились и печатные публикации о том, что Сталин, возможно, был отравлен во время последнего застолья в ночь на первое марта своими же соратниками, которые имели все основания опасаться за свою судьбу под Сталиным. В 2003 году, в связи с 50-й годовщиной со дня смерти вождя, самое распространенное у нас периодическое издание, еженедельник «Аргументы и факты» (тогда тираж доходил до трех миллионов), подробно описал такую возможную версию сталинской смерти. Еженедельник предложил провести расследование по этому делу и высказал конкретные предложения по тому, как это организовать. Никакой реакции властей на столь настойчивое предложение не последовало.

Можно еще вспомнить о том, что неуемная грузинская душа вождя не удовлетворялась ролью тамады только в домашнем застолье, он, как истинно кавказский человек, любил также многочасовые массовые застолья, которые устраивал в Кремле. Этот заведенный им обычай вошел в кремлевский обиход и стал традиционным при всех последующих советских вождях. Вот воспоминание об одном из таких сталинских пиршеств, оно оставлено музыкантом Ю. Елагиным, участником Государственного джаза. Речь идет о традиционном новогоднем банкете, который, как всегда, сопровождался концертом лучших артистических сил. Елагин сообщает, что выступление их джаза началось в 2.30 ночи, вот как гулял вождь-тамада! Итак:

«Программой командовал какой-то чекист в форме майора госбезопасности. Он был весь красный и потный от волнения и не выкликал фамилии артистов, а прямо рявкал и рычал, как заправский фельдфебель на провинившихся солдат... В проходах через каждые четыре шага стояли чекисты. (Зачем?! Вожди артистов боялись?) Мы идем и слышим команду очень тихим голосом: “Идите вперед! Быстро! Не останавливаться!”

Мы попадаем на эстраду. Зал поражает нас обилием света. Это Георгиевский зал, нарядный зал, парадный зал для кремлевских банкетов. В зале идет пир горой. За большими столами полно народу. Прямо перед нашей эстрадой, несколько изолированно от всех остальных, стоит стол для членов Политбюро.

Вожди сидят спиной к нам и лицом к залу. Они сидят без дам, строго по рангу. Сталин посередине, справа от него Молотов, слева Ворошилов. Члены Политбюро сидят чинно и спокойно и производят впечатление единственно трезвых людей в зале.

За столом налево сидит компания летчиков. Они что-то весело кричат и громко чокаются бокалами. Толстый и пьяный Алексей Толстой стоит на столе и машет белой салфеткой...

По залу носятся лакеи в черных смокингах, с подносами и бутылками в руках. Их очень много – почти столько же, сколько и гостей. Это все молодые и здоровые ребята с молодцеватой выправкой и почему-то кажется, что им больше подошел бы не смокинг, а совсем другой костюм.

...Когда мы выходим на эстраду, Сталин и его соседи поворачиваются к нам и аплодируют. Сталин одет в куртку защитного цвета, без орденов и каких-либо знаков отличия. Он улыбается и ободряюще кивает нам головой. Перед ним стоит наполовину наполненный стакан. По цвету похоже на коньяк. Мы начинаем играть. Из всего зала нас слушают только члены Политбюро. Они перестают есть и оборачиваются в нашу сторону. Вся остальная публика продолжает есть и не обращает на нас ни малейшего внимания. Стучат тарелки, звенят бокалы. Когда мы кончаем нашу программу, вожди хлопают долго и энергично.

...Мы снова попадаем в большое фойе. Через несколько минут к нам подходит наш шеф – капитан: “Товарищи, занесите ваши инструменты в комнату, а потом милости просим откушать!” Мы относим инструменты и идем в большой зал на первом этаже, где накрыты длинные столы специально для участников концерта. На столах самая разнообразная закуска. Много икры, окорока, салаты, рыба, свежие овощи и зелень. Графины с водкой. Красные и белые вина. Великолепный армянский коньяк. Столы накрыты не менее чем на тысячу человек, а нас всех не более четырехсот. Так что можно рассаживаться и есть и пить вволю.

Чекист с лейтенантскими отличиями выполняет роль буфетчика и чрезвычайно ловко и быстро, как заправский ресторанный кельнер, открывает бутылки. Вообще, в то время, как наверху высоких гостей обслуживали лакеи в смокингах, нам прислуживали чекисты в форме. Очевидно, мы были не столь важные птицы, чтобы стоило для нас переряжаться...

...Наконец, один из наших товарищей, после изрядного количества рюмок водки и коньяка, совершенно потрясенный и глубоко восхищенный окружающим великолепием, тоже поднимается и просит слова. “Товарищи! – говорит он заплетающимся языком. – Где, в какой стране это возможно, чтобы я, простой музыкант, попал сюда? Этим я обязан только нашему другу и великому вождю всех музыкантов, дорогому товарищу Сталину! За здоровье товарища Сталина! Ура!”...»

С приходом к власти Хрущева характер застолья в высшей кремлевской элите изменился. При нем средства массовой информации стали освещать жизнь и деятельность наших руководителей без того строжайшего официального протокола, который прежде был неписаным законом. Хрущев с его неуемной энергией представлял для этого все возможности. Он мотался по всей стране, часто ездил за границу, без конца выступал. Как любой необразованный человек, он имел свое определенное мнение по всем вопросам и спешил навязать людям свою точку зрения. Его бесконечные встречи с так называемым партийно-советским активом заканчивались, как правило, застольем. Вот уж когда оно обрело у нас все права! С его легкой руки оно стало одной из главных примет новой власти. Приезжаешь в командировку в колхоз, и тут же в твою честь накрывается праздничный стол. Приезжаешь на завод – та же картина. А если попадешь в руки местной власти района или города, то тебя силком волокут в так называемый дом приемов, то есть гостиницу (обязательно с закрытым для посторонних рестораном). И снова – застолье!

Жизнь в те годы была, мягко скажем, бедная, скудная, всюду царил страшный дефицит на все что угодно, но все равно такие сказочные скатерти-самобранки повсюду были обязательным атрибутом, признаком хорошего тона и преданности вышестоящим властям. Где на это брали деньги? Как добывали продукты? Кто в конце концов за все это платил и отчитывался? Похоже, что сам Хрущев при своих ближних и дальних поездках не задавал таких вопросов местным руководителям, которые закатывали пиршества в его честь. Не обходился без застолья ни один приезд из центра в провинцию любого начальника любого уровня. Понятно, что местная элита с большим энтузиазмом участвовала в таких событиях.

Казенное застолье было одним из многих мероприятий, с помощью которых воздвигался культ Хрущева (а после него – Брежнева). Такой, настоянный на водке, подхалимаж стал занимать весьма существенное место в жизни партийно-советской номенклатуры. Хрущев додумался и до того, что устраивал застолье для деятелей литературы и искусства, но без концертов, а для того, чтобы там под водку учить их уму-разуму! И здесь его неуемная дурная энергия принесла немалый вред, собрала в настоящую волчью стаю спекулянтов от литературы и искусства, гордо именовавших себя партийными писателями и художниками. По образцу сталинско-ждановских проработок они при поддержке Хрущева развернули травлю тех, кто не был согласен с умертвляющим все живое партийным диктатом.

При Хрущеве застольная скатерть-самобранка стала обязательной в загородных начальственных резиденциях, где пиршество обычно следовало за охотой, которая больше походила на поставленный егерями спектакль. Бывший при Хрущеве партийным вождем на Украине П. Шелест вспоминал, как Хрущев принимал под Киевом Фиделя Кастро в охотничьем хозяйстве. Наш шустрый вождь убил двух кабанов, двух козлов, четырех зайцев, а Кастро – оленя, двух козлов и кабана. А затем – застолье! Можно еще добавить, что спецсамолеты и спецпоезда вождя-непоседы походили на передвижные рестораны, а однажды им стал океанский лайнер, на котором Хрущев плавал в Америку.

Хрущев, можно сказать, установил рекорд в организации советского застолья, причем сделал это на высоком международном уровне. Понятно, что застолье широко использовалось в деле обработки иностранных коммунистических лидеров, постоянно наезжавших в Москву за инструкциями и деньгами. И вот Хрущев в 1957 году закатил грандиозный прием в Тайницком саду Кремля в честь окончания Всемирного фестиваля молодежи и студентов, успешно тогда проведенного в столице. Как журналиста-международника, к тому же еще сравнительно молодого, меня обязали работать на этом фестивале, поэтому я и попал на это фантастическое ночное застолье в кремлевском саду. В нем участвовало 10 тысяч человек!

Зять Хрущева, журналист А. Аджубей, в 1988 году опубликовал свои воспоминания, в которых он, естественно, никак не критикует своего тестя, наоборот, пытается представить его в самом лучшем свете, но даже из такого текста следует, насколько неестественной и странной была та атмосфера, которая окружала Хрущева даже во время домашнего застолья. Аджубей вспоминал:

«...На даче собрались гости. Нельзя было не заметить, насколько хозяин стола отличался от них. Обветренный, загорелый, с реденьким венчиком волос по кругу мощного черепа, Хрущев походил на приезжего родственника, нарушившего чинный порядок застолья. В тот вечер он был в ударе, сыпал пословицами, поговорками, каламбурами, украинскими побасенками. Он чувствовал, конечно, что его простоватость коробит кое-кого из гостей, но это его нисколько не смущало. Цепкие глаза бегали по лицам собравшихся, и, казалось, в них, как в маленьких зеркальцах, отражалось все, что владело его вниманием. Без пиджака, в украинской рубахе со складками на рукавах (у него были короткие руки, как он говорил, специально для слесарной работы), Хрущев предлагал и другим снять пиджаки, но никто не захотел.

Гости сидели со снисходительными минами на лицах, не очень-то скрывая желание отправиться по домам, но встать из-за стола не решались. Было видно, что они принимают Хрущева неоднозначно, что вынуждены мириться с тем, что он попал в их круг, а не остался там, на Украине, где ему самому, по-видимому, жить и работать было легче и сподручнее. Эта несовместимость Никиты Сергеевича с гостями вызывала неловкость и даже тревогу. Нина Петровна (жена Хрущева – В. Н.) сказала: “Давай отпустим гостей...”»

Конечно, застолье у тамады-пахана Сталина было иным, но и участникам этого сиденья не позавидуешь...

Известно, что Чехов перед смертью попросил шампанского. По свидетельству личного повара Хрущева, тот потребовал перед смертью пива и соленый огурец.

Так называемый брежневский застой можно еще назвать застольным периодом, а также эпохой всевластия партийно-государственной номенклатуры. При Сталине эта номенклатура жила в постоянном страхе и не могла полностью наслаждаться своим привилегированным положением. При Хрущеве страх начал ослабевать, но его бесконечные эксперименты и перетряски сильно досаждали чиновникам. А вот при Брежневе они наконец-то дорвались до тех радостей, какие дает номенклатуре только тоталитарная власть. Созданный еще при Сталине новый эксплуататорский класс впервые вздохнул полной грудью и проявил себя во всей красе – в коррупции, взяточничестве, гульбе, разврате, охоте, рыбалке и прочих порою шалостях и наслаждениях, среди которых вскоре на первое место вышли зарубежные поездки (на народные деньги, разумеется). Вслед за этим появился интерес к твердой валюте и богатейшее в мире государство стало расхищаться его же властителями, превращаясь в сырьевой придаток западного мира.

Брежнев был поставлен у руля государства примерно так же, как в 1613 году Михаил, первый из Романовых: никто из близкого окружения не воспринимал Брежнева всерьез, никто не думал, что он надолго задержится в вождях. Все чиновники просто хотели при нем наконец-то свободно вздохнуть, расслабиться и наверстать упущенное при Сталине и Хрущеве. Что же касается живучести и устойчивости нового советского лидера, его приближенные ошиблись, он правил затем аж 18 лет, но все же их выбор оказался верным, поскольку Брежнев по своей натуре был безудержным жизнелюбом, можно сказать, коммунистом-эпикурейцем. Как и его предшественники на этом посту, он ни образованием, ни воспитанием не блистал. Один из тех, кто писал ему речи, человек крестьянского происхождения, охарактеризовал мне его так: «У нас в деревне от таких спички прятали». Но при этом Брежнев оказался гроссмейстером партийных интриг.

Брежнев очень любил выпить. Это четко отметил лечивший его немецкий кардиохирург Шмидт-Фойгт: «Он был пьяницей и принимал слишком много транквилизаторов». При нем, что вполне естественно, застолья стали кульминацией разгульной придворной жизни, бесконечных празднеств, юбилейных дат и взаимных награждений. Весьма показательно, что пьяницами были его брат, сын и дочь.

С каждым годом охота занимала у Брежнева и его придворных все больше и больше времени. Кстати, это не чисто партийная забава (охота пополам с водкой). Ее большевистское руководство переняло у дворян, уничтоженных ими в 1917 году. Это развлечение высшей советской элиты скрывалось от простых смертных так же тщательно, как самые главные государственные секреты. Как-то один из участников охоты, работник ЦК партии, проболтался о кое-каких, весьма безобидных, подробностях такой охоты. Когда об этом узнало руководство, его тут же освободили от работы в ЦК.

Водка при брежневской охоте играла не меньшую роль, чем выстрелы, которые, в случае удачи, тут же отмечали стопкой. Впрочем, у вождей бывали и еще более оригинальные застолья! Например, они во время парадов и демонстраций, проходивших на Красной площади, исчезали по очереди с трибуны Мавзолея и выпивали прямо у богатого стола в ленинской усыпальнице.

В качестве корреспондента «Огонька» я много раз имел возможность наблюдать за Брежневым и его ближайшим окружением. Такое близкое общение позволяло судить о многом. Если Сталин упивался властью, как вампир, то Брежнев был ею приятно убаюкан, жил в свое удовольствие и давал жить другим... Такое вот воспоминание...

Лето 1979 года. В Вене только что закончилась встреча Брежнева с американским президентом Картером. Она оказалась удачной. При подписании ее документов наш вождь на радостях даже облобызал Картера. Я находился в трех-четырех метрах от них и видел, насколько американский лидер был ошеломлен при этом. На Западе к такому бурному проявлению мужских эмоций на людях не привыкли.

Из Вены мы вылетели в Москву в прекрасном расположении духа. В одном самолете поместилась охрана Брежнева, свободная от дежурства, и все наши журналисты. Стюардессы суетились вокруг нас. Особенным успехом пользовался прекрасный коньяк. В конце концов они устали разливать его по рюмкам и фужерам и стали раздавать по рядам бутылки. Мы прилетели в правительственный аэропорт Внуково-2, поэтому моя жена ждала меня в редакционной машине прямо на летном поле у трапа самолета. Она до сих пор вспоминает, как долго и весьма причудливо мы выбирались из самолета и спускались по трапу.

...Во время визита Брежнева в Индию я столкнулся с одним из сотрудников ЦК, моим школьным однокашником Ж., он писал вождям их речи и важные документы. Зашел у нас с Ж. разговор о книгах, но он оборвал его: «Я уже много лет подряд читаю только самого себя!» Для уровня Брежнева этого было вполне достаточно. В последний день нашего визита я зашел в номер к Ж. часа за два до отлета. И хорошо сделал! Он был один и мертвецки пьян, ничего не соображал. Я сгреб в чемодан его вещи, позвал на помощь двух его коллег. Мы загрузили его в машину, потом – в самолет. Оказалось, что для него такое происшествие было нормой. Через какое-то время я повстречался с ним в ресторане на банкете у одного из наших общих друзей. Когда я собирался уходить, хозяин стола упросил меня забрать с собой Ж., который по своему обыкновению был в стельку пьян. Оказалось, что он жил недалеко от меня. Чтобы не сдавать его родным в таком виде, я завез Ж. к себе, надеясь привести в чувство. А он для начала зачем-то опрокинул у меня уже накрытый стол... При Брежневе он работал долго и был на хорошем счету.

Как-то в брежневские времена я побывал в Праге и зашел там к приятелю в редакцию журнала «Проблемы мира и социализма». В то время это был центр международного коммунистического движения, можно сказать, осколок бывшего Коминтерна. Больше всего меня поразило то, как все там сильно пили, начиная с главного редактора, сотрудника ЦК партии, разумеется.

В последние годы своей жизни Брежнев окончательно развалился, стал буквально безнадежным инвалидом. На него было страшно смотреть, особенно во время иностранных поездок. Впечатление было такое, что он плохо ориентировался в пространстве, не все соображал и не всегда знал, куда ему идти. Зачастую охранники водили его под руки, а на трап самолета просто втаскивали и так же спускали вниз. Во второй половине 70-х годов он перенес первый инсульт и первый инфаркт. Но высшую номенклатуру он вполне устраивал: так сытно, пьяно и вольготно она никогда еще не жила. При таком правителе и таких порядках страна логично подошла к своему закономерному концу. Эпоху брежневского застоя вернее назвать временем ускоренного загнивания недееспособного режима.

В плане нашего разговора можно бесконечно долго писать о нашем плачевном состоянии в ту пору. Для экономии времени и большей убедительности есть смысл привести цитату из монографии, изданной под более чем авторитетным грифом в 1992 году – «Министерство внутренних дел РФ. Научно-исследовательский институт». Итак:

«Необходимо остановиться еще на одной особенности алкогольной ситуации начала 80-х годов – пьянство на работе. Явление, мало распространенное в нашей стране и в довоенные, и в первые послевоенные годы, в 60–70-е годы приобрело массовый характер. Распитие спиртных напитков в рабочее время, в рабочей обстановке стало обыденным явлением. Пьянство проникло в различные сферы, в том числе в сферу служебных отношений, стало обязательным элементом делового „этикета“. Утвердившаяся повсеместно и на всех уровнях, в том числе и на самом высшем, обстановка одобрительного отношения к потреблению алкоголя, с одной стороны, становилась самостоятельным и очень сильным фактором, способствующим распространению пьянства. С другой стороны, такое отношение придавало алкогольной политике государства двусмысленный характер: реализация планируемых многочисленных мероприятий по борьбе с пьянством и алкоголизмом часто осуществлялась формально, для „галочки“, в то время как практические дела и поведение тех, кто был призван проводить эту политику, входили в полное противоречие с тем, что провозглашалось. Характеристика алкогольной ситуации начала 80-х годов будет не полной, если не отметить такую ее особенность, как всеобщий характер алкогольного потребления. Особенно подверженными алкоголю оказались работники в сфере материального производства...»

Сказано суховато, по-казенному, но верно! И сказано это уже много позже истерической горбачевской кампании против пьянства. То есть не ради пропагандистских целей...

Вот с таким государством и такими вождями мы 70 лет указывали человечеству путь к светлому коммунистическому будущему и даже пытались вести всех к нему, причем не только с помощью убеждения, но и силком. Стоит ли удивляться тому, что сегодня многие наши современники-земляне с подозрением относятся к России и не любят русских, составляющих ее основное население?

О чем писали и говорили

«Любопытной чертой нашего времени являются некоторые неожиданные и непонятные черты организованного невежества – патологическое явление, однако очень глубоко влияющее на жизнь».

В. Вернадский. «Дневник». 1941 г.

«За семь десятилетий существования великого государства, именуемого СССР (и мы будем всегда с горечью говорить о его крушении), было семь первых вождей гигантской страны: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев. Можно историю изучать, скрупулезно анализируя социальные капилляры жизни, духовную пищу людей, политические мифы, которым они молились, тенденции, которые тогда господствовали. Но можно изучать и по-другому: взглянуть на галерею „вождей“... Все они, эти лидеры, совершили роковые просчеты, имеющие глубокие исторические последствия для России... Все “профессиональные революционеры” – партократы, люди одного искусственного паразитического и бюрократического клана».

Д. Волкогонов

«Говоря о России, – писал Чаадаев, – постоянно воображают, будто говорят о таком же государстве, как и другие; на самом деле это совсем не так. Россия – целый особый мир, покорный воле, произволению, фантазии одного человека, именуется ли он Петром или Иваном, не в этом дело: во всех случаях одинаково это – олицетворение произвола...»

Мы и жили, следуя такой традиции, под Лениным, Сталиным, Хрущевым, Брежневым. Но мы и сегодня не признаемся в том, что влачили унизительное существование. И будто бы специально для нас Чаадаев писал: «Горе народу, если рабство не смогло его унизить, такой народ создан, чтобы быть рабом». Известна уже почти вся страшная правда о кровавом произволе при Ленине и Сталине, но у нас открыто прославляют и того, и другого. При этом никому не возбраняется публично, устно и печатно фальсифицировать историю и с явно провокационной целью сеять ложь и ненависть.

Почему именно он?..

Почему именно Сталину удалось практически взяться за то, что можно назвать началом похода за мировой революцией? Неужели эта идея сама по себе была настолько порочной, что оказалась почти под силу только такому неповторимому преступнику? Почему к осуществлению этой революционной идеи смог вплотную подступиться только такой тиран, каких история еще не знала? Выше, в главе «Субъективный фактор», упоминается, что у него наблюдались психические отклонения от нормы. Но мало ли оказывалось сумасшедших на разных тронах и в разные времена? Их с «вождем мирового пролетариата» не сравнишь, далеко им до него.

XX век стал эпохой страшных катаклизмов и, может быть, явление Сталина народу оказалось еще одним предзнаменованием скорого конца света? Какой-то роковой, дьявольской, губительной силой он явно обладал. Ведь это именно он повел свою партию, свой орден меченосцев, к самоубийственному концу. Хрущев, Брежнев, Горбачев и Ельцин просто не смогли совладать с уже набравшей разрушительную силу инерцией. И это из-за Сталина советская империя расползлась по швам, поскольку он их в свое время намеренно сделал противоестественно и провокационно (кстати, скроил именно таким образом в расчете на мировую революцию!). Некоторые могут сказать, что не идея была плоха, просто Сталин ее дискредитировал. Значит, плохой Сталин оказался сильнее хорошей идеи? А почему так получилось?

В наше сугубо меркантильное и политизированное время все меньше внимания обращается на человека как такового, на его личную (духовную и частную) жизнь. Это пагубное невнимание с особой силой насаждалось при Сталине. Как известно, его частная жизнь была у нас государственным секретом. Ему было, что скрывать от людей.

Да и сам он от них всегда скрывался. Во-первых, потому что очень боялся за свою драгоценную жизнь и постоянно прятался за спинами своих бесчисленных охранников. Во-вторых, потому что плохо говорил по-русски, с большим грузинским акцентом и не всегда грамотно. Появлялся на людях очень редко и только перед специально отобранной и перепроверенной аудиторией. В-третьих, не было у него никакой, мягко говоря, привлекательности. Уже цитировавшийся выше В. Бережков, личный переводчик вождя, так вспоминает о своей первой встрече со Сталиным: «Взглянув на него, я испытал нечто близкое к шоку. Он был совершенно не похож на того Сталина, образ которого сложился в моем сознании. Ниже среднего роста, исхудавший, с землистым, усталым лицом, изрытым оспой. Китель военного покроя висел на его сухощавой фигуре. Одна рука была короче другой...»

А вот еще один портрет Сталина, сделанный М. Джиласом, одним из югославских лидеров, которых вождь принимал у себя на даче в 1944 году:

«...Это был не тот величественный Сталин, знакомый нам по фотографиям и выпускам кинохроники, с медленными деревянными жестами и походкой. Он ни секунды не сидел спокойно. Он играл своей трубкой, обводил синим карандашом слова, которыми были обозначены главные темы обсуждения, зачеркивал их косыми штрихами, когда обсуждение того или иного пункта было завершено, вертел головой, ерзал на стуле. Меня поразило еще одно обстоятельство: его маленький рост и незначительная внешность. Туловище было коротким и узким, руки и ноги казались чересчур длинными, левая рука и левое плечо были несколько скованы в движениях. У него был толстый живот. Волосы были редкими, но настоящей лысины не было. Лицо было белым, щеки имели красноватый оттенок... У него были черные, неровные зубы, обращенные несколько внутрь, даже усы были редкими и не торчали. В нем была какая-то простонародная неотесанность, что-то от старого крестьянина и отца семейства, в его желтых глазах сквозила какая-то смесь строгости и лукавства».

Понятно, что немало людей вполне искренне увлекались идеей мировой революции, но как они могли терпеть в роли ее вождя такую личность?! Загадка... Он решительно выпадал из ряда своих великих современников, владевших идеями и толпами, такими, как, например, Ленин, Троцкий, Гитлер, Черчилль, Де Голль...

Как бы Сталин ни скрывал свое прошлое, свою подлинную биографию, как бы ни прятался от людей, все же о его личности для потомков кое-что сохранилось. Во-первых, несколько книг воспоминаний его дочери. В них она пишет об отце, для которого из всех его родственников была самым близким человеком. Как Светлана была способной и старательной ученицей (моей сверстницей, которую я наблюдал в нашей школе, сталинском лицее, в школьные годы), так и оказалась вполне достойной мемуаристкой, что для детей выдающихся личностей является большой редкостью. Их воспоминания, как правило, грешат субъективизмом, попыткой оправдать своих родителей (например, мемуары сыновей Жданова, Берии, Хрущева).

Работая в журнале «Огонек» в годы перестройки, я не раз сталкивался с такими случаями. Помню, как особенно яростно оправдывали своих отцов сыновья Жданова и Лысенко, двух сталинских палачей, первого – в литературе, второго – в сельском хозяйстве. Много лет Светлана выгодно отличалась от таких отпрысков кремлевской элиты с их «воспоминаниями», но с годами у нее стал портиться характер, начали проступать отцовские черточки, отчего ее последние книги (лучшей из них была самая первая – «Двадцать писем другу») утратили в некоторой степени свою объективность. Следом за ней я поставил бы в «сталиниаде» Хрущева с его воспоминаниями. Правда, если Светлана не старается выгородить себя, то его мемуары вообще окрашены этим стремлением. Есть еще одна солидная работа о Сталине (в нескольких томах), написанная нашим известным историком Д. Волкогоновым, но и в ней частная жизнь вождя освещена очень скудно. К сожалению, имеется крайне мало сведений о дореволюционной жизни Сталина, который хорошо постарался, чтобы они вообще не дошли до нас. Мало этого. Известно, что он старательно уничтожал людей, которые окружали его в разные периоды жизни, заодно запрещал их воспоминания. Было что скрывать? Разумеется! Возможно, стыдился еще своей бедности и неприкаянности. Никогда не работал, любил загребать жар чужими руками, никогда не лез на рожон, предоставляя это другим. Избегал участия в массовых манифестациях, избегал толпы и любых схваток, не лез лично и в вооруженные грабежи, а только планировал и организовывал их.

Этому, можно сказать партийно-гангстерскому, периоду в жизни Сталина уделено немало внимания в прозе известного писателя М. Алданова. Он эмигрировал из России после Октябрьской революции и много писал о ней и предшествовавших ей событиях, при этом опирался на богатые зарубежные архивы, во многом вывезенные из России. Под пером Алданова вырисовывается образ озлобленного и беспринципного авантюриста, для которого человеческая жизнь ничего не стоит и у которого нет никаких моральных устоев. Писатель приводит свидетельства современников молодого Сталина, в которых отмечается, что с ним было просто неприятно общаться. Как известно, и в зрелом возрасте он остался таким же. Так, например, в решающие часы октябрьского переворота он неизвестно где долгое время пропадал, наверное, выжидая, чья возьмет. К дореволюционному периоду его жизни относятся упорные слухи о том, что он был провокатором, секретным агентом царской охранки. Вполне возможная версия: среди большевиков было немало таких агентов, в том числе даже лидер фракции большевиков в Государственной думе Малиновский.

Версия о том, что Сталин служил в царской охранке, оказалась очень живучей. Как известно, он был неразлучен с Берией, своим главным опричником, и вот что пишет о нем дочь вождя:

«Страшную роль сыграл Берия в жизни нашей семьи. Как боялась и как ненавидела его мама! Все ее друзья – оба Сванидзе, сестра Марико (работавшая секретаршей у Енукидзе), сам Енукидзе пали первыми, как только Берия смог убедить отца в том, что это его личные недруги и недоброжелатели... Я уже говорила, что во многом отец и Берия повинны вместе. Я не стану перекладывать вину с одного на другого. Они стали, к сожалению, духовно неразрывны. Но влияние этого ужасающего, злобного демона на отца было слишком сильным и неизменно эффективным.

Шатуновская (старая большевичка – В. Н.) говорила мне, что роль Берии во время Гражданской войны на Кавказе была двусмысленной... Он был прирожденный провокатор и как разведчик обслуживал то дашнаков, то красных – по мере того как власть переходила то к одним, то к другим. Шатуновская утверждает, что однажды нашими военными Берия был арестован, – он попался на предательстве и сидел, ожидая кары, – и что была получена телеграмма от С. М. Кирова (командовавшего тогда операциями в Закавказье) с требованием расстрелять предателя. Этого не успели сделать, так как последовали опять военные действия и всем было не до этого маленького человечка. Но об этой телеграмме, о том, что она была, знали все закавказские старые большевики, знал о ней и сам Берия... Не здесь ли источник злодейского убийства Кирова много лет спустя? Ведь сразу после убийства Кирова в 1934 году Берия выдвигается и начинает свое движение наверх...»

Не может быть сомнения, что Сталин тоже прекрасно знал об этой истории. Два сапога – пара...

И вот, наконец, психологический портрет Сталина, сделанный большим знатоком его биографии, писателем Ю. Боревым:

«Сталин был недоверчив. Бдительность, к которой он всегда призывал народ, в его сознании переродилась во всеобщую подозрительность. Единственная информация, которой он доверял, – это сведения, порочащие кого-либо. И чем ближе к нему человек, тем убедительнее для Сталина отрицательная информация о нем.

Сталин говорил: “Поскольку власть в моих руках – я постепеновец”. Терпеливо, с маниакальной последовательностью и целеустремленностью, с волей, перераставшей в фанатическое упрямство, Сталин шел к своей цели. Он подминал под себя людей и ломал их волю. Ему не были нужны ни друзья, ни советчики, а только исполнители его указаний. Удел даже соратников Сталина – рабское подчинение его мнению.

Не обладая большой культурой, Сталин не любил интеллигентность. Светочем науки для него был Лысенко, а подлинные герои – биолог Вавилов или ученый-энциклопедист Флоренский – лжеучеными. Его социальное мышление феодально-бюрократично: все жители сталинской империи являлись для ее главы и крепостными, и винтиками большого государственного механизма. Как всякий крепостник, он считал себя вправе распоряжаться жизнью своих подданных.

Небогатый культурно-мыслительный материал, который он почерпнул из непродолжительной учебы и долгого вращения в среде культурных и полукультурных людей, окостенел в его сознании и превратился в догмы. Рассуждения его логичны, но это формальная логика, не отражающая жизнь в ее сложности. Не случайно в конце 40-х годов Сталин велел опубликовать дореволюционный учебник Челпанова по формальной логике, дидактическая мысль Сталина, опиравшаяся к тому же на проповедническую традицию, усвоенную им в семинарии, была понятна и близка массовому сознанию. Это облегчало восхождение Сталина на пьедестал вождя народа. Проницательный ум Сталина усиливался его волей, терпением и хитростью, сочетавшейся с вероломством.

Сталин был памятлив на отношение к нему и учитывал это отношение при формировании кадров власти. Памятливость оборачивалась мстительностью, а бдительность и осторожность – подозрительностью и мнительностью».

Нет, никак не вдохновляют приведенные выше характеристики «вождя советских народов и международного пролетариата»! Не оставляют они приятного впечатления. То же самое можно сказать и о Сталине не как о «вожде», а просто как о человеке. Его не назовешь личностью дружелюбного и семейного склада. Он практически не имел друзей. Был плохим мужем и отцом, хотя дважды женился, имел троих детей и много родственников. Был весьма неравнодушен к прекрасному полу, но нельзя назвать его отношения с женщинами нормальными, в силу своего гнусного характера он не мог относиться к ним хотя бы мягко и снисходительно, как к слабому и прекрасному полу. К тому же он был типичным восточным человеком, для него женщина была существом второго сорта, годным только для удовлетворения естественных мужских потребностей и для ведения домашнего хозяйства. Тем не менее он рано женился, правда, произошло у него это не по-людски. Он совратил (говорили, что просто изнасиловал) 16-летнюю дочь одного из своих знакомых, она забеременела, и вот он в 27 лет стал мужем. Звали ее Екатерина Сванидзе. Она родила в 1907 году сына Якова (Сталин к нему особо теплых чувств не питал) и вскоре умерла от тифа.

Как известно, жизнь Сталина со второй женой, Надеждой Аллилуевой, не сложилась и закончилась трагически в 1932 году. В своих воспоминаниях Светлана Сталина пишет:

«Я часто думаю, какая судьба ждала ее дальше, если бы она не умерла? Ничего хорошего не ждало. Рано или поздно она оказалась бы среди противников отца. Невозможно представить себе, чтобы она молчала, видя, как гибнут лучшие старые друзья – Н. И. Бухарин, А. С. Енукидзе, Реденс, оба Сванидзе, – она бы не пережила этого никогда, быть может, судьба даровала ей смерть, спасшую ее от еще больших ожидавших ее несчастий? Ведь она не смогла бы – “трепетная лань” – предотвратить все эти несчастья или остановить их...»

Светлана так продолжает свой печальный рассказ:

«Мне рассказывали потом, когда я была уже взрослой, что отец был потрясен случившимся. Он был потрясен, потому что не понимал: за что? Почему ему нанесли такой ужасный удар в спину? Он был слишком умен, чтобы не понять, что самоубийца всегда думает “наказать” кого-то – “вот, мол”, “на вот тебе”, “ты будешь знать!”. Это он понял, но не мог осознать – почему? За что его так наказали?»

Был слух, что Надежда Аллилуева оставила мужу письмо. Светлана пишет:

«Я никогда, разумеется, его не видела, его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто видел его. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упреков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое, и, прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет. Он был потрясен этим и разгневан и когда пришел прощаться на гражданскую панихиду, то, подойдя на минуту к гробу, вдруг оттолкнул его от себя руками и, повернувшись, ушел прочь. И на похороны не пошел. Он считал, что мама ушла как его личный недруг».

Есть и другая версия гибели Надежды Аллилуевой, не самоубийство. Умная и совестливая женщина не могла не видеть, что творил ее муж со страной, с народом и близкими ей людьми. У нее все чаще возникали ссоры с мужем. Последней каплей стал следующий случай. Однокурсница Надежды по Академии народного хозяйства рассказала, что ее мать умерла от голода на Украине. Так Надежде из первых рук стало известно о голоде, организованном там Сталиным в ходе проведения насильственной коллективизации. Она сама съездила на Украину и увидела, что там творится. Вернувшись, не только разругалась с мужем, но и написала письмо в Политбюро, пригрозив Сталину обнародовать его. И тут она узнала, что ее подруга по Академии и еще восемь однокурсниц арестованы. После этого отношения между мужем и женой совсем разладились. Тогда Сталин попросил своего личного врача Д. Плетнева поговорить с женой, воздействовать на нее. Оказывается, чудом сохранились записки Плетнева обо всем этом, согласно которым Надежда сказала ему:

«Меня обманули моя партия и ее вождь, которому я хотела служить. Теперь я вижу, как все последователи Ленина один за другим уходят в никуда. Сталин – диктатор, им руководит бредовая мечта о мировой революции. Сталинский террор гуляет по стране, как дикий зверь, мне ужасно стыдно».

В связи с главной темой нашего разговора здесь не может не обратить на себя внимания упоминание о «мировой революции» и «сталинском терроре» под ее знаменем! Эта, как пишет Надежда, «бредовая мечта» стала камнем преткновения даже в семейной ячейке.

Врач Плетнев, разумеется, ничем Сталину помочь не смог. Вскоре Надежда в присутствии Ворошилова обвинила мужа в организации голода на Украине, вспыхнула ожесточенная ссора. Сталин потерял самообладание и начал бить жену. Она закричала, что он убийца и предатель. Сталин выхватил пистолет, который всегда носил с собой, и выстрелил в жену, рана оказалась смертельной. Плетнева тут же вызвали к умирающей, но он был бессилен. Ближайшие соратники Сталина решили скрыть страшную правду, чтобы не компрометировать свое великое дело. Впоследствии Сталин ликвидировал всех, кто знал о случившемся, в том числе врачей и нескольких чекистов. Только Молотов, Ворошилов и Каганович не пострадали. Правда, незадолго до своей смерти вождь собирался разделаться и с ними, ему помешал смертельный удар.

Немало грязных и неприглядных историй, связанных с близкими к Сталину женщинами, всплыло после его смерти, они относятся как к дореволюционному периоду, то есть довольно привольному житью в царских ссылках, так и к советским годам. Впрочем, его отношение к женщинам не отличилось от отношения к людям вообще. Среди жертв его террора было много близких родственников и верных соратников. Вождь не просто уничтожал их руками своих опричников, нет, их долго пытали в застенках, требуя, чтобы они оговорили себя, хотя они и без этого были обречены. Прежде чем убить их, Сталин вынимал из них душу, лишал главного – человеческого достоинства. Зачем это было ему необходимо? Только для удовлетворения своих садистских наклонностей или еще для того, чтобы лишний раз вселять в людей страх, страх и беспрекословное повиновение?

Сталин утверждал, что нет большего удовольствия, чем уничтожить своего врага и после этого выпить хорошего вина. Он лично давал указания о том, как следует содержать в заключении его бывших соратников и как пытать их. Когда его охранник Паукер в лицах представил перед ним, как волокли на расстрел истерзанного пытками Зиновьева и как он при этом молил палачей о пощаде, Сталин помирал со смеху. И вскоре расстрелял... Паукера.

Да, для гениального вождя в самом деле не было большего наслаждения, чем унизить человека, лишить его чувства собственного достоинства, растоптать, смешать с грязью. Особенно если этот человек был ему хорошо известен и близок. Так было со многими, например с Бухариным, с которым вождя связывала не только совместная работа в течение многих лет, но и дружба домами. До ареста Бухарина Сталин вдоволь поиздевался над ним, когда долго держал его в подвешенном состоянии между тюрьмой и волей, хотя для себя уже решил его уничтожить. Так было и с Енукидзе, с которым Сталин был в тесной дружбе в течение 35 лет, оба за эти годы много вместе погуляли и выпили (два кавказских человека!). Наверное, именно поэтому среди многих обвинений на Енукидзе повесили и «моральное разложение».

В своей подозрительности и жестокости Сталин побил все рекорды, записанные за тиранами. Так, он пересажал жен у многих своих ближайших соратников, начав со второго после себя человека – Молотова. Причем в заключении им никаких поблажек не делалось. А «вдовцы» продолжали раболепно служить своему хозяину. В конце концов вождь бросил в тюрьму и жену Поскребышева, своего самого главного и несменяемого помощника! Тот на коленях умолял Сталина освободить его жену, а вождь отвечал, что это не в его силах и все зависит от Берии. Вскоре после этой сцены Сталин попросил Поскребышева принести ему чаю, тот, как обычно, тут же исполнил просьбу и вышел. Но вождь пить чай не стал, отправил стакан на экспертизу Берии в лабораторию ядов. Оказалось, что чай не был отравлен. Поскребышев остался на своем посту, а его жена – в заключении. Что тут комментировать?! Сталин, конечно же, понимал, что жены его сатрапов никакие не враги народа, но они вполне устраивали его в роли заложниц – гарантов собачьей преданности их мужей.

Не раз случалось и такое, что Сталин убивал людей тайно, без клеветы на них, без пыток и казней. Самым громким из таких дел было убийство Кирова в 1934 году. С ним у вождя были вполне дружеские отношения (например, на юге отдыхали вместе), но тот стал в партии очень популярным, и вождь от него избавился. А сам факт убийства Кирова использовал как предлог для начала массового террора, на котором только и держалась его власть.

Другой аналогичный пример. Когда Сталин вскоре после Великой Отечественной войны обрушил террор на еврейскую общественность и уничтожил немало выдающихся деятелей, он все же при этом не посмел присоединить к ним всемирно известного актера С. Михоэлса, испугавшись, по всей вероятности, общественного мнения на Западе. Его тайно убили агенты КГБ, а смерть списали на несчастный случай. Помимо официальных свидетельств об этом преступлении вождя, которые стали известны после его смерти, есть по этому поводу и воспоминания его дочери Светланы, она случайно услышала, как отец отдавал распоряжение списать смерть Михоэлса на счет автомобильной катастрофы.

Когда Хрущев в речи на XX съезде партии в 1956 году намекнул о прямом участии Сталина в убийстве Кирова, Светлана была потрясена. Она пишет: «Я долго думала: возможно ли? Возможно ли? Ведь Киров был старый друг, он отдыхал вместе с отцом в Сочи летом в том же году... И страшный ответ приходил сам собой. А Бухарин? Разве он не был старый друг? Разве он не жил у нас летом на даче, еще при маме?..»

Так же, как и Михоэлс, в такой же «автокатастрофе» погиб и прославленный советский дипломат Литвинов. Сталинский переводчик В. Бережков пишет в своих мемуарах: «Сталин был мастером на такие дела. Он вызывал к себе людей из НКВД, давал им задание лично, с глазу на глаз, а потом происходила автомобильная катастрофа, и человек, от которого Сталин хотел избавиться, погибал. Подобных случаев было немало».

Нередко отмечается якобы скромный образ жизни Сталина: в одежде, еде, уходе за собой и т. п. Но при этом забывают, что вождь был безраздельным хозяином своей огромной страны с ее поистине неисчерпаемыми ресурсами. Они все принадлежали лично ему! То же самое можно сказать и о финансах страны, ее бюджете, который фактически был собственным карманом вождя. Во что обходилась стране его бесчисленная охрана и опричники из КГБ? Этот “скромник” имел несколько роскошных поместий на юге, каждое из них всегда было готово к его приезду, там содержалась постоянно прислуга и охрана. Делалось это не только из почтения к хозяину, но и по соображениям безопасности: никто не должен был знать, где он находится в данный момент. Во время его переездов (самолетов он боялся) гнали подряд несколько железнодорожных составов, тоже из соображений безопасности, а вдоль всего пути следования дежурили тысячи сотрудников КГБ.

Дочь вождя в своих воспоминаниях так подытожила не столько политическую, сколько частную жизнь своего отца: «Ты уже устал, наверное, друг мой, от бесконечных смертей, о которых я тебе рассказываю... Действительно, была ли хоть одна благополучная судьба? Вокруг отца будто очерчен черный круг – все, попадающие в его пределы, гибнут, разрушаются, исчезают из жизни».

Но сколько же вокруг Сталина нагромождено лжи, причем не только им самим и его прихлебателями в прежнее время! До сих пор у нас таскают по улицам его портреты. Кстати, в Германии за портрет фюрера и посадить могут!

В. Буковский, один из самых известных в прошлом советских диссидентов, ставший профессором в Кембридже, заявляет: «Коммунизм был даже большим злом, чем нацизм. Похожим, очень похожим, но большим, уже потому, что дольше жил. Нацизм существовал 13 лет, и, слава Богу, его прикончили, а коммунизм – 73 года...» Обращаясь к нашему времени, Буковский констатирует:

«Россией правят прежние силы. К сожалению, нам не дали добить коммунистическую власть. (Именно добить, ведь КПСС кончилась – В. Н.).

Мы могли ее добить, но у нас на руках повис Запад, не позволив этого сделать. Когда в 1991 году я убеждал ельцинское окружение провести в Москве процесс над коммунизмом, подобный нюрнбергскому, то уговорил всех, кроме Ельцина. И кроме Запада, который страшно на него давил, чтобы никакого процесса в Москве не было и никаких секретов бывшего ЦК и политбюро не раскрывалось. Правящий западный истеблишмент отлично понимал: если процесс начнется и будут открыты все секреты, это его сильно заденет, выявит темные связи с советским руководством. И Ельцин понимал, что в случае такого процесса он не останется у власти – как бывший член политбюро».

Вспомнив кое-что о прошлом и личной жизни Сталина, мы едва ли приблизились к ответу на вопрос, заданный в этой главе: «Почему именно он?..». Выше мы приводили слова Троцкого о том, что Сталин был продуктом советской партийной бюрократии. Но и она жила не в безвоздушном пространстве. Был еще огромный народ необъятной страны. Боюсь, что многих моих соотечественников тогда вполне устраивал прочно сложившийся раболепный образ жизни. И даже террор... Ведь в нем охотно или из-под палки принимали участие миллионы, если не десятки миллионов людей. Как же так получилось?! Без ответа на этот вопрос не разгадать страшную загадку Сталина. Но если к разоблачению и осмыслению его преступлений мы кое-как приступили, то до анализа духовной жизни народа той эпохи руки пока ни у кого не дошли, причем до критического анализа. Вместо этого у нас так и висит в воздухе наиглавнейшее наше оправдание: «Мы сами ни в чем не виноваты!..» Виноватыми могут быть американцы, евреи, лица кавказской национальности и т. п.

Наш выдающийся кинорежиссер А. Сокуров, много размышлявший над проблемой культа личности, заявляет: «Очень опасно, когда человек власти становится великим. А великим мы его делаем сами – своими восторгами, демагогией. Диктаторы не сваливаются с неба, мы сами ставим их над собою. Диктатура – результат заблуждения огромных масс людей».

Но только ли «заблуждения»? По-моему, это слишком расплывчатое определение. Дальше него мы ступить боимся. Потому мы и пришли к итогу, который можно назвать катастрофическим. Большинство населения России не только не знает правды о своем прошлом (а без этого не может быть добропорядочного настоящего и будущего), но и не желает ее знать...

И, наконец, еще одно соображение. Мы привыкли подходить ко многим явлениям с привычной политической меркой, забывая о том, что есть еще и другие критерии оценок, например, общечеловеческие, философские, если хотите. Известный ученый Н. Моисеев, академик, специалист в области общей механики и прикладной математики, не раз обращался в своей публицистике именно к той проблеме, о которой мы ведем сейчас речь. Кстати, чем сложнее становится ситуация в современном мире, тем все чаще выдающиеся представители точных наук считают своим долгом вторгаться в гуманитарную сферу жизни. Так, Моисеев заявляет:

«Люди очень разные. Наряду с агрессивными, стремящимися к личной власти, способными переступать через любые законы, существуют и такие, которых профессор Б. Т. Малышев называет “гармонителями”. Они стремятся найти компромиссы, предотвратить возможные конфликты. В разные периоды человеческой истории роль тех или иных в прогрессе, в развитии общества была различной. Наверное, на заре истории “человека разумного” он вряд ли мог бы выжить без тех темпераментных “властителей”, чья энергия и чье стремление к господству, доставшиеся им в наследство еще от своих диких предков, обеспечивали не только стабильность и благополучие своих племен, но и в немалой степени содействовали отбору, отбраковке негодных организационных структур племенной организации.

Но времена меняются, и то, что было приемлемым и даже необходимым в эпоху раннего палеолита – выдвижение на первый план и наделение властью агрессивных и властолюбивых членов общества, – начало вредить развитию человечества как вида, тормозить развитие цивилизации, а порой и отбрасывать ее назад, как это было во времена Чингисхана или Тамерлана. А сейчас появление на исторической авансцене подобных персонажей просто опасно, опасно для человечества в целом.

Мы вступили в такую эпоху нашей истории, когда один человек может сделаться источником бедствий для всего остального человечества – в руках одного человека могут оказаться сосредоточенными невообразимые мощности, неосторожное, а тем более преступное использование которых может нанести людям непоправимый вред.

Это сейчас понимают уже многие, но ассоциируют подобные опасности только с пресловутой “красной кнопкой”, нажатие которой отправит в путь смертоносные ракеты. На самом же деле все значительно сложнее: человек, наделенный властью, способен, если он не владеет необходимыми нравственными качествами, нанести колоссальный ущерб развитию общества.

Вот почему Б. Т. Малышев подробно обосновывает необходимость тщательного отбора лиц, которым однажды может быть поручено управлять другими людьми и будут вручены права использовать на благо Человека то могущество, которым ныне обладает цивилизация. Людей, способных выполнять эту высокую миссию в современных условиях, он и предлагает называть “гармонителями”.

Я во многом разделяю эти его взгляды и тоже думаю, что наступающий этап в развитии общества потребует выработки специальных требований, которым должен удовлетворять человек, предназначенный для выполнения “командных” функций».

Да, в наше время одними рассуждениями о культе личности и его последствиях не ограничишься... Но мы предпочитаем и этого не делать. Стыдно за самих себя? Едва ли... Просто привыкли уже ко всему...

О чем писали и говорили

«Не надо прятать голоду в песок – это мы беспощадно, позабыв о чести и совести, ожесточенно боремся, не жалея ни желчи, ни чернил, ни ярлыков, ни оскорблений, не страшась ни Бога, ни черта, лишь бы растоптать ближнего, размазать его по земле, как грязь, а еще лучше – убить. Это мы травили и расстреливали себе подобных, доносили на соседей и сослуживцев, разоблачали идеологических “нечестивцев” на партийных и прочих собраниях, в газетах и журналах. И разве не нас ставили на колени на разных собраниях для клятв верности и раскаяния, что называлось критикой и самокритикой, то есть всеобщим и организованным доносительством. Виноваты мы сами...

Я рад тому, что смог преодолеть, пусть и не полностью, все эти мерзости. Переплыл мутную реку соблазнов власти и выбрался на спасительный берег свободы. Не дал оглушить себя медными трубами восторгов. Презрел вонючие плевки политической шпаны...

Тому, о чем я собираюсь писать, названия нет. Невообразимые злодеяния, совершенные правителями страны под громкие аплодисменты толпы, неистово и агрессивно мечутся в душе, в уголочке которой приютилась придушенная совесть, смирившаяся с рабством».

А. Н. Яковлев. Из книги «Сумерки»

Черная дыра

В астрономии есть такое понятие, как черная дыра, в которой бесследно исчезают целые космические миры. О ней нельзя не вспомнить, говоря о нашей интернациональной помощи развивающимся странам.

В 1966 году моя поездка по Пакистану совпала с большим событием: наши геологи нашли неподалеку от Карачи огромные запасы газа. Для города с населением в шесть миллионов и, разумеется, для всей страны это был неоценимый дар. Я поспешил на торжества по такому случаю.

На густой синеве вечернего неба с оглушительным ревом горели три гигантских факела, пламя вырывалось из трех широченных и высоких труб, выросших из-под земли. Словно несколько воздушных лайнеров одновременно взревели своими турбинами. Метрах в ста от этого тройного факела были накрыты столы для торжественного банкета. Было что праздновать! Я спросил у нашего главного специалиста, руководившего геологами, о том, что теперь будут делать дальше. Он ответил: «Вот сегодня здесь отгуляем, а завтра утром забьем трубы заглушками, зальем их водой и уедем отсюда».

– А как же с трубопроводом, газоперерабатывающим заводом и всем прочим, кто будет их строить?

– Не знаю. Сами пакистанцы, конечно, этого не осилят, позовут каких-нибудь иностранцев. Те за наш счет и наживутся здесь. Поделят капитал с местными дельцами, скажем так: им, местным, 51 процент, себе – 49. Расходы на строительство быстро окупятся, богатства здесь несметные.

– Но почему же не мы продолжим это дело?! Ведь мы им нашли этот газ!

– Спросите об этом в Москве...

Я и решил спросить в Москве. Обратился с официальным письмом в ЦК партии, отпечатал его на бланке журнала «Огонек», рассказал в нем что уже не раз был за рубежом свидетелем таких же ситуаций, что и под Карачи. Выразил свое недоумение.

Месяца три мне не отвечали. Я уже собирался справиться о судьбе своего письма, но неожиданно встретил своего знакомого, работавшего в иностранном отделе ЦК партии.

– Хорошее письмо ты написал нам! – радостно объявил он мне.

– Так это оно у тебя на столе завалялось?

– У меня. Но не завалялось. Я все собирался тебе позвонить.

– В чем же дело?

– Ты абсолютно прав в принципе. Но интернационализм – это братская помощь!

– На всех братьев нас не хватит...

–Ты по-обывательски рассуждаешь. Такова наша политика, нам важны не сиюминутные выгоды...

Да, эту стену у нас было не пробить. Маниакальные мечтания о мировой революции неразрывно связывались с нашей бескорыстной помощью развивающимся странам, чтобы распространить на них свое влияние, втянуть в свою орбиту. И, наверное, мы не меньше наших средств тратили на подрывную работу как в развивающихся странах, так и во всех других, щедро снабжали деньгами нашу разведку, международный терроризм и зарубежные коммунистические партии. Сегодня все это уже общеизвестно, но вспоминать об этом наши власти не любят, так что подавляющая часть россиян не имеет об этой деятельности должного представления. Вот один только любопытный пример того, как это все происходило на практике.

9 июня 1974 года Моррис Чайлд, казначей американской коммунистической партии, приехал с женой Эвой в Москву. В аэропорту его встречал сам глава КГБ Андропов. На следующий день Чайлд оказался в здании ЦК партии, в кабинете заседаний Политбюро. Но встреча эта не была деловой, секретарь ЦК по иностранным делам радостно и громко приветствовал американца: «С днем рождения!» Казначею компартии США исполнилось 75 лет, все руководство КПСС тепло его приветствовало в Москве.

Брежнев и его приближенные не подозревали, что в действительности Моррис Чайлд был агентом ФБР № 58, а его жена Эва – агентом ФБР № 66 и что на протяжении двадцати лет они поставляли секретные сведения американскому Федеральному бюро расследований. Москва считала Чайлда своим супершпионом в США, через его руки прошли 28 миллионов долларов, предназначавшихся генеральному секретарю компартии США Гэсу Холлу (за вычетом причитавшихся Чайлду пяти процентов), на что дядя Сэм охотно смотрел сквозь пальцы. Мы наградили Чайлда орденом Ленина, а он постоянно нас предавал, доставлял в Москву дезинформацию, ловко состряпанную в ФБР, и снабжал Вашингтон ценными сведениями о наших делах, за что получил от американского президента заслуженную медаль.

Поразительно, что за двадцать лет ни бессменный секретарь американской компартии Гэс Холл, ни кремлевские лидеры не заподозрили Чайлда и его жену. Объяснить это можно тем, что Чайлд отличался необычайным усердием и никогда не приезжал в Москву с пустыми руками, привозил не только фальшивки, но интересные, хотя и малозначительные сведения. Чайлд отошел от дел в 1989 году...

Это – сокращенное изложение статьи, опубликованной в 1996 году в итальянской газете «Коррьере делла сера» и перепечатанной у нас в «Литературной газете». Опровержений в Москве эта публикация не вызвала.

Нет, недаром говорят, что со временем все тайное становится явным. С каждым днем мы, в связи с приходом к нам гласности, узнаем все больше новых подробностей о том, какими грязными руками мы проводили свою политику, направленную вроде бы на чистейшее дело, именуемое мировой пролетарской революцией. Так, в марте 2004 года газета «Известия» опубликовала целую газетную полосу откровений Фрица Эрмарта, бывшего главного эксперта ЦРУ по России. В этом огромном для газеты интервью его, в частности, озадачили таким вопросом: «Есть ли у вас свидетельства того, что во время “холодной войны” СССР и страны Восточной Европы поддерживали терроризм?» На это он ответил:

«Да, есть, и весьма основательные. Я считаю, что это была глупейшая стратегия, которая не давала СССР никаких политических дивидендов, а лишь наносила серьезный ущерб – поддерживать, например, левацкую группировку “Красная Армия” в Германии, Карлоса “Шакала” и других известных террористов. На совести советских спецслужб было разжигание гражданской войны в Турции с помощью Болгарии и ГДР. Когда после падения Берлинской стены были открыты секретные досье „Штази“ (разведки ГДР – В. Н.), мы узнали из них, что фашиствующая экстремистская организация Турции “Серые волки” была создана на деньги СССР и ГДР. И у меня достаточно свидетельств, что эта “команда” была причастна к покушению на папу римского в 1981 году. ЦРУ было чрезвычайно важно получить доступ к архивам “Штази”, ведь в них были указаны имена агентов СССР и ГДР, которые работали на Западе...»

Вот какими кривыми путями шло большевистское руководство к мировой революции! Шло... А вот как оценивает в этом же интервью эксперт ЦРУ нынешнюю ситуацию: «Я, как мне представляется, неплохо знаю психологию ваших силовиков. Политическая власть, которая строится на компромиссах, переговорах и политическом консенсусе, – для них не политическая власть. Настоящая власть, по их мнению, должна основываться на страхе, давлении и запугивании».

В упомянутом выше письме в ЦК партии я вел речь не только о Пакистане, но и об Индии, после пребывания в которой перебрался в Пакистан. В частности, я просил обратить внимание на то, что наш посол в Индии, в прошлом близкий соратник Сталина, министр сельского хозяйства при нем, прославился в нашем посольстве удивительным самодурством. Я в качестве корреспондента проехал десятки стран и ни в одной из них так не проклинали посла, как в Дели. Мой приятель из ЦК, упомянутый выше, сказал по этому поводу: «То, что ты написал о после Бенедиктове, нам известно. Мы его скоро уберем». И в самом деле, вскоре его перевели... послом в Югославию! Он проторчал там три года! Да, международный отдел ЦК партии занимался не только мировой революцией, но и перетасовкой своих никуда не годных зарубежных кадров, в которые тогда было принято зачислять непригодных у себя дома высоких партийных сановников.

В 1956 году я совершил большое путешествие по Китаю. Самое сильное впечатление на меня произвела не удивительная страна, а воистину необозримый объем нашей помощи, особенно в промышленном строительстве. Буквально все, что было там из металла (начиная с самого металла!), поставили мы, Советский Союз. В неимоверно тяжкие для нас послевоенные годы мы считали необходимым отдавать соседям последнюю рубашку! И если бы только одному Китаю... После распада СССР стало известно (и то не до конца, конечно), какие баснословные средства мы вкладывали в экономику многих стран, какие неисчислимые долги висят за теми (безнадежно висят!), кому мы так безрассудно помогали. Этих денег нам никогда не видать.

Есть в этой пресловутой нашей братской помощи и другая печальная сторона – не приобрели мы и морального капитала. Причем с годами даже официальная, чисто формальная благодарность тех, кого мы облагодетельствовали, сходила на нет, перерождалась в неприязнь и даже ненависть. Чего другого можно ждать от должника, к тому же безнадежного! Именно так оборачивался для нас интернационализм по-советски, ставший одной из главных причин распада СССР.

Наверное, одним из самых разорительных и бесполезных для нас проектов было сооружение гигантского Асуанского энергетического комплекса в Египте. Осенью 1958 года на эту необозримую стройку начала поступать советская техника, строительные материалы, прибыли первые наши специалисты и рабочие. Строительные работы развернулись на площади в двадцать квадратных километров, к моменту перекрытия Нила Асуанской плотиной там трудилось тридцать тысяч человек, включая две тысячи наших специалистов. Только при сооружении первой очереди гигантского объекта было задействовано более трех тысяч крупнейших советских машин.

Своими глазами я увидел все это уже в 1970 году, накануне завершения работ по всему комплексу. У высотной плотины раскинулось искусственное водохранилище – озеро Насер, оно стало одним из крупнейших в мире, его длина 500 километров, средняя ширина – 11 километров. В могучем теле плотины – электростанция на десять миллиардов квт·ч/год.

Кто не слышал о пирамиде Хеопса! Она, как известно, причислена к семи чудесам света. Высота ее около 150 метров, площадь основания – более пяти гектаров. На ее сооружение пошло почти три миллиона каменных многотонных блоков, вес самых больших из них доходит до тридцати тонн. Но, только сложив семнадцать таких пирамид Хеопса, можно получить объем, равный высотной Асуанской плотине. Во что все это нам обошлось, точно не скажет никто, сегодня – тем более. Да и как подсчитать, как учесть все, что пришлось там сделать? Так, например, плотина, вернее, ее подземная часть (противофильтрационная завеса) ушла под воду на глубину 170 метров ниже уровня дна реки Нил, чтобы не допустить просачивания воды. Как посчитаешь, во что обошлось нам подготовить на стройке около 20 тысяч рабочих высокой квалификации?

«Вторым Асуаном» назвали египтяне Хелуанский металлургический завод, который стал стальным сердцем современного Египта. Это тоже – все наша помощь! Это – крупнейшей на Ближнем Востоке металлургический центр. Несколько десятков тысяч рабочих производят здесь сталь и чугун. В тот день, когда я знакомился с этим комбинатом, трижды раздавался сигнал воздушной тревоги, здесь уже привыкли к сигналу: «Вражеские самолеты в воздухе!» Война стала здесь повседневным делом, значит, и нам пришлось заняться тут не только экономической помощью, но и военной. Правда, если о первой мы охотно шумели, то о второй – помалкивали, но все равно это ни для кого не было секретом. В Египте в ту пору насчитывалось несколько тысяч наших военных специалистов, все они были в офицерских чинах, тоже осуществляли наш интернационализм, который обходился нам, надо думать, не дешевле экономической помощи Египту. Можно вспомнить, что во время знаменитой шестидневной войны 1967 года Израиль, разгромив египетскую армию, захватил у нее около двух тысяч наших танков! После этого, казалось бы, столь наглядного урока мы все равно с еще большим усердием продолжали накачивать Египет нашим оружием и военными специалистами. С такими же ситуациями я сталкивался и в других развивающихся странах. Создавалось впечатление, что мы вообще никогда не задумывались о своих расходах на такого рода «помощь». Словно деньги сыпались на нас как манна небесная!..

Мало всего этого! Многие годы мы готовили офицерские кадры для развивающихся стран в своих учебных заведениях, в том числе и для Египта. И странное дело! Готовили по полной программе, старательно, но в боях с тем же Израилем они никак не могли проявить себя должным образом, особенно в воздухе. Как только израильский истребитель появлялся в небе, египетские летчики, учившиеся у нас, подниматься не рисковали. В чем тут дело?

Во время той командировки в Египет я был гостем президента Насера и вице-президента Садата. Последний принимал меня у себя дома. Ужин прошел по-семейному, трое его дочерей пели наши песни на русском языке (научились в лагере «Артек» в Крыму). Но больше всего мне запомнился один вопрос хозяина дома. Обняв меня за плечи, он вкрадчиво спросил: «Ну когда же, когда?» Я не понял. Он объяснил: «Когда же в Египет прибудут наши солдаты?» Изумлению моему не было предела (про себя, разумеется!). Десятки миллионов вооруженных до зубов арабов, в том числе и египтяне, не могут одолеть крошечный Израиль. Нашей более чем щедрой помощи им мало, нужно еще наше пушечное мясо! Понятно, что за еврейским государствам стоит Америка, но ведь оно обходится без американских солдат.

И еще из воспоминаний о той же поездке по Египту. Я как-то сказал там нашему послу о том, что принимают здесь по-царски, причем настолько роскошно, что неудобно себя чувствуешь, мы, советские, к такому обхождению не привыкли. «Не смущайтесь, – успокоил посол, – принимайте все это как должное, здесь все – на наши деньги!»

Когда в те годы мне приходилось сталкиваться с нашей так называемой интернациональной помощью, в том числе и военной, то случалось немало неожиданных открытий. Вот один конкретный пример. В 1971 году родилось новое независимое государство Бангладеш. Родилось в войне, разрухе и крови... Мы, конечно, тут как тут со своей «помощью». Многосторонняя и обильная, она, в частности, выразилась и в том, что в огромный местный порт прибыла из Владивостока так называемая плавучая мастерская, а на самом деле – целый ремонтный завод на воде, кстати, военный корабль, на котором служили сотни наших моряков и офицеров. Наши специалисты восстанавливали порт в Читтагонге, в том числе расчищали фарватер от мин и затонувших во время войны судов. Среди десятков разных сюжетов на моих цветных фотопленках было зафиксировано и то, как наш водолаз спускался под воду в порту. А в Москве, когда номер с моим очерком и фото об этой поездке уже был готов к печати, его неожиданно остановила наша бдительная цензура. Из-за того снимка с водолазом. «Что в нем секретного?!» – зашумел я на цензора. «Ничего! – спокойно ответил он. – Просто такое допотопное оборудование во всем мире уже давно списано и забыто, его можно увидеть разве что только в музее, а мы до сих пор им пользуемся. Нельзя демонстрировать пред всеми наше убожество...» Фотографию пришлось заменить.

Оказывается, вот какова была амуниция у наших интернациональных амбиций, поистине безбрежных! С такими же примерами сталкиваться за рубежом мне, увы, приходилось частенько. Современность, качество, тонкость, точность, эффективность нашей продукции в целом не шла ни в какое сравнение с западной. Но при этом я никак не могу распространить такую же оценку на тысячи, десятки тысяч наших специалистов, трудившихся в развивающихся странах. На разных широтах, в Африке и Азии я слышал от местных властей и специалистов, что так умело и самоотверженно, как наши, у них не работают никакие иностранцы. В этом же я и сам всегда убеждался.

И тут встает одна, на первый взгляд, парадоксальная проблема: наши специалисты никогда не получали за свою работу хотя бы столько же, сколько специалисты из других стран. Всегда получали меньше и жили в худших условиях. Именно такой оказалась еще одна неожиданная грань интернационализма по-советски. Как всегда, наше государство грабило своих граждан, в данном случае даже за рубежом. Известно, что за границей наши дипломаты, работники внешней торговли, корреспонденты и т. п. получали на руки в твердой валюте жалкие суммы по сравнению со своими зарубежными коллегами. То же самое проделывали и с теми, кого посылали помогать развивающимся странам. Наша техническая и гуманитарная интеллигенция, которая привыкла у себя дома жить по-скотски, так же перебивалась за рубежом в надежде заработать, при жесточайшей экономии, на кооперативную квартиру или машину. И даже в тех стесненных условиях, в какие попадали наши специалисты за рубежом, они все равно чувствовали себя лучше, сытнее и свободнее, чем на родине. Горько вспоминать об этом! Сколько же мы всего всем понастроили, сколько своих кровных средств вложили в чужое процветание... А что с этого имели? Где просто шиш, а где и по морде! Тот же Садат, когда уже стал президентом Египта, просто выставил оттуда наших специалистов, так и не дождавшись наших солдат. А сколько десятков миллиардов долларов задолжал нам багдадский тиран Хусейн! Плакали наши денежки и в этом случае... Наших интернационалистов вообще всегда тянуло, как хищников на падаль, пообщаться и подружиться с такими же кровавыми диктаторами, каким был тот же Хусейн.

Самую страшную тайну составляла подготовка у нас в стране международных террористов, с помощью которых кремлевские стратеги и собирались покорять весь мир.

Такие же сверхсекретные центры подрывной подготовки мы раскинули и во многих странах с диктаторскими режимами. Сегодня уже всем известно, что Советский Союз был на протяжении десятилетий опорной базой международного террора. Под своим красным знаменем мы, например, раскрывали свои объятия тем, кто свято следовал такому призыву: «Зеленое знамя ислама должно быть водружено над всем миром!» И над московским Кремлем тоже? У нас, на наших базах, были подготовлены Ильич Рамирес, Басаев и другие главари террора.

Апофеозом интернационализма по-советски стала наша агрессия в Афганистане. Вконец одуревшие от старости и хронического невежества кремлевские правители вздумали объявить в Афганистане социализм. Пытались сначала действовать тайно, устраивали заговоры, убийства... Не получилось. Тогда пошли войной. Потом оказалось, что наша КПСС отправилась туда за своей смертью.

Те же англичане, покорители соседней Индии, не раз безуспешно пытались завоевать и Афганистан. Не смогли. Там живет один из тех редких народов, для которого война и жизнь – синонимы. Я в этом убедился, побывав там в начале 60-х годов. Уверен, что Брежнев и его сообщники ничего такого не знали и, главное, не понимали, знать не хотели. Их самым роковым образом подвела вера в наше могущество: на улицах Берлина, Будапешта и Праги наши танки смогли сослужить им службу. Но Афганистан – не Восточная Европа.

Проклиная клику кремлевских старцев, остается еще вспомнить о том, что Афганистан всегда являлся нашим мирным и дружелюбным соседом, установившим с нами дипломатические отношения еще в 1919 году. Вот уж с кем грех было нам воевать! Из одних источников известно, что во время боевых действий там погибло за десять лет полтора миллиона мирных жителей, по другим источникам – два миллиона. И это в стране с населением около 17 миллионов человек! У нас о наших потерях было официально объявлено: 15 тысяч убитых солдат и офицеров. Во Вьетнаме за такое же время американцы потеряли около 60 тысяч военнослужащих, хотя у них в армии сведение к минимуму собственных потерь считается самой главной задачей. Мы же, как известно, своих солдат, особенно павших, точно считать не желаем. За целых полвека после Великой Отечественной войны так и не смогли определить свои в ней потери. Потому и не может быть веры в те 15 тысяч, которые официально зачислены в жертвы афганской войны.

Сколько в нашей необъятной стране больших и малых кладбищ? Десятки тысяч, разумеется. И вспомните, что на каждом из них есть могилы погибших солдат во время афганской войны. Как правило, эти захоронения выделяются среди других: солидные памятники, заметные надписи на них, ухоженность, поскольку у молодых жертв все еще живы родственники... Совершенно случайно побывав на нескольких городских и сельских кладбищах, поймешь, что верить в официальную цифру, 15 тысяч, просто невозможно...

Наконец, еще одно соображение. Официально мы пеклись о социализме в соседней стране. А на самом деле? Секрет в том, что у нас к моменту начала войны с Афганистаном сильно застоялись кони двух главных силовых структур – армии и КГБ, их подпирал и провоцировал наш военно-промышленный комплекс, выдававший невероятное количество продукции, не находившей применения. Вполне разумно было засомневаться в необходимости такого огромного монстра, как наш ВПК, который выедал страну изнутри, словно солитер. Вот эти три силы, армия, КГБ и ВПК, вопреки национальным интересам, и толкнули кремлевских старцев на смертельную авантюру...

В своих, пока еще робких, попытках восстановить правду о нашей истории, которую столь нагло фальсифицировал лично Сталин, мы, естественно, добрались до него самого, хотя процесс разоблачения его преступного режима еще далеко не завершен. А вот разоблачить нашу политику, проводившуюся под знаменем мировой революции, у нас никак духа не хватает. Почему? Да потому, что она и после смерти Сталина не была снята нами с повестки дня! Даже в годы перестройки трудно было услышать правдивое упоминание о ней. Она как бы по инерции катилась дальше сама по себе, подгоняемая все теми же силами – армией, КГБ и ВПК. Я регулярно читаю много нашей периодики и вот только в начале 2004 года сумел прочитать нечто внятное на эту тему. В газете «Московский комсомолец» от пятого марта были опубликованы воспоминания Н. Козырева, бывшего советника – посланника нашего посольства в Афганистане. В них, в частности, говорилось:

«Непосредственно в Афганистане я проработал с февраля 1984 по ноябрь 1986-го. С момента ввода наших войск в 1979 году там полно было наших советников: во всех министерствах, во всех местных органах. Это были люди, взятые из провинции, из разных местных парткомов, не шибко образованные, а уж про культуру не говорю. С ними мы пытались помочь Наджибулле построить социализм по нашему образцу и подобию.

Позже, когда была создана комиссия Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, я не раз встречался там с начальником Генштаба маршалом Ахромеевым. Он был в числе генералов, которые вводили войска в 1979-м. Однажды на узком заседании, в ограниченном кругу лиц, он сказал: “Через три месяца моего прибытия в Афганистан я понял, что оттуда надо уходить. И не потому, что наша армия слаба, а потому, что те афганцы, с которыми мы имеем дело, не хотят того, чего хотим мы”. Меня тогда поразили эти слова, хотя я сам видел, что строить “социализм” у афганцев получается хуже, чем у нас. А наших советников, с их неотесанностью (к афганским министрам дверь, что называется, ногой открывали) и начальственными замашками, афганцы терпели с трудом...»

Козырев – человек знающий. В 1986 году он стал секретарем упомянутой выше комиссии Политбюро по Афганистану. Ее председателем был министр иностранных дел Шеварднадзе, в нее входили все члены Политбюро, председатель Госплана, несколько министров, руководители армии и КГБ, Козырев вспоминает о потерях наших войск (думаю, что при 15 тысячах погибших за десять лет он так о них не сокрушался бы). Он пишет о ведущей роли во всей этой истории председателя КГБ В. Крючкова:

«... Один раз летал в Афганистан. Вместе с Шеварднадзе, который дважды в год в Кабуле лично проводил “инвентаризацию”. Собирал колоссальные, по 6 – 7 часов, заседания со всеми афганскими министрами во главе с Наджибуллой, и каждый докладывал по своему направлению. Крючков участвовал в этих “инвентаризациях”, но у него была другая задача – поддержать Наджибуллу. Это был их человек. Его воспитало КГБ, ведь Наджибулла сначала возглавлял службу безопасности Афганистана и очень тесно сотрудничал с нашим КГБ. Именно КГБ рекомендовало его на пост генерального секретаря ЦК НДПА...»

Вот как и чьими руками делалась мировая революция по-кремлевски!

В нашей многогранной политике по отношению к развивающимся странам была еще одна сторона, которую, мне кажется, можно назвать даже трагикомической: сотням миллионов полуголодных и полуграмотных забитых людей мы пытались экспортировать свою философию, точнее – так называемый марксизм-ленинизм. Даже для подавляющего большинства населения СССР это «учение» после XX съезда партии было дискредитировано, тем не менее мы настойчиво продолжали внедрять его в развивающихся странах, которые нуждались просто-напросто в нормальной системе самого элементарного образования. Меня, например, поразили такие потуги наших пропагандистов в Южном Йемене, одной из самых отсталых стран из тех, где мне удалось побывать. Подчинив эту страну себе на какое-то время из стратегических соображений (из-за порта Аден), прежде всего мы поспешили возвести там совершенно несоразмерную по местным масштабам высшую партийную школу, меня просто поразил размах деятельности наших красных профессоров в ней. В то время у нас в стране всем были известны многочисленные ВПШ (высшие партийные школы), имевшиеся в республиках, краях и областях. Они были не столько учебными центрами, сколько отстойниками излишних партийных кадров, которые как бы дозревали в них под руководством ученых марксистов-ленинцев сталинской закваски.

В Южном Йемене наша партийная школа принесла странные плоды: после нескольких лет ее деятельности в стране произошло несколько кровавых заговоров, в которых одни выпускники этой «школы» убивали других. Перед моим приездом в Южный Йемен там правила недолго совместно троица лидеров. Затем произошел очередной переворот, в результате двое из них уничтожили третьего. Я застал по всей стране старые плакаты, их из экономии не сняли, а просто оторвали одного из правителей, благо тот был изображен не в центре, а сбоку. А вскоре из той троицы остался у власти только один лидер. Но и ему не повезло: Южный Йемен присоединился к Северному, своему соседу, который придерживался западной ориентации. Так что и наша ВПШ не помогла!..

Появление партшколы в Южном Йемене объясняется еще и тем, что наша партийная профессура расплодилась в таком количестве (хлеб-то легкий!), что наступило ее явное перепроизводство (процесс, аналогичный тому же, что тогда наблюдалось в армии и КГБ), вот она и начала, словно саранча, разлетаться в качестве довеска к нашей «помощи».

На создание партийной школы в диком Йемене у нас ума хватило, а вот его явно недостает на серьезный анализ проблем огромного мусульманского мира, агрессивность которого мы столь бездумно сами разогревали. С началом третьего тысячелетия, после атаки исламских боевиков на небоскребы Нью-Йорка, требуется прежде всего четкое отношение к этой трагедии и к тем кардинальным изменениям в мире, которые произошли после нее.

Как известно, по сравнению с христианством и буддизмом, ислам является молодой религией, а потому и более агрессивной. Его духовные лидеры не скрывают (или плохо скрывают) своих притязаний на мировое государственно-религиозное господство. Точно так же, как большевики или нацисты в свое время. Один миллиард мусульман – огромная сила, но внутри нее заложены большие противоречия. Первое и главное – резкое расслоение на подавляющее большинство бедных и крошечную кучку сказочно богатых людей. Последние диктуют своим подданным религиозные нормы, которые оставляют полунищие массы в повиновении и невежестве. Крайний результат такого воспитания с раннего детства – боевики-самоубийцы.

Баснословно богатые лидеры мусульманского мира воспитаны в лучших университетах Америки и Англии, по сравнению со своими народами они являются как бы инопланетянами. В этом я лично не раз убеждался, находясь в арабских странах. До последнего времени их духовных и политических лидеров вполне устраивал существующий порядок. Что же стряслось теперь? Верхушку мусульманского мира обуял страх за свое будущее. Они испугались глобализации, в которую втягиваются все новые и новые страны. Этот процесс, несомненно, подорвет устои религиозно-феодального уклада исламского мира. Предельно такой страх выражен в движении талибов. Зачинщиком глобализации ее противники считают США, потому они и обрушили на них свой удар. Кстати, тут дело вовсе не в американских агрессивных устремлениях: это – историческая закономерность, очередная стадия развития нашей цивилизации. Процесс глобализации неодолим. Нам остается только один выход – стоять на стороне исторического прогресса. Ответные удары объединенных под эгидой США сил – это только начало наступления на исламский терроризм, который распространился по всему миру. Если мы вместе с Америкой и Европой не сможем пресечь террор, то борьба с ним примет затяжной характер, в результате придут в упадок и Запад, и Восток. Разве что только один Китай от этого выиграет...

В связи с такой резкой переменой в международной ситуации с самого начала нынешнего века нам предстоит четко определить свою позицию, имея при этом в виду, что мы оказались полными банкротами с нашим пролетарским интернационализмом и мировой революцией. К чему бы ни прикасались эти идеи, все рушилось и погибало, от отдельных личностей до целых государств и даже государственных блоков (например, так называемый социалистический лагерь). Только с мертвой сказочной водой можно сравнить учение Маркса– Ленина–Сталина, в котором эти идеи были на первом месте. Собственно, грех называть учением разработанный ими регламент по захвату власти кучкой авантюристов, в которой уголовники перемешивались с несостоявшимися интеллигентами. Оглянемся на события недавней истории, на несколько примеров, проходивших у меня на глазах.

Наверное, мне довелось быть последним иностранным журналистом, бравшим интервью у египетского президента Насера весной 1970 года, он умер вскоре после моего возвращения в Москву. Он был президентом с 1956 года и к тому времени очень сильно сдал не по возрасту. Его внушительная фигура как бы обмякла, живые глаза потускнели, и в них поселилась печаль. Полагаю, что он так и не смог оправиться после «шестидневной войны» с Израилем в 1967 году, когда Египет потерпел молниеносное сокрушительное поражение. Насеру не помогли ни горы нашего оружия, ни наша экономическая помощь. До той войны египтяне, как и другие арабы, не раз доверительно говорили мне, что они ждут только одного – приказа выступить против Израиля. Когда я замечал, что война – дело рискованное, они только смеялись в ответ. И в самом деле, сто миллионов арабов многих государств этого региона плотным кольцом окружили крошечный Израиль, население которого к тому времени составляло два миллиона, соответственной такому количеству была и армия страны. К тому же у арабов бытовало мнение, что евреи вообще не способны воевать.

Сокрушительный разгром Египта в той войне был и нашим поражением. Значит, наша помощь была не на высоте, в первую очередь военная, не по ее количеству, тут мы не скупились, а с точки зрения ее качества и современных боевых характеристик. Гордый, сильный и самоуверенный Насер, похоже, не смог простить себе такого позора в той войне, после которой Израиль еще прочнее стал на ноги в этом регионе. Несгибаемый и могучий на вид Насер умер, не дожив до пятидесяти лет. Его ровесник Садат стал президентом... В 1976 году он разорвал советско-египетский договор о дружбе и сотрудничестве, разочаровавшись в эффективности нашей помощи, и переориентировался на запад, занялся умиротворением с Израилем, даже получил за это Нобелевскую премию мира. Но роман Садата с нами был слишком продолжительным, он уже был помечен нашей мертвой водой, жизнь его оборвалась трагически, его убили арабы-террористы.

Трагедия с похожим сюжетом произошла в том же роковом регионе в конце 1995 года: в Иерусалиме был убит террористом-сионистом премьер-министр Израиля, легендарный герой страны Ицхак Рабин. С точки зрения израильских экстремистов, он в своей политике умиротворения слишком сблизился с палестинским лидером Ясиром Арафатом (которого мы всегда носили на руках) и даже получил Нобелевскую премию мира 1994 года, разделив ее с Арафатом. И вот стоило Рабину связаться с ним (с нами – через него!) – и нет премьера Израиля!..

Мне в моих корреспондентских скитаниях сильно повезло: пять раз я был в Индии, много путешествовал по этой волшебной стране. Думаю, мы помогли ей не меньше, чем Египту. Содействовали там становлению металлургической и машиностроительной промышленности, добыче нефти и развитию нефтеперерабатывающего производства... Много помогали и вооруженным силам страны. Когда я впервые приехал в Индию в 1966 году, премьер-министром там стала Индира Ганди, дочь основателя новой и свободной Индии Джавахарлала Неру. Признаться, меня поражало, что и после освобождения многомиллионный народ Индии продолжал пребывать в очень трудном положении. Да, росла промышленность, развивалась наука, но низкий уровень жизни населения оставался в основном прежним. Прямо, как у нас: индустрия уже есть, а счастья, благополучия нет. Прогресс во имя прогресса, а не во имя человека. Я отношу это за счет того, что лидеры страны все же засорили свою экономику социалистическими элементами, пустили ее развитие не по естественному, а по искусственному пути, несвойственному человеку и его психологии. Тут уже и мы, разумеется, с нашей идеологией и советами приложили свою руку.

Мне посчастливилось познакомиться с Индирой Ганди, она пригласила меня к себе домой, мы беседовали вдвоем.

Скромный двухэтажный особняк, внутри него, по стенам, много картин, на одной из них – даже зимний русский пейзаж. Вокруг дома такой же низкий заборчик, каким у нас обычно огораживаются подмосковные дачи. Небольшой сад с аккуратными дорожками, много цветов. Там, в саду, я и фотографировал ее. Обаятельная стройная женщина, на ней было изумительное элегантное красное сари и белый платок, наброшенный на плечи. Умное волевое лицо, которое немного портил большой нос. Мне пришлось сделать немало кадров, чтобы как-то пригасить этот дефект. Похоже, своего я добился. В журнале «Огонек» можно увидеть ее цветной портрет на целую журнальную полосу, она снята в полный рост во всем своем великолепии. В ответ на посланный в Дели номер журнала я получил в подарок от Индиры Ганди первые часы индийского производства, а сделанное мною фото увеличили и повесили над дверью у входа в московское посольство Индии.

В том же саду, где я снимал ее, она была убита своими же телохранителями. Мало этого. Ее сын, Раджив Ганди, ставший тоже премьер-министром и продолжавший дело деда и матери, погиб от рук террористов. Снова и снова люди, так или иначе связавшие свою политику с нами, трагически уходили из жизни. Перед тем как побывать в гостях у Индиры Ганди, я путешествовал на вертолете по соседней с Индией республике Бангладеш. Потом ее президент Муджибур Рахман был расстрелян из автомата вместе со всей своей семьей, когда случился военный переворот. Я помню, как он принимал меня в своем кабинете, полный сил и надежд на будущее, делился планами строительства новой жизни в молодой республике. На столе у него стоял небольшой бюст Ленина. Над креслом висел портрет самого хозяина кабинета, а на противоположной стене – его же портрет, на котором почему-то летели над ним самолеты. А пока я сидел в приемной до встречи с ним, туда принесли еще одно живописное изображение Муджибура Рахмана в полный рост (у нас так раньше из