Book: Перо фламинго



Перо фламинго

Наталия Орбенина

Перо фламинго

Конец таких страстей бывает страшен

Шекспир, «Макбет»

Глава первая

– И все-таки я полагаю, Константин Митрофанович, что смерть этого молодого человека произошла не по воле провидения, а по злому человеческому умыслу. И прав, совершенно был прав мой коллега, который от постели больного поспешил к уездному следователю сообщить о странном случае. Не пренебрег своим, так сказать, долгом. Тоже засомневался!

Доктор снял очки и протер их большим клетчатым платком. Они стояли вдвоем на кладбищенской дорожке – доктор и следователь петербургской полиции Сердюков. Неподалеку завершала свой путь печальная процессия. Пришедшие проститься с покойным молча расходились, в воздухе еще стоял запах ладана от кадильницы, которой помахивал батюшка, произнося заупокойные молитвы. Воронье, потревоженное людьми, шумно поднялось и улетело прочь с недовольным карканьем. Ветерок шевелил ветки деревьев, на дорожки и могилы падала пожелтевшая листва. Лето было на исходе.

И столь же скоротечно закончилась жизнь Петра Викентьевича Соболева, единственного сына известного петербургского профессора, историка Викентия Соболева. Болезнь, которая так быстро свела его в могилу, стала для врачей неразрешимой загадкой. Над ней бились лучшие медицинские умы Петербурга, да все без толку. Молодой человек буквально сгорел у них на глазах в ужасных мучениях.

– Не скрою, – продолжал доктор, – и ныне, несмотря на несомненный прогресс медицины, многое еще остается непознанным, но этот случай! – он удрученно покачал головой, – этот случай какой-то особенный, совершенно непонятный. Конечно, я могу отнести все происшедшее на счет неизвестной нам африканской заразы, но внутренний голос подсказывает мне, что дело тут совсем в ином. Уж больно странными были эти то ли ожоги, то ли язвы. Их происхождение явно не вызвано внутренней патологией организма, их причина лежит вне человеческого организма. Но что это? И не огонь. Человек не может так обжечься и не помнить, где получил ожог большей части тела. Никаких химикатов он на себя не проливал, ни с чем не соприкасался телом…

– Готов с вами согласиться, – кивнул головой его собеседник, высокий, очень худой белобрысый человек в форменном полицейском сюртуке. – Но в любом преступлении важен мотив. Зачем, кому надобно было таким жутким образом сживать со свету безобидного молодого господина? Насколько я успел понять, семейство любящее, дружное. Странно.

Сердюков выразительно пожал плечами. По дорожке от могилы к ограде кладбища, за которой дожидались экипажи, на руках вынесли бесчувственную вдову, совсем еще юную, хрупкую, уничтоженную горем. Следом, медленно, но твердо, опираясь на руку племянника мужа, шла мать покойного, вся покрытая черной вуалью. Сам профессор Соболев не смог пережить потерю единственного обожаемого сына – его хватил удар, и он уже не вставал с постели. Сердюков легонько кашлянул, прикрыв рот перчаткой. Дама остановилась.

– Господин следователь, вы хотите мне что-то сказать? – сквозь вуаль сверкнули блестящие от слез глаза.

– Мадам, примите мои искренние соболезнования. Я потрясен скорой и печальной смертью вашего сына. Но, если вы позволите мне напомнить, наш прежний разговор остался незаконченным. Собственно, именно поэтому я здесь. И я, и доктор, мы оба полагаем, что эта трагедия не является случайностью. Возможно, это преднамеренные действия.

– Другими словами, вы снова настаиваете на мысли о том, что Петеньку убили? – она нервно сжала руки в кружевных перчатках.

– Сударь! – резко произнес молодой человек, державший женщину под руку. – Вы не находите, что сейчас не самое подходящее время для подобных разговоров!

– Прошу прощения, господа! Я лишь хотел еще раз выразить вам свои соболезнования. Прошу прощения! – Сердюков искренне прижал руку к сердцу и чуть поклонился. – Однако же, Серафима Львовна, дозвольте мне навестить вас на днях, когда вы сможете меня принять и уделить мне время для беседы.

– Что ж, извольте. Но не теперь, прощайте.

Сердюков еще раз поклонился и снял шляпу. Молодой человек сухо кивнул и повел даму к экипажу.

– Экая бестактность! – процедил он сквозь зубы, но достаточно громко, чтобы собеседники могли расслышать его слова, и искоса посмотрел на тетку.

– Совать нос в чужие дела его долг. А наш долг – достойно проводить Петю, – с тяжелым вздохом ответила Серафима Львовна.

– Но ведь это какая-то белиберда, глупость несусветная. Чушь собачья! Навет! Кому надо убивать Петра! Господи! Петра!

Что-то в его словах показалось матери странным, словно промелькнуло затаённое недоумение. Мол, нашли кого убивать, неужели нету на свете более достойных личностей?

Она чуть отодвинулась и приподняла вуаль, чтобы посмотреть племяннику в глаза.

– Стало быть, Лавруша, ты полагаешь, что твой кузен был таким ничтожеством, что и смерти недостоин?

– О, Господи! Серафима Львовна! Опять вы за свое! Прошу вас, не надо сцен, вы расстроены, я расстроен, наговорим друг другу гадостей! К чему теперь все это?

– Иными словами, ты хочешь сказать, Лавр, что теперь, когда ты остался в нашей семье единственным, то теперь, теперь…

Она стала всхлипывать и вся затряслась. Слезы не давали дороги словам. Впрочем, это и к лучшему. Что может быть нелепей семейной сцены у свежей могилы!

– Или быть может, – Лавр оторопело остановился. – Быть может, вы и впрямь думаете, что Петра убили, и, может, вы про меня и думаете?

Собеседники замерли, глядя друг на друга, пытаясь найти ответ на вопросы, мучившие их в последнее время.

– Ты прав, голубчик, – примирительно произнесла Серафима Львовна, и утерла платочком глаза. – Нам не надо говорить об этом сейчас.

Она опустила вуаль, которая бесшумно упала и скрыла её прекрасное, совсем не тронутое ни горем, ни возрастом лицо. Они поспешили к экипажу, и молодой человек почтительно помог женщине сесть.

Доктор и полицейский все это время неотрывно смотрели вслед уходящим, размышляя о том, было ли совершено убийство их сына и брата, или тот скончался от доселе неведомой болезни?

В этот момент позади них раздалось смущенное покашливание. Сердюков и доктор разом обернулись. На дорожке стояла горничная Соболевых, крупная девица с резкими чертами грубого лица.

– Ваше высокоблагородие, – едва пролепетала горничная. – Дозвольте…

– Чего тебе? – изумился следователь. Он уже разговаривал с ней, и ровным счетом ничего не вынес из этого разговора, кроме того, что собеседница тупа и пуглива.

Вот и теперь от его резкого тона она вздрогнула, и её большие глаза еще больше округлились. Она беспомощно оглянулась и в величайшем смущении поправила нелепую черную шляпку, надетую по случаю похорон молодого господина.

– Я давеча испугалась сильно, оттого и говорить не могла.

– Да ты и теперь не больно смелая, – усмехнулся следователь, но голос его сделался мягче, доверительней. – Неужто вспомнила что-нибудь важное?

– Да я и не забывала, только сказать боялась, вдруг за дурную сочтете?

– Стало быть, ты желаешь дать показания?

– Желаю! – выдохнула горничная. – Да только мне бы так, что бы господа не видели, нехорошо получится. Вроде как оговор.

– Изволь, – оживился следователь. – Мы с доктором пойдем вперед, а ты ступай следом, да не торопись, иди тихонько. Выйдешь за ограду кладбища, пройдешь немного вперед, и за сараями увидишь пролетку. Там мы тебя и будем ждать. Да не бойся, я тебя не съем! А если ты и впрямь важное скажешь, так тем самым поможешь следствию, а это богоугодное дело, найти убийцу!

От последних слов следователя девица опять оробела и стояла с открытым ртом, пока мужчины не скрылись из глаз. Потом она охнула и, подхватив юбки, быстро засеменила к выходу.

В кабинете следователя, узком и темном, было душно. Сердюков распахнул форточку и сел за стол. Стол, стул и суставы следователя – все разом издало неприятный скрип. Горничная Соболевых таращила на него свои глаза-блюдца и часто дышала. Дурацкая шляпка подрагивала на её голове.

– Вот что, милая, мы с тобой уговорились, что я не серый волк и не душегуб с ножиком. Так что прекрати дрожать и говори толком, – в голосе следователя послышалось плохо скрытое раздражение.

– Я, сударь, оттого начать не могу, что не знаю, как подступиться, – она помедлила, собралась с духом. – Ну, да ладно. Барин молодой, тот, что с хозяйкой были, вы его на кладбище видали… – начала девица.

– Лавр Когтищев – племянник профессора Соболева? – уточнил следователь.

– Да-с, он фотографическим делом увлекается. Фотокарточки свои часто приносит в дом, господам показывает. Так вот зимой дело было, еще до Рождества, пришел он по обыкновению отобедать к господам – он у них, то есть у дяди своего, всегда покушать любит – пришел, стало быть, и пальто мне подает в прихожей, да трость, шапку, перчатки еще у него такие кожаные, дорогие…

Сердюков завозился на стуле, выражая нетерпение. Девушка между тем продолжала дотошно перечислять все предметы, кои она приняла от гостя.

– Я уж все повесила как подобает и тут только приметила, что на столике, что у зеркала в прихожей стоит, остался его портфель. Я хотела его взять да понести следом за господином Когтищевым в столовую. А он вроде как открыт оказался. Не заперт. Вы только не подумайте, ваше высокоблагородие, я бы ни за что его не открыла, боже упаси! Ни-ни! Я его только легонечко тронула, а он и распахнулся весь! Карточки-то и посыпались на пол. Я мигом бросилась собирать да обратно запихивать – что на них было, я и не смотрела. А только вдруг две мне прямо в глаза так и бросились. Одна, первая, там барыня моя изображена. Вернее только одна её голова, а все прочее в песке! А рядом еще одна такая же голова, вроде как мужская, мне показалось. И будто я угадала кто это, да разглядывать было некогда. Удивилась я еще, как такое могло быть, барыня моя и вся целиком в песке? Голова точно сама по себе! И другая рядом!

– Что ж тут удивительного, если господа твои в Африку ездили, в Египет. Может и впрямь зарылись в песок?

Горничная от этих слов даже руками всплеснула.

– Да как же можно, сударь, о моей барыне такое говорить! Она дама очень к чистоте привередливая. Песчинку не допустит на подоле или на ботиночке. А тут, поди-ка! Целиком! Я так изумилася, что и вторую карточку взялась глядеть. А там, царица небесная, барин наш молоденький, Петр Викентьевич, весь в язвах, в струпьях весь, и вроде как умирает! У меня аж руки затряслись, я эту карточку опять уронила, как испугалась. Жуть-то какая!

– Погоди, погоди, – удивился следователь, – когда, говоришь, было-то? Под Рождество? Ты не путаешь?

– Бог с вами! – девушка махнула на полицейского рукой. – Память у меня крепкая.

– Выходит, ты увидела фотографический снимок болезни и смерти Петра Соболева за несколько месяцев до того, как это случилось?

– То-то и оно! Я оттого и боялась сказать, что не знала, как такое может быть. Образования у меня нету, буквы кое-как слагаю, но все ж умом постигнуть могу, что вперед самого дела-то фотографической карточки быть не может. Или может? – добавила она с сомнением.

– Черт знает что! – следователь не скрывал своего недоумения. – А дальше-то что было?

– Да ничего! Я только успела обратно все положить, да портфель на столик поставить, как гляжу – поспешает в прихожую господин Когтищев и тревожно так на меня глядит, не видала ли я чего. Я отворотилась, будто пальто его на вешалке поправляю, он портфель схватил и в столовую удалился.

– А про карточки ты никому не говорила?

– Нет, убоялася. Уж больно они странные, страшные. А теперь, когда Петенька умер, царствие ему небесное, – горничная поспешно меленько перекрестилась, – они у меня из головы не идут. Ведь я у его кровати стояла, видела эти язвы, точь-в-точь, как на фотографии, сударь, точь-в-точь! А теперь еще больше боюсь, что значит барынина голова на песке?

– Да… – многозначительно протянул Константин Митрофанович. – Удивительную историю ты мне рассказала. Однако не врешь ли? Не сочиняешь? Может, Лавр Когтищев обидел тебя? Известное дело, когда молодые господа горничных обижают.

Собеседница вспыхнула.

– Господин Когтищев имел интерес, да только я тотчас же барину нажаловалась, он ему пригрозил отлучить от дома за безобразия. Барин наш строгий. Нет, зря я вам рассказала, – в голосе собеседницы послышалось уныние и сомнение, – я знала, что вы не поверите, уж больно чудно все это!

– Полно, я не хотел тебя обидеть, моя работа такая – все проверять, во всем сомневаться. А то, что чудным кажется, чаще всего имеет какое-нибудь простое объяснение. И, может статься, что мы его отыщем.



Глава вторая

Экипаж остановился у парадного крыльца дома Соболевых. Навстречу поспешно выбежал швейцар в темно-синей ливрее и помог хозяйке сойти. Дверь была распахнута настежь.

– Барыню молодую внесли, вот только-только перед вами прибыли-с, – поспешил объяснить швейцар. – Без чувств пребывают-с! Да и мыслимо дело, овдоветь на первом году брака, да еще в их-то юных годах! Да, горе-то какое, барыня-матушка, ох какое горе вам-то, матери! – швейцар сокрушенно качал головой.

– Знаю, знаю, любил ты Петрушу! – хозяйка похлопала его по руке, – благодарю за слезы. Ступай! Да молись за душу его!

Серафима Львовна направилась в свой будуар, но тут вдруг передумала, развернулась и пошла в спальню невестки.

В просторной комнате с плотно задернутыми шторами посреди широкой кровати лежала маленькая изящная женщина. Её волосы и складки вдовьего черного шелкового платья разметались по кровати. Бледное лицо почти сливалось с безукоризненной белизной накрахмаленных простыней. Глаза женщины были закрыты, и только едва поднимавшаяся грудь указывала на то, что в этом теле еще теплится жизнь. Около постели, сгорбившись, сидел крепко сложенный широкоплечий молодой мужчина, брат юной вдовы. Он не выпускал из своих огромных ладоней её бледную безжизненную ручку.

Серафима Львовна вошла и остановилась. Её раздирали смешанные чувства. В первый миг её пронзила острая жалость, которая почти сразу же сменилась нарастающей злобой и раздражением. Да и как же быть иначе! Что за безобразное представление устроила Зоя на кладбище! Как неприлично, надрывно она кричала, бросалась на гроб, пыталась кинуться в могилу! А потом впала в беспамятство. Разве ей, матери не больно, разве для неё эта страшная смерть не конец света! Но она не может позволить себе такого неприличного поведения. Она из последних сил держит себя в руках! Как Петечке должно быть стыдно смотреть на все это с небес! Впрочем, чему удивляться, Зоин эгоизм и невыдержанность давно всем известны.

Серафима Львовна приблизилась к кровати. Скрипнула половица. Егор Аристов вздрогнул и поднял голову.

– Как она? – спросила Соболева, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.

– Без чувств. Видимо слишком глубокий обморок. Надо бы позвать доктора, не стало бы хуже.

– Да что же может быть хуже! – не сдержала раздражения свекровь. – Это обморок, пройдет. Она молода и здорова. Пройдет, – добавила еще раз с уверенностью. Но в эти слова Серафима Львовна поневоле вложила совсем иные мысли. Пройдет не только обморок, пройдет и горе, и боль потери, и любовь к безвременно ушедшему мужу. – Зоя совсем не умеет вести себя на людях, не может совладать с собой!

– Помилуйте, Серафима Львовна! Разве можно упрекать человека в том, что он не совладал со своим горем! – изумился Егор.

– Я же не устраиваю показных истерик! Хотя мое горе матери несравнимо с её потерей!

Мужчина поспешно поднялся.

– Не надо, не надо делить любовь к покойному Пете. Вы обе любили его по-своему. – Он обошел кровать, на которой лежала его сестра и, осторожно ступая, приблизился к Серафиме Львовне. – Нет ничего более святого, чем любовь матери. Но знаете ли вы, что любовь двух существ разного пола тоже может быть всепоглощающей и неутолимой?

Последние слова он произнес с особым выражением. Серафима Львовна вздрогнула, внутри словно полыхнул огонь. Но тотчас стих, смирился, замер. Нет, теперь она не имеет права. И он не имеет права… Теперь всему конец, кара Господня страшна и справедлива… Она предала свою материнскую любовь, и Господь тотчас же наказал её за этот грех. От этих мыслей у Серафимы Львовны голова пошла кругом. Они неотступно мучили её в последнее время, терзали и грызли изнутри, не оставляя ни днем ни ночью. Она собралась, вскинула голову и хотела бросить что-то резкое в лицо собеседнику, но в это мгновение раздался слабый голос:

– Нет, Егор, не защищай меня!

Лежавшая доселе в обмороке Зоя открыла глаза и приподнялась на подушках.

– Разве ты не видишь, что именно теперь Серафима Львовна решила высказать мне всю свою неприязнь, которую долго копила в душе. Чего тянуть, именно теперь, сейчас, тотчас же, пока дух моего мужа еще витает по этим комнатам. Я беру его в свидетели её неправедных обвинений!

– Вы больны, Зоя Федоровна! – сухо ответила Серафима Львовна. – Вам надо отдохнуть и о многом подумать. Нам обеим надо подумать, как теперь жить. Вы потеряли мужа, я сына. Я вовсе не обвиняю вас ни в чем! Мне не в чем вас обвинять. Только себя я казню, только себя! Господь нам всем самый строгий судья. Хотя… – в памяти всплыл разговор с полицейским на кладбище.

С этими словами она вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате повисло облако недосказанности, чувства острого горя, усугубленного взаимной ненавистью и непониманием.

Зоя с отчаянием упала на подушки и залилась слезами. Егор хотел бежать следом за ушедшей, но пронзительный вопль сестры остановил его.

– Нет! Не покидай меня, не уходи. Я не останусь с ней в одном доме, теперь, когда Пети нет, мне тут нечего делать! Она ненавидит меня. Всей душой! И так было с самого начала! Теперь ты убедился в этом!

Егор постоял у дверей, потрогал дверную ручку и медленно вернулся к кровати. Сел на низенький пуфик и нежно погладил сестру по голове.

– Разумеется, если хочешь, можешь покинуть Соболевых и вновь поселиться со мной. Вы обе сошли с ума от горя. Это пройдет.

«Нет, ничего не пройдет!» – мелькнуло в голове у Серафимы Львовны.

Несколько мгновений она стояла снаружи в коридоре, прислонившись к двери, словно боясь, что Егор бросится за ней, и ей придется упираться в эту дверь, не давая ему выйти. Нет, милый Егор, оставайся с Зоей, там, где ты есть. А она останется в своем мире, и они не встретятся более никогда. Разумеется, Зоя не станет жить в её доме, да и, может, вернет себе девичью фамилию. Что ж, это и к лучшему. Их семьи, на миг породнившись, разойдутся в разные стороны, будто и не было ничего. Не было двух отчаянно влюбленных юноши и девушки… слава богу, что еще не успели обзавестись наследником. Ничто их не роднит, ничто не держит! Боже, как можно еще о чем-то ином думать, как не о смерти Пети! Как теперь жить, если ушло самое дорогое, самое бесценное, что было в её жизни!

Надо набраться сил и навестить Викентия. Смерть их ненаглядного мальчика свалила его с ног. Доктор говорит, что сердце так слабо, что день ото дня можно ожидать дальнейшего ухудшения! Господи, помоги! Остаться еще и вдовой! Одной-одинешенькой на белом свете! Ох, нет, ноги не несут, потом, позже, она зайдет к нему.

С этими горькими мыслями Серафима Львовна наконец добрела до своего будуара, прошла через него в спальню и без сил опустилась перед зеркалом. На пол упала роскошная шляпа с длинной вуалью, с легким звоном посыпались шпильки и тяжелые светло-русые волосы покатились тяжелой волной по покатым плечам.

Раньше она всегда любовалась собою в зеркале, но теперь она не видела своего отражения. Слезы туманили его, а потом и вовсе полились рекой, неудержимым водопадом. Мысль о Пете, о Зое, о Егоре, о больном муже, который не смог даже поехать на похороны сына, страшные подозрения этого неприятного полицейского, племянник Лавр! Как все смешалось, как все тяжело, неясно, гадко!

Серафима Львовна упала головой на руки и отчаянно стала желать, чтобы время вернулось вспять, назад, в ту пору, где она была юной и беззаботной девушкой, где мир представал перед её взором светлым и понятным, полным лучезарных красок и переливов.

Мир, где не надо было мучиться, искать ответы на сложные вопросы. За неё эти вопросы решал отец, а потом муж.

– Серафима! Дочка! Иди сюда! Да где же ты?

С этими словами господин Дудко суетливо развел руками и нервно прошелся по гостиной. Его смущал гость, Викентий Илларионович Соболев, который нежданно-негаданно пожаловал нынче с утра. Однако, ежели быть честным перед самим собой, все-таки ждали Соболева в доме, надеялись, что он нанесет визит после памятного бала, на котором ему представили дочь Дудко – Серафиму. Бал в Дворянском собрании собрал множество приличных господ, среди которых Дудко намеревался приискать надлежащего жениха своей красавице-дочери. А уж хороша она была! Её удивительная, просто какая-то неземная красота доставляла папаше Дудко всяческие хлопоты и беспокойства. Где бы они ни оказывались с дочерью, тотчас же раздавались охи-ахи и комплименты. Прохожие на улице выворачивали головы, кавалеры в пролетках махали руками и свистели от восхищения. Для разумного и любящего отца такое внимание было сущим наказанием. Ведь не углядишь, а тут хлыщ какой-нибудь или распутник появится. Тяжкое дело – красавица на выданье! А солидные женихи не больно-то и бегут, боятся. С такой женой всю жизнь живи да по голове себя оглаживай, выросли рога или нет? Да и сама девица-то уж больно молода. Опыта жизни никакого, да и ума не бог весть что. Влюбится, вобьет себе в голову чепуху романтическую и все, пиши пропало!

Дудко так рассуждал потому, что в свое время и сам был таким романтическим соискателем для нынешней супруги своей, в ту пору женщины неземной красоты и малого ума. Вскружил ей голову и добился руки. Романтический флёр быстро улетучился, красота жены как-то стремительно поблекла, сам Дудко после курса университета подвизался на чиновничьей ниве и мало преуспел в жизни. Вот и боялся он, что ненаглядная его девочка по глупости своей выберет ничтожного жениха. Нет, супруг надобен солидный, состоятельный, чтобы жизнь была безбедной, радостной. Чтобы муж её опекал и заботился так же, как родной отец. Поэтому, когда на балу Дудко встретил своего старого университетского товарища Викентия Соболева, который теперь в этом самом университете служил профессором, и узнав, что тот так и не женился, поспешил представить ему свое дитя шестнадцати лет от роду, тайно надеясь, что неотразимое обаяние девушки подействует на старого знакомого. Расчеты отца полностью оправдались – в строгих глазах профессора что-то сверкнуло. Или это просто свет хрустальных люстр полыхнул в стеклах пенсне?

Красавица, восторг, божественная, чудная, неземная!

Серафима так привыкла к подобным эпитетам, что не придавала им значения. Другие барышни душу бы отдали за такие слова и за такое внимание, а эта, точно пугливая серна, таилась в своей комнатке, боясь причинить хлопоты окружающим, вызвать раздражение родителей. Её дома так и прозвали – Серна. Посторонние люди дивились, как это можно было так исказить Серафиму, что получилась Серна? Вечно эти Дудко носятся со своей чудо-дщерью, даже имя ей дали несуразное. Нет бы как все, кликали Фимкой. Ан нет, Серна! Какая такая Серна?

Дудко, когда дитя было еще совсем мало, вычитал в книге о трепетных и нежных животных с чудными глазами и грациозной статью, пугливых и ласковых. И тотчас же понял, что дочь его именно такова. Подрастая, девочка поняла, что отличается от своих сверстниц. Её хвалят, ею восхищаются. И часто неискренне, с завистью и раздражением. Умом ребенок этого понять не мог, но тонко развитые чувства помогали ей ощутить фальшь. И она стала избегать визитов и знакомств. Её мать, женщина шумная и бойкая, с криком гнала девочку в гостиную, где той предстояло очередное мучительное знакомство. Нет, она не была букой, нежный смех и лучезарная улыбка часто озаряли ее лицо, делая его еще более неотразимым. Но она понимала, что излишнее внимание, которое ей оказывают мужчины, причиняет родителям беспокойство. Она вовсе не была глупа, как искренне полагал её отец. Просто она была закрыта, как ракушка, внутри которой таилась бесценная жемчужина. Серафима знала, что ей надо выйти замуж, что родители ищут ей достойного жениха. Она и сама робко оглядывалась по сторонам, иногда тайно увлекаясь то одним, то другим знакомым. Но самую малость, чуть-чуть, понарошку. Просто помечтать перед сном, погрезить наяву, не более.

К рождественскому балу в Дворянском собрании в семье готовились долго. Влезли в долги, чтобы сшить новые платья. Хоть захудалый, но все же род дворянский. Предки Дудко были малороссийские помещики. Правда, поместье под Киевом ушло за долги, еще когда дед Дудко был жив, и сын его отправился искать счастья в столицу империи.

Для юной барышни заказали розовое платье из газа и тафты. Пышное, воздушное, оно превратило девушку в сказочную принцессу. Вызванный с раннего утра парикмахер хотел соорудить из роскошных волос замысловатую корону на голове, а потом, подумав, заявил, что при внешности сей девицы да при пышном наряде излишество на голове будет неуместным. Потому волосы зачесали гладко, отчего огромные глаза Серны стали казаться еще больше.

Надо ли говорить, что явление юной богини привлекло всеобщее внимание. От желающих пригласить барышню Дудко на танец не было отбоя, и в её бальной книжечке уж почти не было свободного места, когда вдруг папаша подвел к ней высокого худощавого господина с орлиным носом и строгими глазами, внимательно смотревшими из-за стекол пенсне. Викентий Илларионович Соболев, профессор Петербургского университета, давний знакомый папеньки, некогда учились вместе, да потом пути разошлись. Вот, давненько не виделись. А тут такой случай. Приятно познакомиться. Удивительно, уже такая барышня выросла, совсем взрослая. Невеста! А вот ему, Соболеву не посчастливилось до сих пор обзавестись семьей. Все наука да наука, книги, студенты. Вот только племянника воспитывает, сына сестры, Лавра. Нет, не сиротка, просто родители его в далекой провинции, отец бестолковый и никчемный. Вот и взял он мальчика по просьбе сестрицы своей, чтобы не пропал, чтобы дать ему дорогу в жизни.

Разговор продолжался, Серафима вежливо томилась рядом с родителями. Новый знакомый ей был совершенно неинтересен, более того, он ужасно её пугал и смущал. Соболев иногда бросал на девушку быстрый обжигающий взгляд, от которого она вся внутренне сжималась, ей хотелось спрятаться за мать.

– Скажи на милость, что это ты точно воды в рот набрала, да все ко мне жалась, будто господин Соболев тебя скушать собрался? – зашипела она на дочь, когда собеседник отошел на несколько шагов.

Но не успела Серафима что-то пролепетать в свое оправдание, как новый знакомый воротился и учтиво и холодно пригласил её на танец. Девушка обмерла, ноги не слушались её, она уже решилась было отказать по причине духоты, но тотчас же наткнулась на такие испепеляющие взгляды обоих родителей, что не посмела, и, чуть ли не падая, подала руку кавалеру.

Танцевала она плохо, чувствуя себя деревянной палкой, отвечала на вопросы невпопад, краснела от собственной неловкости. Наконец и вовсе престала отвечать, поникла в руках кавалера и кое-как дожила до конца танцевальной фигуры.

– Ваша милая дочь очень утомилась от шумного бала и танцев. Возвращаю её вам. – С легкой улыбкой Соболев подвел свою незадачливую партнершу к отцу. – Мадемуазель, благодарю вас. Я давно не испытывал такого удовольствия от танца, как нынче! – и сдержанно поклонившись он удалился, оставив семейство в совершенном смятении.

Всю ночь после бала супруги гадали, последует ли теперь визит, ведь старого университетского товарища настойчиво приглашали. Если последует, то надо ли это понимать как надежду на жениховство? О, нет, это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Поэтому когда через несколько дней долгожданный гость все-таки явился, в доме начался совершенный переполох и ажитация. Одна Серафима пребывала в счастливом неведении, при детской ее наивности ей и в голову не могло прийти, что этот строгий дяденька, почти старик, ведь он старше её на двадцать лет, может сделаться её женихом!

Когда, наконец, по требованию матери, она покинула свое убежище и спустилась вниз, то постаралась побыстрее найти для себя укромный уголок и забиться туда. Однако сделать это ей не удалось. Противный гость непременно желал её участия в разговоре. Без конца обращался к ней с вопросами, и, что самое ужасное, желал слышать ответы. Она терялась, как плохая ученица на экзамене в гимназии, робела, глотала слова и беспомощно смотрела на родителей, которые ничем не могли ей помочь. Ей хотелось плакать. Гость, казалось, не замечал её замешательства и мучений, все сидел и сидел, и конца не было этой пытке. Уж и чай весь выпили, и самовар остыл, а он все не уходил. Когда же, наконец, он поднялся, Серафима, не дожидаясь его последних слов и поклонов, опрометью бросилась вон, надеясь, что эта её невоспитанность простительна и она более никогда не увидит этого неприятного господина.

Однако её надежды не оправдались. На той же неделе он пришел еще раз, потом снова. Серафиму строго требовали в гостиную. Она поспешно спускалась и старалась как можно быстрее улизнуть прочь. Родители беспрестанно шушукались о чем-то, и при её появлении замолкали. На их лицах застыло загадочное выражение ожидания разрешения некой удивительной тайны.



Дудко ловил себя на мысли, что иногда по его лицу плавает бессмысленная улыбка. Нет, нет, только бы не спугнуть надежду! Жена его то и дело бегала в церковь, часами простаивала там и горячо о чем-то просила Бога.

Однажды в воскресенье Серафима с матерью явились с прогулки и обнаружили, что в доме гость. На вешалке висела дорогая шуба ненавистного профессора. Серафима, веселая, розовощекая от мороза, стряхивала снег с шубки, в то время как матушка поспешно прошла в гостиную. Оттуда донесся быстрый нервный разговор и легкий радостный вскрик. Серафима, хоть и не желала видеть Соболева, после чудной прогулки на морозе была в хорошем расположении духа и почти спокойно вошла вслед за матерью в гостиную. Родители и Соболев стояли полукругом посредине комнаты. На их лицах застыло таинственно-радостное и какое-то глупое выражение. Серафима в нерешительности замерла на пороге.

– Ну что же ты встала, дитя мое! – патетически воскликнул Дудко. – Иди же смелее навстречу своему счастью, своему избраннику, своему супругу!

Девушка почувствовала, что ей не хватает воздуха в груди.

– Да, да, деточка! Именно так! Викентий Илларионович оказал нам честь и просит твоей руки!

Лицо новоиспеченной невесты исказилось гримасой ужаса, и она рухнула без чувств.

Глава третья

Если бы Викентия Соболева ударили по лицу, назвали бранным словом, он и то был бы менее потрясен и оскорблен, нежели в тот миг, когда перед ним мелькнуло лицо, искаженное ужасом и отвращением, за чем последовал глубокий обморок девицы, руки которой он явился просить. Мысль о том, что эти чувства вызывал не какой-нибудь монстр, а он, он, Викентий Соболев, гордость университета и отечественной науки, любимец студентов, автор нескольких нашумевших в своем кругу трудов! Человек образованный и изящный, в кои-то веки решивший покончить с одиночеством и вручить свою душу в нежные руки прелестного существа. И тут такой оборот, такой позор и унижение. Первым желанием незадачливого жениха было бежать не глядя, и он чуть было не поддался этому чувству. Обескураженный родитель ухватил его за рукав сюртука, и они с женой в два голоса завопили, что сие есть девическая нервозность, романтическая неуравновешенность. Закусив губу, Соболев слушал, но при этом все равно точно решил покончить с неудачным сватовством и уж более никогда в жизни не позволять себе подобной чепухи.

Между тем мать склонилась над девушкой и, пытаясь привести её в чувство, расстегнула ворот платья, да по горячности излишне широко. В глаза Соболеву бросилась нежная кожа шеи и чуть оголившееся плечо. На ключице нервно вздрагивала голубая жилка. Взгляд невольно желал большего, воспаленный разум тотчас же нарисовал скрытые одеждой прелести, которые отчетливо угадывались под тугим корсетом и дразнили воображение. Викентий Илларионович тяжело рухнул в кресла и понял, что не в силах отказаться от возможности обладать этими сокровищами. Да, они не достанутся ему легко, но разве легко открывается пещера Аладдина? Нет, он не отступит, она юна и не понимает своего счастья, но он найдет возможность доказать ей, что она ошибалась в своих чувствах. Она его не любит? Не беда, любовь придет и придет именно такой, какой нужно ему, он воспитает свою избранницу, заставит её смотреть на мир его глазами, он вложит в эту чудную головку свои мысли, он научит ценить его, он сделает её равной себе. И они будут счастливы!

И почему даже очень образованные люди не понимают простых вещей? Что человек, пусть даже еще очень молодой – не кукла, которой можно вертеть по своему усмотрению, и женщина – это не пустой сосуд, в который что заложишь, тем она и бренчит! Или наоборот, чем значительней сам человек, тем более его гложет гордыня и тем яростней он хочет помериться силами с Творцом. Ты плохо сотворил эту женщину, Господи. Я переделаю её на свой лад!

Соболев был из таких, из непокорных. Но если до этого он кого-нибудь и переделывал, то только себя. Рожденный робким и застенчивым, полным страхов и предубеждений, он всю жизнь преодолевал в себе этих бесов, поднимаясь на очередную гору. Он не имел особенных задатков, но отличался неуемным честолюбием и невероятным трудолюбием. Поэтому, не будучи самым талантливым из товарищей в гимназии и университете, однако же, становился лучшим. Он лишил себя отдыха и радости жизни, но добился научного признания, уважения коллег и студентов. Мало кто бывал у него дома, мало кого он допускал в свою душу.

Потому что там, несмотря на все его успехи, продолжал жить робкий и недоверчивый подросток, болезненно жаждущий признания и любви. А её все не было. Нет, конечно, женщины были, но они приходили и уходили, оставляя груз разочарования и обид. Он видел себя божеством на троне любви, милостиво принимающим поклонение наложниц. Но природа посмеялась над ним и обделила его и тут. Увы, на любовном поприще одним старанием и усердием, одной работоспособностью не обойдешься. Тут надобны фантазия, виртуозность, изысканность и безграничный полет.

Помаявшись, Соболев решил для себя, что все женщины глупы, наивны, неразвиты и верх безумия – искать среди них существо, которое стоило бы всех его переживаний. Поэтому годы шли, а он оставался холостяком. При этом Викентий был человеком не злым, его мысли носили правильный характер, и он понимал, что надобно в жизни делать добро, причем добро конкретное, а не просто нести свет знаний молодым душам, которые с жадностью внимали его лекциям по древней истории и литературе. И он решил не искать далеко, а обратиться к собственному семейству.

Его родная сестра, Василиса Илларионовна, была на два года моложе. Василиса, да не прекрасная. Тонкие острые черты лица у брата казались привлекательными, а со временем даже приобрели одухотворенность. У сестры же с годами лицо еще более заострилось, что придавало ей неприятный и нарочито зловредный вид. Университетские товарищи брата приняли её в свое сообщество, потому что она была бойкая на язык, училась на высших Бестужевских курсах и мечтала о революции. А кто, скажите на милость, в молодости не грезит революциями? Викентий тоже немного поболел этой заразой, да быстро выздоровел, а вот сестрица заразилась серьезно. Жажда переустройства мира свела ее с господином Когтищевым, тоже из университетских. Когда Викентий познакомился с новым приятелем сестры, то нашел его по меньшей мере умалишенным и не пожелал поддерживать знакомства. Это печальное обстоятельство не помешало любви двух юных революционеров. Отношения брата и сестры сделались настолько враждебными, что когда Василиса сделалась госпожой Когтищевой, то Викентия не пригласили на бракосочетание, да если бы и пригласили, он бы не пришел.

Игры в революцию – дело захватывающее, но чрезвычайно опасное. Можно заиграться и не заметить, как из благопристойного господина станешь государственным преступником. Именно это и произошло с Когтищевым. Его арестовали за вольнодумство и опасную агитацию, осудили и выслали в город Саратов под неусыпный надзор полиции. От прежнего революционного задора скоро не осталось даже искр, потому как надобно было что-то кушать, сводить концы с концами и растить единственного сына Лавра, которого Когтищевы успели родить, несмотря на угар революционной борьбы. Соболев много лет не поддерживал никаких связей с сестрой, полагая, что теперь они совсем чужие люди и их судьбы разошлись навсегда. В университете никто не знал, что у почтенного профессора Соболева такие неблагонадежные родственники. Правда, все это было давно, Когтищев совершенно успокоился, и вся его революционность ушла в громкие речи перед супругой, особенно когда за обедом не хватало супу или мяса. Полицию он уже давно не волновал, бывшие соратники о нем забыли за ненадобностью. Василиса с годами испытала горькое разочарование. Не вышло из мужа героя-бунтаря, нового Чернышевского. И вообще ничего не вышло. Очень жаль было Лаврушу, Лаврика, смышленого мальчика, которого дразнили и тиранили в гимназии. Василиса думала, думала и придумала. Однажды, безо всякого предупреждения, она появилась в Петербурге на пороге квартиры брата вместе с сыном. Соболев лишился дара речи, особенно когда понял, что сестра приехала просить его взять племянника на воспитание. Брат и сестра не виделись целую вечность и оказались взаимно неприятно поражены. Он – тем, как она постарела и поглупела, какой стала жалкой и неопрятной. Как неприятны её быстрая речь, перемежающаяся местными словечками, старое поношенное платье, нервные руки, которые она не знала, куда пристроить. Её же ошеломила роскошная квартира, полная книг, вид брата-барина, который смотрел на неё и племянника строго и неприязненно, как на уличных попрошаек.

Викентию Илларионовичу ничего не оставалось, как позволить им пожить немного у себя. Василиса потеряла голову от счастья. Она снова в Петербурге, а не в ненавистном захолустье! Огромная квартира с ванной, столовое серебро, аккуратная горничная, которую можно заставить мыть и чесать тебе волосы, застегивать платье, словом, то, чего она никогда не имела, но очень хотела иметь. Смелые революционные идеи по переустройству вот этого самого буржуазного мира? Полноте, Господь с вами, когда это было! Да и с кем не бывает горячки молодости! Как она теперь жалела, что вышла за Когтищева, а не за кого-нибудь из аккуратных и застенчивых студентиков вроде брата, жила бы теперь припеваючи!

Пока Василиса мучилась с тенями прошлого, Викентий успел поближе познакомиться с племянником и понял, что мальчик умен и боек. Тот в свою очередь тоже смекнул, что его единственный шанс теперь – это понравиться дяде, да так, чтобы тот оставил его при себе. В ту пору Соболев уже решил, что жениться ему не дано, а жить одиноким бирюком еще не старому человеку скучно. Отчего же не приютить ребенка, не облагодетельствовать на всю жизнь? И, приняв решение, Соболев заявил сестре, что оставляет Лавра при себе, берет на себя расходы за его обучение, однако же за это он требует, чтобы родители ребенка не вмешивались в его воспитание и не смели появляться в доме без его дозволения.

Василиса не поверила своим ушам. Разумеется, она была счастлива, что её план по устройству сына увенчался успехом. Но ей было горько осознавать, что она теряет свою кровиночку и путь в дом родного брата ей по-прежнему заказан. А ведь она надеялась, что ежели брат возьмет Лавра, то и она останется с ними. А муж? Да, бог с ним, мужем-то! Но Викентий строго пресек такие мысли и отправил ее восвояси.

Лавр расстался с мамашей без горьких слез. Впереди его ждала интересная, полная неожиданностей жизнь столичного юноши, племянника известного ученого и профессора.

Глава четвертая

Серафима не помнила, как пришла в себя, как очутилась в своей комнате. Её сознание стало словно бы ватным. Всякий раз, когда она пыталась думать о будущем супруге, о грядущем замужестве, ей становилось так дурно, словно она молока с огурцом покушала или соленых грибов на ночь. Однако дело шло, назначили день свадьбы, заказали роскошное подвенечное платье, свадебный ужин на квартире профессора. Жених несколько раз навещал дом невесты, приносил, как и подобает, подарки, букеты, приглашал на прогулки, в театр и на выставки. Мать с утра до ночи твердила дочери, что брак – самое главное в жизни женщины. Но брак по любви – это глупость, за которую приходится расплачиваться всю оставшуюся жизнь, и не только самой женщине, но и её детям. Сватовство Соболева – это счастливый билет для Серафимы, продолжала зудеть мать, он в летах, он знает цену всему, он будет холить и лелеять жену, выполняя все её прихоти. Конечно, двадцать лет разницы – немалый срок. Да зато человек солидный, состоявшийся, везде ему почет и уважение. А так что, выскочила бы за какого-нибудь юнца, хлыща, оборванца, да и мыкалась по съемным углам, считала каждую копейку. При такой жизни ойкнуть не успеешь, как своего отражения в зеркале не узнаешь!

Но ни увещевания матери, ни окрики отца, мол, ты у меня глупости-то из головы выброси, жениха не зли, не досаждай ему своими обмороками, не смотри букой, – ничто не могло переменить ее отношение к жениху. Она даже слезно просила Господа о том, чтобы тот своей властью отвел от неё неминучую беду, но Господу недосуг было слушать её невнятный лепет.

В день венчания Серафима искренне желала своей смерти и даже искала на кухне яд от крыс, однако яд весь перевели по назначению, а нового еще не купили. Пришлось смириться и позволить одеть себя к венчанию и вести в церковь. После службы, которая проплыла как в тумане, молодые и гости отправились на квартиру супруга, где их ждал роскошный обед из ресторана. Когда гости уже по десятку раз прокричали «Горько», изрядно выпили и от души закусили, наступило время танцев. Промаявшись с мужем круг вальса, Серафима сослалась на головокружение и ускользнула в дальние комнаты. Там она застала обоих родителей. Мамаша Дудко горько рыдала о том, что теперь она уж не та, что раньше. Не заметишь, и бабушкой сделаешься. Папаша постанывал: вот и жизнь пронеслась, а что удалось, что свершилось?

Удачное замужество единственной дочери стало для них и радостью и болью одновременно. Бедная Серафима, у которой и без того глаза были на мокром месте целый день, бросилась к ним с горькими слезами. Так и стояли они, обнявшись втроем, и не видели, как осторожно отворилась дверь, и в комнату заглянул счастливый муж. Вид рыдающей жениной родни поверг его в такое смятение и отчаяние, что он непроизвольно оглянулся вокруг, нет ли поблизости острого ножа, или не отворено ли окошко, да вовремя взял себя в руки. Полно, Викентий, разве ты не знал, что она идет за тебя поневоле? И неужто ты не поймешь родителей, которые жалеют и любят свое дитя, но хотят осчастливить её на свой лад.

Когда, наконец, гости разошлись и супруги остались одни, Викентий Илларионович, сам робея, направился в спальню жены. Он застал её уже простоволосую, в пеньюаре. Горничная торопливо пожелала доброй ночи и бесшумно исчезла, оставив их один на один, перед лицом взаимной боязни и робости. Она боялась и смущалась его, а он трепетал от её страхов, которые не знал, как победить.

Викентий приблизился к жене и лишь слегка прикоснулся к её щеке, провел рукой по волосам, а она уже задрожала. Воистину пугливая Серна!

– Отчего вы так боитесь меня. Ведь я ваш друг, я не сделаю вам дурного! Я… – он запнулся и покраснел. – Я люблю вас!

Но она не слышала, не поняла, не оценила его слов. Ему стало больно и горько, ведь он так долго готовился это сказать, для него это тоже была пытка, а для неё слова в то мгновение не значили ровным счетом ничего. Он выстрадал эти слова за недели жениховства, он выносил их в своей груди. И впервые произнес с подлинным чувством!

Страх, стыд оглушили молодую жену. Да, муж говорит ей о любви. Разумеется, о чем он может ещё говорить, прежде чем ринуться на неё, словно тигр! Её полуприкрытые веки, под которыми таились слезы, её по-детски дрожавшие губы, внезапно нахлынувшая бледность – все говорило о том, что путь к супружескому счастью предстоит тернистый.

– Доброй ночи, дитя мое, моя ненаглядная Серна! – только и мог выдавить из себя Викентий.

В ответ муж увидел благодарную, едва заметную улыбку. Он еще раз едва прикоснулся губами к её щеке, лбу, и вышел прочь из спальни.

Разумеется, и на пугливую Серну терпеливый охотник все же умудрился накинуть свою сеть. Однако страсть, которую испытывал Викентий к своей юной жене, буря желаний, которая вскипала в нем при виде её божественного тела, все это только пугало и смущало Серафиму. Её разум и чувства по-прежнему были парализованы страхом.

«Что ж, ведь ты знал, что она еще совсем дитя. Пройдет время, и все случится. Вы найдете свое счастье, она постигнет таинства любви в твоих объятиях, – пытался утешать себя Соболев, но внутренний голос твердил ему другое: – Э, нет, братец, долгонько же тебе ждать придется, пока она повзрослеет. Двадцать лет разницы – большой срок. Ты весь трепещешь, а она точно лед. А между тем старость не за горами. Тебе на диванчике подремать, а ей любовных игр только в это время и захочется. Ох, и глупец же ты, Соболев, ох и глупец! Жди рогов!»

Иногда, когда жена проходила мимо, обдавая его своим нежным запахом, или просто сидела напротив на диване в гостиной с рукодельем в руках, он испытывал такое томление плоти, что готов был тотчас же наброситься на нее. Чудовищным усилием воли подавляя эти порывы сладострастия, он спешил укрыться в кабинете и погрузиться в работу над очередной лекцией или статьей. Но прелести жены маячили перед глазами, дразнили, сводили с ума. Он бросал все к черту и шел к ней. Она подчинялась его желаниям безропотно, покорно, словно невольница из гарема, словно кроткое животное, и это выводило его из себя, приводило еще в большее исступление.

Все разом завершилось, когда стало известно, что Серафима ждет ребенка. Теперь дорога в её спальню была закрыта. Соболев смирился с этим – ожидание потомства давало ему такое ощущение неземной радости, что он забывал все вокруг. Правда, жена эту радость не разделяла, она ходила трудно, её бесконечно мучила дурнота, стучало сердце и кружилась голова. Роды терзали её около полусуток, крики, несшиеся по дому, сводили Викентия с ума. Родился мальчик. Юная мать, обезумев от боли и страданий, не хотела видеть его несколько дней. Доктор утешал – родовая горячка, временное умопомешательство. Такое случается у очень чувствительных особ.

Когда, наконец, она пришла в себя и пожелала видеть младенца, то, прижав его к своей груди, заявила мужу, что хотела бы окрестить ребенка Петенькой. Викентий Илларионович имел на этот счет иное мнение. Он даже и не собирался обсуждать его с женой, но тут вдруг услышал новые интонации в её нежном голосе. Он понял, что она не отступит. Что её страдания дают ей право поступать так, как она пожелает. А ему остается только подчиниться её решению. Это было настолько новым, неожиданным в их отношениях, что Викентий не нашелся, что возразить.

Петенька же превратился в предмет обожания мамы и папы, на нем сосредоточились материнская любовь – безудержная, сумасшедшая, и любовь отца – рассудочная, взвешенная, степенная.

Однажды, полагая, что прошло достаточно времени, Викентий Илларионович пожелал возобновить свои супружеские права. Он навестил жену, и так как давно не прикасался к её коже, нежной груди, плечам, бедрам, то чуть не сошел с ума от распирающей его страсти. Серафима сидела на краю постели и, не скрывая недовольства, произнесла:

– Отчего так несправедливо разделил Господь: одному – неземное наслаждение, другому – омерзение и боль!

У Соболева потемнело в глазах. Жена, не поворачиваясь, легонько зевнула и грациозно потянулась за пеньюаром. Розовый шелк спины исчез в шелке ткани.

Врата рая с треском захлопнулись.

Глава пятая

Серафима Львовна подняла голову и кое-как, на скорую руку, скрутила рассыпавшиеся волосы, воткнула несколько острых шпилек. Раньше она невольно вздрагивала от их уколов, а теперь она согласилась бы на любую боль взамен терзающей ее боли от потери Пети. Она хотела встать, но предательская дрожь в ногах усадила её обратно. Нет, она не может вот так оставаться в этом кресле, надо заставить себя встать и пойти к больному мужу. Серафима оперлась руками о колени, чтобы было легче встать, и нехотя поплелась в комнату супруга.

– Возле двери она остановилась. Так было всегда, на протяжении всей их совместной жизни. Она робела перед дверью, собиралась с духом. Иной раз, зная, что он сердит на неё или сына, недоволен домом, или еще бог весть что, она подолгу не могла решиться нажать на ручку, переминалась, а потом, крестясь, входила.

Петенька тоже боялся отца до обмороков. Нет, Викентий никогда пальцем не тронул ребенка. Розог в доме и вовсе не водилось. Голоса на него не повысил, но умел говорить так, что дрожь пробирала до самых костей. Это свойство профессора Соболева знали не только домашние, но и все его студенты, которые шли к нему на экзамен или отвечать за провинности, как на Голгофу.

Серафима чуть поскреблась, дверь распахнулась. Старый камердинер мужа поклонился хозяйке и посторонился.

– Что, как он? – Серафима поспешно прошла к больному.

– Спит, барыня, а то все маялся, метался, стонал. А теперь спит.

– Не дождался меня, – она села на стул около кровати. – Ты ступай пока, надо будет, позову. Я тут побуду.

Старик поплелся прочь, а она откинулась на спинку стула. Взгляд невольно скользил по лицу спящего. За последний год он сделался настоящим стариком, а ведь совсем недавно муж выглядел просто элегантным седовласым господином, высоким и статным, крепким, с резвыми и быстрыми движениями, так что присутствие в его жизни молодой жены не казалось неприличной нелепостью. Глаза спящего запали, скулы выступили вперед, сухая кожа обтянула череп, губы сжались в серую полоску.

Серафима подавила вздох и отвела глаза, так заныло сердце. Разве нет твоей вины в том, что он слег и вмиг постарел? Прочь, мысли, прочь! Взор её заметался по комнате, ища пристанища.

Книги, книги, они везде, не только в кабинете, даже в спальне. Вся эта далекая, пыльная древность неожиданно стала и её жизнью. Муж полагал, что главная забота образованного прогрессивного человека – это воспитать жену. Поднять её не только до своего положения в обществе, но и до высот своего умственного развития. Жена должна вызывать не только телесный трепет, она может сделаться достойным собеседником. И мысли её должны витать не только в детской, буфетной, бельевой, модных магазинах и лавках, этих необходимых, но низменных местах. Её мысль пусть тоже обретается в высоких сферах, кои доступны только избранным. Он годами учил студентов, ему доставались всякие ученики, среди которых встречались и светлые головы, и тупоумные. Поэтому Соболев был совершенно уверен, что и жену можно приобщить к великим знаниям. Ведь можно научить медведя в цирке разным трюкам, собаку или обезьяну. В этом смысле жена гораздо более благодарный объект для обучения.

Руководствуясь самыми великими и благородными помыслами, Викентий Илларионович однажды позвал Серафиму и вручил ей книгу, монографию по древней истории, сопроводив строгими указаниями обязательно прочесть. В ту пору она только-только начала входить в роль взрослой женщины, жены профессора университета, хозяйки столичного дома. Голова шла кругом от забот и впечатлений. Посему книга была отложена на потом и совершенно забылась. Как-то раз за завтраком, Викентий Илларионович решил поинтересоваться мнением супруги о прочитанном. Рука с вилкой застыла в воздухе, глаза молодой женщины округлились, она потупилась и залилась краской. Она не знала, что ответить, но не смела признаться, что напрочь забыла о злополучной книге.

– Но вы хоть открывали её? Вы удосужились полистать? – в голосе мужа сквозило недоумение и плохо скрытое недовольство.

Нет, она тоже не могла сознаться, что взяла книгу, повертела, полистала, пробежала несколько страниц глазами и сочла необыкновенно скучной. Остаток семейного завтрака прошел в тоскливой тишине.

На другой день, будучи на кафедре, Соболев разговорился со стариком-профессором, своим вечным оппонентом в научных баталиях.

– Викентий Илларионович, что-то вы, батенька, нынче мрачны донельзя, точно туча перед грозой? Кто вас допек, неужто студенты наши, олухи и невежды?

– Ах, коли бы студенты, так куда ни шло. Дело привычное, – мрачно усмехнулся Соболев, да и пожаловался собеседнику на неприятность, вышедшую дома.

– Помилуйте, батенька! – всплеснул руками старик. – Дозвольте мне, как человеку пожилому, дать вам совет. Если вы хотите, чтобы молодая жена вас возненавидела, так продолжайте в том же духе!

Викентий Илларионович долго думал над словами коллеги. Да, он поступил глупо, топорно, без изящества и тонкости. Впрочем, как всегда.

– Серафима, дружок, давай уговоримся с тобой, – сказал он жене несколько дней спустя. – Ты, ежели чего в книжке не понимаешь, так сразу, без стеснения мне о том говори. Тебе ведь отчего не захотелось читать, оттого, что непонятно, потому и неинтересно. А если ты все поймешь, так это совсем иное дело будет. Зато мы сможем с тобою говорить об очень интересных вещах.

Серафима покорилась неминуемой судьбе. Это как экзамен в гимназии, надо прочитать и запомнить, а потом ответить строгому учителю. Хочешь, не хочешь, а придется. Тяжело вздыхая, она принялась за книгу. Потом, преодолевая робость, заставила себя спросить мужа непонятное, и дело пошло. Постепенно она успокоилась, а там и увлеклась. Недели через две, профессор осторожно поинтересовался, как далеко она продвинулась в чтении. Серафима ответила ему довольно бойко, он задал ей еще несколько вопросов, с которыми она также вполне успешно справилась. Ему хотелось скакать и кричать от радости, точно перед ним был ребенок, который освоил первые шаги.

Серафима, вспоминая свои мучения, невольно усмехнулась. Это теперь мир древних цивилизаций не казался ей мудреным и непонятным. Она потихоньку стала читать его книги, его лекции, увлеклась и даже могла беседовать со студентами и коллегами мужа, которые иногда навещали профессора. Разумеется, она не сделалась знатоком древней истории и литературы, но мир, в котором жил её супруг, стал ей ближе и доступнее. Теперь она лучше могла узнать и его самого, а значит, не бояться, как прежде.

– Серафима! – она невольно вздрогнула. Муж проснулся и открыл глаза. – Как прошло?

– Достойно, не тревожьтесь. Проводили как подобает.

Викентий чуть приподнялся и взял её за руку. Она поспешила придвинуться. Муж положил свою ладонь поверх её бледной руки. Его глаза смотрели испытующе.

– Как ты?

Вместо ответа она отвернулась и уткнулась подбородком в плечо. Плакать нельзя, муж будет нервничать. У неё будет еще возможность нагореваться всласть.

– А Зоя?

– Совсем плоха, себя не помнит.

– Бедняжка! – Викентий повернулся на бок. Жена поправила ему подушки. – Она останется с нами?

– Не знаю, она в истерическом состоянии.

– Пусть поступает, как пожелает, наш дом – её дом.

– Разумеется.

Супруги помолчали. Серафима снова поправила подушки, одеяло, провела легонько по волосам мужа.

– Как будем жить теперь, жена? – голос Викентия звучал тихо, но в этих словах она услышала все пережитое за последний год.

– Только на Бога уповаю, только на него. – Что ей оставалось ответить? Сын соединял их все эти годы, а теперь то, что было главной ценностью их союза, исчезло. Им обоим казалось, что они слышат треск, это рушится их дом, их семья.

Страшась мыслей о наступающих переменах, она стала с излишней поспешностью подробно рассказывать ему о похоронах. Викентий слушал внимательно, из глаз его катились слезы. Однако когда жена упомянула следователя полиции и доктора, он чуть не подскочил.

– А этим господам что понадобилось?

– Они пришли выразить нам свои соболезнования. – Серафима помолчала, и вдруг решила, что не будет лгать и ничего утаивать от мужа.

– Следователь полагает, что Петра убили, – выпалила она и со страхом уставилась на мужа, ожидая бурной реакции, возмущения, гнева. К её изумлению, Викентий промолчал, но его лицо приняло очень сосредоточенное выражение.

– Кого же он подозревает?

– Бог его знает, его не поймешь. Ведь он допрашивал всех в доме. Я боялась сказать вам. Это доктор, доктор его подталкивает, говорит, что уж больно странные, непонятные были эти ожоги на теле Пети. Неясного происхождения. Просил дозволения снова прийти с расспросами.

– Вот, стало быть, как… – протянул Викентий Илларионович и сел в постели.

– Что вы, что вы! – всполошилась жена. – Вам нельзя, вам надо лежать. Ради бога, ложитесь!

– Кого же он допрашивал? – не обращая внимания на тревогу жены, Соболев спустил ноги с кровати.

– Всех, – придержала его за плечо, понимая, что её слова и увещевания не играют для него никакой роли.

Викентий Илларионович похлопал жену по руке.

– Позови ко мне Лавра, да прикажи подать одеться.

Супруги посмотрели друг другу в глаза. В этот миг между ними бушевал океан, хотя по поверхности едва пробегала мелкая рябь.

Лавр Когтищев, молодой человек двадцати девяти лет роду, имел странную внешность, которая невольно привлекала взор. Он был высок, очень строен, подтянут и одевался на английский манер. Главная странность заключалась в том, что на его черепе совершенно отсутствовали волосы. Данная прискорбная особенность возникла еще в детстве, когда волосы, и без того жиденькие и слабенькие, очень быстро осыпались с его головы и более там не вырастали. Злые товарищи в гимназии смеялись над ним и прозвали Коленом или Коленкою. Когда он еще жил с родителями, то Василиса Илларионовна таскала его по бабкам и знахарям, да все без толку. Сглаз, порча силы неистребимой, таков был вердикт знатоков. Позже, уже в Петербурге, дядя тоже решил помочь ребенку, который отчаянно страдал, водил его к разным медицинским светилам, но результат оказался такой же плачевный. Тогда хитроумный дядя стал приучать племянника воспринимать себя таким, каков есть, и видеть в этом не порок, а особое преимущество, отличие от прочих. Лавр прислушался, потихоньку смирился и даже стал находить прелесть в своей вызывающей внешности. Со временем он водрузил на большой острый нос модные очки, выработал в себе манеру выставлять вперед подбородок и саркастически улыбаться. Теперь он уже казался интересным не только себе, но и окружающим. И прежнее уничижительное прозвище постепенно сменилось другим – Коготь. Лавр страдал от своей нелепой фамилии и страстно желал, чтобы обожаемый дядюшка, спасший его от серой и тягостной провинциальной жизни, одарил бы его и своей благородной фамилией. Но тут Викентий Илларионович оказался непреклонен. Грешно отрекаться от родительского имени, как бы ты ни относился к отцу или матери.

Лавр сидел на диване в маленькой комнатке, которая когда-то была его комнатой, в ту пору, когда еще не было в доме Серафимы и не родился злополучный Петька. Петя, Петя, боже ты мой!

Лавр замотал головой, подскочил и нервно прошелся по скрипучим половицам. Он заметил на кладбище доктора и следователя, не укрылось от него и то, что те, вроде бы как разговаривали с горничной Соболевых. Черт знает что может наговорить эта дурочка. А собственно, чего бояться, вряд ли она видела… А если видела? Что тогда? Ведь и впрямь, все что угодно можно подумать. Надобно как-нибудь половчее выспросить у неё…

Перед глазами снова стояло лицо кузена, обезображенное болезнью, неузнаваемое. А ведь он был так хорош, так удивительно хорош! Впрочем, что удивительного, если его мать – женщина неземной красоты!

До сих пор Лавр помнил свое детское потрясение, которое он пережил, когда дядя Викентий однажды заявил ему:

– Лавр, дружок, хочу тебе сообщить, что у нас грядут большие перемены в доме. Я полагаю, что было бы нечестно по отношению к тебе держать тебя в неведении. Ты уже вполне большой мальчик и все прекрасно понимаешь. Так вот, – дядя на минуту замолк, племянник замер в тревожном ожидании, чувствуя всем своим естеством, что эти перемены ему ничего хорошего не сулят. – Как это ни удивительно, а это совершенно удивительно для меня, я все-таки собрался жениться.

– Поздравляю, дядя Викентий, – пролепетал Лавр, который уже хорошо знал, где и что положено говорить.

– Да, да, жениться. Жена моя очень молода, её все страшит и пугает. Она еще очень неопытна в жизни. И посему, как я полагаю, присутствие в доме незнакомого ей мальчика вызовет некоторые трудности.

– Я буду хорошо себя вести, тетечка будет довольна, только не отправляйте меня назад! – с надрывом вскричал мальчик, и слезы полились у него из глаз.

– Полно, полно! – остановил его Соболев. – Что еще за слезы! И с чего ты взял, что я хочу отправить тебя назад к твоим родителям? Нет уж, коли я взялся тебя воспитывать, я от своего слова не отступлю. Я намерен определить тебя в очень приличный и дорогой пансион, где ты будешь жить и учиться, а в воскресенье и на каникулы мы будем забирать тебя домой.

Лавр поник своей головой-коленкой. У Викентия сжалось сердце при виде этой тонкой шейки, худых плеч, вздрагивавших от сдавленных рыданий. Никогда, никогда нельзя обманывать дитя, подавать ему надежду, а потом вырывать из души с мясом! Соболев порывисто обнял мальчика и прижал к себе.

– Ты что, глупенький? Думаешь, я гоню тебя прочь? Не смей так плохо думать обо мне! Меж нами ничего не меняется, ровным счетом ничего! Я по-прежнему люблю тебя, мы с тобой большие друзья, просто ты немного поживешь отдельно! Пойми, Серафима Львовна должна привыкнуть ко мне, к дому, она такая пугливая. Ей-богу, её не зря прозвали Серной! А потом все наладится. Мы все будем жить вместе, будем одной семьей!

Сказано – сделано. Лавра отправили в пансион. Он мучительно переживал свое изгнание из рая. А ведь жизнь в доме дяди действительно казалась ему райской после убогого бытия саратовского дома родителей. Дядя Викентий был совершенством, божеством, носителем великих знаний, которыми он щедро делился с племянником. К дяде все относились с величайшим почтением, не то что к его ничтожному папаше! Племянник профессора Соболева – эти слова имели значение для товарищей в гимназии и учителей. Хотя и там он тотчас же снова стал Коленом, а позже Когтем.

В большой и уютной квартире профессора мальчику досталась маленькая комнатка, превратившаяся в мальчишеское царство. Соболев быстро заметил у племянника способности к рисунку, к художеству. Ему были куплены мольберт и краски, а позже в жизнь Лавра вошла фотография и сделалась его страстью. Дядя щедро финансировал все его увлечения и всячески поощрял. Так на Рождество мальчик получил из рук дяди роскошный подарок – деревянный складной фотоаппарат «Дружок» с настоящим цейсовским объективом, с которого начинали все поклонники фотографического дела. На книжных полках высились груды журналов «Фотограф», «Фотографическое обозрение», «Фотографический вестник», «Фотограф-любитель». Теперь вся его комната была уставлена коробками с магниевым порошком, фотопластинками, рулонами фотографической бумаги, стопками паспарту. Уже первые робкие опыты Лавра внушали Викентию Илларионовичу надежды на то, что на данном поприще он проявит себя ярко, как оно и подобает племяннику и воспитаннику профессора Соболева.

Между дядей и мальчиком возникла подлинная дружба, и вот теперь все это рушилось и ломалось, потому что появилась некая Серна, Серафима Львовна, которая, по-видимому, совершено завладела душой и умом дяди, потому что он вдруг стал сам на себя не похож.

Когда невеста дяди познакомилась с племянником будущего супруга, Лавр сразу понял, что не понравился тете. Её испугала его лысина, его внимательные, недетские глаза. Все трое смущались и не знали, о чем говорить за чаем. Соболев был огорчен, он сразу приметил, что невесте мальчик не приглянулся, но он уповал на то, что со временем они все-таки станут друзьями. Но этого не случилось. В первое время Серафиме Львовне было не до племянника мужа, а потом появился Петя, который завладел всем ее существом. И тут уж Лавру совершенно не было места. Он понял, что теперь он – не единственный мальчик, которого дядя любит и пестует, о ком заботится и кем гордится. Появился маленький человек, который еще и кричать-то толком не умеет, а его уже все любят безумно, сюсюкают и тетешкают. Ему не надо бороться за любовь, зарабатывать ее, доказывать, что ты хороший, послушный, талантливый. Лавр совсем сник, однажды ему даже пришла в голову дикая мысль удушить младенца подушкой, да вовремя опомнился. Какой толк, ведь может родиться другой?

Оставался один путь – сделаться для маленького божества старшим братом, нежным и любящим, чтобы позволили остаться в семье.

Серафима Львовна не была злой или привередливой, как могло показаться. Нет, она действительно не понимала, как ей вести себя с этим странным мальчиком, который так хотел ей понравиться. Она чувствовала какую-то фальшь… Ей поначалу было совершенно невдомек, что она заняла место этого мальчика в сердце своего мужа. Это потом, когда оба повзрослели, она поняла, какой катастрофой стала для Лавра женитьба дяди-благодетеля.

Серафима долго искренне не понимала, отчего ребенок живет с дядей при живых родителях, почему нельзя его отправить обратно. Когда появился Петя, Лавру совсем не осталось уголка в дядиной душе и места в доме. Его все чаще оставляли в пансионе и не забирали домой. Петечка все болел и изводил родителей то бесконечными поносами, то кашлем, то сыпью по всему телу. Молодая мать совсем обезумела от бесконечных хворей единственного младенца. Поэтому, когда из пансиона пришла весть, что племянник профессора Соболева заболел, она не сильно обеспокоилась, полагая, что Лавр мальчик уже большой и скоро поправится. Однако Лавр расхворался не на шутку, его поместили в лазарет, где он больше страдал от одиночества и чувства заброшенности, чем от телесного недомогания. Викентий Илларионович навестил племянника и пришел в ужас от его вида. Профессор вернулся домой удрученным и принялся говорить с женой.

– Нынче, дорогая, я навестил Лаврушу. Знаешь, я очень тревожусь о нем. Он совсем, совсем плох. Доктор говорит, что при таком течении болезни для юношеского организма важны сочувствие и уход, чтобы родная душа была рядом и придавала ему силы. Признаться, мне стало совестно, что я совсем забросил его. Я подозреваю, что он и заболел-то от одиночества. Ведь он такой чувствительный мальчик! И вот что я подумал, я заберу его домой, и мы быстро поставим его на ноги. Никакая сиделка не заменит любви и тепла близких людей!

Соболев произнес все решительным тоном, он и не предполагал обсуждения с женой, считая ситуацию очевидной. Поэтому он страшно удивился, когда вместо её ответа послышалось сначала сдавленное всхлипывание, а потом и вовсе рыдания. Серафима, сидевшая на диване с рукодельем, уткнулась в него лицом и плакала навзрыд.

– Боже милостивый, это еще что такое? – изумился супруг.

Сквозь слезы, глотая слова и мешая их с обидой, она попыталась рассказать ему, как она устала, как она изнемогает в детской, в бесконечных хлопотах и тревогах за Петю, который все хворает и хворает. Его плач, его понос, его судороги, его воспаленная кожа – все это повергает её в отчаяние. Она не спит ночами, она все время думает о ребенке. Она не может ничего делать, ни о чем думать, только о ребенке. Разве он, отец, не замечает этого, не разделяет её тревоги? И вот теперь, именно теперь в доме появится еще один больной мальчик, который тоже требует ухода и любви. Неужто у него нет матери, которая могла бы за ним присмотреть?

Викентий Илларионович задумался. И впрямь, он совсем забыл о сестре. Пожалуй, можно её позвать и разрешить некоторое время побыть в его доме, пока племянник не поправится. Он решительно тряхнул головой и улыбнулся жене:

– Умница моя! Ты дала мне замечательный совет.

Прошло совсем немного времени, и в квартире раздался нетерпеливый звонок. Горничная поспешила открыть и позвала барыню. Серафима Львовна вышла в прихожую и замерла. У дверей стояла высокая худая женщина, по-деревенски замотанная в платок, с резкими чертами лица, которые казались смутно знакомыми.

Василиса Когтищева, золовка, догадалась Серафима. В душе повисло тревожное, неприятное чувство.

Глава шестая

Лавр уже направился к дверям, но столкнулся там с камердинером дяди.

– Пожалуйте, Лавр Артемьевич, к барину, да поспешите. Просит!

Лавр поспешил. Когда он вошел к дяде, тетушки там уже не было, но её недавнее присутствие угадывалось по витающему запаху духов и взволнованному виду профессора.

– Что, братец, похоронили мы нашего Петьку! – произнес Соболев каким-то деревянным голосом.

– Дядя! – Лавр устремился к Викентию Илларионовичу и обнял его. В этот миг он хотел сказать, что всегда будет рядом. Всегда будет предан, всегда будет любить и всегда готов заменить потерянного сына. Но не сказал, потому что вдруг пронзила молнией ужасная мысль, а вдруг именно это и наведет профессора на подозрение, что он, племянник, и убил единственного сына, чтобы занять его место?

Лавр отстранился и осторожно заглянул в глаза дяди. Черный мрак ночи встретил его, бездна, морок. Лавр испугался.

– Ты говорил с полицейскими? – вдруг спросил Соболев.

Лавр замер и напрягся всем телом.

– Да, но мне нечего им сказать.

– Разумеется, разумеется, тебе нечего сказать, нечего скрывать. Но я прошу тебя, будь осторожен и деликатен. Думай, что говоришь. Я не позволю устраивать из семейной трагедии дешевую мелодраму на потеху скучающей публике!

– Конечно, дядя Викентий, конечно! – дядя позволял племяннику дома называть его по имени.

– Видишь, как меня подкосило. Береги Серафиму, будь с ней повнимательнее, береги честь семьи! Будут говорить с тобой в полиции, иди, говори. Серафиму одну не пускай. Ходи с ней повсюду. Зою одну не оставляй. Бог знает, что напридумывает полиция. Им дай палец, откусят руку!

Из дома Соболевых Лавр вышел в большой тревоге, взял извозчика и направился к себе на квартиру. Въедливый полицейский не выходил у него из головы. Как всякий человек, занимающийся фотографией, Когтищев имел цепкий взгляд и умел читать физиономии. Облик полицейского невольно привлек его внимание. Сердюков был высок ростом, под форменным сюртуком угадывались крепкие мускулы, хотя плечи казались непропорционально узкими, отчего сам он казался еще более высоким и худым, точно цапля. Схожесть с этой птицей усугублялась тем, что Сердюков имел совершенно белую кожу, светлые волосы, белесые брови и ресницы, которые терялись на этом, казалось, невыразительном лице. Крупный нос нависал точно клюв, придавая порой следователю угрюмое выражение. Однако и угрюмость, и невыразительность мгновенно исчезали, когда в глазах Сердюкова загоралась мысль. В первый раз Когтищев говорил со следователем недолго, но ему хватило времени, чтобы понять, что перед ним человек непростой, и он явно не удовлетворится этой поверхностной беседой. Мысль о неизбежности встречи вызывала у Лавра тянущее неприятное ощущение в желудке, мозг работал лихорадочно, сознание металось в поисках выхода из ловушки, в которую он загнал себя сам, в тот момент, когда увидел проявленные фотографии, ужаснулся и не показал их Соболеву, как поначалу собирался.

На следующий день после похорон кузена Петра Когтищев целый день провел в своей фотографической мастерской, возился с камерами, которых теперь было около десятка, снимками, фотографическими пластинками, что-то переставлял, протирал и все думал, думал, думал. Несколько раз подходил к железному ящику, запертому на ключ, где хранились наиболее ценные работы, и стоял в нерешительности. Один раз он даже уже взялся за холодный металл и повернул ключ, и в этот момент постучали.

Когтищев, даже не оборачиваясь, не глядя на посетителя, уже знал, что это следователь Сердюков.

Полицейский вошел легким и быстрым шагом, снял шляпу и бросил вокруг цепкий взор.

– Дозволите войти?

– Прошу! – Когтищев поспешно отошел от заветного ящика и жестом пригласил гостя. – Я знал, что вы придете, – он чуть помолчал, собрался с духом, – я видел, как вы говорили на кладбище с горничной.

– Вот и славно, что вы сами взяли быка за рога, – следователь оживленно кивнул, небрежно бросил шляпу и перчатки и свободно расположился на небольшом полосатом диване, на котором по обыкновению устраивались мимолетные подружки Лавра. – Вы облегчили мне задачу, Лавр Артемьевич, а то я прямо не знал, как и подступиться. Я полагаю, что мы будем говорить о странных, таинственных снимках, не так ли?

– Как вам будет угодно.

– Итак, что мы имеем? – следователь развел руками. – Мы имеем дело со странными непонятными фотографическими снимками, один из которых изображает тяжкие мучения вашего кузена, только что покинувшего мир иной. Второй снимок нам пока непонятен, и посему пока оставим его в стороне. Я правильно излагаю? Судя по всему, вы никому их не показывали, за исключением горничной, которая увидела их совершенно случайно.

– Глупая любопытная кошка! – не утерпел Когтищев. – Она вечно сует свой нос куда не следует, все вынюхивает и подслушивает, а потом разносит сплетни о своих хозяевах по всему городу!

– Помилуйте, где же взять иную прислугу! – почти дружески рассмеялся следователь. – Моя вон кухарка, хоть и глупа, и неграмотна, а тоже туда же. Со свиным рылом, да в калашный ряд. Иной раз и меня уму-разуму учить начинает или выговаривает о чем-нибудь. Да я не сержусь на неё… Однако же, любезный, одного я не пойму, хоть и ни черта не смыслю в фотографическом деле. Как могло возникнуть изображение события до того, как сие печальное событие произошло. Ведь горничная сказала мне и доктору, что она видела эти снимки задолго до болезни Петра Викентьевича? – и следователь не мигая уставился на собеседника. У Лавра по телу поползли мурашки.

– Можно взглянуть на это чудо?

Лавр на негнущихся ногах направился к железному шкафу, медленно, точно во сне, повернул ключ. Нехотя пошарил в глубине и вытащил плотный бумажный конверт. Так же медленно подошел к небольшому простому деревянному столу, заляпанному какой-то краской и еще невесть чем, и вытряхнул содержимое конверта. Два снимка выскользнули и улеглись изображением вниз, один на другом. Следователь быстро подскочил и подхватил их со стола, как ловкий картежник припрятанную карту.

На первом снимке он увидел ужасающую картину мучений покойного Петра Соболева, запечатленную столь ярко и четко, будто фотограф стоял у постели больного накануне смерти несчастного. Все страшные поражения кожи были видны совершенно ясно, при этом очевидно было, что человек на фотографии – несомненно, Петр Соболев.

При желании, вероятно можно найти подходящего, похожего на Петра натурщика, приложить умение и загримировать его, подобрать свет особым образом. И готово! Но зачем? Положим, преступление задумывалось давно, существует некий дьяволь-ский умысел, создается фотография якобы умирающего, а потом происходит и само убийство, которое рядится в мистические одежды.

– Когда вы, говорите, сделали этот снимок? – Сердюков оторвался от созерцания умирающего Соболева и поднял голову.

– Видите ли, я не делал этого снимка, именно этого снимка, в том смысле, что на нем изображено. Я делал другие снимки Петра, а этот возник непонятным мне образом, – пробормотал Когтищев, понимая, что его слова кажутся полицейскому детским лепетом, и оттого смутился еще более, чем усугубил подозрительность Сердюкова, который так и буравил собеседника взором.

– Послушайте, Лавр Артемьевич, я как человек верующий полагаю, что разного рода изображения если сами собой и возникают, то являют собой чаще всего образ Божественный, или, по крайней мере, религиозный, становясь чудотворными иконами. Тут же я вижу нечто ужасное и совершенно лишенное чудесного богоносного смысла. Поэтому, полагаю, что никакого чуда тут нет и быть не может, а есть только непонятный мне пока злой умысел. И чем больше я на это гляжу, тем больше убеждаюсь, что несчастный Петр Викентьевич был действительно убит, как доктор и подозревает!

– Ну, наконец-то! – воскликнул Лавр с деланным облегчением. – Слово сказано, и это слово – убийца! И убийца Пети – это я! Только объясните, объясните мне, недогадливому, зачем, зачем мне это понадобилось? – он обхватил руками свою лысую голову и сильно сдавил её. У него оказались очень красивые, длинные тонкие пальцы. Сердюков усмехнулся.

– Послушайте, если бы я обладал вашими талантами фотографического художника, я бы тотчас же запечатлел вас в этой чрезвычайно выразительной позе.

– Вольно вам насмехаться! Но ведь я действительно не могу понять, как получился этот снимок!

– Хорошо, допустим, вы не понимаете, как он получился. Но когда вы его обнаружили, что фотографировали до этого и где?

– Где? – спросил сам себя Лавр. – Где? – подумал, нахмурил лоб, который сложился неглубокими еще складками. – Где!

Он поднял палец, и лицо его на миг прояснилось.

– Я фотографировал Петьку, то есть Петра, в пустыне, в Египте. Недалеко от пирамид. Там же я сделал снимок Серафимы Львовны. А потом полез в саму пирамиду, полагая запечатлеть там неведомый мир фараонов. Да только помнится, что толком мне ничего снять там не удалось, освещения не хватило. Да, да, я припоминаю, что именно в такой последовательности все и было. Уже позже, в Петербурге, я стал проявлять и обнаружил эти снимки. Да так испугался, что не мог сообразить, стоит ли их показывать кому-либо. Но они будоражили мой ум, я не могу понять, как они получились, что это значит. Ведь я не видел перед собой подобной картины! И представьте мой ужас, когда я увидел умирающего Петю, покрытого точь-в-точь такими же язвами, как на фотографии, почти через год, после того, как я сделал этот снимок! Я совершенно растерялся. Что же получается, будто я накликал на него эту напасть своими фотографиями! Но что же тогда значит милая и прекрасная Серафима, закопанная по самую голову в песок? Когда я думаю об этом, то холодею от ужаса.

– Послушайте, сударь! Оставим в стороне мистику. Опыт подсказывает мне, что любую мистику можно объяснить вполне реалистическим образом. Вы осматривали свой фотоаппарат, вы проверяли его?

– Да, разумеется, первым делом я осмотрел аппарат. Качественная вещь, сделан в мастерской господина Карпова, впрочем, вероятно, это имя вам мало что говорит. Изволите видеть, у меня прекрасные аппараты. – Когтищев сделал широкий жест в сторону своих сокровищ. – Апостоли, торговый дом Стеффен. Вот, взгляните, это именно тот, что побывал со мной в пирамиде. – Лавр указал следователю на один из аппаратов в своей мастерской. Тот лишь кивнул в ответ, мол, успеется. – Осмотрел я и пластинки, да все понапрасну, не обнаружил ничего странного.

– Значит, если я правильно понял, эти два кадра вами сделаны были до того, как вы посетили внутренность пирамиды. Кадры внутри пирамиды не получились, а последующие оказались самыми обычными и приличного качества.

– Именно так все и было, – уныло подтвердил фотограф.

– Тогда, следуя вашей логике, внутри пирамиды произошло нечто, что совершенно изменило изображение, верно?

Лавр обреченно кивнул.

– Изображение приняло странный, провидческий характер, не так ли? – следователь подбирался к жертве, как кот к мыши. – Изображение изменилось, оно нарисовало будущее молодого Соболева, как если бы вы этого хотели. Оно неким таинственным образом отобразило ваши черные мысли относительно кузена. Осталось понять, что вы тогда думали о прекрасной и так нежно любимой тетушке?

Глава седьмая

Явление золовки недаром отозвалось в душе молодой госпожи Соболевой тяжелым чувством. Новый человек в доме всегда обуза для хозяйки, особенно если он чужой. А то, что новоявленная родственница, хоть и родная сестра мужа, а все же совершенно чужой человек, было ясно совершенно с первого мига её пребывания в доме брата. Ведь недаром же Викентий Илларионович долгие годы не поддерживал с сестрой почти никаких отношений.

Гостье отвели комнату, где она расположилась с давно забытым комфортом. Пришлось пройтись по лавкам и магазинам, обновить гардероб, чтобы родная сестра самого профессора Соболева не выглядела чучелом. Приглашенный парикмахер изрядно потрудился над её волосами. Теперь можно было без смущения явить миру забытую родственницу. Поначалу Василиса все время проводила в лазарете пансиона, а когда сын пошел на поправку, перевезла его на квартиру Соболевых и неотлучно находилась при нем. Мальчик скоро поправился и заметно повеселел. К тому времени его мать совершенно освоилась в новом мире. Теперь надобно было устроить все так, чтобы сделаться нужной брату, чтобы он не отослал её обратно в ненавистную провинциальную глушь к опостылевшему супругу.

– Любезный братец, бедная Серафимушка так устает с мальчиком, так устает! Уж на ней и лица нет! Позволь мне помогать ей по хозяйству, она ведь такая молоденькая, слабенькая! В доме столько дел! И кухарке приказать, и провизию выбрать, и прислугу приструнить, да мало ли чего! А я тут как тут!

Соболев пожал плечами, что означало немое согласие. И вот уже Василиса правит домом, у неё все ключи. Она и на кухне, и в бельевой, и в буфетной, прислуга трепещет и слушает её пуще хозяйки.

Молодая барыня опомниться не успела, как обнаружила себя совершенно не у дел. Где бы она не оказывалась, за что бы не бралась, тут же рядом возникала Василиса с угодливой улыбкой:

– Полноте, дорогая! Стоит ли вам тратить на эдакие пустяки свое драгоценное время?

– Помилуйте, Василиса Илларионовна! Да на что же мне еще тратить время, как не на собственный дом, да на свою семью? – как-то робко возразила Серафима.

– Да вовсе это не для вас! – резко оборвала её золовка. – Вам надобно красоваться в гостиной и доставлять радость вашему мужу, моему брату-благодетелю.

– Да ведь я не кукла фарфоровая, чтобы сидеть в гостиной, как на витрине! – обиделась молодая женщина.

– Экая вы странная, ей-богу! – зашипела Василиса, – другая бы только и сидела перед зеркалом, да кружила в нарядах, радуясь, что Господь наградил её такой неземной красотой. Это же чудо, такая красота. Это беречь надо, хранить, а вы туда же, на кухню да по лавкам!

Василиса фыркнула, а Серафима испуганно сжалась и потупилась. В словах золовки она не услышала того доброго восхищения, какое привыкла слышать в устах супруга. Слова Василисы сочились неприкрытой завистью. Когда Когтищева только переступила порог дома Соболевых и увидела жену брата, то в первый миг была неприятно поражена её молодостью и красотой. Вот угораздило Викентия жениться на такой фифе! И бывает же такое в жизни, вот просто так родиться с такими выразительными глубокими синими глазами. С такими нежными губами, густыми изогнутыми бровями, овальным подбородком с маленькой ямочкой у рта. А белые плечи и точеные руки, а роскошные густые русые волосы ниже лопаток! И все ей, ей одной!

Невольно госпожа Когтищева все это богатство сравнивала со своими достоинствами – длинный нос, маленькие запавшие глаза, редкие тусклые волосы, впалая грудь, плечи прямые, точно палки, без притягательной округлости, словом, глазу не на чем остановиться. И самое обидное, что Василиса такой всегда была, даже прелесть и свежесть юности не спасала её в молодые годы. Оттого, уже будучи молоденькой девушкой, она знала свое место в хороводе невест, и будь она краше, не стала бы носиться с идеями мирового переустройства да водиться с нигилистами. Ведь кто стремится мир сломать, да возвести из обломков новый? Тот, кого Создатель чем-нибудь обделил. Вот и неймется подобным существам на белом свете, не желают они примириться со своей судьбой. Пусть все рухнет, глядишь, в этой кутерьме и мое счастье взойдет, как цветок на заре. Потому-то и появился в жизни Василисы Когтищев с его нетерпением и революционным жаром. Добропорядочные и совершенно благополучные, скучные до невозможности друзья брата даже и не смотрели в ту пору на неказистую сестрицу Викентия Соболева. А уж когда она стала женой Когтищева, так и брат презрительно отвернулся от неё и забыл о её ничтожном существовании. А в чём, в чём она провинилась? Помнится, однажды пристала к брату, мол, сыщи жениха среди своих товарищей. «Свахой меня сделать хочешь? Так не будет этого позорища никогда!» – Викентий так страшно тогда закричал на сестру, что и сейчас, вспоминая тот разговор, она невольно вздрагивала.

В молодости Соболева злило, что Василиса не может понравиться приличному человеку, хотя на язык бойкая и характер верткий. В неудачах сестры он невольно видел и свои неудачи. Ведь его собственные отношения с женщинами в ту пору носили совершенно мучительный характер. А тут еще сестра, которую никто замуж не берет. Одинокий мужчина – нехорошо, конечно, но не смертельно, а вот незамужняя девица – совсем дурно, неловко, стыдно. Поэтому, когда Когтищев обнаружил свои матримониальные планы, Викентий испытал двойственные чувства. Уж больно убогим оказался жених сестры, до неприличия убогим, и, прости Господи, еще и нигилист! А это просто опасно для порядочных людей!

Соболев не удержался и выразил свое отношение в новому родственнику в самых резких выражениях. Василиса взъярилась и хлопнула дверью. Тогда их пути разошлись надолго. Но Викентий остался с чувством неизгладимой вины. Он долго мучился вопросом, мог ли он воспрепятствовать этому браку? Что проку в том, что сестра осталась бы при нем старой девой? Но на эти вопросы он не находил ответа. Поэтому, когда она вдруг неожиданно привезла сына Лавра и бросилась к его ногам, умоляя принять его на воспитание, в этом Викентий увидел возможность загладить свою вину, которая грызла его все эти годы.

Очень это было для нее унизительно, брат принял её холодно, надменно, точно они не родные. Но Лавра взял и постепенно прикипел к нему душой. Мальчик изредка писал матери скупые письма, из которых она жадно черпала сведения о событиях, происходивших в петербургском доме брата. Только из этих писем она и узнала о том, что Викентий женился, а потом и о рождении племянника Пети. Пока брат оставался холост, в душе Василисы грелась неясная надежда, что через сына она сможет проникнуть в утраченную ею жизнь. Стоит только Лавруше покрепче привязать к себе дядю. Но с женитьбой последнего её планы рухнули. И лишь когда Лавр заболел, Василиса решила, что ни за что своего не упустит, махнула рукой на мужа, на покосившийся домишко, и помчалась в столицу. А муж? Что с ним сделается, за ним полиция приглядывает!

Ей не составило труда, как показалось на первый взгляд, быстро укрепиться в роли домоправительницы и совершенно завладеть положением. Удача вскружила Василисе голову. Юная невестка казалась совершенно безобидным и жалким противником, которого она победит без особых хлопот.

Горничная Соболевых несколько раз видела, как новая родственница жадно подсматривает за хозяйкой дома: то ненароком войдет к ней в спальню, то в чуть приоткрытую дверь сунет свой нос.

– Барыня, голубушка, вы сглазу не боитесь? – однажды, спросила девушка Серафиму Львовну, расчесывая её волосы.

– Кто же его не боится, Луша! Боюсь!

– Вот и я говорю! – с жаром продолжала горничная. – А у ентой, Василиски, глаз нехороший. Злой! Она на вас так смотрит, так смотрит, будь её воля, наверное, пронзила бы глазами-то!

– Да? Ты тоже заметила? – Серафима невольно повернулась к девушке. – Вот, а я все думала, что мне мерещится, что я возвожу на неё напраслину!

Жизнь в доме мужа стала для Серафимы тягостной. Она и без того чувствовала себя не совсем хозяйкой, не совсем женой, была полна неуверенности и страхов. А теперь и вовсе затосковала. Как-то, собравшись с духом, она попыталась донести до супруга свои страхи и страдания. Но он нашел их пустыми. А что до Василисы, то на сей счет профессор оказался даже доволен, искренне полагая, что сестра действительно помогает молодой и неопытной жене по хозяйству. Он не видел между женщинами раздора и считал, что все совершенно счастливы и довольны.

Однажды профессор получил приглашение в Москву выступить со своими лекциями. Соболеву было лестно, он нередко получал такие приглашения, его знания, его статьи, его лекции, его книги вызывали у коллег восторг и зависть. Он был совершеннейшим кумиром в глазах молодежи, студенты ловили каждое его слово, на его лекции приходили слушатели других факультетов.

Викентий Илларионович сообщил жене о грядущей поездке. Разумеется, её он с собой взять не может, так как Петя опять куксится и видимо вот-вот снова разболеется. Серафима поникла головой, ей так хотелось посмотреть на Москву! Она так устала от ненавистных стен детской и постоянного плача сына!

Её печаль еще усилилась, когда она узнала, что Викентий берет с собой Василису и Лавра. Василиса смогла убедить брата, что будет замечательно навестить втроем своих московских родственников, которых уже сто лет никто не видел, и неизвестно, живы ли они. Соболев понимал, что жена наверняка расстроится, разобидится, и даже ожидал слез. Однако, к его удивлению, она промолчала, посмотрела на него странным, незнакомым ему взглядом, и что-то непонятное мелькнуло в её глазах. Он увидел перемену, но не придал этому значения.

Потом Викентий будет помнить этот взгляд всю жизнь, и когда он снова вспыхнет в её прекрасных глазах, Соболев уже будет знать, что впереди его ждет буря, смерч, после которого может остаться только пустыня.

Сборы в Москву были долгими, шумными, бестолковыми. Прислуга бегала по дому, Василиса кричала и суетилась. Лавр тоже пребывал в радостном оживлении. Его веселье подкреплялось неосознанным ощущением победы над противником, торжеством, которое ни он, ни его мать не могли скрыть. В этой суматохе только молодая госпожа Соболева не принимала участия. Да в этом и не было надобности. Камердинер почистил и сложил вещи барина, книги и необходимые бумаги Соболев упаковал сам.

Накануне отъезда вечером за чаем Викентий Илларионович, видя, что жена его совершенно удручена, принялся её утешать, полагая, что она расстроена близкой разлукой. Серафима не выдержала и, резко поднявшись из-за стола, вышла прочь, глотая слезы, хлынувшие по её прекрасному лицу. Викентий проводил её недоуменным взглядом и собрался было пойти следом утешить, как вдруг его остановили слова сестры:

– Полно, братец! Негоже вам за ней бегать, словно она дитя малое и капризное! Ей-богу, точно Петя! Да только я полагаю, что слезы эти просохнут, как только мы отъедем. Быстро найдется утешитель. Неужто в её-то годы взаперти сидеть и слезы точить о муже, который на двадцать лет старше!

Василиса шумно отпила горячего чая из блюдечка и с удовлетворением наблюдала за остолбеневшим Викентием. Она давно сомневалась в непорочности и благопристойности Серафимы. Нет, такого не может быть! Не может среди обычных людей жить само совершенство, стало быть, её пороки просто скрыты от посторонних. Муж, конечно, как это всегда бывает, ничего не видит у себя под носом. Да и когда ему? Он весь в науке, постоянно в университете. Вот она, Василиса, и принялась присматривать за невесткой. И так как ничего не обнаружила, то еще больше укрепилась в своих подозрениях о глубоко скрытой порочности Серафимы. Но как сказать брату, коли ничего нет? Отъезд в Москву пришелся как нельзя удачно. Ведь молодая женщина оставалась совершенно одна, предоставленная сама себе!

Викентию стало душно, и он поспешно расстегнул ворот. Он ли не думал об этом, он ли не боялся! Да, жена никогда, никогда не давала ему повода. Но ведь такие вещи обычно падают, как снег на голову! Ох, нет! Зачем, зачем он так плохо думает о своей бедной девочке! Она такая чистая, наивная, доверчивая, нежная. Пугливая трепетная Серна! Нет, плоский ум сестры не допускает иного развития событий, как банальная гадкая измена. Он же будет выше низменных подозрений и не позволит Василисе сомневаться в чистоте своей жены.

– Вот что, Вася, – таким было домашнее имя сестры, – оставь-ка ты подобные разговоры. Мне они противны и неприличны. И сделай милость, не вздумай говорить подобные вещи Серафиме!

Сказано это было таким суровым тоном, что Василиса обмерла. Уж не погонит ли вон?

– Что ты, что ты, Викеша! – всполошилась она. – Да разве я серьезно! Господь с тобой, пошутила я, да видать неудачно! Прости Христа ради!

Викентий не ответил. А Василиса поняла, что переступила черту. Но при этом она поняла со всей очевидностью, что посеянные ею ядовитые семена сомнения, подозрительности и тревоги дали моментальные всходы.

И уж чего не ожидали брат и сестра, так это того, что бедная Серафима услышит их разговор. Она поднялась из-за стола и вышла, чтобы унять слезы, прошла несколько шагов по коридору и усилием воли заставила себя не плакать. Надо вернуться за стол, надо взять себя в руки и не раздражать мужа. Ведь она и так последнее время все в слезах, все в тоске. Кто вытерпит такое! Вот и не хочет он брать её с собой. Нет, надо успокоиться и вернуться назад.

Она решительно развернулась, прошла по коридору к дверям столовой и уже почти дошла до двери, когда услышала разговор мужа и золовки. С поникшей головой, но на сей раз без слез, Серафима пошла прочь и заперлась в своей спальне.

На другой день поутру путешественники стояли у крытого экипажа у крыльца дома. Серафима вышла на крыльцо проводить мужа. Поверх домашнего платья она накинула шубку, но голова оставалась непокрытой. На мягкие пышные волосы, убранные, несмотря на раннее утро, как всегда аккуратно и с изяществом, плавно опускались снежинки. Викентий погладил её по щеке, провел ладонью по волосам.

– Ну, жена, не шали тут одна без меня! – пошутил Соболев и почувствовал, как она вздрогнула от его, как казалось, невинной шутки.

Так что же, неужто Василиса угадала? Викентий непроизвольно оглянулся на сестру у экипажа. Та поймала его встревоженный взгляд и тотчас замерла в готовности. Мол, только прикажи. Я не поеду и буду денно и нощно стеречь семейную честь! Викентий подавил в себе невольное желание тотчас же остаться или и впрямь оставить сестру соглядатаем. Профессор поцеловал жену:

– Ступай. А то холодно, не дай бог, простынешь.

Она быстро пошла наверх по ступеням, швейцар захлопнул дверь. Соболев стоял на тротуаре и ждал, что она обернется, улыбнется на прощание, помашет рукой или пошлет воздушный поцелуй. Нет, даже не оглянулась.

Соболев уселся в экипаж с тяжелым чувством. Почему жена не оглянулась? Почему так холодно простилась? Неужели она и в самом деле задумала дурное? Почему так грустна, так подавлена в последнее время, что не ладится меж ними?

Не ладится! Вот подлинное слово! И верно, не ладится, а он не замечает, не понимает, что она страдает. А отчего Серафима страдает? Что кроется в этой изящной головке, какие мысли бродят? И тут Соболев с изумлением понял, что в последнее время вообще толком ни о чем серьезном с женой и не заговаривал, что он вообще серьезно с ней ни о чем не говорил никогда. Разве что один раз, когда сделал предложение, да и то ответ дали родители невесты…

Краска стыда поползла по лицу Соболева, когда он стал вспоминать свои опыты по воспитанию жены. Ах ты боже мой! Как же он был слеп и глух! Почему слепое обожание и страсть так быстро уступили место менторскому тону дурного воспитателя? Уж не потому ли, милый друг, что все твои прежние страхи, с которыми ты жил все прежние годы, разом заговорили в тебе. Все твои прежние любовные неудачи и разочарования зашевелились в душе, словно многоголовый змей. И их мерзкое шипение заглушило голос подлинных чувств.

Соболев откинулся на подушки сиденья. Скоро и вокзал, а там и поезд на Москву. Бледное лицо профессора и плотно сжатые губы не на шутку испугали Василису. Поначалу они с Лавром весело болтали, потом притихли и со страхом посматривали на Викентия, который все больше погружался в мрачные размышления.

В какой-то миг он даже приказал остановиться и решил было повернуть назад. Несколько минут он сидел молча и смотрел в окно, раздумывая. Его спутники замерли, не шевелясь и не дыша. Наконец, Соболев тяжко вздохнул:

– Трогай! – и лошадь резво побежала вперед. А там уже виднелся Николаевский вокзал, слышались удары колокола и крики паровозов.

В Москве его принимали с восторгом. Но ни успех, ни бесконечные приглашения от московских знакомых и родственников не могли унять его тревоги. Он послал жене телеграмму, но не получил ответа, и это обстоятельство повергло Викентия в совершенное уныние. Он решил, что не останется дольше, наскоро завершил курс и, сославшись на недомогание, спешно отъехал.

По мере того, как он приближался к дому, его тревога росла. А вместе с ней и чувство свершившейся катастрофы. Когда он распахнул дверь в дом, да так быстро, что даже опередил швейцара, тишина показалась ему подозрительной.

– Барыня где? Серафима Львовна?

– Уехали-с, – последовал ответ.

– Так, – Соболев почувствовал странное удовлетворение оттого, что его опасения полностью оправдываются. – А Петя?

– С ними-с, – швейцар поклонился.

– Куда же они отправились, черт побери! – уже не в силах сдержать себя, закричал профессор.

– Не могу знать, батюшка. Не говорили-с, – швейцар поклонился еще ниже, полагая, что теперь его барин точно ударит, уж больно злы-с.

– Лушка где? Где Лушка? Она, поди, знает, куда барыня уехала?

– И Лушка с ними-с, – выдохнул швейцар.

Соболев взлетел по лестнице. Ворвался в спальню жены, распахнул гардероб. Да что тут поймешь, в этом бабьем царстве шелка и кружев! Метнулся к огромному зеркалу, на котором красовались шкатулочки с драгоценностями, поспешно открыл одну за другой. Камни подмигнули ему заговорщически, насмешливо. Вот, нас не взяли, нами пренебрегли, стало быть, есть и другие, более драгоценные экземпляры! Соболев застонал и присел на край кровати. Но запах жены, её духов, её кожи оказался теперь невыносим. Он встал и, шатаясь, побрел в детскую, но и там его встретила та же пустота. Только забытый плюшевый медвежонок валялся на полу. Соболев поднял его и прижав к лицу, зарыдал.

Глава восьмая

Жуткие и таинственные фотографии, сделанные Когтищевым, не шли у Сердюкова из головы. Нет, братец, шутишь, не может такого быть, чтобы сначала изображение, а потом само событие, да еще так ярко и так страшно! Что-то тут не то, да только что? Да и сам Лавр Когтищев производит странное впечатление. Его, несомненно, можно назвать и изысканным, и элегантным. Как ни удивительно, но совершенно голый череп в соседстве с тонкой оправой золотых очков и сильно выдвинутой вперед челюстью делают его даже очень интересным, особенно для тех дам, которые не любят тривиальности и однообразия. Добавить мягкие складки модного костюма, яркий галстук и трость с серебряным набалдашником – неотразимый шик! Но что же, что, точно соринка в глазу, мешает любоваться молодым человеком? Что в нем такое, непонятное?

Оставим-ка мы пока этого Когтищева в сторонке, да навестим другого молодого человека, тот вроде как поразумней да попроще.

И, приняв такое решение, следователь направился на квартиру к Егору Федоровичу Аристову, шурину безвременно погибшего Петра Соболева.

– Разве мы условились о вашем визите? – изумился Аристов, когда следователь вошел в гостиную вслед за долговязым слугой.

– Сударь, прошу извинить мою неделикатность, – Сердюков поклонился. – Уверяю вас, господин Аристов, что мое непрошеное вторжение в ваш дом объясняется только одним обстоятельством. А именно желанием как можно быстрее установить ясность касательно смерти вашего молодого родственника. Как я полагаю, и вдова, то есть ваша сестра, Зоя Федоровна, и мать покойного, и его отец находятся в таком плачевном состоянии души и тела, что вряд ли с ними возможно говорить. Но медлить нельзя, и посему я стараюсь, поелику это возможно, выяснять все обстоятельства у других членов семьи, которые, конечно же, удручены потерей, но все же могут говорить с полицией.

Сердюков еще раз почтительно поклонился, не забывая при этом внимательным и острым взглядом изучать хозяина и его жилище. Большая комната была обставлена со странным вкусом. Стены, задрапированные темной коричневой тканью, были украшены картинами неизвестных Сердюкову художников. Все они изображали либо батальные сцены из древних времен, либо сцены охоты. Меж картинами располагались сабли и рапиры, ножи, пистолеты, ружья. Далее виднелись охотничий рог, шкуры убитых зверей, головы кабана и лося, а в довершение всего этого великолепия на полу распростерлась шкура леопарда, с искусно выделанной мордой зверя.

Сам хозяин, в просторном домашнем платье и с трубкой в зубах восседал в покойном кресле, которое с трудом вмещало его крепкое широкое тело. Массивные плечи и шея, крупная голова с коротко остриженными густыми волосами делали Аристова старше своих лет, а Сердюков к тому времени знал, что они с Когтищевым почти одногодки. Егор сверлил гостя внимательным и тяжелым взглядом.

– А разве у полиции возникли сомнения относительно Петиной смерти? – Аристов затянулся и выпустил дым из носа и рта одновременно.

– Увы, смерть Петра Викентьевича с самого начала вызывала у докторов сомнения, вернее, причина смерти. Собственно, эти сомнения и заставили доктора, призванного к больному еще там, на даче, в первые дни болезни, сообщить в полицию о своих подозрениях. Странная болезнь, непонятная. – Сердюков аккуратно пересек комнату, стараясь не наступить на леопарда. – Вы позволите?

Получив утвердительный кивок головы, Сердюков расположился в соседнем кресле. Для него, узкоплечего и худого, оно показалось огромным, он точно утонул в его мягких лапах. Напротив вместе с хозяином его сверлили стеклянными глазами лось и кабан, их рога и клыки выглядели не очень дружелюбно.

– Ваши трофеи? – следователь кивнул на чучела и шкуры.

– Мои, – последовал короткий ответ. – Но вы ведь не об охоте изволите спрашивать?

– Напрасно вы так думаете. Иногда разгадка находится в совершенно неожиданных местах, – следователь улыбнулся, пытаясь растопить лед недоверчивости хозяина. – Обычно причины семейных драм кроются внутри, в глубине отношений, которые окружающим иногда совершенно неизвестны. Поэтому если бы вы немного рассказали мне о вашем семействе, то есть об Аристовых и Соболевых, то, вероятно, это облегчило бы мне задачу.

– Чудно, ей-богу! – Егор сердито сдвинул брови. – Вы и впрямь полагаете, что его убили? И собираетесь искать убийцу среди ближайших родственников Петра? Среди людей, которые любили и боготворили друг друга? Помилуйте, зачем? Зачем убивать молодого человека, который ничего плохого никому не сделал, да и не мог сделать по причине своей… – Егор запнулся, так как понял, что зашел слишком далеко. Сердюков чуть не подпрыгнул.

– По причине своей беспечности, бесполезности..? – попытался он подсказать собеседнику.

– Я не хочу говорить ничего плохого о покойном, – последовал угрюмый ответ.

– Вы не желали этого брака для Зои Федоровны, ведь так? – тихонько начал плести свою паутину Сердюков.

– Что с того? Зоя как безумная сделалась от любви. Да и Соболевы были не очень рады раннему браку сына. Но что поделаешь?

Аристов снова закурил и замолчал.

– Сестра для вас… – начал Сердюков.

– Свет в окне, – чуть улыбнулся собеседник.

– Вы, судя по всему, её опекун?

– Да, наши родители рано оставили нас в одиночестве. Правда, я к тому времени уже был взрослым человеком, но все равно перенес смерть матушки с трудом. Отца мы потеряли еще раньше. Но еще труднее было то, что мне пришлось взвалить на себя бремя опекунства и воспитания младшей сестры.

– Да, нелегко, видно, быть воспитателем юной барышни, – заметил полицейский с сочувствием.

– Вот-вот, – оживился Егор Федорович. – Представьте, сударь, я только-только вырвался на свободу из-под родительской опеки. Вокруг столько радостей жизни. Но вместо развлечений приходится самому стать строгим родителем для совершенно необузданного юного существа. К слову сказать, последние годы матушка позволила мне жить отдельно. Поэтому в родительский дом я захаживал нечасто, о чем теперь с прискорбием вспоминаю. И сестра моя Зоя росла без меня. То есть я появлялся только для того, чтобы в очередной раз потакать её детским прихотям и капризам. Матушка журила меня, да все без толку. И, вот когда её не стало, забота о сестре стала моею обязанностью. Я наивно полагал, что наше общее горе и моя любовь к ней сделает её совершенно ручной и послушной. И каково же было мое разочарование, когда мы с ней поссорились вскоре после похорон матери. Вы только подумайте, господин следователь, я, чуть больше двадцати годов, и девочка, которая еще не девушка, но уже и не ребенок. К тому же привыкшая, что я ей ни в чем не отказываю. Она желала вертеть мною по своему усмотрению, а я ждал её послушания и покорности. В итоге пришлось прибегнуть к помощи гувернанток и компаньонок. Но все они скоро покидали нас по причине несносного характера воспитуемого дитяти. Сестре между тем сравнялось шестнадцать. Я опять же по наивности полагал, что это уже почти взрослый человек – потому что пришлось покупать наряды уже для взрослой барышни. Заказывать корсет и все такое прочее. Но опять же глупо ошибся. Она оставалась тем же взбалмошным ребенком. А тут эти ухажеры, как черти из табакерки. Да еще ей захотелось выйти замуж. Я не на шутку испугался. Уж думал, что придется караулить сестру с ружьем по ночам.

– А чем вам не нравились претенденты? – осторожно поинтересовался Сердюков.

– Среди них не было достойного и серьезного человека. Между мной и сестрой вспыхивали страшные ссоры. Зоя не желала терпеть моей власти над ней. Мне казалось, что она меня возненавидела. Я пришел в совершенное отчаяние, но и она глубоко страдала. Однажды, рыдая, она пригрозила мне, что уйдет в монастырь. Я же посмеялся над нею, сказав, что сам возьму вожжи и отвезу её. Зоя вспылила, и что вы думаете? Назавтра я повез её в монастырь! Под Петербург, в Энск. В пути я полагал, что она престанет дурить и капризничать, а она, вероятно, думала, что я только пугаю её. Однако когда тяжелая массивная дверь обители захлопнулась перед моим носом, я понял, что свершилось то, чего мы оба совершенно не желали. Одно утешало меня, Зоя не примет постриг. Во всяком случае, в ближайшее время. А побыть в тиши и благолепии ей не помешает.

– Да, – протянул Сердюков, – кто бы мог подумать, что так тяжело быть братом.

– Любящим братом, – уточнил Егор.

– А что же вы, вы сами, что предприняли потом?

– Уехал. Уехал в Африку.

– Поохотиться? – Сердюков выразительно кивнул на леопарда.

– В некотором роде. Видите ли, я всегда искал себя, но не находил для себя достойного поприща. Возможно, мне надо было стать военным. Да нет войны! Мне всегда хотелось приложить себя в деле торжества свободы и справедливости, да в Отечестве нашем очень трудно, видите ли, с торжеством свободы и справедливости. Тут либо в бомбисты иди, или в полицейские. Ни то, ни другое меня не прельщает.

– Эк вы нас, полицейских, уничижительно! Да вкупе с бомбистами! А случись что, караул кричите?

– Я полагаю, что в полиции разные люди служат, только не секрет, что общество наше не слишком ваш мундир жалует.

– Это верно, особливо среди молодежи теперь модно полицию критиковать и высмеивать. Но я не в обиде на вас. Будем считать, что это моя расплата за непрошеное вторжение в ваш дом, – и Сердюков доброжелательно чуть улыбнулся тонкими губами.

Аристов смотрел на него внимательно. Странный малый. Пожалуй, слишком, как это выразить, осмысленный, что ли. Нет в нем этой бутафорской бравады, этого омерзительного ощущения холуйства при власти. Перед ним сидел, казалось бы, совершенно невзрачный человек, белобрысый и худой, но который своим выражением лица, своим тоном, располагающим и дружеским, вызывал доверие и желание говорить. Причем рассказать то, о чем никто никогда не спрашивал, в чем сам себе никогда не признавался.

– Так, стало быть, сударь, вы войну для себя сыскали, и не ближе, как в Африке? Дайте-ка, я угадаю. – Сердюков потер лоб длинным пальцем, похожим на карандаш. – Уж не буров ли вы защищали, батенька? Война между бурами и англичанами!

Ответом ему были изумленные брови собеседника, которые поползли вверх.

– Угадал? – засмеялся Сердюков. – То-то же! Мы ведь тоже иногда и газетки почитываем.

– Да, вы угадали. Именно там, на юге Африки, я утолял свою жажду к справедливости и счастью.

– Насколько я могу судить, счастье для буров не задалось, но вероятно, вашей вины тут нет.

– Вы правы. Это было геройство небольшого народа против великой империи, война за независимость, за право жить своей жизнью. Теперь я понимаю, что исход был предрешен. Но тогда… Тогда у меня голова шла кругом. Столько пришлось пережить! На исходе войны меня ранило, и довольно тяжело. Но я выкарабкался, и мне пришлось долго, через весь континент возвращаться домой. Моих сил, да и денег хватило ровно до Каира. Там мне пришлось остановиться, чтобы прийти в себя и решить, как жить дальше. И тут произошло чудо. Каким-то странным, непостижимым образом меня нашло письмо сестры. Мы иногда писали друг другу. И наши письма постепенно стали очень нежными и добрыми. Сестра повзрослела, я изменился. И мы поняли, что теперь можем снова понимать и любить друг друга. Такими, какие мы есть. И что мы одни на белом свете, и нам надо держаться друг за друга. Вот тогда-то я и надумал искать в России семейство, которое совершает путешествие, чтобы с их помощью привезти Зою в Африку. Показать ей таинственный Древний Египет, пирамиды. А потом уехать в Европу или еще куда-нибудь. Жизнь путешественника казалась мне прекрасной идеей для такого неугомонного существа, как Зоя, да и родительское наследство позволяло рисовать подобные планы.

– И вы нашли Соболевых?

– Да, я нашел Соболевых. Зоя нашла Петра. А я…

Аристов снова замолк. До этого он казался даже оживленным, а теперь огонек в его глазах угас.

Сердюков еще пытался выяснять что-то. Но Егор замкнулся и совершенно ушел в себя. Странно, что он вообще начал этот разговор. Следователю ничего более не оставалось, как раскланяться. Уходя, он запнулся о леопарда и чуть не упал. Вслед ему ухмыльнулась клыкастая морда кабана.

Глава девятая

Куда может деваться жена от мужа, который к тому же старше её на двадцать лет? Любой человек сразу же скажет без запинки – сбежала с любовником, тут и думать нечего! Василиса могла торжествовать – её подозрения насчет невестки полностью сбывались. Однако Викентий отказывался верить сестре. Само отсутствие жены еще не означало факта измены. Но куда она исчезла, почему не оставила письма, к тому же при ней Петя! Первым делом Соболев направился в дом тестя. Однако супруги Дудко не могли даже взять в толк, о чем говорит их зять, куда ушла, зачем? И не могла она просто так убежать из дома, куда глаза глядят. Она девушка боязливая, рассудочная, да еще с ребенком на руках. К любовнику, с малышом? Курам на смех! Родня? Да вся в Малороссии, вряд ли она туда добралась. Куда еще ездили, где бывали? Да только на богомолье, по монастырям.

Соболев вернулся ни с чем, хотя мысль о любовнике теперь уже не казалась такой реальной. Но где, где может находиться добропорядочная молодая дама с маленьким мальчиком? Помилуйте, да где угодно! Разумеется, в полицию он не пойдет, и вообще никто не должен знать, что у него приключился такой домашний конфуз. Василисе было строго-настрого запрещено обсуждать происшествие с прислугой и соседями, не дай бог дойдет до университета, тогда конец безупречной репутации. Соболев не выходил из кабинета. Все думал, терзался. Потом решился и, выйдя на улицу, нанял стайку мальчишек-голодранцев, чтобы те выспрашивали извозчиков о даме красивой наружности с ребенком и горничной. И вот когда он уже почти отчаялся что-либо узнать, один из сорванцов вызнал-таки, что какая-то дама нанимала извозчика везти в Энский монастырь. Ну конечно, ведь мадам Дудко что-то бормотала о богомолье.

Забрезжила слабая надежда, и Соболев, весь в лихорадочном волнении, собрался и устремился по пятам жены. Студенты, лекции, книги, выступления в научном обществе, все было брошено.

Монастырь встретил непрошеного гостя долгим колокольным звоном, возвещавшим конец заутрени. Заснеженные купола храма, крыши монастырских построек, едва протоптанные монашенками и паломниками тропинки, деревья, белые и замерзшие, темные фигурки монахинь – все это сразу погрузило Соболева в странное, почти сонное состояние. Или сказывалось напряжение и бессонница последних дней? Он торопливо шел, и хруст снега отзывался в его голове таким громом, что зазвенело в ушах. А вокруг стояла блаженная тишина.

Немного поплутав по монастырскому хозяйству, профессор, наконец добрался до кельи матери-настоятельницы. Невысокого роста женщина с добрым усталым лицом встретила его любезно. Послушница принесла самовар и бублики, что было весьма кстати, ибо гость устал и продрог. Однако когда Соболев поведал настоятельнице о том, что ищет в монастыре свою жену и сына, лицо монахини сразу сделалось строгим и отрешенным.

– Вот что я вам скажу, батюшка, – произнесла она с расстановкой. – Хоть и сказано в Писании: «Жена да убоится мужа своего», да только мы должны понимать сие не как страх животный, а как уважение, почтение, а отсюда и трепет, подобный страху. Ведь жена тоже Творение Господа нашего. Так отчего же она живет не как человек, а как зверь, который боится, что его побьют палкой?

– Помилуйте, да неужели жена моя возвела на меня такую напраслину, что я её бью? – вскричал обескураженный профессор.

– Так ведь ударить можно и словом, и взглядом. Да еще и больней будет, потому как слово душу ранит, а душевные раны долго болят и тяжко врачуются. – Настоятельница сложила маленькие аккуратные белые ручки на животике и посмотрела на посетителя, как доктор на безнадежного больного.

Соболев схватился за голову. При этом бублик, лежавший на краю стола улетел в угол комнаты. Настоятельница долго смотрела вслед бублику и тихонько качала головой.

– Неужели, неужели она так говорила про меня? – ужасался Соболев.

– Не больно у нас и говорят о мирском-то, – укорила его настоятельница. – Супруга ваша по большей части плачет и молится. Один раз только я с ней и говорила, уж очень несчастной она мне показалась. Хотела утешить её материнским словом. К тому же она тут у нас не впервой, помню её еще совсем юной девушкой. С мамашей своей приезжали к иконе нашей чудотворной приложиться, щедро на храм жертвовали.

– Матушка, дозвольте и мне пожертвовать во славу господню на ваш монастырь, только ради Бога, помогите мне, подскажите, что делать?

– Что делать, что делать? – голос настоятельницы стал ворчливым. – Люби, люби и не терзай. Люби без огляда и грязь на чистом не малюй. Тебе Господь дал в жены эдакую красоту. И такую чистую, как родниковая вода, а ты всю эту воду мутишь! И Богу, Богу молись, пресвятой Деве-Богородице, чтобы просветила твой разум!

Получив добрый совет и разрешение остановиться в монастырской гостинице, Соболев направился в означенную келью в сопровождении монашки. Он шел и не видел дороги. Спроси его потом, как выйти обратно, он бы не ответил. Соболев шел и думал о том, как он встретится с Серафимой, какие найдет слова в свое оправдание. А в том, что он виноват, что он оказался самонадеянным глупцом, глухим и слепым, Викентий уже не сомневался. Весь вопрос в том, поверит ли она, сможет ли преодолеть накопившуюся обиду. Господи! Каким он был идиотом, каким жестоким и немилосердным мужем оказался для несчастной своей Серафимы! Только бы она услышала его, только бы позволила высказать ей свою любовь и поверила!

Наскоро переодевшись с дороги, он выскользнул из номера-кельи и прокрался вдоль дверей, надеясь услышать знакомые голоса. Его замысел оправдался, и в конце коридора он услышал плач сына и сердитый голос Луши. Профессор глубоко вздохнул, перекрестился и постучал.

– Луша, открой, должно быть принесли горячей воды. Да умой поскорее Петю, чумазый весь! – голос Серафимы звучал с некоторым напряжением.

Дверь поспешно отворили, и Соболев быстро вошел, не оставляя горничной время на размышления.

– Ах! – только и пискнула девушка и едва успела отскочить – Викентий вошел в комнату широким хозяйским шагом. Пока он стоял за дверью, он уже тысячу раз нарисовал в своем воображении картину встречи, произнес про себя миллион нежных и ласковых слов. А войдя, почувствовал, что обида и раздражение вдруг вынырнули из глубин сознания и затопили всю душу. Серафима была в двух шагах и тоже, как горничная, ахнула. И это изумление повергло Соболева в еще большее раздражение. Профессор сунул в руки Луше бобровую шапку, перчатки и обернулся к жене:

– Неужели вам трудно было предупредить меня, что вы отъедете на богомолье? – произнес он, пытаясь сдержать свои дурные чувства, но это плохо у него получилось. Голос прозвучал скрипуче, и он сам себе показался отвратительным в этот момент. Соболев хотел улыбнуться, но получилась вымученная гримаса. На лице Серафимы выразилось изумление от его нежданного вторжения. – Отчего, отчего вы не сказали? Почему я должен искать вас по всей столице, как сумасшедший?! – он повысил голос. Её молчание выводило его из себя. Луша, предчувствуя семейную грозу, подхватила захныкавшего Петю и бросилась вон. Супруги остались одни. Серафима проводила сына взглядом.

– Вы меня искали? – искреннее подивилась жена. – А зачем я вам? Неужели вы заметили, что меня нет? Тогда, быть может, вы взяли себе за труд подумать, отчего меня нет, может быть мне плохо, тягостно жить с вами, и вашей гадкою сестрой? – Её голос зазвучал звонко, высоко. У Соболева поползли мурашки по спине. Он никогда не слышал такого голоса жены и вовсе не предполагал, что она осмелится говорить ему подобное.

– Серна! – он сделал к ней навстречу маленький, робкий шаг. – Увы, я действительно не предполагал, что тебе так плохо со мной. Мне казалось, что я правильно поступаю по отношению к тебе, но я ошибался. Прости меня! – вырвалась из него затаенная боль. – Прости, Христа ради! Я действительно был слепым и глухим болваном. Прости!

Он хотел взять её за руки, но она не далась и отступила назад, убрав руки за спину, точно он собирался насильно втащить её обратно в семейную жизнь.

– Но почему? – спросил муж упавшим голосом. Ведь он сделал над собой чудовищные усилия, признал свое поражение, попросил прощения!

– Вы не любите меня, – едва прошептала Серафима. – Вы любите себя рядом со мной, но не меня.

Соболев стоял как громом пораженный. И это её он пытался учить уму-разуму, в то время как она сама способна преподать ему урок!

– Милая моя, бесценная! Не гони меня прочь из своей жизни. Позволь мне любить тебя! Я очень, очень люблю тебя. Да только не умею это сказать и выразить. Да, да! И не смотри на меня с удивлением. Что толку, что я профессор и учу молодежь. Книжные премудрости – это иное знание. Душа моя, поверь, я не лгу, не рисуюсь перед тобой. Я и вправду как в скорлупке, и не могу её расколоть. Хочу любить и не умею! Господи, да поверь же мне!

Она стояла, совершенно оторопелая от его признания. Соболев воспользовался её замешательством и, широко шагнув, поймал в объятия. Так они застыли, прислушиваясь друг к другу.

Луша, наскоро похватав одежду Пети, накрутила на него все, что было под рукой. И теперь они все ходили по монастырскому двору, поглядывая на дверь гостиницы, скоро ли папаша соизволят выйти. А тот все не шел. Мальчик замерз, его нос и щечки покраснели от мороза. Да и сама Луша уже хотела в тепло, да поскорей горячего чаю выпить. А барин все не шел. Воротиться без разрешения девушка боялась. Что ж, хоть и стояли нынче заутреню, придется снова пойти в храм, авось там потеплее от печки, да от свечей, да света Божьего и Божественной любви.

Изгнание из рая было стремительным. Василиса получила телеграмму от брата и уставилась на неё в тоскливом недоумении. Но как она её ни крутила, не читала так и эдак, смысл выходил один: убираться восвояси и поскорее. Мысль о возвращении к опостылевшему супругу в провинциальную глушь навалилась на Василису как могильная плита. А ведь близится Рождество, а там и Новый год. У Лавра завтра каникулы начинаются, на улицах иллюминации и гулянья. Магазины и лавки полны кушаний и нарядов, разных разностей, от которых глаза разбегаются. Она уже и о елке позаботилась, дворник принесет на днях. В кладовке до сих пор еще живы игрушки из их с Викешей детства, которые она собиралась повесить на елку с Лавриком. И вот теперь, именно теперь ей приказано убираться вон!

Василиса с потерянным лицом вошла к сыну в комнату и молча подала ему телеграмму от дядюшки. Мальчик пробежал глазами строки и поник лысой головой. От этой поникшей головы у Василисы защемило сердце. А вскорости явился и Викентий. Василиса еще немного надеялась, что в дороге он передумает, но, увидев его лицо, поняла, что её отъезд неизбежен.

– Здоровы ли Серафима Львовна и Петечка? – с заискиванием спросила сестра.

– Здоровы, здоровы. Следом скоро будут. А ты, стало быть, Вася, собирайся к мужу.

– Неужто ты меня гонишь, Викеша, братец! – в голосе сестры зазвучали слезы и горькая обида.

– Никто тебя не гонит. Да только негоже супруга так надолго оставлять одного. Езжай с Богом! Вон и Лавр тебя проводит, с отцом повидается. А то поди, и не узнает родного отца!

И видя, как испугался племянник, поспешно добавил:

– Но только ненадолго, Лавр, ненадолго. Не опаздывай к началу занятий! Ты и без того много пропустил.

Подгоняемая многозначительными взглядами, Василиса собралась очень скоро. Ей и собирать-то было нечего. Взяла только то, в чем явилась к брату, и со скорбным выражением лица простилась с ним у крыльца. Проводив сестру с племянником, Викентий вернулся в комнату, которую она занимала, и с недоумением распахнул шкаф. Все наряды, которые они с женой купили для Василисы остались висеть сиротливо. Соболев пожал плечами и приказал прислуге собрать все и послать вслед почтой.

Лавр поехал с матерью. Он не хотел ехать, боялся, что дядя не позволит ему вернуться. И в то же время, ему было отчаянно жаль мать. Куда делось стыдливое пренебрежение, которое он испытывал к ней? Нахохлившаяся старая серая птица, угрюмая и подавленная, закутанная в потертый платок, она забилась в глубь коляски и старалась не смотреть на нарядную улицу, торопливых прохожих, которые спешили в свои дома, к семьям, к елке. Отчего-то елку ей было особенно жалко. Наверное, потому, что там осталось её детство, её погубленные мечты о счастье.

– После блистательного Петербурга, роскошной профессорской квартиры с ванной, с паркетным начищенным полом, пуховой периной, льняными простынями, фарфоровой посудой на столе и прочими чертами цивилизованной жизни, возвращение в свое захолустье оказалось нестерпимым. Покосившийся домишко на окраине с прохудившейся крышей. Калитка на одной петле, которая висит так уже не первый год, вековая пыль на обшарпанной мебели. Крашеный облупившийся пол, шмыгающие под ногами бесцеремонные мыши. Лавр, уже отвыкший от родных пенат, поставил свой чемоданчик в передней и озирался с тоской. Навстречу вышел почти забытый человек, которого он знал как своего отца. Невысокий, худой, с одутловатым лицом и вздутым животом, заросший бородой, с длинными, как у сельского попа, волосами. Одет Когтищев-старший был в какой-то старый бабий халат, подпоясанный кушаком от поношенного жениного платья.

– О-хо-хо! – воскликнул Когтищев. – Кого мы видим! Кто к нам пожаловал! Столичный житель собственной персоной! Узнаешь ли ты родного отца, голубь ты мой! А я вот тебя и не признал.

Лавр ловко увернулся от родительского лобызания. От папеньки невыносимо разило немытым телом, перегаром и чесноком. Василиса тоже не поспешила к мужу с приветствиями, а скоро проскользнула в дом. Мерзость запустения и бедности глядели на неё изо всех углов. Сын вошел следом и остановился в сомнении, куда ему приткнуться. Его здесь не ждали, ему не рады. Никаких чувств, кроме растущего омерзения и брезгливости к родительскому дому и полузабытому папаше, он не чувствовал.

Каникулы тянулись мучительно долго. Лавр считал каждый день. На улице ему было невесело, а дома совсем невмоготу. Мать суетилась по дому, но делала все точно во сне. Лавр догадывался, о чем она думает, и это еще больше усугубляло его тоску. Он презирал и любил её одновременно, но сам себе был гадок. Он хотел помочь ей, но все, к чему он притрагивался, вызывало у него тошнотворное отвращение. Дрянная пища, плохая постель с клопами, холодные, дурно пахнущие комнатки. Неужели он жил тут раньше? Неужели тут проходили его первые детские годы? Ах, скорей бы, скорее вернуться в Петербург, в свою милую чистенькую комнатку, к своим книжкам, краскам, нарядной одежде. Забыть родительские пенаты как страшный сон!

Жизнь Когтищева-старшего после возвращения семейства не изменилась совершенно. Да и как он мог размениваться на такие пустяки, как забота о домашних, если его предназначение – заботиться о судьбах человечества! Уже много лет, проживая затворником под надзором полиции, он принялся писать величайший труд, который, как ему казалось, должен указать путь страждущим к спасению и счастью. Иногда он переписывался с другими борцами, делился с ними своими идеями и получал поддержку и напутствия. Самым верным слушателем всегда была Василиса, но в какой-то момент Когтищев вдруг почувствовал, что жена более не верит в него. Нет, она никогда не говорила ему этого, ни в чем не укоряла, но это скользило в её взглядах, интонациях, жестах. Махнет рукой, да так выразительно, что и говорить ничего не надо. Она по-прежнему слушала главы из его труда, но теперь её замечания и советы носили скорее саркастический характер. Когтищев осерчал и стал называть жену Ксантиппой, по образу сварливой жены Сократа. То обстоятельство, что она стремительно, не сказав ему ни слова, увезла единственного сына на воспитание к брату в Петербург, окончательно разделило супругов.

Лишившись верного соратника и слушателя, Когтищев не пал духом. Теперь его постоянным собеседником стал околоточный, который заходил по долгу службы проведать находящегося под надзором полиции, и частенько засиживался допоздна. Правда, употреблять заумные идеи Когтищева на трезвую голову он был не в состоянии. Поэтому идейные споры и проработка глав сопровождалась обильными возлияниями горячительных напитков.

После Рождества, которое в доме Когтищевых прошло скучно и бедно, ударили злые морозы. Дров, по обыкновению, не было. Стылые сырые комнаты довели Лавра до кашля и сильнейшего насморка. Он лежал одетый в постели, натянув одеяло по глаза, и молил Бога только об одном, скорее, скорее ехать в Петербург к дяде. Но ни письма, ни телеграммы все не было, и Лавр начал с паническим ужасом подозревать, что уже и не будет никогда, что дядя решил оставить свое богоугодное дело воспитания племянника и окончательно возвратить его родителям. К тому времени он уже был достаточно взрослым для того, чтобы ярко представить себе, как вернется домой прекрасная тетушка с ребеночком. Как дядя, совершенно обезумевший от радости, будет весь поглощен женой и сыном. Куда уж тут соваться Лавру, ему там нет места. Не до него!

Лавр завозился под своим одеялом. К холоду, потоку гадких соплей из носа, неукротимому кашлю добавилось сосущее чувство голода. Поутру мамаша дала ему жиденького чайку с сушками, а признаков обеда не наблюдалось. Тотчас же услужливая память преподнесла ему румяные пироги, сочные котлеты, на которые была мастерица кухарка в дядином доме. Лавр даже застонал. Когтищев-отец, который сидел за столом над своим бессмертным творением, не поднял головы. В это время в комнату вошла Василиса. В руке она держала какую-то тряпку, а может, предмет гардероба, Лавр не разобрал. Он с надеждой смотрел на мать из своего укрытия, надеясь, что её появление принесет долгожданный обед. Василиса поежилась:

– Артемий, дров нынче совсем нет. Холодно, Артемий! – Она обхватила себя руками, но это вряд ли могло помочь. Когтищев поднял-таки голову. Взор его светился неземным восторгом:

– Послушай, послушай, что я нынче написал об угнетении трудящихся, об истинной картине эксплуатации…

Но жена мотнула головой, точно боднула его.

– Нет дров, Артемий. Мальчик болен! Холодно!

– Ах, занудная Ксантиппа! Вечно ты, ей-богу! – он был раздосадован. – Ну при чем тут дрова, ведь ты даже не удосуживаешься выслушать меня… Вот, послушай как складно, как хорошо, умно, свежо получается…

Но он не успел взять рукопись со стола и начать чтение, как Василиса быстрым шагом направилась к рукописи, сгребла её в охапку и одним махом отправила в печь. Затухающий огонь с радостным урчанием принялся переваривать новую пищу, да еще такую бесценную для дела свободы и борьбы с угнетением!

Когтищев издал дикий крик раненого животного и сильным ударом повалил жену на пол. Падая, она ушиблась головой об угол стола и потеряла сознание. Вслед за ней на пол полетели чернильница и керосиновая лампа. Керосин выплеснулся на пол, брызнул в печь, и пламя взметнулось столбом до потолка.

Лавр почти не помнил, как выскочил из постели. Как с нечеловеческими усилиями пытался вытащить мать из горящего дома. Её грузное тело оказалось чудовищно тяжелым. Но ему все же удалось вытащить её наружу, и он упал рядом совершенно без сил, покрытый липким потом и сажей. Пытаясь привести ее в чувство, он натирал её лицо грязным снегом. В какой-то миг она открыла глаза, посмотрела на него с безумием и тоской и закрыла их навсегда. Он все еще стоял перед ней на коленях, не веря в этот ужас, как гром, треск, вой пламени заглушили все звуки жизни. В этом вое потонули крики Когтищева-отца, который все же пал в борьбе за свободу и справедливость.

Со всех сторон бежали обыватели, кто помочь, а кто поглазеть, как это всегда бывает на пожарах. Уже близко тренькала пожарная команда. Лавр отупело смотрел на мать, на горящий дом, под обломками которого только что погиб его непутевый отец, и понимал, что в этот миг в его душе тоже сгорает нечто, что он еще не осмыслил.

Глава десятая

Серафима Львовна вернулась домой и не узнала дома, не узнала мужа. Нет, ничего не переменилось. Совершенно ничего. Мебель стояла на прежних местах, книги громоздились в высоких массивных шкафах, и те же богатые занавеси на окнах, и хрустальная люстра слегка звенела под потолком от гулких шагов. Появилось ощущение счастья, счастья, о котором она так долго мечтала. Ей даже показалось в первый момент, что все залито неким светом, который струится со всех сторон. Отчего вдруг наступила эта легкость, откуда этот свет? Исчезла ненавистная Василиса? Не только. Нечто новое, совершенно новое появилось между нею и мужем. Она не могла понять, что это, но вдруг она престала его бояться, и ей вдруг захотелось подойти и просто обнять его. Прижаться, свернуться на его коленях маленьким котенком. Остался в прошлом морок, окутывавший их отношения темной липкой паутиной. Впереди только свет, только доверие, только нежность. Впереди любовь!

Они как безумные предавались этой только что узнанной ими любви. Серафима все удивлялась, отчего она была так глупа и пуглива. Теперь её смешили собственные страхи, теперь ей казалось все нипочем. Ведь, наконец, она знает, что такое её муж, и каково это – любить такого человека.

Викентий, пожалуй, впервые в жизни отбросил свои предрассудки и нырнул в самую глубину страсти. Из этих глубин его долго не мог дозваться робкий голос Луши, принесли срочную телеграмму. Соболев натянул халат и вышел из спальни. Он поначалу не мог взять в толк, о чем тут? Телеграмма была послана гимназическим учителем, который сообщал ему, что приютил своего прежнего ученика Когтищева Лавра, сделавшегося сиротой после пожара в родительском доме. Но так как сам обременен семейством, то долго не может держать у себя мальчика, оттого и спрашивает столичного родственника сироты, возьмет ли тот на себя и далее бремя воспитания, или хлопотать об определении Когтищева в приют?

Серафима вышла следом за мужем. Его уже не было, на полу валялась злополучная телеграмма. Она подняла её, прочла. Рука безвольно опустилась вдоль тела. Свет вокруг перестал струиться и потух.

Возвращения Лавра Серафима ожидала без особого страха. О покойной золовке она старалась не думать, дабы не гневить Бога. Её смерть была ужасной, и Серафима старалась не думать о том, что каждый получает свое воздаяние. Но ей все казалось, что это Господь наказал злую женщину за её, Серафимы страдания.

Когда племянник мужа снова переступил порог их дома, Серафима сразу же поняла, что это уже другой человек, а вовсе не робкий зависимый ребенок.

– Лавр, голубчик! – она хотела обнять его и пожалеть.

Но он мягко отстранился и изобразил странное подобие улыбки. При этом он изогнулся, точно фигляр, и едва прикоснулся к её руке холодными губами.

– Здравствуйте, дорогая тетушка!

Его поза, тон показались Серафиме неуместными, нелепыми, даже вызывающими. Она с недоумением посмотрела на мужа, но тот только пожал плечами, что, мол, ты хочешь от мальчика, на глазах у которого сгорели его родители!

Домашний обед прошел в непривычном напряженном молчании. Ведь не будешь же спрашивать Лавра о том, как он провел каникулы! Однако Серафима с нарастающим беспокойством заметила, что племянник на глазах становится все более развязным. Он словно перестал бояться, что его изгонят из этого дома, перестал трепетать перед своими благодетелями. Исчезли робость и застенчивость, движения стали резкими, взор дерзким. Весь его вид говорил теперь: «Я заплатил страшную цену за право жить, как хочу! И вы, вы виноваты в моем несчастье. Я ничем вам не обязан за ваше благодеяние, вы обязаны меня облагодетельствовать и скрасить мое сиротство!» Муж все мрачнел и после обеда заперся у себя в кабинете. Лавр отчего-то вдруг засвистел какую-то песенку, чем поверг хозяйку дома в оторопь, и поскакал в свою комнату.

Серафима поспешила к ненаглядному Пете. Розовощекий Петя, кудрявый, полный, ручки-ножки в трогательных складочках, точно перевязанные ниточкой, с огромными блестящими глазами весело возился в детской под присмотром няни и Луши. Серафима поняла, что в данный миг только он её спасение.

К вечеру муж не вышел из кабинета и лишь приказал подать ему чаю с лимоном. Серафима не находила себе места. Только что построенный хрупкий храм их семейного счастья начал рушиться на глазах. Она дождалась, пока горничная пройдет мимо с пустым стаканом в серебряном подстаканнике и робко поскреблась в дверь.

– Это я, Викентий, откройте! – она по-прежнему звала мужа на «вы».

– Что? Зачем? – последовал резкий неприязненный ответ. – После, после! Оставь меня, ступай спать!

И снова, как раньше, ноги подкосились, сердце бешено забилось в испуге, ладони похолодели. Серафима едва отошла от двери и, держась за перила, стала медленно спускаться вниз. Все то, что только-только родилось между ними, умерло в одночасье.

Что летит быстрее всего? Один скажет – сокол гонится за добычей, другой – лихач несется по Невскому, третий вспомнит паровоз, что мчится по Николаевской железной дороге. А мудрый человек заметит, что быстрее всего летят годы. Вот и Серафима Львовна не заметила, как ненаглядный Петечка из славного карапуза превратился в долговязого подростка, а затем в юношу. Стройного, гибкого, любезного, улыбчивого и прекрасного, как его мать. Его темные волосы вились упругими кудрями, огромные выразительные глаза смотрели ласково и с приязнью на любого человека. Красота его матери и её доброжелательность влились в его душу полной рекой и сделали его милейшим и приятнейшим из юношей. Однако одного ему совершенно недоставало. А именно – твердости характера его отца, отцовской целеустремленности и воли. Он плыл по течению жизни, привыкнув с детства к любви окружающих, к тому, что он всеобщий баловень и любимец семьи. И ежели что не получается, то и Бог с ним. Папенька помогут, маменька поцелует, все устроится.

В гимназии он учился, не прилагая особого старания, поэтому числился в способных, но ленивых учениках. После гимназии поступил в университет, но понятия не имел, чему посвятить себя после окончания. Корпеть над книгами и рукописями, как отец, ему не хотелось. Такие, как Петя Соболев, обычно живут славными милыми сибаритами, если, конечно, средства позволяют. Викентий Илларионович поначалу переживал о единственном чаде, да скоро отступился. Если цветок ярко цветет и пышно вьется, куда ему вздумается, то остается только любоваться этим, а не пенять на то, что его невозможно употребить в суп, как капусту с грядки.

Другое дело – Лавр. Тут можно было быть совершенно спокойным. Молодой Когтищев скоро превратился в совершенного денди, элегантного и образованного, к тому же очень яркого фотографа. Теперь он имел собственную квартиру и фотографическую студию, обставленную по последнему слову изысканной моды. Он часто покидал Петербург, и Соболевы, к большому облегчению Серафимы Львовны, теперь уже могли не беспокоиться о нем.

Лавр вел богемный образ жизни, частенько посещал злачные места, меняя подружек и знакомых. Викентий всегда воспитывал племянника не строго, вот и теперь смотрел сквозь пальцы на его молодые утехи, так как полагал, что именно таким образом молодой человек приобретет необходимый ему чувственный опыт. Ни мать, ни отец, по странной близорукости, не подозревали, что повеса кузен очень быстро приохотил к радостям жизни и своего юного родственника. Но эти знания, с налетом легкой порочности, только прибавили обоим лоботрясам неотразимого шарма. Имея разницу в летах более десяти годов, они все же выросли почти друзьями, несмотря на то, что Петя получал все что хотел, без всяких забот, а Лавру за это приходилось бороться.

К тому же, получив определенный, так необходимый молодому человеку чувственный опыт, Лавр вдруг принялся играть роль воздыхателя своей прекрасной тетушки, которую, впрочем, года совершенно не трогали. К его прежней развязности добавилось еще и нарочитое ухаживание, и неистощимые любезности, которые сыпались из него, как из рога изобилия. Серафима пыталась урезонить племянника, поставить его на место. Но это только еще более подзадоривало повесу и раздражало его тетушку.

Серафима в последнее время все чаще впадала в раздраженное состояние духа, или хуже того, принималась плакать по пустякам. Соболев даже отвел её к доктору.

– Нервы, нервы, нервы! А это, я вам доложу, батенька, пренеприятная и совершенно загадочная вещь! – доктор улыбнулся. – Я бы вам посоветовал еще одного ребеночка родить, вот тогда бы ваша драгоценная супруга перестала кукситься!

– Помилуйте, вы шутите! – замахал на него руками профессор. – Мне на следующий год шестьдесят! Я почтенный человек. А жене моей тридцать девять лет! Уж поздненько.

– Знаю, знаю. Только она, наверное, колдовство какое-нибудь знает. Ни морщин, никаких видимых признаков старости. Вот только плохое настроение, что частенько случается у дам в её возрасте. Быть посему, ежели не желаете ребеночка, так поезжайте за границу, в путешествие. Разнообразие впечатлений – лучший лекарь от любой хандры.

– Да уж я ли не возил её по Европам! – возмутился профессор.

– А вы, друг мой, куда-нибудь в более дальние края. Чем вы там занимаетесь, древностью? Вот и поезжайте туда, в древность эту!

Соболев изумился тому обстоятельству, что за все годы жизни с Серафимой ему и в голову не пришло повезти её в Грецию или в Египет. Показать то, о чем он писал книги и читал лекции студентам. А собственно, почему бы и нет? Разумеется, очень дорого. Однако к домашнему путешествию можно добавить и научные цели. Тогда, стало быть, может последовать и вспомоществование университета и научного сообщества. Эти мысли окрылили Соболева, и он начал раздумывать, как это преподнести жене и сыну. О том, что они поедут все вместе, у Викентия не возникало и тени сомнения.

Идея путешествия в Египет повергла и Серну, и Петю в бурный восторг, и с того времени в доме только и разговоров было, что о грядущей поездке. Одно только омрачало радость грядущего удовольствия. Лавр, как только узнал, то тотчас же заявил, что его душа художника не перенесет, если он не сможет приобщиться к таинственному миру древних и величественных пирамид. Несправедливо, если возьмут только Петра. Викентий пробурчал, что оплатил поездку племянника в Париж в прошлом году. Но тот не отставал, и каждый день появлялись новые аргументы, которые в конечном итоге сделали свое дело. Профессор уступил, обязав племянника сделаться штатным фотографом грядущей экспедиции.

Серафима злилась на Лавра, на его бесцеремонность и отсутствие деликатности. Как можно настаивать, если тебя не зовут? Но в этом был весь Лавр, и пора уж было к тому привыкнуть.

Решено было ехать в марте, потому что выяснилось, что летом в Египте невыносимая жара, а весна – самое замечательное время для поездки. Серафиме, правда, было трудно представить, что если теперь лежит снег и сугробы выше головы, то в это же время где-то светит жаркое солнце, цветут цветы и несет свои воды могучий Нил.

Однако до марта еще будет Рождество и, конечно, балы, на которых надо обязательно побывать.

А стало быть, надо и платье заказать, да такое, чтобы все ахнули. Впрочем, и так ахать будут, явись Серафима хоть в домашнем салопе. Эта семья, эта молодая и прекрасная мать со взрослым сыном и племянником постоянно привлекали всеобщее внимание и возбуждали бесконечные пересуды. Уж сколько лет был женат профессор Соболев, а злые языки все не унимались, все искали пороки и изъяны у безупречной Серафимы Львовны, все пытались разглядеть на голове стареющего профессора хоть какие-нибудь признаки рогов.

Среди блеска нарядов, возбужденных голосов, разгоряченных лиц, которые отражались в зеркалах, звучания музыки, Серафима чувствовала себя царицей, королевой. Она только успевала присесть, как уже спешил следующий кавалер. Она танцевала без устали, её гибкая фигура, затянутая в черный бархат, её плавные грациозные движения неизменно привлекали себе внимание. Даже юные особы были не столь ослепительны. Соболева же больше интересовали зеленое сукно игрального стола, и, если повезет, умный собеседник. На сей раз таковым оказался действительный тайный советник Гнедин. Они были знакомы давно, и Соболев всегда удивлялся широте ума этого государственного мужа, который неустанно пекся о нуждах Отечества, на каком бы посту он ни находился. Но на сей раз разговоры о судьбах России перестали волновать собеседника, и он обратился к профессору с совершенно неожиданной просьбой.

– Викентий Илларионович, я слышал, вы отправляетесь в экспедицию в Египет?

– Да, намерен нынче в марте. Только трудно назвать сие мероприятие экспедицией в чистом виде, так как со мной поедет и мое семейство. Но я думаю, что это не будет служить мне помехой. И даже наоборот. Свежий любопытный взгляд бывает иногда очень полезен!

– Стало быть, и жена ваша, и сын будут вместе с вами, – Гнедин заговорщически наклонил голову. – Сударь, быть может, тогда вы не откажете мне в одной немного странной просьбе.

– Извольте, – Соболев слегка пожал плечами, недоумевая, что могло от него понадобиться чиновнику такого ранга.

– Тут надобно начать издалека. Видите ли, у моей супруги была родственница, очень дальняя, скорее даже подруга. К несчастью, её уже нет на свете, дети её остались сиротами. Старший сын, чрезвычайно достойный молодой человек, получил опекунство над своей младшей сестрой. Последние годы она провела в монастыре, а юноша подался в Африку искать так сказать справедливости для буров. Он там был ранен, чудом избежал английского плена и теперь находится в Александрии. Мне пришлось помогать ему через наше посольство, иначе бы он там застрял навеки.

Соболев слушал вежливо, не понимая, к чему клонит собеседник.

– Мы с женой собирались в большое путешествие и намеревались посетить Древний Египет. По просьбе господина Аристова, так зовут молодого человека, мы забрали его сестру Зою из монастыря и теперь она живет в нашем доме. Мы намеревались взять её с собой и путешествовать в Египет, где бы она, после двухлетней разлуки, встретилась бы с братом. Но этим планам не суждено сбыться. Наша дочь Таисия опять ждет ребенка, она нездорова и мы боимся её оставить. На мужа её, никчемного господина Боровицкого, полагаться не приходится. Поэтому, когда я узнал, что ваше почтенное семейство направляется в Африку, я подумал, не будете ли вы столь добры, чтобы взять под крыло вашей заботы юную и благовоспитанную барышню? Ваша прекрасная супруга, ваши достойные молодые люди – прекрасная компания для юной девушки. Вы довезете её до Александрии и передадите на руки брата. Разумеется, все расходы Зои Федоровны будут оплачены из её средств, я позабочусь об этом.

– Что ж, – сдержанно улыбнулся Соболев. – Ежели юной девице понравится наше семейство, то милости просим!

– Вот и славно! – обрадовался Гнедин. – Давайте я познакомлю вас с госпожой Аристовой.

– Она тут, на балу?

Вместо ответа Гнедин подхватил профессора под локоть и устремился в глубь залы.

Серафима сидела в кресле, её огромный веер из страусовых перьев, украшенный кружевом и бисером, не мог обеспечить необходимой прохлады. Серафима оглянулась в поисках мужа, которого давно не было видно. И именно в этот момент он появился перед нею, под руку с неизвестной юной особой. За ними следовал господин Гнедин с чарующей улыбкой на устах.

– Дорогая Серафима Львовна, – произнес Гнедин, – позвольте вам представить мою родственницу Зою Федоровну Аристову. Ваш супруг был так добр, так любезен, что не отказал мне в моей просьбе взять на себя заботы об этой милой барышне в вашем путешествии в Египет.

И пока госпожа Соболева приходила в себя от изумления, новая знакомая уже была представлена молодым людям. Петр и Лавр смотрели на девушку с восторгом и радостным изумлением.

– Сударыня, – пропел Петя, – позвольте вам высказать свое восхищение и заметить – вы точно оживший цветок. Если бы цветок на своем стебельке мог ходить!

Зоя рассмеялась в ответ, и тотчас оба молодых человека предложили ей танец. Мгновение она колебалась, кого предпочесть, и вот уже маленькая ручка в лайковой перчатке достается Петру. Лавр не удержался и хмыкнул, опять все Петьке!

Молодые люди встали, ожидая начала танца. Серафима смотрела на них и думала, отчего девушка предпочла её сына, неужто, чтобы сделать любезность ей, Серафиме? И тут вдруг жгучая мысль пронзила её сознание. Ведь в глазах этого юного существа она – пожилая дама! Мать взрослого молодого человека, кавалера, жениха, наконец! Впервые не она, Серафима, а другая женщина оказалась в центре внимания.

Глава одиннадцатая

Как славно жить на свете, когда тебе еще нет и восемнадцати! Когда все зеркала, как бы они ни были мутны, отражают гибкую легкую фигурку, тоненькую, как прутик. Огромные лукавые глаза, непослушные пряди светлых стриженых волос, упрямый острый подбородок. Зоя Аристова кружила по палубе парохода, наслаждаясь вечерним солнцем. Легкие порывы морского ветра весело шевелили волосы на голове, и она отчаялась приводить их в пристойный вид. И как это Серафиме Львовне удается даже на корабле появляться всегда с безукоризненной прической и в таком виде, хоть сейчас на званый вечер?

С того памятного рождественского вечера прошло два месяца. И уже две недели девушка путешествовала в обществе семьи профессора Соболева, который любезно взвалил на себя хлопоты о юной барышне. Из Петербурга поездом добрались до Одессы, там сели на пароход Добровольного флота, и теперь по Черному морю плыли мимо побережья Турции, через Босфор, мимо Стамбула в Средиземное море, и дальше в Египет, в Александрию, где её ждал любимый брат Егор.

Новые знакомые, новые впечатления переполняли юную душу. Семейство Соболевых, как и ожидал Гнедин, приняло девушку очень сердечно, во всяком случае, мужская часть семьи. Серафима Львовна отчего-то поначалу встретила Зою настороженно, но та была девушка неглупая и быстро поняла правила игры: на завтрак, обед и ужин надо неустанно восхищаться госпожой Соболевой. А поскольку это было нетрудно, то Зоя вполне искренне присоединилась к общему хору. Льдинка быстро растаяла, и для Зои тоже нашелся уголок в душе Серафимы.

Девушка с первых дней сделалась всеобщей любимицей, словно она выросла в этой семье. Профессор строг, суров, порой надменен, но только не с ней. Зоя с открытым ртом слушает его рассказы из древней истории и не устает поражаться знаниям Викентия Илларионовича.

Петя и Лавр. Кого предпочесть милой кокетке? Каждый хорош. Петя такой любезный, такой смешливый, такой ласковый, приятный, добрый. Ну, такой, такой… чудный! Куда бы она ни шла, где бы ни находилась, он тут как тут, и уже несет бокал холодного лимонада, или мороженое, укутывает ноги пледом, если дует прохладный ветер, подает руку, чтобы сойти с трапа. И все с такой обворожительной улыбкой и таким нежным взглядом, что кружится голова. Когда она закрывает глаза, то Петины глаза не дают ей заснуть, они смотрят ей прямо в душу… Но вдруг появляется Лавр и все меняется, он умеет как-то ловко, изысканно усмехнуться, найти точное слово и высмеять кузена, выставить его в неловком свете, и все так тонко, так незаметно. И вот уже милый Петя кажется пустым повесой. Зато Лавр – сама таинственность, сама загадка. Когда он смотрит на Зою, она чувствует себя словно кролик перед удавом. Когда его совершенно лысая голова склоняется к её ушку, когда она слышит его завораживающие тихие слова, чувствует его дыхание, мурашки начинают бегать по телу, становится страшно, зябко. И снова хочется к Пете, с которым так легко и весело. А шутки Лавра иногда уж больно злы!

– Отчего вы позволяете кузену так безжалостно насмехаться над собой? – однажды Зоя спросила Петю.

– Да бог с ним! – Петр пожал плечами. – Я другой раз и не замечаю. А если и замечаю, то вовсе не обижаюсь. В детстве папенька строго-настрого запретил мне обижать Лавра, с ним судьба жестоко обошлась!

– Да, я помню, вы рассказывали мне его ужасную историю. Но это не оправдывает его действий. Это несправедливо! – горячилась Зоя.

– Что мне можно, а Петьке нельзя? – раздался заинтересованный голос Лавра, и его голова показалась на верхней ступени лестницы, ведущей на палубу. Видя лукавый взгляд его прищуренных глаз, хищное сверкание его очков, Зоя поняла, что тот слышал их разговор, и хитрить бесполезно. Да она и не собиралась.

– Я говорю о том, – с вызовом произнесла девушка, – что вам должно быть совестно все время насмехаться над своим беззащитным кузеном. Это нехорошо!

– А зачем же он такой беззащитный? Пусть защищается! – последовал лукавый ответ.

– Что же это значит? Зло пикироваться? Соревноваться в ироничном и оскорбительном остроумии? Жалить и обижать? – недоумевала Зоя.

– Нет, это не по мне! – Петя махнул рукой. – Я Лавру все прощаю! Пускай себе!

– Но почему? – изумилась девушка.

– Да я люблю его. Люблю всей душой, он брат мне! – искренне воскликнул Петя, удивляясь, как такие вещи могут быть кому-то непонятны. – Я всех люблю! – он распахнул руки, как крылья птицы, готовый обнять и расцеловать весь мир, окружавший его.

Зоя с трудом подавила в себе желание броситься Пете на шею и осыпать его поцелуями.

– Ты постой так, вот именно так, а я покудова сбегаю в каюту за фотоаппаратом, хочу запечатлеть эту замечательную картину, – хмыкнул Лавр и резко повернулся на каблуках.

Вслед ему звонко прозвучал смех Пети и Зои.

Пароход плыл, Зоя кружила по пароходу, кружилась её голова, шла кругом голова и у молодых людей, которые взялись соперничать за внимание прелестной попутчицы. Профессор и его жена с улыбкой наблюдали за этой возней молодежи. День ото дня Зоя все больше и больше нравилась и Соболеву, и его жене. Что ж, коли судьба распорядится, быть может, она станет членом их семьи? Невесткой или, на худой конец, женой племянника.

Прошли узкий Босфор. Пароход причалил к берегу, и путешественникам выдалась возможность увидеть Стамбул. Вот он, древний Византий, ставший в христианскую эпоху Константинополем, завоеванный турками и переименованный в Стамбул. Разумеется, первым делом профессор настоял на осмотре Святой Софии, грандиозного христианского храма, обращенного мусульманами в мечеть. Она явилась перед взорами путешественников огромной величественной храминой, украшенной по обеим сторонам изящными тонкими минаретами. С трепетом вступили гости под величественные своды. Вокруг царили прохлада и полумрак. Мощные колонны уходили ввысь, из окон второго этажа лился приглушенный свет, который освещал остатки бесценных византийских мозаик, прославляющих Иисуса и Богоматерь. И тут же на колоннах красовались огромные круглые щиты с текстами из Корана. Так турки приспособили христианский храм к своим нуждам. Профессор только качал головой, так странно было ему видеть соединение в одном месте двух духовных потоков, двух религий. Воистину, пути Господни неисповедимы! И неизвестно, какими путями человек приходит к Богу.

Наверх вел проход, такой широкий, что по нему могла бы проехать и телега, запряженная парой лошадей. С высоты второго этажа люди, копошившиеся внизу на каменном полу, казались просто муравьями. В какой-то момент вся компания оказалась перед одной из старинных колонн, в которой находилось углубление. В него надлежало всунуть палец и повернуть его по часовой стрелке, не вынимая руки. Ежели трюк удастся, то загаданное желание исполнится. За многие века вспотевшие ладони поклонников этого языческого развлечения вытерли на колонне светлый круг. Такой простой путь к счастью! Каждый ухитрился повернуть палец, хотя и не до конца. Пожалуй, самый полный круг получился у Пети с его длинными и изящными пальцами и гибкой кистью.

– Ну, как всегда, повезло, Петру! – Лавр вытянул свой палец из углубления и с досадой рассматривал его. – А что ты загадал-то, поведай нам?

– Если исполнится, так вы все об этом узнаете, – Петя многозначительно посмотрел на Зою. Та вдруг вспыхнула и потупилась.

Вот уже несколько дней подряд Зоя мечтала стать невестой Петра. Как прелестна она была бы в подвенечном платье, у алтаря, куда под руку поведет её любимый брат. Она даже явственно представляла себе, как сложилась бы ее жизнь в этой чудной семье. Как небожительница Серафима стала бы ей второй матерью, и как бы нежно и трогательно они бы любили друг друга. Глядя в глаза Петра, Зоя увидела, что они грезят об одном и том же. Дикий восторг захватил её душу…

К сожалению, у путешественников не было времени, чтобы как следует насладиться красотами древнего города. Пришлось спешить на пароход, петляя по узким улицам, наполненным восточным людом. Мужчины в длинных ярких одеждах, женщины с закутанными лицами, ревущие ослы, торговцы вразнос, кричащие пронзительными голосами. Незнакомые будоражащие запахи, пыль под ногами. И к этому добавилось вдруг заунывное завывание муэдзинов с многочисленных минаретов, призывающих правоверных к очередной молитве.

Что хорошо в путешествии на пароходе? Сидишь себе на палубе или в своей комфортабельной каюте, а мимо тебя проплывают страны и народы, города и цивилизации. Только не ленись, выходи и смотри. Все перед тобой! А как замечательно потом, вечером сидеть в ресторане за бокалом доброго вина и внимать умным речам, слушать о великих людях и деяниях, которые происходили здесь!

Иногда Серафима Львовна, насытившись общением, одна бродила по палубе, вдыхая соленый воздух, любуясь морем, небом, облаками, теряющимся вдалеке берегом. Прочие пассажиры, особенно мужчины, внимательно и с интересом приглядывались к русской даме-красавице, но она не замечала никого. Ей было хорошо, она, казалось, была совершенно счастлива. В душе разливался покой.

– Мама, мамочка! – промурлыкал в ухо любимый голос. – Да вы точно спите! – Петя обнял мать, и они замерли у перил, глядя на белые буруны волн.

– Да, ты прав, мой ангел, я точно во сне, так мне хорошо! – улыбнулась Серна.

– Вот, вот! Ничего, ничего не замечаете! – укорил её сын.

– А чего я не замечаю? – удивилась мать.

– Я, маменька, не знаю, как это выразить, да только мне кажется, что я влюблен! Да, да! Сказал и теперь точно знаю, что люблю! – воскликнул Петя, который привык делиться с матерью всеми своими переживаниями и в последнее время только и искал удобного случая, чтобы выплеснуть новые чувства.

– А я даже угадаю, кто предмет твоей страсти! – засмеялась Серафима Львовна и почувствовала, что слезы умиления вот-вот польются из её глаз. – Зоя славная девушка, дай Бог тебе, сынок!

– Как я рад, как счастлив, мама! – Петя порывисто прижался к матери, поцеловал её и умчался прочь, не в силах совладать с собой и боясь, что слезы радости и восторга станут объектом постороннего взора.

Вечером того же дня Викентий Илларионович зашел к жене в каюту и застал её в совершенно растрепанных чувствах. Она кружила по каюте, беспорядочно перекладывала вещи, нервно причесывала волосы и, наконец, бросив щетку на мягкий пуфик у своих ног, произнесла:

– Викентий, у нас важная новость!

– Какая? Надеюсь, хорошая? – осторожно спросил супруг, который уже давно догадывался о чувствах своего сына.

– Наш сын, наш Петя влюблен! – с пафосом произнесла жена. – Влюблен в Зою!

– Очень славно! Это чудесная новость! Что может быть радостней для родителя, чем счастье его единственного дитя! – профессор мечтательно улыбнулся и притянул к себе жену.

– Ты прав! – она прильнула к его груди. – А ведь он счастлив, по-настоящему счастлив! Но ведь они еще оба совершенные дети!

– Погоди, постой! – остановил жену Соболев. – Ты уже в голове их и поженила?

– Ну да! – искренне засмеялась Серна.

– Признаться, и я тоже! Да только мы с тобой совершенно позабыли, что на свете еще существует пока неведомый нам господин Аристов, Егор Федорович, законный опекун своей сестры. А его мнение нам пока неизвестно.

Серафима Львовна грустно вздохнула. И впрямь, есть же некий господин Аристов, бродит где-то по улицам далекой и уже близкой Александрии и ждет свою ненаглядную сестрицу. Она подумала о незнакомце безо всякого чувства, даже без женского любопытства. Укладываясь спать, она снова вспомнила об этом Аристове, да и забыла, сморил сон.

Егор, как всегда, проснулся очень рано, но не спешил встать с постели. Он долго лежал, прислушиваясь к звукам пробуждающегося восточного города, которые доносились из-за решетчатых ставен, защищавших гостиничный номер от всепроникающего зноя африканского солнца. За два года он уже привык к нестерпимой жаре, колючему иссушающему ветру, вездесущему песку, и ему теперь казалось немыслимым, что впереди ждет сумрачный холодный серый и дождливый Петербург. Впрочем, Петербург действительно подождет. Нет, они с Зоей не будут спешить. Сначала он покажет ей величественные пирамиды, могучий Нил, загадочного Сфинкса. А потом они поедут куда-нибудь еще, может, в Европу, куда захочет Зоя, но не домой.

Нет, не домой. Он еще не остыл от угара войны и не может представить себя в скучных и фальшивых гостиных с пустыми разговорами, где его будут рассматривать как невиданную зверушку и задавать глупые вопросы, на которые вовсе нет желания отвечать. Разве можно пересказать вот так, в светском разговоре все, что он пережил. Нервная дрожь охватывала его тело, когда память воскрешала картины сражений, гибель товарищей-буров, коварство ненавистных англичан. Он заболел Африкой, её немыслимо прекрасной и яркой природой, её гордыми и мужественными людьми, среди которых он мечтал поселиться навеки. И он осуществил бы свой замысел, если бы победа досталась бурам. Но победили англичане, и раненому русскому волонтеру пришлось срочно убираться восвояси. Раны заживали медленно и ужасно мучили его, особенно по ночам. Егор потянулся, и тотчас тело пронзила притаившаяся боль. Он поморщился и заставил себя встать. Что ж, позади долгий путь из Кейптауна в Каир, потом в Александрию, мытарство без денег и постоянная боль. Слава богу, наконец, ему удалось связаться с русским посольством в Каире, и на помощь пришел старый друг семьи Гнедин. Как жаль, что они не увидятся тут, в Египте, как намечалось! Но все же он, наконец, свидится с сестрой.

Мысль о Зое вызвала невольную улыбку. Какая она стала теперь? Наверное, уже совершенно взрослая. Ну, конечно, почти восемнадцать лет! Два года монастыря не прошли даром, изменился тон писем, изменилось настроение. Впрочем, и он изменился. Со смехом и стыдом вспоминал теперь Егор свой опыт строгого воспитателя. Нет, теперь он будет умней, он будет более гибким, добрым, уступчивым. Пусть делает, что хочет, только бы они были вместе. Разумеется, в рамках разумного. Конечно, он будет подыскивать ей жениха. И когда устроит судьбу сестры, будет считать свой долг выполненным. А что до себя, то здесь Аристов был совершенно уверен, что оставаться ему холостяком. Все женщины, которых он встречал в Петербурге, оказывались либо глупыми, либо лицемерными, фальшивыми, недалекими, неискренними, алчными, гадкими и прочее, прочее, прочее. Словом, нет на свете той, ради которой он готов забыть себя. Когда он сражался в Южной Африке, то подумывал о том, чтобы взять в жены какую-нибудь местную девушку. Нет, никакой любовной истории у него не случилось, а просто потому, что там они хотя бы не испорчены цивилизацией. Подлинная искренность и чувства обеспечены. Но, увы, разгром буров положил конец этим планам…

Наскоро покончив с утренним туалетом, Аристов быстро покинул гостиницу и двинулся в маленькую кофейню. Старый грек варил божественный кофе – медленно, с чувством, в малюсенькой турке на раскаленном песке. Кофе получался густой, ароматный, бодрящий.

Гудки пароходов, крики носильщиков, стоны чаек, гомон встречающих и отправляющихся, все слилось в едином шуме порта. Аристов в белом костюме и соломенной шляпе, с изящной тростью в руке в большом волнении вглядывался в публику, которая валила с трапа парохода. Зои все не было. Быть может, он её не узнал, проглядел? Егор все больше нервничал и постукивал тростью о мостовую. Пестрая шумная толпа катила мимо, он вглядывался в лица, и вдруг все разом затихло, замерло. Исчезли все звуки, как будто невидимыми сделались люди. Только одна фигура плыла навстречу. В абсолютной тишине и пустоте. Казалось, словно ожившая картина Рафаэля, неземная Мадонна движется ему навстречу. Егор застыл. Удивительная незнакомка, казалось, была соткана из света. Её лучистые глаза божественно сияли. Нежный идеальный овал лица, точеные руки. Великолепная грациозная фигура. Нет, таких женщин не бывает! Это видение. Мираж!

Из забытья Аристова вывел звонкий родной голосок:

– Егорушка, да узнай же ты меня, наконец!

Егор сделал над собой усилие и стряхнул прекрасное наваждение. Переведя взор, он увидел рядом с прекрасной незнакомкой свою бесценную сестру.

– Бог ты мой! Зоя! Красавица моя! – он подхватил её сильными руками и закружил над землей, как бывало в детстве. – Дай поглядеть на тебя! Да ты совсем, совсем у меня взрослая стала!

Он целовал её и не выпускал из объятий.

– Ах, ну точно медведь! – девушка с трудом освободилась из крепких рук брата. – Позволь же мне представить тебе моих добрых друзей, благодаря которым я тут!

Аристов крепко жал руки профессору, молодым людям, подоспевшим с трапа. И со странным, неведомым доселе трепетом он склонился над белой рукой в тонкой перчатке.

– Серафима Львовна! – пропела Зоя.

– Что ж, господа! Я в долгу перед вами! – Егор снял шляпу и поклонился. – Прошу вас нынче же вечером отобедать по случаю завершения вашего плавания. Мы с сестрой будем счастливы оказать вам эту честь! Если бы не вы, бог знает, когда мы бы увиделись! Я очень, очень вам признателен за хлопоты о Зое Федоровне!

– Помилуйте, сударь, какие хлопоты! – отвечал Соболев. – Общество вашей сестры было чрезвычайно приятным. Мы сожалеем, что наше путешествие завершилось.

– Но почему же завершилось! – расстроено произнесла Зоя. – Разве мы и дальше не можем путешествовать вместе? Ведь, как я полагаю, мы все едем в Каир?

– Ну, Зоенька, поспешно такие вопросы не решаются, – Аристов подхватил сестру под руку, стремясь как можно быстрее увести ее. – У нас будет еще возможность поговорить.

Егор хотел поскорее завершить обмен любезностями и оказаться с сестрой наедине. Они так давно не виделись, так соскучились. Ему совершенно не хотелось ни с кем знакомиться. И тем более путешествовать в компании новых знакомых. Но он был обязан Соболевым. И эта ожившая картина Рафаэля… Словом, нельзя решать наспех. Надо подумать.

Они проговорили до вечера, взахлеб, перебивая друг друга, то смеясь, то плача. Перемешалось все. И детские воспоминания, и его военные приключения и страдания, и её томительное пребывание в монастыре. Когда вдруг Егор взглянул на часы, то в ужасе схватился за голову, давным-давно Соболевы ждут!

За роскошным столом, полным диковинных яств, морских тварей, приготовленных особенным образом, фруктов, рыбы, сладостей, разговор не клеился, все возвращаясь потихоньку к одному. Зоя с напряжением следила за братом, какое он примет решение. Неужели вот сейчас, в первые мгновения он снова превратится в деспота и увезет её? Тогда она вряд ли увидит Петю. А если и увидит когда-нибудь, потом, зимой в холодном Петербурге, то, кто его знает, как там все сложится.

Викентий Илларионович днем выдержал пылкий напор сына, который требовал уговорить Аристова путешествовать вместе. Соболев сильно сомневался. Если он будет печься о любовных поползновениях своего дитяти, тогда от научных целей экспедиции мало что останется. Профессор вежливо предложил Аристовым продолжить путешествие вместе, плыть по Нилу, посетить пирамиды и иные древности. Зоя загорелась, но Егор не собирался так долго оставаться в Африке. Он сомневался. Петя аж побелел, глядя на задумчивое лицо Аристова. Лавр тихонько ухмылялся, наблюдая за откровенными страданиями кузена, и с наслаждением терзал огромные красные клешни омара на своей тарелке.

Повисло неловкое молчание. Серафима Львовна за обедом почти не проронила ни слова. Она сидела напротив нового знакомого и могла без помех его разглядывать. Он в возрасте Лавра, но сколько в нем силы, мужественности! Он точно лев, который спокоен и задумчив, но внутри у него кипит звериная сущность. Она поймала себя на том, что ей все время хочется смотреть на него, хотя это и невежливо. Никогда, никогда она не встречала подобных мужчин. До сего дня все мужское сосредоточивалось в муже, сыне и племяннике. Но рядом с новым знакомым эти трое разом поблекли, скукожились. Она вдруг впервые увидела, что муж её совершенный старик, а юноши – и просто два инфантильных баловня. Ей стало неприятно от этих нелестных мыслей и она рассердилась на гостя. И вдруг, сама не зная, зачем она это делает, произнесла:

– Сударь, поверьте, мы были бы просто счастливы, если б вы и ваша сестра продолжили путешествие вместе с нами. Мы, европейцы, должны в этой далекой стране держаться друг за друга. А вы, по всему видно, человек опытный, вы, в случае чего, можете нас защитить. Мы же со своей стороны сделаем все, чтобы ваше пребывание с нами было чрезвычайно интересно и приятно. Мой супруг известнейший специалист по древней истории. Полагаю, что и вам, и Зое Федоровне будет небезынтересно его общество. И потом, вместе всегда веселей!

Соболев оторопел. Он не ожидал услышать подобные слова из уст жены. Аристов же весь как-то внутренне напрягся, потом вдруг улыбнулся широкой улыбкой.

– После ваших слов, сударыня, невозможно иное решение. Итак, господа, мы принимаем ваше предложение.

– Ура! – закричал Петя. – Шампанского!

Лавр снова злорадно усмехнулся и внимательно посмотрел на дядю, Аристова и тетушку. На лице Соболева не отразилось ничего. Аристов поднес свой бокал к бокалу Серафимы Львовны, и они чокнулись с легким звоном. Шампанское колыхнулось, слегка зашипело, пузырьки взметнулись вверх, вино заиграло, замерцало. Или это не шампанское отозвалось в груди Егора и Серны стремительным жарким огнем?

Глава двенадцатая

Еще не пробило и семи часов, как наши путешественники тронулись на ослах из гостиницы в Каире, куда они прибыли накануне, в сторону Гизы. Известно, что подобным образом часов за семь можно добраться до пирамид и успеть к вечеру того же дня вернуться обратно. Хозяин отеля предупреждал путешественников, что там желательно двигаться большой компанией. Иначе можно сделаться жертвой разбойников и мошенников феллахов, коих в окрестностях пирамид пруд пруди.

К тому же надобно остерегаться покупки разных «древностей», изготовленных в местных лачугах и выдаваемых за уникальные древние предметы. Все эти советы пригодились, потому что по мере приближения к пирамидам число феллахов в синих куртках, желающих стать проводниками богатых иностранцев, увеличивалось прямо на глазах. Они наперебой выкрикивали что-то историческое, желая потрясти слушателей своей ученостью, предлагали «древние» статуэтки Осириса и Анубиса, руку мумии, воду, серебряные греческие монеты, опять же очень «древние». Соболев только смеялся и гнал их, впрочем, пришлось согласиться на присутствие одного проходимца, наиболее пристойного на вид, к тому же бегло говорящего по-английски. Его и наняли для сопровождения. Соболев всю дорогу искренне потешался над тем, что этот доморощенный гид пытался рассказывать из древней истории, и, к слову, кое-что даже записал в свой дневник, чтобы после повеселить студентов на лекции.

Когда путешественники оказались на плато Гиза и перед их взором из песка выросли величественные пирамиды, огромными ступенями уходящие в небо, то в первые мгновения Викентий Илларионович не мог говорить, так его переполняли чувства.

– Господи помилуй! Какое счастье, что я вижу это! Десятилетиями рассказывать студентам, во всех подробностях описывать и ни разу не видеть собственными глазами эти грандиозные сооружения!

Серафиме Львовне даже показалось, что слезы сверкнули в глазах всегда сдержанного и чопорного мужа. После памятного обоим побега Серны в монастырь никогда она более не видела его таким взволнованным и растроганным.

Молодые люди столпились около профессора, ожидая увлекательного рассказа. Лавр поспешно раскрывал кофр с фотографическим аппаратом, желая запечатлеть каменных гигантов. В его голове уже рождались гениальные планы, удивительные ракурсы для фотографий.

– Сюда, сюда! – профессор спешил к подножию самой большой пирамиды.

– Вот, друзья мои. Самое гигантское сооружение древности, пирамида Хуфу, ошибочно именуемая пирамидой Хеопса. Стоит на высоте в 131 фут, далее возвышается еще на 450 футов. Но кроме высоты поражает еще чудовищная масса и объем. Внутри свободно и легко мог бы поместиться самый большой храм христианского мира – собор Святого Петра в Риме, причем, даже не касаясь поверхности! Более миллиона каменных блоков, да еще не сохранившаяся облицовка, которая сияла на солнце. Вон там, на самой вершине видны еще остатки облицовки, – Соболев махнул рукой вверх, – прочее же арабы растащили на строительство своих домов в Каире. Обратите внимание, как обработаны камни. Они идеальны, совершенно ровные, пригнаны так, что и теперь не просунешь между ними и тонкого листа бумаги. А ведь тогда не существовало железных орудий. Орудия использовались только медные, стало быть, существовала целая армия точильщиков орудий.

– Но как же были построены такие высокие сооружения? – недоумевала Зоя.

– До сих пор ученые толком не знают, как это происходило, хотя существует некое описание, данное Геродотом. Да и то, записанное им со слов египтян, живших гораздо позже времени постройки. Скорей всего, сооружались дополнительные приспособления, по которым втаскивались наверх, на салазках камни для строительства. Колеса не использовали, завязли бы в песке. Сто тысяч людей в течение тридцати лет трудились, возводя пирамиды.

– Но зачем, для чего все это? – продолжала вопрошать Зоя, которая явно запамятовала то, что когда-то учила в гимназии.

– Там должно было покоиться тело царя Египта, фараона Хеопса. Но, насколько мне известно, его там нет, или вернее ученые его там не обнаружили.

– Мы полезем внутрь? – оживился Петя.

– Сделаем такую попытку, – и профессор устремился наверх по камням ко входу в пирамиду, находившемуся довольно высоко от земли. Лезть наверх, оказалось довольно затруднительно, особенно дамам, так как сами блоки, из которых выстроена пирамида, довольно высоки.

– Да погодите, погодите же вы! – вскричал Лавр. – Дайте же сделать памятный снимок!

Фотоаппарат щелкал, запечатлевая путешественников у подножия и у входа в величественную пирамиду. Разумеется, первым был сфотографирован профессор, который буквально прильнул к историческим камням, не скрывая своего волнения и восторга.

Последними запечатлены были радостный сияющий Петя и Серафима Львовна в компании с Аристовым, который помогал ей взбираться по камням наверх. Лавр смотрел в объектив и видел там кузена, который готов был летать от восторга и распиравших его чувств. Что ж, посмотрим, посмотрим, чья возьмет, женщины такие непостоянные, такие переменчивые! А вот и драгоценная тетушка, изморенная жарой. Позади маячит герой-освободитель, воин на каникулах. Что-то у вас странные лица, друзья мои, словно вы что-то потеряли, или, может, наоборот, нашли?

– А теперь я намерен пролезть внутрь и сделать там свои фотографии! – решительно заявил Лавр, закрыл объектив и устремился наверх, подхватив штатив.

Серафима Львовна, тяжело дыша, остановилась передохнуть. Сколько ступеней, двести? Господи, помилуй! Хорошо бы добраться до входа, а уж на самый-то верх она, пожалуй, не пойдет, с неё достаточно. По спине течет пот. Да так сильно, что пятно заметно на платье. Как неприлично, рядом молодой мужчина, от неё, возможно, потом пахнет? Кошмар! Шляпа просто прилипла к голове, её уже не снимешь, что там осталось от прически! Но отказаться от милого приключения она не могла, муж никогда в жизни её бы не простил и извел бы насмешками. Вон он, впереди! В его-то годы! И забыл о возрасте! Вот что делает любовь к прекрасному!

Она утерла лицо и оперлась на следующий камень, чтобы преодолеть очередную ступень. В этот миг широкая и крепкая ладонь ухватила её ручку и увлекла наверх. Этот жест, дружеский, деликатный, но в то же время властный, поверг её в смятение. Она поймала себя на мысли, что ей не хочется отнимать руки. И она продолжала опираться на руку Аристова. Что ж, муж увлечен камнями. Лавр тащит тяжелый кофр и штатив, Петя помогает взбираться Зое. Разумеется, ей ничего не остается, как принять помощь Аристова. Егор мягко, очень вежливо поддерживал её под локоть и слегка за талию. Его руки были горячие, чуть влажные. Глаза смотрели спокойно и серьезно. У Серны вдруг закружилась голова. Эти прикосновения были преступно приятны.

– Так! А кто напомнит мне известную поговорку о пирамидах? – экзаменовал профессор молодежь.

Петя и Зоя переглянулись и захихикали.

– Все боится времени, но время боится пирамид, – выдохнул Лавр, утирая пот, который катился по его лысой голове и лицу градом.

Дядя должен быть всегда доволен своим племянником, нельзя даже в мелочах разочаровывать дядюшку. Он поставил штатив и приготовился вслед за профессором нырнуть в таинственные глубины пирамиды. Проводник что-то залопотал, показывая в сторону дам.

– Наш чичероне говорит, что дамам, вероятно, не стоит спускаться вниз, неудобный путь и очень душно. Может вам с Зоей Федоровной и впрямь остаться на поверхности, дорогая? – профессор присел на один из камней и обмахивался шляпой. Прочие расположились рядом.

Серафима обрадовалась предложению мужа, а Зоя откровенно расстроилась, ей очень хотелось попасть внутрь пирамиды. Она вопросительно взглянула на брата.

– Как хочешь, Зоя. Только бы тебе хватило сил. Я не хочу, чтобы эта пирамида стала усыпальницей прекрасной царевны Зои! Но, как я полагаю, придется ползти на четвереньках, залезать и спускаться в очень узком проходе, словом, путешествие, полное неприятностей для дам.

Зоя надулась, но вынуждена была отступить и составить компанию Серафиме Львовне. Та же в свою очередь с содроганием представила себе, как она ползет, о ужас, на четвереньках, и её округлости, обтянутые юбкой, колышутся перед носом у Аристова! Более непристойной картины трудно себе представить, и посему лучше отказаться от заманчивого путешествия в глубь веков.

Итак, решено, дамы остаются ждать мужчин, которые с решительным видом зажгли масляные факелы и двинулись в глубь неизведанного. Вход в пирамиду располагался на высоте пятнадцатой ступени на северо-восточной стороне. Проход с самого начала оказался очень узким и круто пошел вниз. Пришлось и впрямь ползти на четвереньках, иногда почти на животе. Воздух оказался спертым, дышать становилось все тяжелей еще от дыма горящих факелов. В какой-то момент путь преградила гранитная глыба, которая по замыслу строителей, должна была останавливать древних незваных гостей гробницы. Однако те прогрызли в песчанике обходной путь, по которому и двинулись дальше путешественники. Теперь путь, такой же мучительно узкий, пошел в гору и привел в маленькое помещение. Одна из стен не доходила до потолка и представляла собой дальнейший проход. Итак, предстояло лезть прямо на стену, чтобы продолжить движение вперед. Проводник ловко вскарабкался наверх по выдолбленным за века углублениям и помогал лезть остальным.

– М-да! – только и молвил Соболев, с трудом преодолевая преграду.

Но неудобней всего было Лавру, который тащил на себе аппарат и штатив. Иногда он невероятным усилием гнал от себя преступную мысль бросить все тут и подобрать на обратном пути, но мысль о том, что книги дяди, его лекции будут украшены его фотографиями, что петербургские журналы выстроятся в очередь за ними, заставляла, скрипя зубами, тащить все это дальше. После стены – опять узкий проход с нависающим над головой потолком, маленький покой, опять гранитный обломок на пути, и наконец, – склеп царя!

Уф, наконец-то можно разогнуться и размять затекшие члены! Путешественники огляделись, и разочарование отразилось на их лицах. Небольшая комната, отделанная полированным гранитом. Потолок и стены черные и закоптелые от дыма факелов. Ни одного иероглифа, ни одного рисунка! Ничегошеньки! Посередине располагался пустой саркофаг без крышки и никаких следов мумии фараона и неведомых сокровищ.

Профессор, разумеется, по трудам именитых египтологов знал, что будет именно так, но все же он с тайной надеждой ходил вдоль стен и светил факелом. Вдруг что-нибудь да откроется и его пытливому взору, что осталось незамеченным предшественниками? Бедуин-проводник расположился в углу, Петя повалился рядом совершенно без сил. А Лавр принялся устанавливать аппарат и делать долгожданные снимки. Аристов тоже с любопытством ходил вдоль стен, рядом с Соболевым.

Обычно в «программу развлечений» путешествующих входил еще и трюк с поиском древностей. Вдруг бедуин находил где-то в уголку черепок или еще что-нибудь, и предлагал неискушенному туристу. Понятно, что все это было заготовлено заранее, но как обставлено! Из самой пирамиды Хуфу! Однако с профессором этот жалкий фокус не прошел, но тот был щедр и не обидел бедуина, наградив его монетой при расставании.

В ожидании спутников дамы не скучали. Они расположились на широких каменных блоках-ступенях и, прикрываясь широкими шляпами от солнца, созерцали окрестности. Внизу копошились иные туристы, рядом высилась еще одна каменная громадина, а вокруг песок, песок, песок.

Зоя поначалу чувствовала себя немного скованно в обществе Серафимы Львовны. Ей очень, очень хотелось нравиться этой женщине, добиться её материнской любви и нежности. Госпожа Соболева необычайно интересовала Зою. Как можно быть матерью взрослого молодого человека и выглядеть так, словно тебе двадцать пять, ну от силы, тридцать годов? Как можно всю жизнь прожить с таким строгим, неласковым, суровым мужем и при этом казаться совершенно счастливой? А Зоя была наблюдательна, она сумела разгадать характер профессора, скрытый под маской светской любезности. Неужели Серафима была в него влюблена?

Слово за слово они разговорились. Серафима Львовна вдруг поймала себя на мысли, что до сих пор никому никогда не рассказывала о своей юности, о своих девичьих переживаниях, о сватовстве Соболева. У неё не было подруг, её мир ограничивался семьей. Разумеется, она не посвящала юную слушательницу в самые сокровенные тайны своей души и отношения с супругом. Но по тому, как Зоя слушала, как алели её щеки, как трепетали ресницы, рассказчица чувствовала, что девушка многое понимает без слов, душой, сердцем. И Серафиме было радостно и тепло от этого внимательного и доброго взгляда, от этой живой заинтересованности.

– Как же понять, где любовь, какая она? – в волнении спросила Зоя.

– Трудно сказать, наверное, это необъяснимо простыми словами. У каждого она своя. Одному Господь посылает безумную страсть, которая отшумит, сожжет все дотла, и живи потом, питаясь воспоминаниями. Другой всю жизнь греется у небольшого, но постоянного, незатухающего огня, который дает тепло и радость. И тот и другой полагают, что его обошла судьба, не дала ему того, что получил другой. Я была так юна, так глупа и неопытна в жизни, что когда ко мне посватался Викентий Илларионович, чуть не померла со страху. Однако же больше двадцати лет я живу и счастлива, хотя мой путь к душе супруга был долгим и мучительным. Но кто живет просто? В каждой семье да какие-нибудь сложности имеются. Вы, Зоя, теперь в таком возрасте чудесном, чуть старше меня, когда я замуж выходила. В эти годы все кажется нестерпимым, острым. Все чувствуется по-особому. Иногда совершенно нет никаких полутонов. Только все красное или черное, либо белое. И только потом, с годами, понимаешь, что есть еще и серое, розовое, сумерки души, когда сгущаются краски и меркнет свет. Вроде видишь и чувствуешь по-прежнему, да все как-то зыбко, призрачно, по-иному. Но это тоже твоя жизнь, она продолжается, и тот же человек рядом. Одно я поняла – то, что приходит, не повторяется. Надо принимать жизнь такой, какой её дает Господь. И если он дарует тебе любовь, окунись в неё с головой, но не теряй рассудка. А если не посылает великого чувства, то ищи его в малом, собирай по крупицам и воздастся тебе!

– Ах, как скучно собирать, как курица, по зернышку! – Зоя с легкой досадой поддала ногой маленький камушек, который весело поскакал вниз.

– Вам, дитя мое, это, судя по всему, не грозит! – рассмеялась Соболева и слегка приобняла девушку.

Зоя ответила ей, приласкавшись, как котенок. Она уже собралась с духом поговорить о самом важном и трепетном для себя предмете, о чувствах Пети, как в этот миг из черной дыры показались знакомые головы.

Ахи, охи, впечатления, смех, пережитый страх и напряжение. После сумрака и духоты внутренностей пирамиды сухой горячий воздух показался спасительной прохладой, яркое жгучее солнце – божественным светом. Немного придя в себя, путешественники продолжили свой путь наверх, и вот уже наконец высшая точка пирамиды. Небольшая площадка с трудом вместила всех. Мучения были полностью оправданы открывшимся видом. С одной стороны долина, полная жизни, питаемая чудотворными водами великого Нила, с другой – необъятные просторы мертвой пустыни, бескрайний, безжизненный песок, который неуклонно поглощает остатки некогда великой цивилизации.

Спустившись вниз, путники какое-то время отдыхали в тени пирамиды, угощаясь скромными припасами, прихваченными из гостиницы, но рассиживаться было некогда. Надобно было еще успеть предстать перед взором великого чуда пустыни – Сфинкса!

Разве можно, дорогой читатель, описать тот трепет, тот священный ужас и восторг одновременно, когда перед твоим взором возникает это каменное чудовище! Трудно, почти невозможно уразуметь, что сие творение рук человеческих, а не каких-то неведомых, божественных сил, которые вытесали из огромной скалы это мощное тело с крепкими лапами, эту огромную голову, гордо сидящую на мощных плечах. А это лицо, даже будучи изуродованным невежественными мамелюками, которые использовали его как мишень для стрельбы, это лицо несет на себе печать величия, красоты и страха одновременно!

Путники молча, в великом трепете двигались вдоль тела гиганта, стремясь обойти его и осмотреть основательно. Да разве можно охватить единым взором эдакую махину! В длину – 187 футов, высота от земли до темени – 65,5 футов. Нос в пять футов длины, уши в рост человека, голова более восьмидесяти футов в окружности.

– Так, а теперь кто скажет мне, как древние называли свое каменное чудо? – снова спросил профессор. Зоя и Петя снова переглянулись и улыбнулись.

– «Отец ужаса», – как всегда ответил Лавр.

– Воистину, вид его ужасен! Такая громадина! Однако те авторы, которым посчастливилось видеть его лицо еще не обезображенным дикарями, утверждают, что оно было полно невероятной красоты и достоинства. Некоторые исследователи считают, что лицо Сфинкса – это лицо фараона Хефрена. Можно только удивляться мастерству каменотеса, который выполнял работы, не в силах представить свое дело целиком, полностью, как только на большом расстоянии. Ведь под руками у него были только небольшие фрагменты статуи. Это невероятно! – профессор был не в состоянии сохранять спокойствие, так сильны были нахлынувшие на него чувства. – Поглядите вниз, друзья мои, поглядите, меж лап чудовища вы разглядите каменную полированную стелу. На ней запечатлен рассказ о том, что однажды фараону Тутмосу IV явился бог Сфинкса – Хорем Ахет и приказал очистить каменное изваяние от песка. Ведь в ту пору над бескрайним морем песка плыла только гигантская голова.

– Да, могу себе представить это мистическое зрелище. – Лавр щелкнул фотоаппаратом. – Когда видишь только часть, это больше будоражит воображение, нежели лицезрение объекта целиком.

При последних словах Лавр бросил на Зою столь выразительный взгляд, что она совершенно смутилась, покраснела и невольно натянула ворот платья на шею.

Между тем профессор увлеченно продолжал:

– Впрочем, вскоре пустыня брала свое, песок снова и снова заносил Сфинкса. И люди несколько раз принимались за очистку его от песка.

– Однако, это просто удивительно, что люди глубокой древности были способны на такие чудеса! – изумлялся Петр.

– Да! Нам привычно думать о древних как о недоразвитых существах, ибо они не знали паровоза, парохода, телефона, электрического тока, хинина, и бог знает еще каких благ цивилизации. Однако и мы не знаем многого о тех, кто ушел в века. К примеру, пирамиды оказались идеально сориентированы по звездам на четыре стороны света. Что мы знаем о Сфинксе, кроме того, что он есть? Ведь кто его построил, когда и зачем, нам неведомо. Геродот писал, что, по его мнению, под Сфинксом расположен храм, за ним туннель, который ведет к озеру и острову, на котором расположен саркофаг. Все это спрятано внутри скалы, на которой установлена великая пирамида Хеопса. Вот так-то!

– А где же вход в этот туннель? – оживился Петя, который уже вполне пришел в себя после экспедиции внутрь пирамиды.

– Этого никто не знает наверняка. Может быть, это только догадки и фантазии древнего историка, – пожал плечами профессор.

– Ну уж если нельзя залезть внутрь, то, пожалуй, стоит попробовать вскочить на спину чудовища! – вскричал Лавр, указывая рукой на специальную лестницу, приспособленную для того, чтобы туристы могли оседлать каменного великана.

Профессор приставил ладонь к глазам, чтобы не слепило солнце, и покачал головой.

– Не будем уподобляться убогим обывателям, стремящимся везде оставить свой след. Давайте не будем осквернять его молчаливого величия и останемся там, где нам и подобает быть, – у его подножия.

Солнце неумолимо приближалось к горизонту. Пора было отправляться в обратный путь. Устроившись на спине осла, Серафима Львовна оглянулась назад, чтобы еще раз поглядеть в лицо Сфинкса. И в этот миг что-то неуловимое, необъяснимое, жуткое проникло в её душу, некое неопределенное предчувствие чего-то неведомого, страшного, притягательного. Ей показалось, что на неё смотрит лик её судьбы.

Глава тринадцатая

В Каире стояла темная ночь, когда измученные дорогой и прошедшим днем путешественники вернулись в гостиницу. Хозяин уже начал волноваться за своих постояльцев. Однако, несмотря на усталость, всех так переполняли впечатления, что никто не желал идти спать. Вся компания после сытного ужина собралась в саду гостиницы под крышей беседки, где гостеприимный хозяин расставил мягкие диваны и удобные лежанки. Прислуга предлагала усталым туристам душистый густой кофе, сваренный с ароматным кардамоном, и кальян. Поначалу Серафима Львовна с подозрением отнеслась к новой для себя восточной забаве. Правда, она знала, что в Петербурге нынче модно предаваться этому легкому пороку. Да и смешно упираться, коли все желают испробовать. Даже Аристов позволил Зое приобщиться к ароматному дурману. Невысокого роста худой кальянщик в длинном белом балахоне и белой же маленькой шапочке, казалось, священнодействовал. Сначала он принес сам кальян, высокий, стройный, с длинными змеями–мундштуками. Наверху он установил серебряное блюдце и насыпал туда уголь, а когда тот разгорелся, присоединил душистый табак. Пока уголь разгорался и табак нагревался, кальянщик долго и натужно втягивал в себя воздух из мундштука, пока, наконец, не пошел долгожданный дым. После он несколько раз незаметной тенью появлялся около гостей, чтобы легким движением пошевелить табак и проверить, не прогорел ли уголь.

Все общество по очереди прикладывалось к мундштукам и с наслаждением втягивало в себя пряный, легкий, пахучий дым. При этом в чреве кальяна бурлила вода, и чем сильнее был вдох, тем больше кипения происходило внутри стеклянного сосуда. После первого вдоха у Серафимы Львовны закружилась голова. Она закашлялась, но уже второй глоток коварного дыма принес в её сознание необыкновенную легкость и приятность. Все тяготы минувшего путешествия улетучились, все жизненные невзгоды и тревоги исчезли. Она откинулась на подушки, заботливо подложенные ей под голову прислугой, и с наслаждением созерцала все вокруг. Её поразило, что прямо в центре беседки росла пальма, и когда она доросла до крыши, то хозяин не срубил её роскошную голову, а предпочел проделать дыру в крыше и выпустить красавицу наверх. Ночной воздух стал свежим и приятно холодил уставшее тело. Повсюду разливался аромат неведомых цветов. Нарастали незнакомые ночные звуки, чье-то стрекотанье, шуршание. Неожиданно Серна поняла, что они в беседке не одни, что в углу на лежанке пристроился еще один постоялец гостиницы. Видимо, его организм уже давно подвергся воздействию кальяна, так как он лежал, казалось, в совершенном забытьи. Однако, когда до его слуха донеслась речь присутствующих, он вдруг дернулся всем телом, затем сел, а после и вовсе встал со своего ложа. Не очень твердой походкой незнакомец приблизился к честной компании и, поклонившись, заявил:

– Господа! Прошу прощения, господа! То обстоятельство, что в местах диких и отдаленных от родины я неожиданным образом встречаю соотечественников, оправдывает мое вторжение в ваше общество. Дозвольте представиться, Северов, Виссарион Иванович Северов, потомственный дворянин, превратностями судьбы оказавшийся в сиих местах.

Он еще раз поклонился и остановился, ожидая ответа. Соболев не любил нечаянных знакомств, однако, разморенный кальяном и усталостью, он милостиво кивнул новому знакомому и представил все общество.

– Не ожидал встретить тут русского, – заметил профессор.

– Да-с, русских путешествующих мало встречается. Все в основном англичане, да где их нынче нет! У немцев тоже мода взялась на египтян. А русских мало, мало, сударь!

– Вы откуда изволите путешествовать, из Петербурга, по морю, в Александрию? Сколько нынче дерут в гостинице в Александрии? 20 франков в день? Это по-нашему, что же получается, 5 рублей за сутки? Да, чудовищная дороговизна! Со столом, с прислугой, которой еще и не сыскать! Они же такие плуты, такие бестии! За билеты на поездку из Александрии в Каир, сколько изволили заплатить? За второй класс по железной дороге по 103 пиастра, то бишь чуть более 6 рублей… Э… точнее… – он пошевелил пальцами, словно помогая счету, – 6 рублей, 7 копеек. Это же разорение! А осел? Раньше стоил три пиастра в час, то есть восемнадцать копеек, а нынче целый франк, что опять же по-нашему 25 копеек. Дрожки от станции до гостиницы – меньше пяти франков не берут. Да еще поди, на чай клянчат, бакшиш по-здешнему, не так ли?

– Да, вы правы, бакшиш и впрямь разорителен! – рассмеялся Соболев, который устал подавать всякому служке копеечку, так что при внимательном подсчете набегала солидная сумма. – Однако, вы, судя по всему, тут давно проживаете. Чем изволите заниматься, сударь?

– Я, господа, в прошлой жизни своей занимался весьма почтенной деятельностью, был земской врач. Служил не за деньги, за совесть. Дело свое любил. Да только в один не очень прекрасный день понял, что такие, как я никому не нужны. Скучная, тоскливая жизнь. Тоска и бедность непролазная. А я ведь был молод, горяч, хотел яркого существования. И вот пустился я по морям и по суше, где я только не был, чего не видал, кем не трудился ради хлеба насущного, пока сюда меня не прибило. – Северов поморщился и поежился от ночной прохлады. От внимательного взгляда Соболева не ускользнуло, как потерта его одежда, которая когда-то вероятно, была вполне приличным сюртуком и брюками.

– А нынче чем живете? – задал нескромный вопрос Петя, потягивая кальян.

– А нынче, юноша, я подвизаюсь торговлей древностями. Знаете, поди, такой промысел? – Северов прищурился и рассмеялся. Вот–вот! Доходное дело, коли наткнешься на простаков, коими вы, к вашему счастью, не являетесь.

– Неужто совсем оставили медицину? – недоумевала Зоя.

– Нет, мадемуазель, иногда вспоминаю былые занятия, когда необходимо помочь неимущим. Кроме того, тут я иногда постигаю знания, неведомые европейцу, к слову сказать, не только медицинского толка.

– Конечно, Египет – просто кладезь древних знаний! – воскликнул профессор. – Тут куда ни ступи, сама история. Я немного вам завидую!

– А, бросьте вы! – голос Северова снова стал раздражительным. – Древности, тайны! Приглядитесь, и вы увидите ужас разорения и уничтожения вокруг! Что за мерзкий народ! В них нет и капли крови тех, кто создавал эту великую цивилизацию. Бог знает, что там намешано, и арабского, и греческого и всякой дряни! Вы ищете тут древние города, а находите только грязные жалкие селения да бездну насекомых, к укусам которых нечувствительна только грубая кожа феллахов. Народишко, доложу я вам, ленив свыше всякой меры, к тому же плутоват и вороват! Поэтому зорко смотрите за всем, что есть с собою. Ничего не кладите на землю. Если вы смотрите арабу на руки, он украдет у вас ногами, зароет в песок и откопает, когда вы удалитесь.

– Как вы, однако, нехорошо говорите о здешних жителях! – подала голос Серафима Львовна, которой новый знакомец показался неприятным и подозрительным типом. И почему муж позволил ему присоединиться к их милой компании?

– Мадам, ваше негодование мне совершенно понятно. Я, признаться, тоже был заражен идеей приобщения к великой и загадочной цивилизации, к первозданной красоте и культуре. – Северов вздохнул и провел рукой по выцветшим русым волосам, коротко остриженным и местами весьма поредевшим. – Собственно, эта наивность взгляда и привела меня в эту дыру. Тут только шаг шагни в сторону от того, что известно всему миру, и тотчас же окунешься в подлинный нынешний Египет. А это, я вам доложу, премерзкое зрелище! Феллахи так бедны, что едят мясо только два раза в год по своим магометанским праздникам, по окончании своего поста. Круглый год они питаются сырым луком и дурным хлебом, испеченным на высушенном помете. Каково!

– Фу, какая гадость! – скривилась Зоя.

– Самые счастливые иногда могут позволить себе кислое молоко, сыр, мед и финики! – продолжал Северов. – А что представляют собой их жилища? Это скорей нора, землянка, в которой феллах и его семейство ютятся вместе со своей живностью – курами, гусями, козами.

– Как это, однако, досадно! – поморщился профессор. – Но, увы, весь мир поделен на цивилизованных людей, живущих в комфорте, и тех, для кого скотское состояние является естественным. Ужасно, ужасно обидно, что сия печальная участь постигла некогда великий и прекрасный народ!

– Да говорю же вам, что нынешние туземцы совершенно не являются потомками прошлых поколений. Вы на лица их поглядите и сравните с рисунками в гробницах. Вы увидите там совершенно иные физиономии. Нынешние несчастные живут на развалинах прошлого, совершенно не понимая их ценности. В некоторых хижинах вы найдете то лестницу с барельефами, выдранную из древнего храма, то кусок стены с иероглифами, употребленный для хлева, или увидите женщину, которая рубит хворост на перевернутой голове какого-нибудь Рамзеса! Не так давно я был в Эдфу. На плоской кровле древнего храма выросло целое селение. В ней они сделали отверстия и сбрасывают внутрь свой сор. Повсюду, повсюду вы увидите развалины и только развалины!

– Помилуйте, – перебил рассказчика Соболев, – коли тут все так отвратительно, так отчего бы вам не вернуться домой и не заняться своим прежним достойным делом?

Северов вздохнул:

– Вероятно, присутствует гадкая привычка жить среди туземцев. К тому же и денег нет, чтобы воротиться и начать все заново, и не ждет меня никто. Нет, впрочем. Не только это… – он задумался, словно бы решая, стоит ли ему говорить. И что-то в его интонации насторожило Соболева. – Видите ли, есть странные вещи, о которых мало кто знает, даже из тех, кто посвятил Египту всю жизнь. Так вот я и болтаюсь тут, в тайной надежде, может, я стану избранным и увижу то, что иногда можно увидеть.

Северов и Соболев вдруг очень внимательно посмотрели друг другу в глаза. Казалось, что они знают нечто особенное, неведомое всем остальным. Соболев неожиданно побледнел, вытер вспотевший лоб и хриплым от волнения голосом спросил:

– Вы не об Альхоре изволите говорить?

Северов чуть улыбнулся.

– Да-с, именно о нем!

– Вот оно что! – профессор откинулся на подушки. Ни кальян, ни кофе его уже не интересовали. Он был так взволнован, что у него даже задрожали руки и губы. Все общество молча и с недоумением ждало объяснений.

– Вот что, друзья мои, – с трудом собираясь с мыслями, произнес Соболев, – я никогда не рассказывал ни вам, ни моим студентам о том, что в некоторых древних источниках упоминается таинственный и загадочный город Альхор. Невозможно понять, в какой части Ливийской пустыни он находится. Он иногда является путникам в самых разных местах.

– Фата-моргана! – воскликнул Аристов, который до этого тоже не проронил ни слова. – Оптический обман. Мираж, преломление лучей в воздухе над пустыней.

– Я тоже так думал, – продолжал профессор. – Однако все сведения, а они очень скудны, рисуют нам реальное пребывание авторов в реальном городе. Правда, мертвом. Там нет людей. Он давно покинут, но там остались удивительные и странные произведения искусства. Некая непонятная «Сестра Ужаса». Что бы это могло быть? Может, еще один огромный сфинкс? Кроме того, все те, кому довелось там оказаться, упоминают о некой Белой львице, мистическом животном, а также странном знании, о возможности приобщиться к неведомому, к тому, что человеку в земной жизни не дано.

– И что же это за знание? – изумился Лавр.

– В том-то и дело, что те, кто оставил свои свидетельства, этой возможностью не воспользовались.

А от тех, кто рискнул, не осталось и следа. Последними, кому открылся Альхор, были два французских солдата из армии Наполеона. Они заплутали в пустыне, и вдруг перед их взором возникли развалины города. Не знаю, что там произошло, но вернулся только один солдат. Именно он и поведал о странном и страшном городе, о товарище, который, по его словам, отправился в преисподнюю. Солдат чудом выжил, но, как свидетельствовали доктора, разум его помутился и его рассказ не был принят серьезно.

Я читал об этом случае в одном малоизвестном научном издании. Признаться, меня вся эта история занимает чрезвычайно. Я верю и не верю одновременно, но мне кажется, что на этой древней земле мы действительно можем повстречать нечто недоступное нашему современному разуму. Но все же я всегда остерегался говорить с серьезными учеными на подобную тему, боясь прослыть шарлатаном. Репутация ученого, знаете ли, очень хрупкая вещь!

– Вы правы! – кивнул Северов, и выцветшие его глаза смотрели лукаво. – Поэтому искать Альхор должны люди свободные от предрассудков, условностей. По-хорошему авантюристы, не так ли, сударь? – обратился он к Аристову.

– С чего вы взяли, что мы с вами одного поля ягода? – брови Егора поползли вверх. Ему было неприятно это неожиданное единение с неизвестным проходимцем.

– Сразу видно, что вы тут немного посторонний, что ли. Взгляд у вас не такой как у тех, кто недавно покинул светскую гостиную или уютный кабинет. И ранение свежее, тоже не от ножика перочинного. – Северов кивнул на руку Аристова, обезображенную шрамом, который открывал закатанный рукав рубашки. – Вы, сударь, англичан остерегайтесь. Они волонтеров с радостью в тюрьму упекают!

– Ого! – неприятно удивился Егор. – Да вам бы, батенька, в Шерлоки Холмсы податься, а не торговать вразнос мумиями!

– Да, да! – незлобиво рассмеялся Северов. – Вы не сердитесь на меня, что я ваш секрет обозначил. Не сердитесь, что я вторгся в вашу дружную компанию. Не мог побороть острого желания немного поговорить на родном языке да еще с образованными людьми. Простите меня, господа. Я вас покину!

И он уже собирался встать и откланяться, как Соболев его удержал за рукав:

– Постойте, вы не можете просто так уйти! Вам надо плыть вместе с нами по Нилу, и, может, нам повезет наткнуться на Альхор.

Северов с деланным равнодушием пожал плечами.

– Это, опять же, сударь, дорого. Я не в состоянии оплатить билета. А от вас я такого подарка не приму. Теперь по Нилу ходят английские пароходы и до Ассуана можно добраться за три недели. Цена билета 30 фунтов стерлингов, или по-нашему 122 рубля 20 копеек, завтрак, обед и чай. Ужас, как дорого! Но все же это самый дешевый способ плыть, да только не больно удобный. Колокол звонит, все на борт, корабль отплывает. Нет возможности предаться самостоятельному плану движения.

– Так что же делать! – воскликнул Петя.

– Можно попробовать нанять лодку, по местному дагабиех, и быть господином своего времени. Хозяин лодки причалит, где пожелаете, но стоит это удовольствие намного дороже – 560, а то и 600 рублей. К тому же надобно сделать подарок хозяину лодки. Он же и капитан. Вот и решайте.

– Вот что я вам скажу, – Соболев поднялся с мягкого дивана. – Ступайте завтра на берег и подыщите нам такую лодку, чтобы могли отправиться тотчас же и без помех.

Ночь была на исходе и небо уже светлело, когда общество стало расходиться по комнатам. Соболев, Петя и Зоя еще о чем-то спорили, история с Альхором поразила всех необычайно. Петр не мог простить отцу, что тот скрывал такую необычную тайну и не поделился ни с кем.

– Прямо приключенческий роман! – сверкала глазами Зоя.

– Это не роман, а обман, авантюра. И человек этот – ловкий мошенник, а хуже того, разбойник, душегубец, – ворчала Серафима Львовна, подымаясь по лестнице к себе в номер. – Скорей всего лодка, что он якобы наймет завтра для нас, – разбойничий вертеп. Там, небось, его сообщники завезут невесть куда и зарежут!

От этих жутких подозрений Серна так расстроилась, что чуть было не расплакалась от страха. Сказалось и утомление пережитого дня.

– Не могу с вами не согласиться, – Аристов поднимался следом.

– Так что же делать? – она остановилась на лестнице и повернула к нему расстроенное лицо.

– Вам надо убедить мужа не обременять себя сомнительным знакомством, а я могу только обещать быть начеку и убить мошенника при первом же подозрении!

Егор сказал это так спокойно, с такой уверенностью, что Серна тотчас же успокоилась и полностью ему доверилась. Вообще, она заметила, что Аристов говорил мало, но как-то всегда к месту, разумно, взвешенно. Его слова, движения были полны невыразимого чувства собственного достоинства и уверенности в своих силах.

– Конечно, обидно быть в плену женских страхов и прозевать великое чудо, необыкновенную тайну… – продолжила уже другим тоном Серафима Львовна.

– Если она существует, эта тайна, этот город-призрак Альхор, – резонно заметил собеседник, – то, как я по-прежнему полагаю, это есть проявление известного явления фата-моргана. А все свидетельства – просто бред сумасшедших, несчастных, потерявших рассудок после мучений в пустыне.

– Да, да… – она мечтательно улыбнулась, – но, знаете, это же прекрасно, когда есть такая красивая, хоть и безумная мечта. И так странно, поверьте, очень странно, что мой супруг вдруг тоже оказался ею пленен, хотя до нынешних дней я не замечала в нем признаков романтической натуры.

– Как же! – тихим голосом заметил Егор. – Как же он мог не иметь романтических устремлений, когда женился на вас?

– А, полноте! – Серафиме были приятны его слова. Она махнула рукой и излишне резко обернулась, чтобы идти наверх. Но не удержала равновесия, покачнулась и чуть не упала вниз. Однако крепкие объятия Аристова остановили падение. Это был только миг, мгновение, он держал её ровно столько, сколько мог позволить себе порядочный человек, который просто помогает даме избежать падения на лестнице. Но обоим показалось, что это мгновение длилось и длилось, и даже тогда, когда он осторожно поставил её на пол, пронеся на руках весь пролет, чтобы не дай бог, опять не упала.

– Благодарю, – едва пролепетала Серна.

– Доброй ночи, – он отступил, отчаянно желая, чтобы этот миг длился вечно.

Серафима еще немного постояла перед дверью в комнату и только когда услышала внизу торопливые тяжелые шаги мужа, поспешила войти. В голове у неё шумело, все плыло перед глазами, сердце прыгало в груди. Она все еще чувствовала себя в объятиях Аристова. Никогда, никогда она не испытывала такого безумного желания принадлежать мужчине. И это совершенно испугало и сбило её с толку, ведь это не муж, а совершенно посторонний молодой человек. К тому же моложе её на десять лет! Но эти жалкие робкие доводы разума померкли перед волной неведомых ощущений и желаний, которые тотчас же родились где-то внутри, в каком-то неведомом закутке её тела.

Да, матушка, вот что значит предаваться коварному дурману кальяна!

Глава четырнадцатая

Утро следующего дня Соболевы провели в спорах о том, что следует предпочесть – комфортабельный английский пароход или утлую лодчонку феллаха. Безопасность и удобства или полное неожиданностей и страха приключение? Конец прениям положил Аристов, который спозаранок уже посетил берег Нила и сам нашел небольшой паровой бот, который принадлежал местному хеддиву. Северов, когда узнал, что его предложение отвергнуто, только уныло пожал плечами.

– Не удивлюсь, если господин Аристов принял меня за одного из тех мошенников, о коих мы вчера так много говорили. А может, и того хуже, за коварного убийцу, заманивающего своих жертв.

При этих словах Серафима смутилась, а Егор и бровью не повел, показывая всем своим видом, что он начеку. У него даже ружье с утра висело за спиной, чего раньше не замечалось.

– Впрочем, вы правы, господа, совершенно правы в своих опасениях, – продолжал печально Северов, – мое лукавство заключалось лишь в том, что хозяин лодки обещался взять меня бесплатно, коли я найду ему богатых путешественников. Что ж, не судьба.

И он снял шляпу, чтобы проститься.

– Погодите, Северов, погодите! – Соболев поморщился, так неприятно было для него унижение этого человека. – Вы честно признались в своей маленькой хитрости, да в вашем положении она и простительна. Пожалуй, я смогу взять вас собой. Будете оказывать разные услуги. Доктор нам всяко может пригодиться.

– Благодарю, – Северов покраснел и поклонился. – Я готов быть вам полезен. Однако сразу могу заверить вас в том, что быть может, даже мое присутствие не поможет вам узреть Альхор. Он является лишь тому, кому сам пожелает. И узнать, кто это будет, совершенно невозможно.

– Ну что ж, ваша честность нам приятна. Нам повезет, я уверен! – Соболев тряхнул седой головой, и вся компания устремилась на берег Нила, где их ждало судно.

Паровой бот оказался посудиной старой, видавшей виды, но довольно бойко двигавшейся по волнам могучего Нила. Путешественники расположились по каютам, маленьким, но, как ни странно, довольно уютным и чистеньким. Теперь предстояло плыть вдоль древних храмов, селений, финиковых и банановых рощ, стад грязных коз и верблюдов бурого цвета, зарослей высокой травы, скрывавшим диковинных зверей. Северов оказался знатоком местных трав, животных и прочих тварей, коих оказалось немыслимое множество. К вечеру первого дня плавания судно медленно и плавно двигалось вдоль болотистого берега, поросшего высоким камышом. Серафима Львовна, стоявшая у невысокого борта, не могла сдержать крика изумления, когда среди зелени травы она узрела удивительных птиц нежно-розового цвета, стоявших на длинных красных ногах в прибрежном иле. Их изогнутые шеи с темными клювами были столь грациозны, столь изысканны, что невозможно было оторвать взгляда.

– Боже милостивый, какая прелесть! – только и могла вымолвить Серна.

Фламинго переступали с ноги на ногу, опускали в ил свои длинные шеи, сгибаясь пополам. И все с такой невероятной грацией, с таким изяществом! От шума бота и плескавшейся воды они пришли в волнение, и несколько птиц, издав резкий гортанный крик, взмахнули крыльями и медленно, величаво поднялись в воздух. Серафима Львовна с изумлением и восторгом обнаружила, что раскрытые крылья имеют уже иное, ярко-розовое и черное оперение. Птицы медленно кружили в воздухе, и на фоне заходящего солнца эти распахнутые крылья, розовые с черными концами, казались крыльями ангелов, случайно посетивших дельту великой реки. Бот приблизился к берегу, чтобы гости могли всласть полюбоваться птицами. Аристов ловко прыгнул на берег, не боясь промочить ног, и подхватил с воды еще не остывшее перо фламинго. Нежно-розовое, пушистое, трепетное. Отряхнув капли, Егор галантно преподнес его Серафиме Львовне, как будто это был удивительный цветок. Она приняла дар и воткнула его в брошь на груди.

Цветы тут тоже росли. Да, да, те самые, знаменитые лотосы. Белые и чуть розовые, они притаились среди водорослей и гниющих стеблей тростника. Цветы мерно покачивались на воде, на их острых лепестках дрожали капли. Зоя хотела сорвать один, но передумала, жаль было губить такую красоту!

Помимо изящных длинноногих розовых фламинго в зарослях оказалось еще много обитателей. Утки, лысухи, ибисы, марабу.

– Кто это? – спросил Лавр, наводя фотоаппарат на очередную птицу.

– Это черные ибисы, – пояснил Северов.

Капитан бота, поняв, что интересуются именно ибисами, принялся что-то громко и с жаром говорить, мешая английские и арабские слова. Его понял только Северов и, смеясь, перевел:

– Посмотрите, это самые полезные существа на Ниле. Есть белые, а есть и полностью черные. Они очищают поле от массы всяких гадин. Черные полезнее всех. Господа знают, как необходим фимиам при каждом служении и жертвоприношении. Так вот, фимиам этот растет в далекой Аравии, на деревьях. Деревья эти охраняют крылатые змеи. Да так, что к ним не может подойти ни один человек. Тогда арабы берут стираксу, особого вида смолу, и жгут её у деревьев. От этого идет такой отвратительный дух, что ужасные драконы улетают в смущении. Арабы-де без опасения подходят и берут фимиаму столько, сколько им вздумается. Изгоняемые таким образом из их отечества змеи в большом числе стаями летят в Египет. Удивительно красиво смотреть, как такая вереница несется по воздуху! Кожа змеи отливает самыми пестрыми красками, крылья напоминают крылья летучих мышей. Звери эти невелики, но очень опасны. А так как они тянутся в Египет в огромном числе, то никто из нас не остался бы в живых, если бы не черные ибисы. Ибисы собираются стаями на границах Аравии, поджидают там змей и пожирают их. Битва идет каждую весну в воздухе. На земле лежат горы костей. Я сам не видел, но другие рассказывают.

От этой бесхитростной сказки кормчего, поведанной с большим воодушевлением, всем стало смешно и радостно. Петя совершенно расхрабрился и ступил в заросли тростника, где виднелись головы гигантских марабу. Северов поведал, что эти птицы тоже, как и ибисы, очень полезны, так как пожирают змей и улиток. Их даже держат во дворах, вместо домашнего животного, и бывают они до 5, а то и 7 футов высотой.

Помимо птиц и насекомых, египетский мир оказался богатым и иными диковинными тварями.

Однажды видели плескавшихся в воде крокодилов. А одно из этих жутких созданий лежало на берегу, открыв ветру свою пасть. Среди острых зубов беззаботно прыгала пичуга, которая вычищала крокодильи зубы от остатков пищи. Тот же явно получал удовольствие от такой странной услуги.

– Какая красивая вода! – заметила Серафима Львовна, когда крокодил исчез за поворотом берега.

– Нил – это жизнь Египта, – поучительно заметил профессор. – Исчезни сегодня Нил, исчезнет и Египет. Нил разливается каждый год, начиная с июня, и эти разливы обеспечивают жителям плодородную землю и влагу. Сама по себе нильская вода мягкая, сладкая. Древние женихи говорили невесте: «Ты сладка, как нильская вода».

– На Каирских фабриках её используют как дистиллированную, – заметил Северов. – Она даже в цистернах не загнивает и не цветет, даже при самой сильной жаре. В январе у неё самый приятный вкус. Но все же как бывший врач я не советую вам пить сырую воду, пусть даже нильскую. Ваши нежные желудки должны привыкнуть к здешней воде и пище. Иначе может выйти неприятность определенного свойства.

Увы, предсказание Северова не замедлило сбыться. Уже ночью первого дня у Пети, Серафимы Львовны и Соболева приключилась неприятность вышеозначенного свойства. Пришлось всю ночь провести в уборной, куда они бегали наперегонки. Тут-то и пригодился Северов, который быстро сварил лекарство в маленьком сосуде, побросав туда каких-то трав. Больные, выпив настоя, почувствовали явное облегчение. Поутру только Петя не покидал своей каюты, чувствуя себя еще слабым и разбитым.

Бот плавно двигался вблизи от берега. За бортом шлепали колеса, вода шумела. Солнце еще не было таким злым и жарким. Дамы сидели в креслах и нежились под его лучами.

– Вот было бы чудесно искупаться! – Зоя потянулась в кресле, выгнув все тело. На ней было легкое тонкое платье, в котором она выглядела сказочным эльфом. Лавр, стоявший тут же, незаметно бросил на девушку быстрый жадный взгляд и поспешил запечатлеть на века. Серафима Львовна по случаю африканской жары позволила себе отказаться от корсета и, как и Зоя, облачиться во все легкое и воздушное.

Понукаемый Зоей, Аристов отправился к кормчему – и вот уже бот приближается к берегу, и там наскоро сооружается нечто вроде купальни из ломанного тростника. Милости просим!

Зоя облачилась в легкую тунику, которая позволяла ей купаться, не нарушая правил приличия. Она так хотела поскорее прыгнуть в прохладную воду, что не стала дожидаться брата и первая бросилась в темную поверхность Нила. Серафима Львовна после ночного недомогания решила остаться в кресле и с улыбкой наблюдала, как Зоя, точно молодое животное, фыркала, резвилась, визжала в воде. Потом девушка двинулась вдоль берега. И в следующий миг раздался её дикий крик. Серафима Львовна вскочила и замерла от ужаса. Рядом с головой девушки она увидела огромную гладкую коричневую голову не-коего чудовища. Оно плескалось совершенно рядом с Зоей. Его тело, показавшееся из воды, было массивным, крепким. Чудовище раскрыло громадную зубастую пасть, и Серне показалось, что он сейчас проглотит Зою. Соболева тоже закричала. В следующий миг раздался всплеск. Лавр, который стоял на палубе, бросился в воду прямо в одежде и ринулся на зверя с голыми руками. Тот обернулся на нового врага и снова открыл ужасную пасть, издав страшный рык. И тут прогремел выстрел. Это подоспел Аристов, который из каюты услышал крик сестры и выскочил с ружьем. Он промахнулся, но чудовище тяжело вздохнуло, нырнуло и появилось из воды уже далеко от людей. Там зверь вылез из воды, потряс массивными боками и пошел, тяжело ступая в ближайшие заросли тростника.

Лавр выхватил Зою из воды, когда она уже потеряла сознание и начала тонуть. Он выбрался сначала на берег, а потом перенес драгоценную ношу на борт. Петя тоже выбежал из своей каюты, забыв о недуге. С великой досадой на себя и весь мир он вынужден был лицезреть, как ненавистный Лавр, высокий, стройный, гибкий, несет хрупкое тело его любимой. Вода стекала по его голому черепу, загорелому лицу, и весь он имел вид торжествующий и героический. Но в то же время нечто хищное, животное было в его движениях, в том, как он держал Зою, словно свою добычу. Мокрая ткань облепила тело Зои, и отчетливо проступили все его нежные, изящные линии и формы. Лавр аккуратно положил Зою на диван и предоставил хлопотам Серны и брата. Все общество толпилось на борту бота, охало, ахало и стремилось скорей помочь несчастной.

Чтобы скрыть свою досаду от того, что не он, Петя, оказался героем, не он спас возлюбленную, юноша обратился к Северову, который смачивал лоб девушки нюхательным спиртом.

– Что это было? Что за исчадие ада?

– Это, сударь, гиппопотам, в Библии называемый бегемотом. А местные жители кличут его Пегемо, что значит «водяной бык». Рогов у него нет, но ревет, как вы изволили слышать, весьма грозно. Эге – бык, вол. П – есть член мужского рода. Следовательно – пегемо, водяной бык, искаженно бегемот.

Петя плохо понимал все эти лингвистические тонкости. Он с жадностью смотрел в лицо Зои, которое постепенно становилось из зеленоватого розовым, а дыхание более ровным и глубоким. Между тем Северов продолжал:

– Бегемоты очень опасны, как мы с вами убедились, для купальщиков, для черпающих воду, для тех, кто плывет в маленьких лодках. К тому же, ночью они выходят на поля и пожирают иногда до четверти самого большого хлебного поля. Затем совершают после еды прогулку и вытаптывают все остальное своими неуклюжими лапами. Посему местные жители охотятся на пегемо. Охота чрезвычайно прибыльна. Вы, наверное, успели заметить, тело чудовища футов двадцать длиной, а весом центнеров тридцать. Мясо молодых животных очень вкусно, взрослых – жестковато. Но все же если продать, круглая выйдет сумма! К тому же, лучше такое мясо, чем вовсе без оного! Жир тоже идет на приготовление кушаний, кости покупает токарь, зубы употребляются для резной работы, как и слоновая кость, из кожи делают щиты, шлемы…

Но Петя уже не слушал. Зоя открыла глаза и протянула слабую руку к Лавру.

– Вы мой спаситель! Вы избавили меня от жуткой гибели! До конца дней моих буду молить Бога за ваше здоровье!

И она с такой невыразимой нежностью, с такой благодарностью погладила Лавра по щеке своей маленькой ручкой, что у Пети упало сердце, и он на негнущихся ногах двинулся в свою каюту. Серафима Львовна с болью в сердце смотрела вслед своему наивному мальчику, который получил свой первый урок жизни.

В следующие дни бот с путешественниками приблизился к древним Фивам, верней к остаткам роскошной и многолюдной, богатой и яркой столицы. Стовратные Фивы, что осталось от вашего былого величия? Несколько селений, тянущихся вдоль берега Нила.

– Эль-Акальтег, Абу-Гамуд, Эль-Байрат, Мединет-Абу, Гурнах, Луксор, Кафр, Карнак, Мед-а-Муд – скучным голосом перечислял Северов.

Так как предстояло осмотреть невообразимое количество памятников, приняли решение временно покинуть судно, нанять ослов и лошадей, запастись водой, провизией и отправиться в путь. На берегу Северов долго торговался, жаловался, по обыкновению, на дороговизну и, наконец, договорился с проводником за 10 пиастров в день, лошади за такие же деньги, а осел за 5 пиастров.

Изумленным взорам путников предстали величественный, необъятный храм в Карнаке с его невообразимо высокими и толстыми колоннами, покрытыми разнообразными иероглифами, на вершине которых могло бы расположиться до 50 человек; поражающие воображение скульптуры фараонов, обелиски, священное храмовое озеро, огромный каменный жук–скарабей. Из Карнака в Луксор направились по аллее, которую по обе стороны охраняли тысяча шестьсот сфинксов с головой барана, и вступили в великолепный храм Амона-Ра, единственное свидетельство былого величия могущественных Фив. Перекусив в тени пальм, двинулись осматривать исполинский дворец в Мединет-Абу.

Впереди роскошное строение фараона Рамзеса Второго. Опять величественные колонны, большой двор и посреди него лежащая разбитая статуя фараона. Она оказалась такой огромной, 35 футов высотой, в плечах шириной 21 фут, и разглядеть можно было, только отойдя на определенное расстояние.

К вечеру заночевали на постоялом дворе, который содержал местный копт, а наутро двинулись в царство мертвых, в ущелье Бибан-эль-Мулюк, именуемое еще долиной Царей, так как там нашли свое последнее пристанище древние владыки Египта. Когда они вошли в одну из расчищенных гробниц, то снова Соболев не мог скрыть восторг. Что за чудо выступило из мрака и темноты! В трепещущем неровном свете факелов на стенах ожили люди, запели птицы, заколосились поля. Удивительные краски, как будто их нанесли только вчера! И повсюду, сверху донизу иероглифы, повествующие о славных, но давно минувших днях и деяниях. И все это буйство красок, воспевающее величие жизни, есть мир смерти. Обиталище мертвых, которые хотели таким образом унести с собой в царство тьмы всю яркость земного бытия. Там, в неведомом мире, они продолжали жить с тем, что заботливо приготовили им живые. Профессор поначалу даже не мог говорить, так велико оказалось его волнение. Из состояния восторга его вывел Северов:

– Сударь, сударь, вы под ноги-то смотрите, а то не дай бог, в шахту или колодец угодим!

Соболев скользнул факелом по низу.

– Осторожно! – вскрикнул Северов. – Видите пыль? Так то не пыль, то прах мумий, вспыхнет, и мы пропали!

Пришлось двигаться с большой осторожностью по подземным галереям, залам. Воздух, как и в пирамиде, оказался спертым. Посетили несколько гробниц. Серафима Львовна уже совершенно изнемогала. Сидя в тени нависающей скалы, она подставляла лицо ветру, ища хоть какую-то прохладу, да все напрасно. Подоспевший Аристов вылил немного воды прямо ей на голову. Прощай, аккуратная прическа, но это лучше, чем обморок от избыточного тепла.

– Это, господа, еще не так страшно, – усмехнулся Северов, натягивая вытертую шляпу совсем на нос. – Нынче март, а вот в конце лета, доложу я вам, так в три раза жарче будет!

Песок и солнце, чудовищная, неведомая северному человеку жара, магия смерти, облаченная в прекрасные нетленные одежды, все это заворожило Серафиму настолько, что она казалась не в себе. Будучи почти в обмороке от жары и духоты, она все же замечала первые акты трагедии, которая начала разыгрываться на её глазах.

Зоя, придя в себя после кошмарной встречи с чудовищем, теперь все свое внимание отдавала своему спасителю. Даже Аристов, который до этого хранил вежливую холодность и некоторую отстраненность, крепко пожал руку Лавру и предложил быть ему добрым товарищем.

Серафима Львовна только к вечеру, когда путешественники уже вернулись на бот, и наступила ночная прохлада, окончательно пришла в себя и обнаружила рядом свое несчастное дитя. Мать и сын всегда были так близки, что подчас не надо было ничего объяснять. Петя только всхлипнул разок, а мать уже обхватила его голову и покрыла поцелуями.

– Полно, полно, милый! Так бывает, и ничего в этом страшного нет. Изволь понять, что Зоины чувства оказались очень непрочными, улетели как ветерок, исчезли как рябь на воде. И стоит ли тогда убиваться об этом? Пусть себе резвится!

– Ах, маман! Я так её люблю! Мне так обидно, я был так глуп, так нелеп!

– Полно! Неужто ты бы и впрямь прыгнул в пасть чудовищу? Да он разорвал бы тебя в тот же миг! Да и плаваешь ты неважно. – Серафима Львовна гладила сына по загорелому лицу и любовалась его ангельской красотой, большими влажными карими глазами, упругими кудрями. О чем ты плачешь, милый мальчик, у тебя впереди будет много любви и счастья!

– Лучше бы я погиб, но погиб как герой, защищая свою любовь! – продолжал стенать Петя.

– И сделал бы меня глубоко несчастной! – Мать снова притянула сына к своей груди. Он всхлипнул еще разок-другой и вскорости затих, убаюканный мерным шелестом воды за бортом и легким дуновением ветра.

Серафима Львовна утешала сына и недоумевала. Зоя по-прежнему ей нравилась. Её ветреность и непостоянство совершенно не вызывали материнской неприязни. Женская сущность юного существа нашла отклик где-то в самой глубине души Серафимы Львовны. Что же это? Что за странные струны вдруг натянулись и заныли. Что за неведомые жаркие волны подкатывают к самому горлу? И вот уже Зоя совершенно ни при чем, а нечто иное, опасное, непонятное, тревожит, томит, манит…

Глава пятнадцатая

Уже собирались отплывать, как обнаружили, что Северов пропал. Аристов предложил тотчас же, не дожидаясь и не предпринимая поисков, отправляться и забыть о подозрительном попутчике. Серафима Львовна горячо его поддержала.

– Неужели вы и впрямь верите этому проходимцу, неужели вы точно незрелый юноша увлеклись сказками о несуществующем городе-призраке? Ей-богу, это странно, Викентий, это совершенно на вас не похоже! Мы еще могли бы в ближайшем крупном поселении пересесть на приличный английский пароход и дальше плыть с удобством! – она проводила недовольным взглядом пароход, который прошлепал мимо их суденышка с веселым шумом колес.

Пока спорили, Северов явился. Мышью прошмыгнул к себе в каюту и затих.

– Вот-вот, видать, накупил ворованных древностей в деревне и теперь прикидывает барыши! – процедил презрительно сквозь зубы Егор.

Соболев недовольно крякнул и предпринял попытку побеседовать со странным попутчиком. Он ушел, а Серна и Егор остались вдвоем на палубе. Они молча смотрели на то, как бот медленно, словно нехотя, отваливает от берега, как поплыли мимо пальмы, ленивый бурый верблюд на берегу с опавшим горбом меланхолично жевал свою жвачку, вдали высились скалы, охраняющие царство мертвых, колонны Луксора, утлые лодчонки феллахов.

– Вы ведь не верите в Альхор? Правда? – Серафима Львовна оторвалась от созерцания берега и перевела взгляд на собеседника. – Как вы говорили, фата-моргана? Мираж?

– Мне не надо искать Альхор, я уже нашел его. – Егор сказал это тихо и страстно. При этом он не глядел на Серафиму, но по всему его телу пробежала легкая дрожь.

Она вздрогнула, в её взоре появилось замешательство и испуг.

– Нет! Это невозможно! Это совершенно невозможно! – последние слова она произнесла почти жалобно, словно сожалея о невозможности безумного мечтания.

– Я знаю! – он повернулся к ней и мягко улыбнулся. – Я знаю, поэтому и полагаю, что Альхор есть мираж, и он недостижим, по крайней мере для меня!

«И для меня!» – чуть было не выкрикнула Серафима Львовна.

Они еще мгновение смотрели друг на друга, после чего Аристов, следуя законам приличия, принужден был поклониться и пожелать даме доброй ночи.

Серафима не пошла к себе в каюту, зная, что не заснет. В последние дни она стала бояться ночи. Когда дрема окутывала Серну, из глубин её существа поднимались такие сладостные мечтания и картины, при воспоминании о которых поутру её бросало в краску. И всегда, всегда героем выступал Аристов. Бедная женщина никак не могла заставить себя избавиться от этого наваждения и часто принималась молиться, ища спасения от греховных грез. Но день ото дня новый знакомый занимал её мысли все больше и больше. Это привело её в полную растерянность, потому что, прожив больше двадцати лет с мужем, она ни разу, никогда не позволила себе увлечься кем-либо. Не потому, что держала себя в узде благопристойности, а просто потому, что ровным счетом никто не вызвал у нее душевного трепета. Даже Викентий так и не нашел тех слов, такой ласки, чтобы затрепетало все её существо. Она жила с ним по закону Божьему, она была ему верна, но душа её спала, а тело и подавно не знало, что такое подлинная страсть.

Что происходило теперь? Она не знала, но одно понимала наверняка, она не позволит этому неведомому, непонятному вырваться наружу и сломать устоявшийся мир.

Отгоняя подступающее наваждение, борясь со своими бесами, Серна решительно двинулась на поиски молодежи.

В небольшом помещении, служившем то ли кают-компанией, то ли гостиной, Петя, Зоя и Лавр сидели в плетеных креслах. Разговор не клеился, Петя выглядел подавленным и совершенно не собирался скрывать свое разочарование. Зоя чувствовала себя немного виноватой в том, что в последнее время не удостаивала прежнего воздыхателя особым вниманием. Что же делать, коли так приключилось? Её брала досада, что Пете не хватает ума и деликатности отойти в сторонку и позволить ей полностью насладиться радостью нового ухаживания. Разумеется, Зое было приятно соперничество двух достойных молодых людей, это чрезвычайно льстило её женскому самолюбию. Но она не могла позволить себе мучить прежнего поклонника на глазах его любящих родителей, которым была к тому же обязана воссоединением с братом.

Поэтому она тоже скучала и откровенно дожидалась, пока Петя, наглотавшись невысказанных слов и слез, не оставит их с Лавром вдвоем. Конечно, ей было жаль милого и доброго Петю. Разумеется, она и не думала упрекать его в том, что не он бросился спасать её из пасти чудовища. Вовсе не в том было дело. Крепкие руки Лавра, его пальцы на её теле, его хищный, плотоядный взгляд из-под прищуренных глаз… Несмотря на ужас, который она пережила, именно эти первые впечатления, после того, как сознание к ней возвратилось, поразили юную душу и тело. До этого только брат брал её на руки, прикасался к ней. Это странное влечение усилилось от восторга и благодарности за спасение, усугубилось тотчас же возникшей дружбы между спасителем и братом. Петя с его искренней, но детской любовью теперь уже казался ей неинтересным. Лавр будоражил её чувственность, ведь он старше Петра, он ровесник брата, взрослый мужчина! Его кошачья походка, его абсолютно голая голова, его глаза, сверкавшие из-под очков недвусмысленным жадным интересом – все это пьянило девушку.

Петя же пребывал в совершенном отчаянии. К его позору, как он полагал, любезный кузен добавил еще яду. Надев маску живого сочувствия, он в красках рассказал Зое о том, какие страдания переживал Петя и почему он не смог прыгнуть прямо за борт, вместе с ним, Лавром. Зоя, искренне жалея Петеньку, постоянно осведомлялась о его самочувствии, чем еще более усугубляла страдания юноши.

Когда в очередной раз, после ужина, она участливо обратилась к нему с тем же вопросом, он вспыхнул и впервые с раздражением воскликнул:

– Да сколько же можно попрекать меня моей болезнью? Отчего вам доставляет такое удовольствие унижать меня, постоянно напоминая о моем конфузе?

– Разве дружеское участие унижает? – изумилась Зоя и рассерженно отошла от Пети.

– Простите! – он опомнился и устремился вслед. – Простите меня, я был груб!

Она повернулась к нему и улыбнулась. Но в этой улыбке он опять прочитал только жалость.

– Ах, не смотрите на меня, как на маленького ребенка! Ваше дружеское участие для меня хуже горькой редьки. Ведь дружбу предлагают вместо любви!

– Разве мы говорили о любви? – лицо Зои стало серьезным и сосредоточенным.

– Любовь для взрослых, а маленьким пора бай-бай! – Опять, как всегда некстати, раздался голос Лавра, и он появился в маленькой комнатке, где Зоя и Петя были только вдвоем.

Петя чуть не подпрыгнул от досады и злости на кузена.

– Отчего бы вам, любезный друг, не оставить нас с Зоей Федоровной? Вас ждут штативы, объективы или что еще там? Черт побери! Черт побери тебя, Лавр! Извините, Зоя!

Петя чуть не плакал, чудесный момент для объяснения был упущен. Зоя тоже выглядела растерянной. Пожалуй, и ей было досадно, что Лавр явился так некстати. Повисло молчание, все уселись в кресла и принялись ждать, кому первому наскучит. Лавр совершенно не стыдился своей роли злодея, в любви всякий старается каждый для себя.

Пока Лавр ухмылялся про себя, Петя страдал и чуть не плакал, а Зоя совсем заскучала. Поначалу она досадовала на Петю, потом на Лавра, потом опять на Петю, потом она совсем запуталась в своих предпочтениях. И в этот момент в дверях появилась Серафима Львовна. Зоя вся сжалась, ей вдруг померещилось, что госпожа Соболева уже все про них поняла, и вроде как на лице её написано неудовольствие. Мол, зачем Зоя обидела Петю.

– Петр Викентьевич, не составит ли вам труда проводить меня и вашу матушку до наших кают? – Зоя ласково чуть коснулась рукава сюртука Пети. Тот встрепенулся и вскочил, безумная надежда снова загорелась в его взоре. Лавр чуть не расхохотался от подобной наивности и откинулся в кресле. Поманили пальчиком, это еще не значит, что ручку дадут поцеловать! Он закинул руки за голову, показывая всем видом, что если его не пригласили сопровождать дам, он останется тут в гордом одиночестве, но это прискорбное обстоятельство нисколечко его не удручает!

Серафима Львовна без слов, по выражениям лиц, по неестественным и напряженным движениям поняла, что тут уже происходит нечто неприятное для сына. Зоя что-то лепеча, подхватила её под руку, с другой стороны Петра, и втроем они вышли вон.

– Маман, дозвольте вас первой довести до вашей каюты и проститься? – Петя бросил на мать взгляд несчастной собаки.

Серафима поспешно кивнула. Хотя это неприлично, оставлять девушку наедине с молодым человеком.

– Да, милый, я устала. – Проводи Зою Федоровну к ней в каюту и тоже ступай к себе, – добавила она, спохватившись.

Дамы пожелали друг другу доброй ночи, Петя прикрыл за матерью дверь и взял Зою под руку.

– Вы позволите?

Она безвольно кивнула. Прикосновения Пети не вызывали в её теле никакого отклика, никакой горячей волны, никаких чувственных мечтаний. Но он был так мил, так трогательно заботлив, так нежен и так несчастен!

Молодые люди пошли по коридорчику вдоль дверей кают. Они шли рядом, Петя растерялся и молчал, слова застряли у него в горле. Зоя ждала продолжения прерванного объяснения, но так и не дождалась. Прощаясь, он смог только поспешно поцеловать ей руку и почти убежал, боясь разрыдаться от ненависти к себе и своим слабым нервам. Зоя слегка пожала плечами и улеглась в постель, размышляя об обоих своих поклонниках.

Кого предпочесть? Вот вопрос так вопрос! Нет, от Пети еще, пожалуй, рано отказываться. Все же он так её любит! А Лавр? Что таится за его страстным взором? Что несет его любовь? Да и любовь ли это? Зоя знала понаслышке, какие случаются с девушками неприятности, когда они поддаются чувствам таких субъектов, как Лавр. Но как знать, может, именно это и есть подлинная страсть? Вон, Серафима Львовна, всю жизнь прожила, а, судя по всему, так и не познала подлинной страсти. Нет, она, разумеется, не говорила ничего подобного вслух, но Зоя уловила это в её недосказанности. Нет, Зое хотелось любить горячо, страстно, чтобы голова шла кругом! Так кого же предпочесть?

Живописные берега с пальмовыми рощами сменялись унылыми пейзажами, на которых жадному взору путешественников не на чем было остановиться. Северов почти неотрывно смотрел на берег, облокотившись на перила. Казалось, он чего-то ждет. В какой-то момент он привлек внимание всей компании громким криком. Все высыпали на палубу. Проплывали какие-то деревушки и поля, однако все имело какой-то странный, подозрительный вид. Поля казались покрытыми черной подвижной массой. Жители деревень бегали, размахивая факелами, шестами, отчаянно лупили по земле. Иногда от поверхности отделялись непонятные темные облака, которые тотчас же опускались обратно.

– Что там такое происходит? – недоумевала Зоя.

– Это, мадемуазель, бедствие, которое древние называли са-нохем, говоря по-русски, саранча, – пояснил Северов.

Он что-то громко приказал кормчему. Тот ответил резко и недовольно, последовал обмен препирательствами. После чего кормчий с явной неохотой стал приближать бот к берегу. И тут стало видно, что все поля этого селения покрыты мерзкими существами, коих тут было без счету. Северов пожелал высадиться прямо в центр битвы с нечистью, дамы в ужасе запротестовали. К Северову из научного любопытства решили присоединиться Соболев, а следом и все мужчины. Аристов – желая помочь людям, Лавр – мечтая запечатлеть удивительное происшествие на фотоаппарат, а Петя – чтобы опять не сочли трусом. Зрелище, открывшееся их взору на берегу, повергло всех в брезгливый страх. Тысячи, десятки тысяч насекомых, весьма крупных, пожирали все, что было доступно их неустанно работающим челюстям. Те, которым не хватило места непосредственно на поле, оказываясь на спинах своих товарок, поедали их живьем, обгрызали крылья. Феллахи, со стенанием и плачем, с громкими проклятиями метались по полям, разгоняя тварей шестами, огнем факелов. Но те лишь с краю поля поднимались в воздух, да и то ненадолго, тотчас же возвращаясь на прежнее место. Лавр сделал несколько кадров и закрыл фотоаппарат.

– Отвратительное зрелище!

– Одна из десяти казней египетских, – удрученно произнес профессор. – И сказано в Библии «Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу… Она покрыла лицо всей земли так, что земли не было видно. И поела всю траву земную и все плоды древесные». (Исх. 10, 13.)

Несчастные феллахи в пылу борьбы с напастью не обратили на пришельцев никакого внимания. Аристов ринулся было в самую гущу битвы, подхватив где-то факел. Но скоро ретировался, облепленный богомерзкими существами. Он принялся с остервенением их стряхивать со своей одежды, как вдруг заметил, что Северов делает совершенно обратное. Он подбирал тварей с земли, желательно уже умерщвленных, и складывал их в котомочку.

– Зачем это? К чему вы эдакую дрянь собираете?

Северов поспешно затянул веревочку на котомке.

– Видите ли, сударь, я уже пояснял господину Соболеву, что не совсем оставил свое призвание, я имею виду медицину. Я собираю то, что может стать целебным в тех случаях, когда прочее уже не помогает.

– Саранчу? Целебная саранча? – Аристов швырнул полную ладонь насекомых чуть ли не в Северова.

– Вам кажется это неправдоподобным… – смущенно забормотал тот.

– Мне все кажется неправдоподобным, что вы изволите говорить. Сдается мне, что по вам плачет полиция!

Сударь, сударь, вы меня зря обижаете! – искренне расстроился Северов. – Только напрасно вы так. Может, и я на что-нибудь путное еще сгожусь?

Прошло еще около четверти часа. Стало совершенно очевидно, что помочь деревне невозможно, а наслаждаться и далее зрелищем наглого торжества жующих чудищ стало просто невыносимо. И именно когда путешественники двинулись на берег, стая, словно по команде, поднялась с земли. Воздух наполнился жужжанием, стрекотанием, шелестом, вокруг стало темно и жутко. Вредители улетели, унося в своих брюшках урожай всей деревни.

– Дальше полетели, гадость какая! – простонал Петя, отмахиваясь руками от последних насекомых.

– Да, – профессор провожал глазами темную гудящую тучу. – Ужас заключается в том, что современная наука не знает от них спасения. Так они долетят до Европы! В Средние века саранча опустошала все поля, и люди попросту умирали с голоду. Ведь это только тут, в Египте, с его плодородной почвой после разливов Нила собирают по несколько урожаев в год. Нет, это подлинный бич Божий! Ведь и у нас случается эдакая напасть! Веке, если не запамятовал, в семнадцатом, один архидьякон из Бреславля нашел, что у каждой особи саранчи якобы совершенно явственно написано на крыльях: «Annona moriemini», что значит в переводе, «Вы вымрете от голода»!

Северов с самым меланхоличным видом изо всех сил колотил об землю свою котомку, умерщвляя набранных тварей. Изящные и тонкие черты лица Пети, стоявшего неподалеку, исказились от отвращения.

– Нет, это невыносимо! Мерзость! Мерзость! – завопил Петя и первым устремился к спасительному боту, но тут же с воплем отскочил в сторону.

– Боже милостивый! Кто это, что это?

Наперерез мужчинам из прибрежных зарослей в сторону деревни бежало существо размером с кошку, бурого цвета и гладкой шерстью. Оно волочило позади себя длинный хвост и деловито водило остреньким носиком.

– А! – радостно засмеялся Северов. – Не бойтесь! Это ихневмон!

– Их… Кто? – пролепетал Петя.

– Их-нев-мон! – по слогам произнес Северов. – Знакомьтесь, очень полезный зверь. Проживает в домах здешних жителей и спасает их от крыс и змей, потому как имеет особое свойство, не подвержен смертоносному действию змеиного яда.

– Кажется, я знаю этого зверя как мангуста, – заметил Аристов.

– Да. Да! – подхватил профессор. – Бог Солнца Ра однажды вынужден был принять образ этого прелестного существа, чтобы победить страшную змею Апоп. Ихневмоны стали даже священными животными во время правления ХХII династии.

Лавр не рассуждал о достоинствах незнакомца, а быстро его запечатлел. Но животное, испуганное шумом и вспышкой, метнулось в сторону лачуг. Туда же устремился и Северов. Через некоторое время он догнал компанию.

– Вы что, ихневмона тащите? – Аристов подозрительно посмотрел на утяжелившуюся котомочку спутника.

– Нет, помилуйте! Целиком он мне ни к чему! Для медицинских целей мне необходимы лишь… – он замялся, – некоторые виды его жизнедеятельности.

– Не хотел бы я оказаться вашим пациентом, если вы собираетесь лечить, как вы выразились, остатками жизнедеятельности мангуста, вкупе с толченой саранчой!

Аристов решительно двинулся на бот и не слышал, как Северов, вздохнув, произнес:

– Не зарекайтесь, батенька! Неисповедимы пути Господни!

Через день, насмотревшись на очередные развалины, колонны и храмы, по настоянию Северова они остановились вблизи невзрачной деревушки. Северов предложил нанять тут верблюдов и отправиться в глубь пустыни. Заночевать предполагалось в лагере бедуинов, а на следующий день возвратиться на бот. Северов уверял, что уже путешествовал так, что бедуины вполне гостеприимны, верблюды здоровы и послушны. Открывается замечательная, поистине редкая возможность северному человеку приблизиться к иной природе, иным краскам и звукам. Почувствовать необъяснимую притягательную силу и красоту безбрежного песчаного моря. Нет, они не будут углубляться далеко. Вполне достаточно пройти несколько верст на верблюдах и вернуться обратно. Зато впечатления останутся незабываемые. А уж какие получатся фотографии!

Он громко высказывался, суетился, ему даже не возражали. Идея приобщиться к дикой первозданности, к пустыне будоражила всех. Но при этом все понимали, что за этим стоит и нечто иное. Альхор! Но никто не произнес этого вслух.

Бот привалил к берегу. Выгрузили провизию и запас воды и сговорились с кормчим о том, что тот будет ждать их возвращения. Северов, Аристов и Лавр направились в деревню и без труда наняли там проводников-феллахов и верблюдов.

Весело грузили поклажу. Лавр неосторожно щелкнул около морды жующего верблюда своим аппаратом. Животное не потерпело такой фамильярности и злобно плюнуло в обидчика. По голой загорелой лысине Лавра медленно расползалась зловонная зеленая жижа. Петя не удержался и рассмеялся.

– То-то, Лавруша! Бог не Тимошка, видит немножко!

– Богохульствуете, кузен! – озлобился Лавр, с отвращением стирая платком вонючий плевок. – Неужто Господь унизил себя до того, чтобы избрать орудием своим это уродливое создание?

– Вовсе он и не уродлив! – Зоя с некоторой опаской подошла к верблюду и осторожно погладила его морду. Животное потянулось к девичьей руке. Она осмелела и подошла ближе. У верблюда оказались огромные глаза и длинные, поразительно длинные ресницы, которыми он медленно моргал. Нос, губы такие нежные, мягкие, просто удивительно!

Но еще более удивительным оказалось, что если кое-как, с грехом пополам, пренебрегая всеми законами приличия влезть на спину этому существу, то удержаться еще трудней, особенно, когда верблюд поднимается, распрямляя сначала задние ноги, а потом передние. Тогда лети вперед кувырком через голову, что чуть было и не произошло с дамами. Зоя с криком ухватилась за деревянное приспособление, укрепленное на спине животного, и с трудом удержалась. Серафима Львовна, охая и ахая, тоже кое-как взгромоздилась на спину «корабля пустыни», отчаянно страдая от отсутствия грациозности и нелепости своей позы. Верблюду не понравилась нервозность наездницы, и он издал резкий гортанный крик, высунул язык, который раздулся и стал огромным фиолетовым мешком, болтающимся у губы животного. Все эти повадки еще больше перепугали женщин. Серафима Львовна с опаской оглянулась по сторонам и затосковала, оказавшись высоко от земли, ведь без посторонней помощи не слезешь. Но что не сделаешь ради науки!

В этот раз по настоянию Северова пришлось облачиться подобно местным женщинам, замотав лицо по самые глаза. Так будет легче переносить жару и защищаться от песка.

Наконец тронулись. Северов и Соболев впереди, потом женщины, следом молодые люди и Аристов. Проводники ехали впереди и по бокам маленького каравана.

– Признайтесь, Северов, ведь неспроста мы высадились именно в этом месте? – прервал долгое молчание профессор.

– Я знал, что вы спросите.

– Ведь вы знаете, где может быть Альхор? Так? Вы видели его! – вдруг догадался Соболев.

– Признаться, мне нечего вам ответить. Вероятно, да! Да, я видел Альхор. Он мне открылся, но я был так глуп, так невежественен, что я не понял этого сразу! Только тогда, когда он исчез прямо на моих глазах, я осознал свою потерю!

– Что же, что вы видели? – профессор разволновался, но разволновался и его собеседник.

– Не теперь, позже, потом! Сейчас надо смотреть по сторонам, не сбиться с пути, не утонуть в обмане миражей, и среди этих иллюзий пустыни не пропустить город, единственный, заколдованный!

– Значит, то, что вы видели, действительно не фата-моргана, не мираж?

– Разумеется! Ведь к миражу вы не приблизитесь никогда, он недостижим, неосязаем. Альхор существует реально, я не только видел, я осязал его. Он прекрасен и ужасен одновременно! Я самый несчастный человек на свете. Я упустил то, что дается единицам из смертных, я упустил уникальное знание!

В это время один из проводников приблизился к Северову и стал что-то быстро и тревожно говорить, показывая на запад и крутя носом в воздухе.

– Что он говорит? – забеспокоился Викентий Илларионович.

– Он говорит, что нам надо спешить, чтобы успеть добраться до бедуинской стоянки. Похоже, приближается песчаная буря. Если она застанет нас среди барханов, нам несдобровать!

Верблюды ускорили свой шаг, потом перешли на бег. Теперь все путешественники тревожно вглядывались в горизонт на западе, где виднелась едва заметная темная полоса. А ведь еще два часа назад ничто не предвещало беды. А теперь в воздухе стоял удушливый зной, небо из ярко-синего превратилось в желтое, а солнце сделалось бледным, как луна. Через полчаса небо стало стремительно темнеть. Дышать каждую минуту становилось все труднее, кожа горела, даже под одеждой. Кончики пальцев неприятно покалывало.

Проводник что-то еще прокричал, в этот миг и началось. Засвистело, заревело, завертело! Воздух разом утратил свою прозрачность, стал желто-серым, и через него злобно, отвратительно, мрачно блестело солнце. Теперь оно уже окрасилось в кроваво-красный цвет и приняло вид круга, совершенно лишившись лучей.

Серна судорожно вцепилась в своего верблюда. Тот ревел и шарахался из стороны в сторону. Серна заваливалась то на правый, то на левый бок. Иногда верблюд пытался лягнуть задней ногой и остервенело крутил хвостом. В великом страхе Серафима сидела, вцепившись в ручку сиденья, и с тоской чувствовала, что оно укреплено неудачно и неумолимо сползает назад. Все трудней и трудней становилось удерживаться на спине верблюда, руки взмокли и задеревенели от напряжения. Когда порыв ветра с колючим песком в очередной раз чуть не вырвал её из седла, Серафима закричала от страха, да так громко, пронзительно, что перепуганный и обозленный верблюд с ревом, с высунутым наружу раздутым фиолетовым языком бросился в сторону от нестройной цепи каравана. Серна не могла его остановить, она почти распласталась на его спине, пытаясь удержаться и руками и ногами. Проводник с длинной палкой, которой он погонял животных, отстал. Она беспомощно оглянулась, следом, как ей показалось, она увидела Аристова. Или это было видение?

В бурю бесполезно пытаться бороться с ветром. Удержаться на ногах нет никакой возможности. Поэтому вскоре все верблюды попадали на колени, а рядом с ними повалились и их седоки, прячась за их мохнатыми спинами от нестерпимо колючего песка и злого ветра.

Так продолжалось час или полтора. Понемногу ветер стал стихать, а потом и вовсе воцарилась мертвая тишина. Путники боязливо стали сначала поднимать головы и выбираться из куч песка, наметенных вокруг. Соболев поднялся одним из первых и первым же понял, что все на месте, все живы. За исключением его жены и Аристова. Их бросились искать, полагая, что, может, они тут, рядом, их занесло песком, да без толку. Серна и Егор исчезли.

Глава шестнадцатая

Поиски пропавших продолжались несколько часов. Искали следы, помет верблюдов, предметы одежды, кричали, стреляли в воздух, копали песок, расходились кругами в разные стороны и возвращались все к одному и тому же месту. Нет, нет и нет. Один из проводников угрюмо поведал, что песок, наметенный на упавшего, может быть столь высок, что этот могильный холм не найти и не разрыть никогда. Разве что другая буря разметет бархан, и тогда, может быть, откроются иссохшие останки. Викентий Илларионович мрачно выслушал любезный перевод Северова и заявил, что найдет товарища и свою жену живой, чего бы это ему ни стоило. Проводник покачал головой и сказал, что теперь поиски надо прекратить и двигаться к бедуинам.

Солнце начало свой путь к горизонту. Впереди ночь. Возможна еще буря. После весьма эмоционального совещания было принято решение идти к бедуинам, а наутро продолжить поиски. В стойбище бедуинов их приняли вполне радушно и даже согласились помогать в поисках пропавших. Спать повалились, как подкошенные, на тюфяках, набитых верблюжьей шерстью. Соболев почти не спал, едва смыкал глаза, как снова просыпался. Неужели она погибла, неужели он не найдет её? Боже милостивый, какая нелепость, какая несуразица. Такой женщине найти свой конец не в собственной постели, а в дикой пустыне! И кто виноват? Он, её муж! Он погнался за мифом, за миражом и заплатил страшную цену за свое мальчишеское заблуждение. Как, как теперь жить?

Соболев заскрежетал зубами и повернулся на бок. И увидел, что Зоя тоже не спит и давится рыданиями. Что ж, её одиночество тоже ужасно. О, нет, нельзя еще думать о Серне и Егоре как о погибших! Нет, они найдутся, они обязательно найдутся. Ведь все были рядом, недалеко. Нет, нет. Они завтра же еще раз более внимательно все осмотрят. Если надо, будут копать, искать. Нет, пока он не увидит…

Соболев опять заметался на своем тюфяке, он не мог даже мысленно сказать себе, что может увидеть жену мертвой.

На другой день поиски возобновились. Теперь присоединились еще и бедуины, большие знатоки своей пустыни. И этот день не принес добрых вестей. И следующий. К вечеру третьего дня у Соболева стало плохо с сердцем. Северов долго колдовал над ним, а потом категорически потребовал возвращаться на корабль. К воде, более легкому и благоприятному воздуху.

– Бросьте, Северов, вы же понимаете, не в воздухе дело. Я никуда не уйду, пока не пойму, что поиски бесполезны.

– Но ведь вы понимаете, что на это могут уйти месяцы! Если мы не обнаружили их сразу, если они не объявятся в ближайший день, то шансы их увидеть живыми становятся ничтожными. Человек начинает погибать в пустыне без воды уже в первые восемь часов. Прошли три дня. Сколько у них оставалось воды во флягах? Да и были ли они у них? Мне больно говорить вам об этом, но скорей всего, уже завтра мы будем искать тела, а не живых людей. Я настоятельно прошу вас вернуться на корабль. К тому же с нами девушка. Она почти обезумела. У вас сын, вам надо позаботиться о нем. Возвращайтесь, а я останусь тут на несколько дней, буду присылать к вам гонцов.

Соболев понимал, что Северов говорит разумно, но вся его душа бунтовала. Он чувствовал себя предателем, трусом. И все же пришлось согласиться с доводами Северова. Потратив еще один день впустую, осиротевшая экспедиция тронулась в обратный путь. Точно в забытьи двигались они по пустыне, каждый лелея призрачную мечту. А вдруг, вот сейчас, вот-вот мелькнет, покажется… Зоя вся опухла от слез. Она побледнела, осунулась, нос заострился. Петя плакал молча, слезы текли по его лицу, и он их уже не стеснялся. Соболев и Лавр иногда перебрасывались редкими словами. Остановились на привал, молча и угрюмо ели, допивали воду. Вокруг стояла тишина. Едва шелестел песок, сверху взирало беспощадное солнце.

Наконец, добрались до берега священного Нила, который встретил их благословенной прохладой, шелестом травы, пением птиц в зарослях тростника. Но ничто, ничто не приносило облегчения. Наоборот, прикосновения к прохладной воде, её живительные струи в горле только заставляли думать о несчастных в пустыне и содрогаться от мысли – вдруг они сейчас погибают от жажды и зноя?

Потянулись часы, дни изматывающего ожидания. Соболев почти не выходил из своей каюты, Лавр копался с фотографиями, чтобы хоть как-то себя занять. Петя и Зоя слонялись по боту, встречаясь то на одной стороне палубы, то на другой. Иногда они ходили по берегу, иногда уныло и молча сидели в плетеных креслах. Зоя принималась думать, как теперь ей жить одной, без помощи и поддержки брата, и от этих мыслей ей становилось дурно так, что даже тошнило.

Однажды кормчий громко закричал, призывая профессора. Тот выскочил из каюты, полуодетый, с безумной надеждой в глазах. Прибыл гонец от Северова с запиской. Трясущимися руками Соболев взял записку, но даже не мог её развернуть, так велико было его волнение. Пришлось Лавру резким движением развернуть пакет, завязанный грязной бечевочкой. Северов писал, что никого и ничего найти не удалось. Прошла неделя. Какие будут указания?

Викентий Илларионович впервые в жизни, не постеснялся посторонних глаз и просто завыл, обхватив голову руками. Петя остолбенел, видя всегда сдержанного и строгого отца в таком состоянии, и судорожно обнял его.

– Папенька! Папенька! Успокойтесь, успокойтесь. Ради бога! Так вы меня круглой сиротой оставите! Я люблю вас. Всегда с вами буду, не покину вас никогда!

Кое-как взяв себя в руки, Соболев корявым, не своим почерком написал ответ: искать еще неделю и потом возвращаться в Каир.

И снова потянулось ожидание. Но теперь явственно витала мысль, что ждут они только тела, чтобы предать их христианскому погребению, а не оставлять навеки в бескрайней пустыне. Соболев горевал, что не сможет приходить к жене на могилу и украшать её цветами, которые она так любила! Боже! Они стали говорить о Серне и Егоре в прошедшем времени!

Стоял тихий вечер. Солнце, иссякнув и потратив свой жар, медленно катилось к горизонту. Легкий ветер освежал лицо, вода мерцала в заходящих лучах. Какая-то неведомая рыба веселилась в воде, выпрыгивая наружу, ныряя и снова выпрыгивая. Её чешуя играла на солнце и отражалась в воде. В другой момент Зоя бы прыгала от восторга, теперь же она тупо провожала рыбу глазами и ничему не удивлялась. Одно её удивляло только, почему так несправедлива, так жестока судьба? Она только что снова обрела брата. И вот уже его нет! Она только что стала почти счастливой, и теперь мечты о счастье улетучились, как дым. Как теперь мечтать, строить планы, как вообще жить на свете без Егора!

Неслышно подошел Петя. Он всегда оказывался рядом, он подносил ей воду, подавал плед, он беззвучно плакал, он сострадал. И тут она поняла, что страшное горе, которое на них обрушилось, это их общее горе, что оно соединило их. Когда они вернутся в Петербург, разве кто-нибудь другой поймет его так остро? С кем, с кем ей делить свою утрату?

Она всхлипнула, вздохнула и уткнулась Пете в грудь лицом. Петя тихонько обнял её, нежно, едва касаясь, провел ладонью по остриженным волосам. Ему так нравились эти веселые, задорные непокорные пряди, которые теперь уныло висели. Что он говорил в те мгновения, он не помнил, да и она едва разбирала его шепот. Но та доброта, та вселенская нежность, которая истекала из его души, полным потоком затопила её сердце. Она подняла глаза, их взоры встретились. А следом встретились и губы. Петя целовал Зою бережно, трепетно, боясь оскорбить её чувства.

– Я люблю вас. Люблю вас… – шептал он.

– Люблю… – ответила Зоя.

Над прибрежным камышом поднялись в небо две огромные розовые птицы-фламинго. И медленно, плавно поплыли над Нилом.

– Помнишь, как Егорушка подарил твоей матушке перо фламинго?

– Да, она приколола его вместе с брошью на грудь!

Они снова обнялись. Зоя изогнулась, как тростинка и снова прильнула к губам юноши. Они не видели больше ничего. Весь мир перестал существовать.

Лавр стоял неподалеку. Как всегда, легкой кошачьей походкой он приблизился к молодым людям и теперь наблюдал, страшно сердясь и досадуя. И на то, что не в его объятиях прелестная Зоя. И на то, что не оказалось под рукой верного друга фотоаппарата. Уж больно чудесный получился бы снимок!

На другой день поутру Петя и Зоя, взявшись за руки, вошли с маленькую столовую. Соболев встал и, подойдя к Зое, внимательно посмотрел ей в глаза.

– Зоя Федоровна! Жизненные обстоятельства так тесно переплели судьбы наших семей, что я не представляю себе, как мы расстанемся. Слишком многое, и радостное и ужасное, свело нас и объединило. Но не это главное. Главное, это те чувства, которые, несмотря на кошмар нашей ситуации, живут в ваших с Петей душах. Жизнь есть жизнь. Она берет свое. Дозвольте сударыня, просить вашей руки для моего сына Петра! Окажите такую честь и станьте моей невесткой!

Соболев взял руки молодых людей и соединил их своей ладонью. Зоя только и могла, что кивнуть. Она не хотела плакать, но слезы не давали ей говорить.

– Благословите, папенька! – воскликнул потрясенный Петя, и Соболев с чувством благословил своих детей.

Обнимая Зою, он произнес:

– Я уверен, что Егор Федорович одобрил бы наше решение! Как и Серафима Львовна! Она хотела этого. Я точно знаю!

Лавр, пивший свой утренний кофе, прикрыл глаза, подождал, пока буря ревности, зависти и негодования, кипевшая внутри, утихнет. Наскоро он сделал несколько больших глотков. Всего несколько секунд. И поспешил обнять кузена и его избранницу.

Глава семнадцатая

Что это? Что это лезет в глаза, в уши, в рот? Боже милостивый, песок! Её завалило песком! Она погребена заживо! Мрак и мерзость всепроникающего, мелкого, мягкого, как мука, песка, который вот-вот заполонит рот, нос, не оставляя никакой возможности для воздуха, для жизни.

Эта жуткая мысль и близкая перспектива мучительной смерти от удушья так испугали Серну, что она немыслимым усилием рванулась вверх, вбок, туда, где давление песка показалось меньше, и почувствовала, что часть тела вдруг освободилась. Это придало ей уверенности. И снова, снова, безумно, напрягаясь, она вырвалась на свободу из зыбучей могилы. Вскочила на ноги и тотчас же упала обратно. Слабость и ужас одновременно овладели ею. Она была одна, совершенно одна. Вокруг сплошь песок. Но что это? Что торчит из песка? Нога в сапоге?

Серафима Львовна ринулась к находке, упала на колени и принялась рыть песок и руками и ногами. Почти сразу она поняла, что нашла Аристова. Господи, только бы он оказался жив, только бы жив! Надежда возросла, когда она поняла, что голова Егора в меньшей степени погружена в песок и лежит на боку, вероятно против ветра. Серна принялась трясти Аристова за плечи, пытаясь привести в чувство, высвободить от ненавистного песка, хлестать по щекам. Веки Егора вздрогнули, вздрогнуло радостно и сердце Серафимы Львовны.

– Неужели я вел себя неподобающим образом и заслужил пощечину? – произнес Аристов, приподнялся на локте и зашелся кашлем.

Если шутит, то, стало быть, дела не так плохи!

Егор уставился на Серафиму, и только тут она поняла, как, должно быть, ужасно выглядит. Платок упал на плечи, волосы разметаны и засыпаны песком. Песок на лице, одежде. Песок везде. Она принялась стряхивать его с себя, да все бесполезно. К тому же взор Аристова переместился и устремился вдаль.

– Похоже, мы предоставлены сами себе, – он удрученно покачал головой.

– Что же делать? – в голосе Серафимы дрожал страх.

– Первым делом не поддаваться панике. Мы не знаем, что произошло. Мы остались живы только вдвоем, или мы отбились от каравана? Куда подевались наши верблюды? Пока ответа нет. Надо осмотреться и по возможности откопать что-нибудь.

Аристов довольно ретиво принялся рыть песок, Серафима помогала ему как могла. Стоя на коленях или на четвереньках, они крутились вокруг того места, где оказались засыпаны бурей. Поиск принес свои плоды. Нашлось ружье Аристова, его походная сумка, фляга с водой. Последняя находка и обрадовала, и повергла в мертвящую тоску. Это последняя вода. И то на двоих.

– Что ж, – Егор тщательно закрыл крышку фляги, после того, как оба сделали несколько жадных глотков. – Сидеть так бесполезно, надо попытаться двигаться, искать. Вы можете идти?

– Да, да, я пойду с вами! Я не останусь одна! – Серафима поспешно поднялась, и они тронулись с путь.

Бредя по песку, они рассуждали, пытаясь понять, в какую сторону лучше двигаться, но совершенно запутались и положились на волю Господню.

– Смотрите! – Аристов остановился и указал пальцем вперед.

Они поспешили вперед и вскоре поняли, что перед ними мертвый верблюд, тот, на котором ехал Аристов. Егор принялся вытаскивать из-под тяжелой туши поклажу, еду и воду, которая теперь могла спасти им жизнь. Или просто отодвинуть мучительную гибель? Серна, преодолевая брезгливость, помогала Аристову. Куда же умчался её непокорный верблюд, из-за которого они отбились от каравана и оказались одни в пустыне?

Тем временем, Егор взвалил на себя все, что мог унести, и они снова побрели дальше. Надо было взобраться на бархан. Солнце пекло нещадно, идти становилось все тяжелее. Поначалу, освободившись из песчаного заточения, Серна не почувствовала гнета жары, но теперь с каждым мигом ей становилось все труднее и труднее переставлять ноги. Вот гребень бархана, с него можно оглядеть окрестности.

– Ах! – непроизвольно вскрикнули оба.

За барханом расстилался древний город. Отчетливо виделись массивные колонны, полуразрушенные храмы, поваленные и присыпанные песком громадные идолы.

– Что это? – прошептала Серафима Львовна.

– Увы, сударыня, я не знаток древности, как ваш супруг, иначе я тотчас же распознал в этих величественных останках какой-нибудь известный древний город египтян. А то, что это был огромный город, это несомненно, если песок за тысячелетия не поглотил его целиком! Однако, для нас явление этих руин – хорошая новость. Это не только тень, которая спасет нас от зноя. Если тут был город, стало быть, тут была и вода. Может, нам повезет, и мы найдем её!

Воодушевленные путники устремились к развалинам.

– Это не мираж? – беспокоилась Серна.

Но её опасения оказались напрасны. Через час пути они приблизились к загадочному городу. С опаской и надеждой вступили в спасительную тень огромных колонн, увенчанных каменными лепестками лотоса. За ними открывались развалины некогда большого храма, часть крыши обвалилась, часть еще оставалась и создавала густую тень и прохладу. По обе стороны от колоннады виднелись остатки различных построек, улицы, разбитые статуи. Серна и Егор брели в абсолютной тишине, и им казалось, что через века они слышат гомон толпы, голоса торговцев, крики ишаков, пение жрецов и музыку, доносящуюся из храма. Пройдя через лес колонн, исписанных иероглифами, они очутились в зале разрушенного храма и без сил опустились в его тени. Расположили нехитрые свои пожитки, и через некоторое мгновение сон и усталость стали овладевать ими. Серна уже почти спала, задремал и Егор. Как вдруг… нет, он не увидел, скорее ощутил, как метнулась стремительная тень. Сон исчез. И снова в сердце поселилась тревога. Что это было, зверь, человек, птица? Живое, пусть даже и опасное, но живое, значит, должна быть и вода. Аристов подхватил ружье и поднялся. Серна проснулась и смотрела на него с тревогой.

– Я пойду с вами, не оставляйте меня, прошу вас. Я пойду с вами!

– Хорошо, но очень осторожно и по возможности, как можно тише!

Стараясь не наступать на мелкий шуршащий камень, они пересекли территорию храма и выглянули наружу, на другую сторону, которая совершенно была скрыта от взора идущего со стороны пустыни.

– Бог ты мой! – едва мог вымолвить Егор.

Его спутница просто обомлела от изумления. Неподалеку величественно и гордо возлежал сфинкс. Его размеры могли бы соперничать с размерами знаменитого сфинкса в Гизе. Но лицо этого сфинкса сохранилось идеально. Это было женское лицо. Его выражение было странным, неуловимым. В первый момент оно показалось божественно прекрасным, идеально пропорциональным. Миндалевидные глаза смотрели вдаль, в бескрайнюю пустыню, поверх голов незнакомцев, нарушивших вековой покой. Губы упрямо сжаты. Голова сфинкса была украшена высокой египетской короной со змеей. Лапы лежали, сдвинутые плотно, вокруг изящного массивного тела обвивался длинный хвост. Но по мере того, как пораженные путешественники вглядывались в этот каменный лик, он все больше представлялся им угрожающим, жутким.

– Как странно, что он совершенно не засыпан песком, словно его только вчера очистили! – изумленно пробормотала Серафима Львовна. Егор ответил мрачным молчанием. Страшное подозрение заползло в его душу.

Лик сфинкса по-прежнему приковывал к себе внимание. Казалось, что некая сила не позволяет отвести глаз. Но все же краем глаза Аристов заприметил едва уловимое движение и, резко вскинув ружье, выстрелил. Серна взвизгнула от неожиданности и зажала уши. Таким нестерпимо громким показался звук выстрела среди могильной тишины города. Пуля, звеня, рикошетом отлетела от одной из каменных глыб. Аристов снова прицелился и через прицел увидел…

– Белая львица! – простонал он. – Белая львица!

– Северов и мой муж говорили… – начала было Серна, и тут они оба, не сговариваясь, выдохнули:

– Альхор! «Сестра Ужаса»!

Хватило мига, пока Егор осознал, что попал в недостижимую мечту сумасшедших, но львица исчезла, точно это было привидение. Аристов схватил Серну за руку, и они ринулись обратно, в тень полуразрушенного храма, где, как им казалось, было безопасней.

Они снова упали на землю и замерли так, ожидая, что преподнесет им неведомый город. Но тишина не нарушалась ни единым движением, ни единым колыханием. Ни мошки, ни летучей мыши, ни паука. Мало-помалу вернулась возможность говорить. Они уселись рядом, бок о бок, и принялись рассуждать о том, что теперь делать. Поскольку у них было немного воды и пищи, было принято решение ждать и не выходить из храма. Ждать, какой сигнал им будет послан, кто они тут, непрошеные гости, враги или, может, стоит надеяться на более радушный прием. Но от кого? От мифического зверя, которого не должно быть в природе, или от неких неведомых сил, но как их распознать и как понять их замысел относительного собственного бытия?

День стремительно убывал, тени от колонн стали длинными и густыми. Последние лучи солнца скользили по полу храма. Егор для безопасности предложил перебраться к одной из стен, так, чтобы тыл, по крайней мере, был защищен. Но от кого? Во всяком случае, зверь был, и его появление можно было ожидать когда угодно. С последними лучами уходящего солнца немного поели и попили, экономя каждую каплю, каждую крошку. Неизвестно, сколько они тут пробудут.

Наступили сумерки, и в их призрачном, зыбком свете окружающее приобрело еще более фантастический таинственный вид. Дрожащие тени, шуршание песка и ветра, все настораживало, пугало. Егор несколько раз вскакивал и с ружьем выходил осмотреться. Тьма поглотила и храм и колонны, когда вдруг вышла луна, и снова все изменилось, исказилось в её зловещем мертвенном свете. Аристову опять почудились звуки и шорохи, он поднялся и выглянул наружу. Но тотчас же отшатнулся, подавив невольный вскрик, чтобы не испугать спутницу. Каменное чудовище глядело ему прямо в глаза, тяжелым немигающим взором, и взор этот леденил душу, поселяя безотчетный ужас и трепет. Егор постоял немного, взял себя в руки и выглянул вновь. Померещилось! «Сестра Ужаса» смотрела вдаль, в бескрайнюю пустыню, за горизонт. Луна ярко освещала гладкое безжизненное туловище, гигантская тень простиралась далеко и сливалась с мраком ночи.

Ночь прошла в страхах и волнении. Поначалу разогретый за день камень щедро отдавал тепло, но когда ночь полностью вступила в свои права, стало ощутимо холодней. Серафима Львовна и Аристов немного задремали, но прохлада пробудила их и вынудила, пренебрегая условностями и приличиями, покрепче прижаться друг к другу, чтобы согреться. Серна поначалу чувствовала себя чрезвычайно неловко. До сего мига только муж находился так близко, рядом. Никогда, никогда ей не доводилось чувствовать дыхание постороннего мужчины, осязать его запах, прижиматься к его телу. Но самое неприличное заключалось в том, что это ей нравилось, доставляло непонятное удовольствие, которое, как упрямый росток, пробивалось через страх и тревогу, поглотившую всю душу.

– Послушайте, Серафима Львовна! Нам временно придется забыть обо всех условностях цивилизованного мира, оставить наши привычки, и думать только об одном, о выживании. Поэтому не томитесь, придвиньтесь ко мне поплотнее, так мы не замерзнем до утра. А дальше, авось, что-нибудь придумаем.

Она покорно подчинилась, Егор осторожно, мягко, деликатно обнял женщину за плечи, и через некоторое время оба снова задремали.

Их разбудило солнце, властно, по-хозяйски оно ворвалось под стены храма, разбросало, разметало лучи в разные стороны. Сон улетел сразу, и сердца снова охватила тревога и тоска. Серна потуже закрутила волосы и убрала под платок. Тело изнывало и просило чистоты, комфорта. Серафима, стараясь, чтобы спутник не заметил, обнюхала себя, как, должно быть, пахнет нехорошо! Это она-то, привыкшая к тому, что вокруг вьется облако изысканных духов! А ноги в ботинках совсем сопрели! К тому же… как же поступить… Ах, как же сделать бы поделикатней…

– Не мучайтесь, Серафима Львовна! Позвольте предложить вам воспользоваться вон тем высоким камнем, я буду неподалеку. И прошу вас, не стесняйтесь меня.

Она благодарно кивнула и поспешила воспользоваться его советом.

Но как же, однако, теперь жить дальше? Ведь нет воды, она вся грязная, потная, волосы нечесаные, и неужели они вот так, каждую ночь, будут спать, прижавшись друг к другу? Но вдруг иная мысль молнией пронзила сознание. Какие нечесаные волосы, может, этот день и вовсе последний в жизни… Серна вздрогнула от этой мысли.

Видимо, её лицо отразило внутренние переживания, потому что Аристов подошел и ласково сказал:

– Погодите хоронить себя, мы еще поборемся!

Она покачала головой с недоверием и недоумением. Так странно, но прежняя жизнь теперь казалось ей лишь сном. Все исчезло, стерлось. Осталась только пустыня, полфляги воды, ветер, песок, «Сестра Ужаса». Осталась она, Серафима и он, Егор. Просто мужчина и просто женщина, без всяких условностей, семейных уз и общественных запретов.

– Пока солнце не достигло зенита и не наступила чудовищная жара, я предлагаю вам сделать вылазку к нашему верблюду. – Егор прищурился на солнце.

– Зачем? – изумилась Серна. Ей показалось, что они забрали все, что было для них ценным.

– У меня есть нож, мы постараемся срезать мясо…

– Мы будем есть мясо сдохшего верблюда? – её лицо исказило отвращение.

– Увы, это, конечно не деликатес, но оно спасет нас, поддержит на короткое время. Иначе мы очень скоро составим ему компанию.

Аристов подхватил один из вещевых мешков, нож, ружье. И они снова отправились в пустыню.

– Надо спешить, быть может, нас опередили.

– Но кто, кому понадобился мертвый верблюд?

– Нашей новой знакомой. Той самой, Белой львице. Она не побрезгует, пообедает с удовольствием.

– Да была ли она? – засомневалась Серна. – Наверное, нам пригрезилось. Уж больно странное животное.

– Может, и так, – пожал плечами собеседник. – Но призраки не оставляют следов!

Он воскликнул и наклонился. На песке отчетливо виднелись следы больших лап. Пройдя немного по следам, они пришли к поваленной колонне, и тут Егор ускорил шаг. Колонну он почти обежал, и Серна услышала его радостный вопль. Из-под обломков постройки тонкой струйкой вытекала вода, образуя небольшую лужу. Они припали к воде, благословляя небеса и те неведомые силы, которые послали им животное, указавшее путь к надежде. Наконец-то можно было умыть лицо и руки, омыть шею, плечи. И пить, пить, пить.

– Откуда эта вода? – Серна утолила жажду, умылась и казалась совершенно счастливой. Как, оказывается, мало для этого надо! Да, надо попасть в эдакую историю, чтобы научиться ценить жизнь и все её радости, даже столь малые. Разве могла она, лежа в мраморной ванне в своей роскошной квартире в Петербурге, представить себе, что будет молиться на каплю воды?

– Трудно сказать, вероятно, это источник. Будем надеяться, чтобы он не иссяк и не пересох.

С новыми силами и надеждами они отправились к верблюду. Серафима настраивала себя, что будет терпелива, не капризна, не брезглива. Она постарается не усложнять жизнь своему единственному спутнику, от которого во многом зависело их спасение. Она готова выносить все тяготы. Только бы им выбраться живыми, только бы выбраться! Но все эти уговоры оказались напрасны. Вид мертвого животного, разрезание туши, отрезание кусков, все это повергло её организм в величайшее расстройство. Её мутило и, в конце концов, стошнило.

Аристов освежевал верблюда, разрезал мясо, и те куски, которые могли быть пригодны для еды, стал укладывать в мешок. И в этот момент они услышали хрип и рычание. Обернувшись, они увидели, как от бархана медленно и по-хозяйски приближается Белая львица. Львица шла спокойно, она не боялась. Её короткие уши прижимались к голове, что не предвещало ничего хорошего. Она открывала кроваво-красную пасть и издавала рык, говорящий о том, что это её добыча. И они сами – тоже!

Аристов вскинул ружье.

– Стреляйте! – едва пролепетала Серафима Львовна.

– Молчите! – прошептал Егор. – И медленно стал вытаскивать из мешка лучшие куски. Потом осторожно положил их на пути львицы, взял спутницу за руку, и они стали тихонько отодвигаться в сторону от развороченной туши.

– Прошу тебя, оставь нас! Вот, возьми, возьми лучшее, что есть у нас!

Зверь остановился и пристально смотрел на людей. От этого немигающего взгляда холодело все внутри.

– Не сморите ей в глаза! – Егор дернул женщину за рукав, и обращаясь к львице продолжил:

– Ты прекрасна! Мы преклоняемся перед тобой! Прими наше подношение и оставь нас!

Львица медленно подошла к оставленным кускам, обнюхала их, укусила раз, другой. Потом отчего-то передумала и снова уставилась на людей, что-то показалось ей подозрительным. Её уши шевелились, хвост сильно бил из стороны в сторону. Наконец интерес к мясу пересилил, и она вцепилась зубами в добычу.

– Медленно, медленно, не показывая спину, отходим, – едва прошептал Аристов.

На негнущихся ногах они отступали по песку, и, отойдя на значительное расстояние, бросились наутек.

Уже находясь под сенью храма, они все тряслись и не могли прийти в себя, понимая, что их убежище призрачно, и зверь, если захочет, легко настигнет их. Одно давало маленькую надежду – львица пока сыта. Верблюда ей хватит надолго. А вот им что делать? Что делать с этими кровавыми кусками? Тоже рвать зубами с урчанием? Аристов предположил, что пока львица занята, можно прогуляться в другую сторону и поискать там колючки, кустики. Быть может, удастся разжечь костер. И правда, им посчастливилось найти немного засохших колючек, которые безжалостно ранили пальцы. Снова приободренные временной удачей, они возвращались к своему призрачному убежищу, и тут Серафима Львовна вскрикнула и судорожно схватила своего спутника за рукав. Прямо перед нею из песка торчала рука, огромная рука, с великолепными длинными пальцами, четко очерченными ногтями, местами сгибов фаланг пальцев. Рука была черная, гладкая, блестящая, и такая выразительная, словно живая.

– Вы испугались? Признаться, я тоже, Аристов – мягко улыбнулся. – Вероятно это громадная статуя из черного базальта. Лежит в песке, и наружу торчит только рука. Вот мы её украсим!

Егор вложил колючку между пальцев статуи. Серна улыбнулась. Какой он милый, заботливый.

С охапкой колючих веток они снова вернулись к своему пристанищу и принялись разводить костер. Кое-как приладили мясо на огонь. Серафима вздохнула. Некстати вспомнилось, что она дома всегда строго-настрого выговаривала повару, чтобы ей никогда, никогда не подавали бифштекс с кровью. Как есть это гадкое мясо, да еще пресное! И тут Аристов с таинственным видом полез в свою сумку и извлек оттуда немного соли.

– Что поделаешь! Привычка бывалого человека! Всегда брать с собой ружье, нож, соль, спички, фонарь. И желательно белый воротничок!

Они рассмеялись и принялись жарить верблюжатину. Вгрызаясь в горячее, жесткое мясо, Серна с удивлением поняла, что ничего вкусней на свете она до сих пор не ела. Когда она сообщила об этом Егору, тот с оптимизмом заметил, что через некоторое время для них станут деликатесом изловленные в пустыне ящерица или жук-скарабей.

Так прошел еще один день в пустыне. Он мог стать последним в их жизни, но видимо звезды на небе еще не расположились таким образом, чтобы завершить земной путь этих людей. И это был первый день, прожитый в Альхоре!

После полудня, спасаясь от зноя, Серна и Егор забились в самый дальний угол храма.

– Вы обратили внимание, что львица необычная? – Аристов улегся на полу и положил ногу на ногу.

– Это вы бывали в Африке и знаете зверей в лицо, и, как я погляжу, можете даже с ними говорить! Нет, я ничего не смыслю во львах!

– В том-то и дело, что это не лев! Я не понял сначала. Но сегодня я её разглядел! Это не лев вовсе! Это какая-то смесь. Похоже одновременно на льва и леопарда или льва и тигра. Не знаю, может я и ошибаюсь, но это странный зверь. Белая шкура и голубые глаза. Вы заметили, что у неё голубые глаза?

– Помилуйте, вы приказали мне не смотреть ей в глаза! Но вы правы, выражение странное. Постойте, я, кажется, поняла! «Сестра Ужаса»! Удивительное сходство, неуловимое, и человечье, и животное!

Аристов от волнения перевернулся на бок.

– Нам надо быть предельно осторожными, вероятно, нас ожидают необъяснимые вещи.

Когда к вечеру жара стала спадать, было решено предпринять вылазку за пределы храма, осмотреться, набрать воды. С величайшей осторожностью, оглядываясь и прислушиваясь, они прошли уже знакомым путем через лес колонн и вышли туда, где струился заветный родник. Следов львицы уже не было, хотя их собственные следы виднелись отчетливо. Набрав воды, путешественники двинулись снова искать колючки для костра и вдруг остановились как вкопанные. Черная рука с расставленными пальцами, что доселе торчала из-под песка, была крепко сжата в кулак, из которого виднелся оставленный Аристовым колючий прутик.

Глава восемнадцатая

Подавленные и растерянные, Серна и Егор вернулись в свое временное жилище. Как осмыслить увиденное? Альхор проявляет себя, но что стоит за этим, что здесь зло, а что добро? Осознание собственного бессилия и парализующий ужас наполнял души. Серафима угрюмо забилась в угол храма и замерла там, ожидая худшего. Егор, бледный и сосредоточенный, в очередной раз осмотрел ружье. Пересчитал патроны, хотя разум подсказывал ему, что ружье вряд ли поможет.

И снова подступили сумерки, забегали таинственные тени, вокруг зашуршало. Легкий писк заставил обоих вздрогнуть, как от удара бича. Он доносился из самой глубины храма, куда они не рискнули залезть по причине густой темноты и завалов.

Аристов решительно поднялся и шагнул в сторону непонятного звука. На всякий случай он бросил вперед увесистый камень, потом еще один. В ответ он услышал грохот, а вслед за этим еще более громкий звенящий звук. Он едва успел отшатнуться, как из глубины вырвалась наверх туча летучих мышей. С писком и шумом они устремились на нарушителей спокойствия. Маленькими острыми коготками мыши вцеплялись в голову, волосы, норовили захватить глаза, нос, уши. Серна и Егор с громкими криками махали руками, отдирали от себя мерзких существ. Когда стая незваных пришельцев наконец отстала от несчастных путешественников, Серафима Львовна упала на каменный пол и разрыдалась от бессилия и ощущения надвигающейся мучительной гибели.

Егор не говорил ей слов утешения, что толку, все фальшь. Смерть неминуема, она только отсрочена. Он просто гладил её по голове, как ребенка, тихонько перебирал пряди волос, которые хоть и были запутаны и полны песка, все равно оставались прекрасными, как и их хозяйка. Подлинная красота не блекнет. Аристов держал в своих руках женщину, о которой мечтал. Но не мог позволить себе ни единого недвусмысленного движения, ни единого порыва, который мог бы показаться ей оскорбительным. Чувствуя, как из глубин поднимается непреодолимое желание, он мягко отстранился и поднялся на ноги. Серна с тревогой воззрилась на него.

– Я тут подумал, что явление летучих мышей есть, несомненно, положительный знак.

– Конечно, – она понурилась. – Если бы они вырвали все мои волосы, мне не надо было бы думать, как их привести в порядок.

– Если есть мыши, – продолжал Егор, заглядывая в темнеющий завал, – и, значит, там находится, прошу прощения, и их помет. А засохший помет мы можем использовать вместо дров.

Серна застонала от приступа отчаяния и омерзения. Аристов решительно устремился в темноту, какое-то время там возился, шуршал, чертыхался. И вскоре появился, волоча кучу засохшего мышиного помета.

– Вот и славно, теперь у нас будет костер поживее прежнего!

Но Серафима не разделяла его показного оптимизма. Она сидела с опущенными плечами, руки безвольно лежали на коленях, а волосы, беспорядочной кучей свисали вдоль лица. Егор тщательно отряхнул руки, приблизился, присел рядом и стал перебирать пряди. Одну за другой, пытаясь их хоть как-то распутать и привести в порядок. Эти ласковые заботливые движения немного успокоили Серафиму Львовну. Она устыдилась своей слабости.

– Простите меня, Егор Федорович! Я постараюсь взять себя в руки, – она тяжело вздохнула. Что значит взять себя в руки? Примириться с неминуемой гибелью, покориться неведомой злой силе? – Мне бы не хотелось быть вам обузой.

– Как вы можете так говорить! Вы мне не обуза, вы… – он на секунду замолчал. – Вы моя муза! Вот, даже в первый раз в жизни удалось что-то срифмовать. Так я сделаюсь поэтом, первым поэтом Альхора!

«И последним», – добавил он про себя.

Серна улыбнулась. Эта улыбка, сверкнувшая сквозь слезы, необычайно преобразила её лицо. Вернее, именно в это мгновение, она вдруг поняла, что происходит с ней, в её душе. Страх и ужас куда-то ушли, вместо них неудержимым потоком вливалась теплота. Зачем она тут, зачем судьба бросила её в водоворот испытаний? Только за одним, чтобы оторваться от прежней обыденности, подняться над самой собой, чтобы почти уже высохшая без подлинного чувства душа ожила. Может, их жизнь уже отмерена по капле, и сколько еще их осталось, этих живительных капель? Ровно наполовину фляги? Так что же, ей так и уйти в небытие, не узнав, что есть подлинная любовь, подлинная страсть?

Серна резко обернулась к Аристову, он невольно больно дернул её за волосы, которые по-прежнему перебирал пальцами. Но она не почувствовала этой боли, она боялась иной боли, боли от потери того, чем её одарил Альхор!

– Я люблю вас, Егор Федорович, – спокойным и ясным голосом произнесла Серафима Львовна.

– Я знаю. Но не могу позволить себе оказаться непорядочным человеком и воспользоваться ситуацией, – тихим и решительным голосом ответил Егор.

Несколько мгновений они сидели молча, глядя друг на друга: она – с нарастающим разочарованием и мольбой, он – с бешеной борьбой внутри.

– Господи! Нет, я не могу больше обманывать тебя и себя! – Егор бросился к ней и обнял её целиком. – Я не могу сопротивляться своей любви! Боже, как я люблю тебя! Больше жизни!

Он обхватил её прекрасное лицо ладонями и покрыл безумными поцелуями. Плотину внутреннего сопротивления прорвало. Они упали на пол и предались своим чувствам, своей страсти, своей наконец-то обретенной любви. И больше не было страха, не было мыслей. Разум временно угас. Были только ласки, только ощущения тела, исстрадавшегося без любимого существа. Не существовало больше чопорной госпожи Соболевой, жены почтенного профессора и матери взрослого юноши, улетучился благопристойный Аристов, человек чести и благородства. Явились миру мужчина и женщина, которые истово любили друг друга. И эта истовость исходила из самых глубин существа, от ощущения взаимной предназначенности. Прежняя жизнь оказалась только длинной и скучной прелюдией для этой ошеломляющей вспышки. Серафима только на мгновение подивилась тому, что она, будучи более двадцати лет замужем, знает об искусстве любви и чувственном наслаждении не больше наивной гимназистки. Но это удивление стремительно сменилось всепоглощающей радостью от обретения нового знания. И от понимания того, что её возраст, страшно вспомнить, ведь между ними десять лет разницы, её возраст не помеха для того, чтобы наверстать упущенное.

Эка невидаль, скажет скептически настроенный читатель. Знаем, знаем, как на самом деле это называется. Разврат, измена, похоть, гадость, одним словом. И не важно, где сие произойдет. Хоть в пустыне, хоть в темном чулане или в грязных меблированных комнатах. Но вас нет здесь, злые ядовитые языки, поборники ханжеской добродетели, тайные завистники чужому счастью! Есть только бледный свет луны, есть величественные колонны, стоящие в дозоре и стерегущие любовников. Есть ветер пустыни, поющий гимн великому всепоглощающему счастью.

Что ж, Альхор, оказывается, не просто так явился им…

Серна и Егор не разомкнули объятий даже тогда, когда силы покинули их. Их губы вновь искали поцелуя, дыхание слилось, сердца бились, как одно. Крепко обнявшись, они замерли на полу храма. Они слушали только свои сердца, только шепот друг друга, и потому не слышали, как, осторожно ступая, под полуразрушенные своды вошла Белая львица. Она бесшумно приблизилась и уселась неподалеку, обвив себя длинным упругим хвостом. Её странные голубовато-зеленые глаза мерцали в темноте. Теплые волны человеческой чувственности будоражили её нервные ноздри. В зыбком свете луны казалось, что зверь улыбается. Или она просто зевнула? Зевнула и лениво растянулась вдоль тела Егора, почти касаясь его.

Солнце пробудило любовников и заставило вернуться из заоблачных далей. Но теперь тяготы пустынного быта уже не казались такими нестерпимыми, страх уже не выплескивался наружу, его упорно вытесняла радость, какое-то безудержное счастье. Сумасшедшее счастье обреченных.

– Ты мне снился всю ночь, – она потянулась и нежно поцеловала возлюбленного.

– Мне стыдно говорить вам, мадам, но вы мне не снились! – он засмеялся и обнял её.

– Вот как? – она изобразила обиду. – Что же тогда?

– Даже сны Альхор посылает необычные. Мне снилась Белая львица. Будто она была тут, рядом. И она была моей возлюбленной!

– Вот так устроены все мужчины! – Серна погрозила Егору пальцем. – Уже соперница? Но я не уступлю, у меня тоже найдутся крепкие когти!

Они снова обнялись, и тут Серна с тихим возгласом сняла с рубашки на спине Аристова несколько белых шерстинок. С округлившимися глазами, она поднесла находку к его лицу. Его взор стал серьезным и злым.

– К черту эту дрянь, я не боюсь этой бесовщины! Моя любовь не сон, не выдумка, не мираж, и не минутная блажь! Пусть все летит в тартарары в этом призрачном городе. Но я люблю только тебя, все остальное мистификация, призраки, фата-моргана!

Что им оставалось делать? Терзаться постоянными непонятными пугающими загадками? Нет, на это уже не было сил. Понять окружающее невозможно. Но главное уже произошло, и оно было доступно их разумению.

Лепеча ласковые слова и глупые нежности, взявшись за руки, они двинулись к источнику, и, не сговариваясь, издали обошли то место, откуда торчала из песка базальтовая рука. Какая разница теперь, что с ней сталось? Лучше просто не знать и не томиться неведомым страхом. Но страх все же не отпускал, животный, глубинный. И он вырвался наружу, когда они увидели, что лужи нет! Вода едва сочится, а лужа высохла! Спасительная вода иссякала! Поспешно набрали в единственную флягу и вернулись в полном унынии, пытаясь придумать, во что еще можно набрать воды. Егор кружил по храму, между колоннами, мучительно стараясь изобрести выход:

– Серна! – позвал он. – Погляди сюда, ты передвигала камень? – Он указал на камень, поверхность которого служила для разрезания верблюжьего мяса.

– Нет, – она недоуменно пожала плечами. – Он слишком тяжел, да и зачем мне?

– Посмотри! Я подвинул этот камень в тень угла храма и колонны. Он был почти рядом с фундаментом, я точно помню. А теперь? Теперь он странным образом переместился, на него падает солнце, хотя вчера в это же время тут была густая тень. И между камнем и углом строения образовалось расстояние почти… – он измерил. – Почти в две ладони!

Они были обескуражены. Кто и зачем передвинул камень?

Они присели в тени, и тут Серна почти подпрыгнула:

– Егор! Тут тоже все изменилось! Тут была тень, а теперь её нет, колонна съехала направо! – она указала на место, на котором сидела и сегодня, и вчера. – Что же получается? Город движется? Разве такое может быть?

– Но ведь именно поэтому его не находят, невозможно точно указать, где он находился прежде! – продолжил Аристов её мысль.

Взбудораженные открытием, они выбежали их храма и устремились на окраину, туда, где подступала пустыня. Так и есть, гребень ближайшего бархана сдвинулся вправо! Не в силах осознать свое открытие, они побрели обратно между громадных колонн. Снизу доверху их покрывали росписи и иероглифы, во многих местах сохранились сочные яркие краски. Но Егор уже не смотрел наверх, он уставился вниз и молча дернул Серафиму за рукав пыльного платья. У основания одной из колонн открылась черная дыра, она была уже достаточно большой, чтобы туда мог пролезть человек. То, что её не было накануне, они знали наверняка, потому что много раз проходили именно здесь.

С величайшей осторожностью они приблизились. Из глубокой тьмы пахнуло холодом, над поверхностью клубился голубоватый пар.

– Вот оно! Я понял, о чем пытался поведать Северов. Вот путь в преисподнюю, вот возможность получить неведомое человечеству знание! – воскликнул Аристов.

Серна отшатнулась от края бездны и потащила его за собой.

– Уж не собираетесь ли вы опуститься туда? – она заволновалась, и снова назвала его на «вы».

– Если бы я оказался тут один, я бы не сомневался ни на миг! – последовал твердый ответ.

Серафима Львовна задумалась, а потом вскинула голову:

– Если вы решите пойти, я пойду с вами. Мне теперь не жить без вас! Моя жизнь без вас не имеет смысла. И если Альхор открылся, то он открылся для нас двоих. Значит, этот путь предназначен и мне!

И она решительно шагнула к краю отверстия.

– Нет, Серна! Нет! – он оттащил её прочь. – Я чувствую, что это великое искушение, великий соблазн, но за это наступает страшная расплата. Я не могу жертвовать тобой. И нашей любовью, – добавил он едва слышно.

– Но ведь мы все равно погибнем. Вода иссякает, какая разница, теперь, или через два дня мучений? Меня не страшит смерть. Мне незачем возвращаться в прежнюю жизнь. Там не будет тебя. Я остаюсь в Альхоре, и будь что будет!

– Постой! Не торопись! Пока у нас не закончилась вода и провизия, нам нет смысла спешить!

Егор и Серна пошли прочь, потом внезапно остановились и, словно от толчка в спину, обернулись. На краю черной ямы стояла Белая львица. Она неотрывно смотрела на людей своими прозрачными голубыми жуткими глазами, казавшимися в этот миг человечьими. Вся её поза, взгляд словно приглашал передумать, вернуться и поддаться губительному соблазну.

– Прошу тебя! Оставь нас! Мы не те, кто тебе нужен! – выкрикнул Егор.

Животное прогнулось, потянулось, сверкнуло глазами и прыгнуло в темную пропасть. Над поверхностью молнией метнулся белый гибкий хвост. Они повернулись и пошли прочь, но через десяток шагов остановились и, не сговариваясь, обернулись, почти уверенные в том, что увидят. У подножия колонны мирно, как и прежде, громоздилась куча песка, нанесенная за ночь ветром. Путь в непознанное безвозвратно исчез.

Медленно обнявшись, они вернулись под сень приютивших их развалин. Кое-как доели мясо, ставшее просто отвратительным. Оставалось в запасе еще немного галет и черствого хлеба. День тянулся медленно, медленно и тупо крутились мысли. Что делать дальше? Оставаться или покинуть Альхор? Да какая разница, где умирать!

Потом пришла ночь, и снова они погрузились в объятия друг друга. Прекрасное и жуткое, вот что такое Альхор! Страх и любовь. Страсть, перемешанная с кошмаром. Слишком острое блюдо!

К утру, когда воздух приобрел прозрачность и очертания окружающего, уже освобождая от тьмы, Егор поднялся и вышел из храма. И тотчас же замер, парализованный ужасом, который пронзил его целиком. Волосы на голове поднялись, словно опять приближалась буря.

«Сестра Ужаса» словно надвинулась на него своей необъятной каменной махиной. И лицо! Оно неузнаваемо изменилось! Глаза, которые до этого были устремлены вдаль, оказались полузакрыты, а рот открылся в зловещей улыбке! Чуть припухлые губы, доселе плотно сжатые, раздвинулись самым непостижимым образом. Каменные губы улыбались, но эта улыбка рождала только страх и оторопь.

На подкашивающих ногах Аристов устремился назад.

– Нам пора уходить! – прохрипел он и стал собирать их нехитрые пожитки.

Серна подскочила, сон, который её сморил, улетучился вмиг.

– Что там? – прошептала она.

– Альхор дает нам знак, что наше пребывание тут завершено! Тебе лучше не смотреть.

Но она упрямо мотнула головой и высунулась из-за угла храма, через миг упав без чувств.

Аристов метнулся к ней, но она довольно быстро пришла в себя. Ничего не говоря, они поспешили прочь и почти бегом покинули Альхор. Когда были сделаны последние шаги по этому странному городу, они почувствовали, будто на них глядит множество глаз. Точно все идолы, полуразрушенные, поваленные, отдельные головы, ступни, руки, все смотрит им вслед. Не хватило духу обернуться. Сжавшись, вобрав голову в плечи, они бежали по песку, как будто за ними кто-то гнался, взлетели на бархан и повались без сил. Так они лежали, пока не стало вставать солнце. Его первые розовые проблески разукрасили пески, придали им непонятное очарование. В какой-то миг пустыня стала розовой и сиреневой. Егор первый осмелился поднять голову, помог подняться Серафиме. Они подошли к краю бархана, назад, чтобы еще раз взглянуть на город, который подарил им любовь. У подножия бархана в сиреневых сумерках они не увидели ничего, не было ничего, только пески. Альхор исчез.

Струя воды с легким звоном льется из высокого кувшина в хрустальный бокал. Вода наполняет бокал до самых краев и выливается, сначала тонким ручейком, а потом снова широкой струей. Губы жадно хватают сначала каждую каплю, а потом живительная прохлада, спасительная влага начинает течь полным потоком в рот, оттуда растекается по всему телу, наполняет его, точно сосуд. И этому потоку нет конца, он не иссякнет никогда. Он будет литься вечно, и вечно её пересохшие губы будут благословлять каждый глоток…

– Серна, очнись!

Женщина вздрогнула. Опять бред, сон, галлюцинация. Она спит на ходу. Нет, это невозможно назвать сном. Это морок, наваждение, это движение к смерти. Она идет, точнее, бредет, тащится по песку уже вторые сутки. Или третьи? Или это еще первый день, после того, как они покинули Альхор. Да был ли Альхор? Неужели она стала любовницей этого угрюмого человека, засыпанного песком, с измученным загоревшим лицом? Конечно, нет, это все бред сознания, истерзанного зноем, жаждой, голодом. Она вылезла из песка после бури, нашла его, и теперь они вместе ищут спасения. Все только сон, мираж. Фата-моргана.

Она споткнулась и упала. Аристов бросился к ней и попытался поднять, но не смог. Серна лежала на боку, отвернувшись от всепроникающего солнца, и чувствовала, как его жар пронизывает её истрепавшуюся одежду, иссушает ноздри, горло. Глотать становилось все тяжелей и больней. Слюны не было, губы потрескались, язык едва ворочался во рту.

– Серна, вставай, мы должны идти! Вставай!

Он дотронулся до неё, и его прикосновения показались ей божественной лаской. Так все же существовал Альхор, и она теперь принадлежит ему, а он ей? Может, спросить?

О, это безумие, безумие подступает со всех сторон! Разум не в силах перенести страдания тела. Господи, помоги, помоги не сойти с ума. Господи, пошли спасения рабе твоей! Или убей сразу! Невозможно чувствовать, как по капле уходит жизнь, уходит прямо в ненавистный песок, такой обманчиво мягкий, такой ласковый. Капля, капля, снова капля! Воды, воды, немного, каплю! Как это называется, говорил Северов, – marva?

Аристов бережно отвинчивает крышку фляги и приподнимает голову спутницы. Медленно, чуть-чуть, он вливает в её рот теплую, почти горячую воду. Она жадно глотает, но эти жалкие капли не приносят ей облегчения. Они только раззадоривают бесконечное чувство жажды. Судорожно сглотнув, Аристов закрывает флягу. Она заметила, что он не позволил себе выпить ни глотка.

– Егор, не смей, – прохрипела Серна. – Ты должен жить, ты моложе, крепче, ты выдержишь.

– Я не оставлю тебя, я не позволю тебе умереть!

Егор, после бесплодных попыток поднять Серафиму, кое-как смастерил из её и собственной одежды подобие волокуши и, упираясь, с трудом поволок бесчувственное тело вперед. Но и его силы иссякали. Он часто останавливался и уже не понимал, что делать дальше. Стоило ли так мучиться? Пожалуй, когда Серна впадет в окончательное забытье, он остановится и будет ждать конца. А сам? В конце концов, у него еще есть ружье. Там несколько патронов… Только бы хватило сил закопать её тело… Невозможно оставить…

К ночи он обессилел совершенно. Положил бесценную ношу и упал рядом, крепко обняв её. Серафима иногда приходила в себя, дико озиралась и опять впадала в забытье. Она уже не просила пить, не говорила ничего. Аристов вглядывался в её лицо, изменившееся до неузнаваемости, и с отчаянием узнавал на нем первые признаки надвигающейся смерти. В кромешной тьме он лежал на остывающем песке и стучал зубами от холода и подступившего отчаяния.

К утру Егор окоченел и, не дожидаясь явления солнца – убийцы, снова поволок свою ношу. Куда он шел, он не знал. Снова взошло солнце, и снова пустыня окрасилась в розовое и сиреневое. Потом побежали лиловые лучи, а потом грянул свет. В другой раз он бы без устали восхищался этой дикой неописуемой красотой. Но теперь эта красота, этот свет и идущий за ним жар несли ему и Серне гибель! Красные, воспаленные глаза уже ничего не хотели видеть, пот струился по лицу, а потом иссяк, кожа покрылась коркой, язык и нёбо превратились в кровавую рану. Из груди вырывался хрип и стон.

Ближе к полудню он выпил последнюю каплю и замер около безжизненного тела Серны. Она еще была жива, едва угадывалось её дыхание, но оно слабело с каждой минутой. Аристов лежал и неотрывно смотрел ей в лицо, боясь пропустить тот самый миг…

Что-то почудилось на горизонте… опять мираж… Фигуры… Плывут по небу… В горячем дрожащем воздухе… Мираж… Оставь, пустыня, свои изуверские коварные игры, не мучай, дай умереть спокойно, без безумной надежды… Нет, о, Господи! Это люди… люди… на верблюдах… Бедуины… Повернули, не видят… Господи… они уходят…

Он из последних сил встал на четвереньки, подтянул к себе ружье, поднял его на дрожащих руках вверх и выстрелил.

Глава девятнадцатая

Северов потрогал бледный лоб Серафимы Львовны, посчитал в очередной раз пульс на запястье, невольно покачал головой и вылез из бедуинской палатки. Пошли вторые сутки, с того мгновения как он, сам уже ни на что не надеясь, обнаружил в пустыне почти бездыханные тела Соболевой и Аристова. За жизнь Егора он уже не боялся. Внутренним чутьем Северов понял, что Аристову ничего не угрожает. Он молодой, крепкий, выносливый. И самое главное, силен духом и верой в жизнь, жаждой жить, выкарабкаться во что бы то ни стало. А вот Серна совсем плоха. Тело иссохло, мучимое жаждой, и жизнь из него утекала медленно, но упорно, как бесценная вода в необъятный песок. Аристов уже не только окончательно пришел в себя, но даже и встал на ноги, шатаясь, выполз из палатки и теперь сидел неподалеку, подставив лицо теплому ветру.

Солнце клонилось к закату, в эти предвечерние минуты оно становилось ласковым, кротким и совсем не жгло, а только нежно лелеяло землю в своих лучах. Егор сидел, подвернув под себя ноги, уставившись на линию горизонта, туда, куда стремилось закатиться светило. Пустыня из желтой превратилась в бледно-коричневую, потом добавились серые тона, вокруг протянулись длинные тени. В иной ситуации, Аристов бы только позабавился, какие непомерно длинные, тонкие ноги у теней верблюдов и людей. Но сейчас ему было все равно, прекрасен окружающий мир или полон безобразия. Только одна мысль как раскаленное железо жгла его сознание. Выживет ли Серна? Если она погибнет, как ему жить дальше? И стоит ли вообще тогда жить, если исчезнет то, ради чего дается эта жизнь? То, что любовь к Серафиме теперь стала смыслом его жизни, он даже не сомневался. Он совершенно не задумывался над тем, что его возлюбленная замужем, да еще и мать взрослого молодого человека, который, как знать, быть может, станет мужем его собственной сестры. Вот головоломка! Но какое, какое это имеет значение здесь, в пустыне, на краю могилы?

Мягко ступая по песку, сзади подошел Северов и сел неподалеку, тоже скрестив ноги. Аристов протянул ему руку:

– Я был неправ относительно вас, прошу меня простить. Я был груб и нелеп.

– Стало быть, продукты жизнедеятельности ихневмона вкупе с сушеными мышами и прочей гадостью теперь не подвергаются сомнению как лечебное снадобье? – примирительно улыбнулся Северов и ответил дружеским рукопожатием.

– Я готов уверовать в силу любого лекарства, любого чуда, только бы она встала на ноги! – горестно воскликнул Аристов. – Какое мучение видеть, как она погибает, когда уже спасена!

Егор, не стесняясь Северова, закрыл лицо руками, его плечи заходили ходуном.

– Полно, Егор Федорович, погодите убиваться раньше времени, – Северов старался говорить мягко, но при этом не обещая чуда. – У нас есть шанс, я верю, вы верите, лишь бы она сама захотела жить. Понимаете, лишь бы сама захотела! Но мне кажется, что Серафима Львовна покорилась неизбежному исходу, она не сопротивляется смерти. Может, я ошибаюсь, но мне чудится, будто её организм сам желает худшего исхода! Словно она сама для себя уже решила – не жить на этом свете более!

Северов сказал – и подивился, насколько внимательно выслушал его собеседник. Лицо Аристова исказила боль и отчаяние, которые он даже и не пытался скрыть.

– Стало быть, не хочет жить! – ужаснулся Егор.

И в этот миг из шатра донесся слабый стон. Мужчины подскочили и бросились туда. Аристов резко отбросил полог, и розовый свет заходящего солнца осветил верблюжий тюфяк и полуживое тело, распластанное на нем. Даже мягкие лучи солнца не умалили чудовищной бледности лица Серны. Она с трудом приподняла веки, и, по-видимому, на это ушли все её силы. Она повела взором, огляделась, и взгляд её стал вполне осмысленным. Серафима хотела что-то сказать, но засохшие губы склеились, как старая бумага, кровоточили, не давали вырваться словам. Она застонала, заметалась на своем жалком ложе. Северов поспешил в угол, куда положил свой саквояж, наполненный скляночками, мешочками, коробочками. Немного там пошарил, что-то звякнуло, и вот он уже склоняется к изголовью больной с очередным чудодейственным питьем. Губы пришлось разжимать пальцами, чтобы спасительная влага попала в рот. Глоток, еще глоток. Закашлялась, ничего, это уже хорошо. Еще немножечко, еще чуть-чуть.

Серна начала дышать глубже, ровней. Северов приподнял её голову и устроил поудобней. Егор тихо приблизился и взял за руку. От этого теплого и нежного прикосновения она вздрогнула так, как если бы по её телу пустили ток. Северов бросил на них быстрый и цепкий взгляд. Он понял, что его пациенты его не замечают, и выскользнул вон. Только колыхнулся полог палатки, который тот аккуратно прикрыл за собой.

– Серна! – позвал Егор и придвинулся к ней.

Она замотала головой, и в уголках её некогда прекрасных глаз вскипели слезы.

– Не смей! Слышишь! Не смей умирать! Вспомни, для чего нам явился Альхор. Это великое чудо, он подарил нам нашу любовь! И вот теперь ты просто оставляешь меня наедине с этим пожаром!

– Зря, зря мы ушли, – прохрипела наконец Серафима. – Наша участь – бездна, мы упустили её!

– Наша бездна – наша любовь, и мы действительно упали туда. Пусть там нет дна, пусть она бесконечна!

И он осторожно поцеловал её. Серна вздрогнула, на щеках проступил румянец, дыхание участилось. Она попыталась приподняться. Но Аристов предугадал её движение и подхватил, увлек в свои объятия. Он осыпал её поцелуями, веря, что каждый из них передает ей частицу его воли к жизни. И, о чудо, она и вправду вдруг ощутила, как волны неведомой силы увлекают её из тьмы, куда она уже почти погрузилась. Словно могучая рука в самый последний момент вырвала её из могилы. Серна вскрикнула, рывком села и ответила Аристову потоком исступленной страсти.

Густая тьма объяла бескрайние пески, стоянку бедуинов, сонных верблюдов, которые, подвернув коленки, сбились в бесформенную мохнатую груду. Северов одиноко сидел у огня. Он опять готовил какое-то снадобье, перебирал травинки, пересыпал порошки. Иногда он поднимал голову и прислушивался к звукам, доносившимся из шатра неподалеку. Но там давно все стихло. Северов покончил с отварами, подошел к верблюдам и устроился у теплого бока одного из животных. На рассвете его разбудили осторожные шаги Аристова. Егор покинул шатер, и лекарь снова занял там свое место около больной. То, что за эту ночь произошло невероятное чудесное преображение, было видно невооруженным глазом. Не надо было обладать медицинскими познаниями, чтобы понять: жизнь снова возродилась в этом теле. Правда, Серна еще оставалась слабой, но теперь уже за неё можно не волноваться. Вернулся Егор. Он принес воды, и вдвоем они омыли лицо, руки, шею и плечи Серны. Женщина оживала прямо на глазах. Прохладная влага питала иссушенную кожу, на щеках пробивался робкий румянец, в глазах появился легкий блеск.

– Вы волшебник, доктор! – с волнением произнес Егор.

Северов вздрогнул, он уже позабыл, когда его величали доктором в последний раз.

– Вы должны вернуться к медицинской практике, вы должны заняться наукой! – продолжал Аристов.

– Иногда не только лекарства и доктор являются спасителями. Подчас неведомое возвращает человека из небытия.

– Что вы имеете в виду? – насторожился собеседник.

– Наши чувства. Порой они столь сильны, что совершают чудеса.

Северов деликатно не назвал вслух то чувство, что спасло его пациентку. Да, он узнал их тайну, но он врач, а врач обязан хранить тайну больного!

– Но я имел в виду не просто чувства, которые приходят к нам, а те, которые необычайным, таинственным образом усилились под воздействием неведомых, непонятных сил, – продолжал Северов, намеренно не глядя собеседнику в глаза. Казалось, все его внимание поглощено уходом за больной.

Аристов молчал, не зная, стоит ли посвящать собеседника в еще одну тайну.

– Ну признайтесь, Егор Федорович, ведь вы были там? – Северов опустил склянку с питьем, и мужчины внимательно смотрели друг на друга. – Ведь Альхор явился вам, правда? Я вижу это по вам обоим, вы переменились, сильно переменились и не только жажда и жара тому причиной!

– Да. Вы угадали, мы попали в Альхор, – медленно, с расстановкой ответил Аристов. Ему не хотелось говорить о мистическом городе. Он не знал, как рассказать, как осмыслить увиденное. Весь разум его противился впечатлениям. Теперь, когда мучения остались позади, все больше и больше крепло желание отнести сие событие к известному явлению фата-морганы и собственному полубезумному состоянию.

Северов же от слов Егора пришел в неописуемое волнение.

– И вы видели ее? «Сестру Ужаса»? – прошептал доктор.

Аристов кивнул и тотчас почувствовал, как тот неописуемый страх, который он испытал при виде каменного чудовища с его зловещей улыбкой, вновь заполоняет его сознание.

– И Белую львицу с голубыми глазами?

Аристов с усилием кивнул.

– И ход в преисподнюю тоже открылся вам? – едва прошептал Северов.

И тут Аристов понял, что его собеседника тоже обуревает безотчетный страх. Но страх этот имел странное свойство. Он порождал неистребимое желание вернуться и пережить все вновь. Или ринуться в бездну таинственного колодца среди колонн-гигантов.

– Стало быть, он есть! И это не бред безумных! – Северов заметался по шатру, да так, что больная с беспокойством открыла глаза. – Как он исчез? Вы обернулись, а его уже нет? Ведь так? Так?

– Так, – подтвердил Егор.

О, как ему теперь стала понятна странная жизнь этого несчастного человека, который упустил свой шанс приобщиться к неведомому, нечеловеческому, и теперь отчаянно пытается повторить все вновь. Неужели и он теперь обречен на подобные мучения?

И чувство неведомого братства, тайного единства возникло между ними. Теперь их навеки связало редкое свойство, которым обладали единицы – они превратились в граждан Альхора.

Более не было произнесено ни слова. Северов снова выскользнул из шатра, но вскоре был принужден поспешить обратно с нарочито громким кашлем. Вдалеке на горизонте показались стремительно приближающиеся всадники. Северов приложил ладонь к глазам, прикрывая их от нарастающего слепящего света. В двух всадниках он признал молодого Соболева и его кузена. Прочие, вероятно, были феллахами, нанятыми в деревне.

Едва соскочив с лошади, Петя бросился к Северову. Он не мог говорить связно и только восклицал, перемежая свои вскрики междометьями и всхлипываниями.

– Как только получили вашу записку, так и бросились сюда, – Лавр подъехал, спешился и взял лошадь под уздцы. – Где дорогая тетушка? Как она?

В ответ на его вопрос раздались еще более громкие вопли Пети, который нырнул внутрь материнского прибежища и был потрясен её видом. Юноша рыдал, обнимал мать, как величайшую драгоценность. Теперь, когда позади остался ужас неизвестности, томительный кошмар ожидания известия о смерти любимого человека, он не стеснялся своих слез. Серафима гладила его бледной рукой и улыбалась слабой улыбкой.

– Дозволено ли будет и вашему племяннику порадоваться и поплакать вместе с вами от счастья? – в шатер просунулась лысая голова.

– Ох, Лавруша, Лавруша! Ты опять смеешься над нами! – Серафима Львовна вздохнула и обняла молодого человека.

– Так уж лучше я посмеюсь, чем мы будем оплакивать вас! – Лавр казался совершенно искренним в выражении своих чувств. – Мы уже и не чаяли, что увидим вас живыми! Хотя, разумеется, жили надеждой. Надеялись, гнали прочь от себя дурные мысли. Петя, вот, совершенно был уверен в благополучном исходе, да так, что даже решил жениться на Зое Федоровне!

– Какой ты, право, кузен! Выболтал сразу все! – обиженно запричитал Петя, утирая слезы. Но они все подступали и не давали молодому человеку толком рассказать матери о своей радости.

– Стало быть, вы, Петр Викентьевич, сделали предложение моей сестре? – раздался тихий и взволнованный голос. – И она дала согласие выйти за вас?

Молодые люди обернулись, они как-то в суматохе чуть не забыли об еще одном чудом спасенном.

– Ах, сударь! – смутился Петя. – Я так рад и вашему спасению… Если вы не воспротивитесь… Благословите вашу сестру… Я так рад, так счастлив, так благодарен вам за матушку… – он смешался и не знал, что говорить.

Лавр бросился с объятиями и рукопожатиями к Аристову. Наступила всеобщая сумятица и смущение.

Петя снова обнял мать, но почувствовал, что она как-то вся обмякла, повисла в его руках, ослабла, потухла.

– Вот, что, господа, пока у нас есть надежда на выздоровление нашей драгоценной больной, надо спешить довезти её до нашего бота, – вмешался Северов.

И все принялись обсуждать, как лучше да побыстрей доставить Серну подальше от знойных песков к живительной прохладе Нила.

Обратный путь казался мучительно долгим и томительным. Серна опять впала в забытье от нещадного пекла и всепроницающего ветра с мельчайшими частицами песка и песочной пыли. Северову даже стало казаться, что он рано принялся радоваться её выздоровлению. Наконец вдали забрезжили сначала одинокие пальмы, потом изменился цвет воздуха, и на горизонте задрожала полоска воды, которая росла и ширилась, превращаясь в могучий Нил.

«Уж не фата ли моргана снова шутит с путниками?» – засомневался на миг Аристов. Но нет, вот и бот покачивается на водах. Вот беспечные птицы в прибрежном тростнике. Вот по берегу бежит, размахивая руками, несчастный седой старик. А впереди летит, почти не касаясь земли, невесомая, до боли знакомая фигурка сестры, и тонкое платье развевается по ветру, как хвост неведомой птицы.

Плач, крики, слезы, объятия.

Аристов все слышит и видит, точно со стороны. Как будто это не он, не его глаза и уши. Звуки словно затихают, наползает тишина. Звенящая, пугающая. Только шепот песка. Только тишина Альхора.

На другой день бот уже бодро шлепал в обратном направлении. Улеглась первая суматоха, притупилась и тревога, и радость. Соболев так и не смог заснуть. Он без конца ходил в каюту к жене и смотрел на её спящее лицо, стараясь угадать её состояние. Один раз она проснулась, но глаз не открыла. Викентий Илларионович с дрожью наклонился над женой и едва прикоснулся губами ко лбу. Лицо Серны засветилось, чудная, волшебная улыбка зажглась и засияла. Профессор обомлел от радости и нежности.

– Серафимушка, деточка! – прошептал он.

Серна резко открыла глаза, с изумлением и испугом посмотрела на мужа. Улыбка исчезла, сияние потухло в одно мгновение. Лицо стало бледным и утомленным. Глаза закрылись.

Викентий Илларионович потоптался еще немного у кровати и медленно вышел прочь. Из всех великих загадок, которые его мучили как ученого, теперь самой важной стала только одна. Кому предназначалась эта улыбка?

Глава двадцатая

Пушистый снег медленно кружился, падал и мягко ложился на землю, на ветки деревьев, на крыши домов. Серафима Львовна куталась в теплый платок и смотрела за окно. На улице высились сугробы, а ей мерещились желтые барханы. Ветер вздымал снег, а ей грезился песок, вздымаемый жарким ветром.

Легкий стук в дверь прервал поток ее мыслей. Вошла горничная.

– Барыня, нынче будете одеваться?

– Нет, нынче, пожалуй, не буду, – Серафима провела рукой по волосам.

– Опять не выйдете к обеду? – горничная с тоской взирала на обожаемую барыню, которая совершенно изменилась с той поры, как вернулась из этого проклятого, как бишь, его, Гипета!

– Барин опять сердиться станут! – продолжала уныло горничная.

– Пусть! – Серафима равнодушно махнула рукой и направилась к постели с намерением лечь и лежать хоть до утра следующего дня, хоть всю оставшуюся жизнь.

– Ах ты, боже ты мой! – и без того большие круглые глаза горничной стали еще больше. – Барыня, матушка! Полно душу-то томить! Встаньте, голубушка! Сердце разрывается видеть вас эдакой!

– Спасибо, милая, что печешься обо мне. Только напрасно все это, больна я. Оставьте меня, одна хочу быть.

Серна свернулась калачиком на кровати, показывая всем видом, что не намерена выходить из своей комнаты.

Горничная, охая и ахая, пошла прочь. Горе-то какое, уж какой месяц все вот так, на кровати! И не выходит, никого видеть не хочет, другой раз ни мужа, ни сына не пускает к себе. Запрется и сидит. Барин, Викентий Илларионович, всех столичных докторов к ней приводил. В один голос говорят, ничего страшного, пройдет. Нервы, никаких признаков серьезных болезней. Только терпение, только покой и любовь, вот и все лекарства. Да что-то они не помогают!

Викентий Илларионович, когда узнал, что жена и нынче не соизволит выйти из своих комнат, уже осерчал не на шутку. Разумеется, он проявляет все это время терпение, немыслимое терпение. Чудовищным усилием воли он сдержал подступающее раздражение. Но всякий раз, когда он поворачивает ручку её двери, а она не отпирается, его захлестывает такое чувство горечи и обиды, какого он не испытывал никогда! Разве он не любит её, разве не страдал тогда, в пустыне? Он сделал все, чтобы разыскать и спасти её! Соболев полагал, что пережитое еще больше соединит их, возродит былые чувства. Но, увы, он горько ошибался.

То, что жена странным образом изменилась, он почувствовал сразу, еще на корабле, но отнес это к недомоганию, пережитым ужасам. Внезапный холод непонятного отчуждения и замкнутость стали неотъемлемыми чертами нового образа жены. Они как будто вернулись в те далекие годы, когда только-только узнавали друг друга и привыкали жить вместе. Но тогда Серафима была юной несмышленой барышней, теперь же это зрелая женщина, с которой он прожил больше двадцати лет, которую воспитал и взрастил, развил её ум и широту взглядов! И вот, пожалуйте, словно чужой человек, неродной. Далекий! Стена холода росла на глазах. По возвращению в Петербург добавилась эта новая прихоть – сидеть взаперти. И началось все со странного события.

Через некоторое время, после того, как Соболевы и Аристовы возвратились в Петербург и улеглись все переживания, вновь заговорили о помолвке Пети и Зои. Что ж, коли дело решенное, надо обсудить все тонкости предстоящего семейного события – женитьбы единственного сына! Аристовых пригласили на воскресный обед. Петя с утра пребывал в приподнятом настроении. Сегодня окончательно все решится! Перед его мысленным взором пролетали упоительные картины венчания и свадебного застолья. Как восхитительно хороша будет Зоя, как он будет счастлив рядом с нею! Одно огорчало: маменька какая-то понурая, поблекшая. Словно через силу, словно нехотя ходит по дому и дает распоряжения. Как грустно на неё смотреть, как подкосила её пустыня. Ну да ничего, нынче она возрадуется их с Зоей счастью. Что может быть для неё, нежной и любящей матери более важным, нежели чем счастье единственного сыночка!

Явились нарядные Аристовы. Зоя вся светилась и дрожала от возбуждения. Егор Федорович казался немного опечаленным и посему был сдержан в своих чувствах. Оно и понятно, отдавать любимую сестричку, единственную родную душу, которую холил и лелеял!

Петя с нежностью взирал на Зою, которая расположилась в гостиной на широком диване, красиво разложив вокруг себя складки роскошного бархатного платья. Глубокий синий цвет бархата замечательно шел к её светлым волосам и голубым глазам, которые тоже казались синими. На Аристова юноша бросал взгляды, полные потаенной надежды и смущения. Он готов был преклоняться перед этим мужественным человеком, обожать его. Быть ему верным младшим товарищем, братом, ежели тот дозволит. Но Егор Федорович не спешил слиться с Соболевыми в единое целое. Порой Пете чудилось, что он словно раздумывает, соглашаться ли ему на брак сестры? А вдруг он и впрямь сомневается в Пете? О, нет, нет! Петя докажет и недоверчивому Аристову, и всем вокруг, что он достоин руки и любви Зои Федоровны. Он будет прекрасным мужем, Зоя никогда, никогда не пожалеет о своем выборе!

Однако же как маменька задерживается! Уж и Лавр приехал со всеми фотографическими принадлежностями, надобно же запечатлеть все для семейной истории. Общество собралось в гостиной. А матушки все нет и нет. Папенька начал сердиться: губы сжались в полоску, и выражение глаз стало холодное и напряженное. И чего же она медлит, как неловко, право! Однако же, и маменька хочет выглядеть в этот торжественный день красивой, как прежде. Но, вот беда, что-то неуловимое, необъяснимое появилось во всем её облике, как будто в то же тело вселился другой человек. Нет, право же, это все чепуха, это нервы. У всех нервы!

Петины размышления были прерваны внезапным шумом, вскриком, звуком падения. Викентий Илларионович рывком распахнул дверь и натолкнулся на бездыханное тело своей жены.

Серафима Львовна, как только узнала о грядущем визите Аристовых, об обеде, на котором семьи сговорятся о свадьбе молодых людей, так почувствовала, что ей этого просто так не перенести. Немногочисленные визиты Егора Федоровича в их дом, которые последовали после их возвращения из Африки, всякий раз были для неё мучительным испытанием. Она не могла толком ни говорить, ни дышать в его присутствии. Даже просто смотреть на него. Хотелось кричать от невыносимой боли, от того, что невозможно быть вместе, вместе засыпать и просыпаться в объятиях друг друга, дышать дыханием любимого, смотреть на мир его глазами. Нет, это невозможно, надобно притворяться. Надо играть опостылевшую роль верной жены. А не играть невозможно, потому что невозможно разом изменить прежнюю, ненавистную, но все же свою собственную жизнь и жизнь других людей. Разве виноват её супруг, что она не любит его и не любила никогда! Разве виноват её милый Петя, что он рожден в этом браке? И Серафима не может вот просто так, в один прекрасный день объявить, что более не жена Викентию Илларионовичу, и Пете придется пережить этот стыд – развод родителей. Да только как быть с Зоей? Если она станет Петиной женой, они с Аристовым превратятся в близких родственников, стало быть, любовные отношения невозможны. Одним словом, скандал. Гадость. Как хорошо было в пустыне! Зачем, зачем они не остались там навеки! И пусть бы их дни там были сочтены, зато они принадлежали бы только друг другу…

Невольно, без всякого умысла, она старалась не говорить с сыном о его грядущей свадьбе. Визиты Аристовых превратились в пытку. Она не могла видеть Егора без мучительной, почти физической боли, а вслед за ним и Зою, ведь она являла собой неизбежность этого мучения. Если невозможно быть вместе, то тогда уж лучше вовсе не видеть друг друга, чтобы не усугублять страданий. И если бы не перспектива этой женитьбы, то они с Аристовым могли бы совсем не встречаться и со временем забыть друг друга. Время лечит и не такие душевные раны!

Луша помогала барыне одеться, но дело не клеилось. То пуговица оторвалась, то волосы никак не уложить, то закатилось кольцо под кровать. Но вот, кажется, готова. Серна только мельком и глянула на себя в зеркало. Что толку теперь любоваться собой? Что принесла ей красота? Одни страдания!

Серафима Львовна тяжело поднялась и двинулась в гостиную, понимая, что гости заждались, а хозяйка непростительно долго не выходит. Хоть бы провалиться сквозь землю, только избежать всего этого… Хоть бы все разладилось разом! Да как же можно, это убьет Петю, он такой счастливый!

Серафима ужаснулась тому, что желает разлада помолвки. Преступные мысли окутали её сознание, как грозовые тучи, и неотступно терзали. Она остановилась в нерешительности и тут услышала голос Егора. Она даже не разобрала, что он сказал. Вероятно, его о чем-то спросил Викентий или Лавр. Но голос, этот голос мгновенно проник во все её существо, ноги задрожали, подкосились, голова пошла кругом и она упала без чувств.

Через несколько минут суматоха вокруг Серафимы утихла, её отнесли обратно в спальню, натерли виски одеколоном. Она пришла в себя, но ни встать, ни обедать уже не могла. Попросила только, чтобы её оставили в одиночестве. Соболев, обескураженный и подавленный, все же пригласил Аристовых отобедать. Обед прошел в тягостном молчании. Несколько незначительных фраз, сказанных поневоле – и только. И уж, конечно, никто и не заикнулся о грядущей свадьбе. Словно и не было помолвки. Петя едва не рыдал. Конечно, маменька опять занемогла. Бог её знает, сколько это продолжится. А ежели навсегда? Что тогда им с Зоей делать? Зоя тоже сидела с бледным лицом и сжатыми губами. На кого сетовать?

Наконец, мучительный обед завершился. Аристовы сдержанно попрощались. Всем было неловко, смущение и недоговоренность витали в воздухе. Соболев не мог и не хотел говорить ни о чем, потому что не знал, что сделалось с его женой. Аристов тоже не желал беседовать о свадьбе, полагая, что в нынешней ситуации это крайне неуместно. Да и вовсе не надобно.

Когда они возвращались с сестрой домой в экипаже, Егор, глядя в окно, задумчиво произнес:

– А не поехать ли нам в Европу, Зоя?

Зоя еще крепче сжала губы и молча залилась слезами. Но брат не видел этих слез. Перед его глазами стояло иное лицо, иные глаза и губы. Но никогда, никогда он не прикоснется к ним, не прильнет в исступлении, как там, в Альхоре… И снова зашумел песок, снова светила громадная луна и в ее сиянии огромные колонны отбрасывали свои могучие тени…

Глава двадцать первая

Соболев с силой дернул дверную ручку, уже готовый к тому, что она опять окажется запертой. Но дверь поддалась и тихо отворилась. Викентий Илларионович поспешно вошел, боясь, что его выставят за дверь еще на пороге. Жена, как он и ожидал, лежала на кровати и даже не подняла головы. Что за невнимание, возмутился Соболев.

Нет, нет, он не позволит себе раздражаться! Это грех, ведь Серна больна, больна! Он должен терпеть, все пройдет, все наладится.

Соболев тяжело прошелся по комнате и сел на стул. Стул чуть скрипнул. Серна нехотя повернулась, и выражение её лица неприятно поразило мужа. Теперь оно не казалось ему совершенным, божественно прекрасным. Прежняя безупречная красота уступила место иным чертам.

Глядя на это незнакомое отчужденное лицо, он гнал прочь мысли, которые пронзительной болью сверлили его голову. Не болезнь это вовсе! Что произошло в пустыне?

О том, что Аристову и Серафиме явился Альхор, он узнал почти сразу же, как только они нашлись. Уже в первый день, когда бот повернул назад в Каир, Соболев заподозрил, что Северов знает о приключениях спасенных значительно больше, чем рассказывает. Северов был явно взволнован и искал возможности поговорить с Аристовым, выпытать у него все. И тогда профессор решился. Он твердым шагом подошел к уединившимся собеседникам и мягко, но непреклонно попросил разрешения присоединиться к ним. Вот тогда-то Аристов и поведал о том, как они с Серафимой оказались в Альхоре. Соболев слушал жадно, рассказ Егора порождал странные чувства. С одной стороны, радость от того, что все рассказы о мистическом городе оказались не просто выдумкой безумных, измученных жаждой и жарой путешественников. С другой стороны – досада, что Альхор явился не ему, ученому, а людям, которым это знание и вовсе ни к чему. К тому же ему казалось, что Аристов что-то недоговаривает, умалчивает. Но что? Соболев задавал вопросы, собеседник отвечал на них безо всякой заминки. Не мог задать только один вопрос, было ли что-то между ним, Аристовым и его женой?

– Как ты, дружок, спала нынче? – Соболев старался, чтобы его голос звучал как можно мягче.

– Как обычно, – последовал равнодушный ответ. – Плохо.

– Тебе все по-прежнему снится Альхор? – осторожно задал вопрос супруг.

– Он всегда со мной, и днем и ночью.

– Да, – протянул профессор, – какая досада, что я не смог видеть всего этого, описать, понять! Какая досада! Ведь как преподнести научной публике все эти ваши рассказы, что твои, что Северова, что Аристова. В глазах ученых мужей это бред, выдумки, мираж. Прослывешь шутом гороховым. А жаль, потому что я чувствую, что он есть, существует реально! Ну, может быть не в том смысле реальности, как мы привыкли понимать в обыденной жизни. Некая иная реальность! Как бы мне ваши головы выпотрошить да собрать все воедино. Понять, что есть этот самый Альхор!

– Простите, что мое невежество и необразованность не дает вам этой возможности, – тихо и без всяких эмоций ответила жена, но в её словах он услышал укол.

– Полно, я не хотел тебя обидеть! Ни тебя, ни Северова, которому мы по гроб жизни обязаны. Ни тем более господина Аристова, этого во всех отношениях достойного молодого человека. Не так ли?

И он внимательно посмотрел на жену. А она смотрела в окно, словно там было что-то интересное.

– Вот что, Серна, я бы хотел все же приняться за труд об Альхоре. Но для этого я должен буду предоставить доказательства, свидетельства. Стало быть, тебе нужно, по меньшей мере, заставить себя выйти из своей комнаты. Сделай над собой усилие на благо человечества!

Профессор пытался шутить и говорил веселым голосом.

– Мне жаль разрушать ваши планы, но я не смогу, – она натянула на себя шаль и завернулась в нее, спасаясь от его колючего недовольного взгляда.

А именно таким он сделался в тот миг, когда Серна произнесла эти слова.

– Серафима, ты не можешь отрицать того обстоятельства, что и я, и твой сын, мы оба проявляем невероятное терпение, ожидая, когда пройдет твое недомогание. Мы сносим новые капризы, прихоти…

– Это не капризы, – она резко прервала его. – Смиритесь с мыслью, что ваша жена душевно больна, и оставьте меня в покое!

– Но коли вы больны, вам место в лечебнице для умалишенных! – Соболев выкрикнул последние слова и тотчас же раскаялся в них.

– Вот и чудесно! – она даже просияла. – И слава богу! Отдайте меня туда и забудьте о моем существовании!

Соболев с усилием взял себя в руки, видя, что беседа приняла совсем не тот оборот.

– Полно, Серафима, полно! Прости, я был резок! Пойми, но я в отчаянии! Я люблю тебя и мне мучительно видеть, что сделалось с тобой! Скажи, что мучает, что пугает тебя? И я сделаю все, что от меня зависит, чтобы вернуть тебе прежнее спокойствие души.

«Исчезни из моей жизни! Дай мне свободу».

Не эти слова были произнесены вслух. Серафима поднялась с кровати и стала бессмысленно ходить по комнате.

– Я не хочу портить вам жизнь. Я попытаюсь… Но не ждите от меня многого…

– Вот и славно, вот и замечательно! – бодренько продолжил профессор. – Тут как раз и случай подходящий. Публичная лекция, моя новая книга о Египте. Будет весь цвет русской науки. Я полагаю, ты не можешь не поддержать меня! К тому же, совсем скоро, подумать только, выставка фотографий Лавра о Египте! Ведь ты совсем не знаешь, он теперь модный, известный, талантливый! О нас пишут в газетах!

Серафима Львовна улыбнулась. Действительно, для неё жизнь остановилась, потеряла смысл и остроту.

– Я приду и на лекцию, и на выставку. Обещаю вам, – промолвила она с некоторым сомнением.

Окрыленный разговором, Викентий Илларионович некоторое время пребывал в приподнятом настроении. Ровно до того момента, пока в кабинет не явился сын Петр.

– Отец, я бы хотел серьезно поговорить с вами.

В душе у профессора все сжалось. Он знал, о чем думает его мальчик, о чем кричит его нежная душа.

– Скажите, что произошло с того времени, когда вы сами просили для меня руки Зои Федоровны, что переменило ваше намерение? – Петя говорил вызывающе. Голос его звучал звонко, он волновался и краснел. Но по всему чувствовалось, что он не намерен более ждать.

– Ничего не произошло, кроме того обстоятельства, что ваша мать, молодой человек, тяжело больна. Или вы полагаете, что мы с вами, юноша, с легкой душой оставим её страдать и примемся обустраивать вашу жизнь? Как вы это себе представляете? Свадьбу, гостей, и прочее, при том, что Серафима Львовна остается там, в своей комнате, наедине о своими страданиями!

– Да какие страдания, папа? Отчего она страдает? Не могу взять в толк! Вы же сами говорили, что доктора не находят ровным счетом ничего! Это я страдаю! Не вижу Зою, а если и вижу, то не знаю, что и говорить теперь! Она ждет, мне совестно, неловко, точно я обманул её!

– Петя, Петя! – профессор старался ободрить сына и хотел обнять его, но тот так возбужденно махал руками, что Соболеву пришлось отшатнуться. – Ты, брат, совсем развоевался! Поверь, женщины устроены особым образом, и во многом непостижимым. То, что происходит в женской голове, в женской душе, мужчине никогда, никогда не понять до конца, не осмыслить. То, что для нас пустяк, несущественно, для них целая трагедия! И с этим ничего не поделаешь, это просто принять и смириться с этим. Особенно, если хочешь любить.

Последние слова профессор произнес скорее для себя самого, нежели чем для своего расстроенного сына.

– Хорошо вам рассуждать о любви! – продолжал всхлипывать Петя. – Вы сами, когда пожелали, тогда и женились на маме. И не унижались ожиданием, не терзались сомнением!

Петя и не подозревал, что воткнул острый нож в зарубцевавшиеся раны отцовской души. Соболев замер, так как после этих слов забытые переживания сватовства, своего стыда, страха и отвращения юной невесты, все разом всколыхнулось и ожило. Но стоит ли посвящать в это сына? Ему еще предстоит пройти свой жизненный путь, полный разочарований и неудач.

– Вот что, давай подождем еще немного, я недавно говорил с мамой. Она обещала мне начать выходить…

– Она и раньше выходила иногда, – перебил Петя, и тотчас же краска стыда залила его лицо – сам того не желая, он выдал чужой секрет.

– Погоди, погоди, расскажи-ка, ты что-то знаешь?

Петя кивнул, не зная как дальше поступить. Это он случайно узнал, что мать не всегда сидит взаперти. Иногда, когда никого нет, она выходит одна и возвращается незаметно. Просто однажды Петя обнаружил, что её ботиночки мокрые, видимо горничная не успела их обтереть. Петя удивился еще больше, когда увидел, что шубка не так давно тоже была на воздухе. Юноша не знал, что делать с этим неприятным открытием и, не выдержав, выложил отцу.

– Это очень хорошая новость, друг мой! – с наигранной радостью воскликнул Викентий Илларионович. – Наша мама хочет преподнести нам сюрприз! Вот увидишь, в скором времени все наладится!

Он похлопал сына по плечу и проводил его из кабинета. Как только за Петей закрылась дверь, Соболев тяжело опустился в кресло, и мрачные думы овладели им. Выходит из дома, тайно, одна? Куда же она ходит? И к чему этот спектакль с недомоганием? Что кроется за этой фальшивой немочью?

Сначала он хотел призвать горничную и выпытать из неё правду, но потом передумал и решил сам следить за женой, чтобы докопаться до истины. От этой мысли ему стало так тошно, что он до вечера не выходил из кабинета. Все сидел, перебирал рукописи, но работать не мог.

На другой день Викентий Илларионович решил привести свой план в исполнение. Он отправился, как обычно, в университет, но за углом приказал извозчику остановиться. Отсюда был хорошо виден весь дом. Прошло три четверти часа, которые показались ему вечностью. Он уже решил ехать дальше, как вдруг увидел жену. Она вышла из парадного, постояла немного, вдохнув холодный воздух и кутаясь в воротник шубы. Соболеву показалось, что его глаза заволокло пеленой гнева и досады. Его обманывают. Как глупо, как нелепо! Что ж, теперь мы все узнаем. Выведем на чистую воду!

Серна взяла извозчика и что-то приказала ему. Соболев тихо тронулся следом. По пути он перебрал в голове все возможные варианты развития событий. Жена едет к любовнику, он врывается следом, нет – ждет на улице. Нет, зовет полицию. Уличает их… Да кто же это… неужто Аристов… В животе заныло. Подозревал… подозревал же… так хорош, так молод… Одни в пустыне… Да куда же она едет? Ах, ты, старый дурак, неужто подумал, что она едет к нему прямо на квартиру? Наверняка свили себе любовное гнездо… Да куда же она?

Соболев с изумлением понял, что экипажи на некотором расстоянии друг от друга движутся вдоль набережной Невы. Неужели в университет? Что ей там понадобилось? Нет, мимо… Академия художеств. Господи Иисусе, здесь-то что?

Серна приказала извозчику дожидаться, а сама пошла к парапету набережной. Соболев выпрыгнул на тротуар и осторожно, прячась за фонарные столбы, двинулся за женой. Серафима не обращала никакого внимания на окружающих. Она медленно шла вперед. Не оглядывалась и явно никого не ждала, что совершенно обескуражило Соболева, который твердо решил застигнуть любовников на месте свидания. Серна остановилась. И тут Соболева точно током ударило! Она стояла у подножия сфинксов, этих прекрасных фигур, которые уже много лет украшают набережную Невы! Изящные, розового гранита тела, прекрасные одухотворенные лица, миндалевидные глаза, полные, выразительные губы. Память профессора услужливо начала предлагать ему то, что по обыкновению он рассказывал студентам на лекции. Удивительная находка какого-то подозрительного греческого проходимца от науки… Цитата из Шампольона, основоположника египтологии: «Среди обломков виден сфинкс из розового гранита. Около 20 ступеней в длину, прекрасной сохранности и работы…» Нет, эти знания сейчас ни ему, ни ей не нужны. Стоя недалеко от жены, он словно проник в её мысли, ощутил все её переживания. И страшная догадка поразила его. Альхор неспроста явился не ему, знаменитому ученому, знатоку древности: свои мистические тайны Альхор открывает только абсолютно чистым, незамутненным душам, разуму, свободному от избыточного знания и ложного чванливого ощущения превосходства над теми, кому это знание не дано.

Серна подошла к постаментам и погладила сфинксов маленькой ручкой в замшевой перчатке. Подняла голову и долго всматривалась в загадочное лицо, её губы шевелились. О чем они говорят? С Невы налетел порывистый ветер, но женщина не чувствовала его, будто её не было на берегах холодной реки. Да, сейчас она далеко, и жаркий воздух, наполненный тайнами Альхора, обжигает лицо. А страшный лик «Сестры Ужаса» мнится прекрасным и завораживающим.

Лошадь привычно перебирала ногами. Возница поднял воротник, прячась от злого петербургского ветра и ожидая странную пассажирку, которую он в последнее время частенько привозил к каменным идолам. Мимо шатаясь, точно пьяный, прошел пожилой господин в бобровой шапке. Он долго смотрел на женщину, но так и не решился подойти к ней или окликнуть. Хотя по всему видно было, что собирался. Чудные эти господа, ей-богу!

Глава двадцать вторая

Лавр медленно, со вкусом втянул в себя дым сигары. Сизые круги плавно поднимались вверх и таяли, таяли, таяли. Просторное помещение студии постепенно наполнялось ароматом дорогого табака. Но среди этого привычного запаха подвижные, нервные как у лошади ноздри Лавра продолжали чувствовать еще один аромат, божественный, всепроникающий. Ведь его обиталище только что покинула Зоя Федоровна, только что сама богиня соизволила посетить его. А аромат её духов, едва уловимый запах её нежного тела, её чудесных непослушных прядей, все это еще витало в воздухе и сводило Лавра с ума. Вся его чувственность, все естество здорового и сильного животного воспрянуло и готово было преследовать добычу. Но, увы, нельзя нарушать приличий, нельзя идти поперек воли дяди, желания семьи… Глупышка, зачем ты выбрала этого дурачка Петю, этого младенца в сюртуке и шляпе? Что вы будете делать вдвоем? Петь песенки и хлопать в ладошки? И это при том, о Зоя, что сделай ты только одно движение – и тебе откроются объятия, полные страсти.

Впрочем, в последнее время между нареченными кажется, наметился разлад. В доме дяди о свадьбе сына ни слова, Петя все время ходит нахохленный и несчастный. Зою и её братца-героя давно что-то не видно у Соболевых. Так не ведут себя, если венчание на носу. Стало быть, что-то случилось, но что? У Пети не спросишь. У него самого вопрос на физиономии нарисован. А дядю спрашивать боязно. Оскорбится, скажет, как можно, драгоценная тетенька больна! Да мы-то знаем, что дело не в болезни. Тут нечто иное просматривается. Эх, кабы разладилось, да сладилось бы по-иному, по его, Когтищева, плану…

От волнения, от сладострастных картин, которые тотчас же завладели его живым воображением, Когтищев заерзал на кушетке, на которой возлежал, а после и вовсе подскочил. Вот нынче, как чудесно получилось. Будто случайно Зоя оказалась тут, одна, без Аристова, без Пети, без горничной. Только Лавр, и она. Тростиночка, мотылек, фея! Теперь у Когтищева будет целая россыпь бриллиантов, чудных, изумительных фотографий Зои. Ведь он припадал к объективу аппарата с таким чувством, словно от вспышки зависела вся его дальнейшая судьба. Впрочем, как знать, может оно и так?

Два дня назад Лавр, как обычно, зашел к Соболевым, по старой домашней традиции, к обеду. Правда, в последнее время эти унылые застолья совсем не способствовали пищеварению. Но в этот день уже ни о каком обеде не было и речи, вместо него на закуску подали домашнюю трагедию. Племянника проводили в кабинет профессора, где тот застал дядю и кузена в совершеннейшем расстройстве. Не обращая внимания на Лавра, Петя продолжал рассказывать о том, как они повздорили с Зоей Федоровной. Накануне Петя пригласил девушку на каток. Но как только они встретились, Петя понял, что нынче серьезного разговора не избежать. Слишком решительным и строгим казался её взор. Так и вышло. Зоя начала пенять жениху за его слабохарактерность, за то, что он не в состоянии проявить волю и бороться за их счастье. Петя принялся было рассказывать о разговоре с отцом, да вышло еще хуже. Зоя уже не слушала его, обвиняя в предательстве, в отступничестве от нежной клятвы. Этого несправедливого обвинения Петя вынести не мог и от отчаяния позволил себе непростительные сомнения в том, что сам господин Аристов, вероятно, не слишком заинтересован в их браке. Следом посыпались обвинения на бедную матушку, которая невесть с чего невзлюбила бедную Зою и теперь задумала расстроить помолвку.

Коньки были брошены в снег. В лицо брошены ужасные, несправедливые обвинения. Петя возопил, Зоя зарыдала и даже стукнула его маленьким кулачком в грудь. Вышла безобразная сцена, о которой даже говорить невозможно, жить невозможно, осталось одно – застрелиться!

– Ну, ну, порадуй нас с матерью! – сердито заметил Викентий Илларионович. – Тебе и впрямь рано жениться, ты совершенно не можешь совладать со своими эмоциями. А они у тебя точно как у младенца, который бьется в истерике, если ему не дали погремушку! Дурно, очень дурно, что вы, милостивый государь, не смогли найти разумных слов для взволнованной барышни и позволили ей усомниться в добрых и честных намерениях всех членов нашей семьи! Чрезвычайно мне досадно все это признавать, но вы, мой дорогой сын, совершенный анфан! Берите пример с вашего кузена, который не распускает нюни и сам стремится к своим вершинам жизни!

– Только благодаря вам, дядя Викентий, ведь если бы не вы, меня и вовсе бы на свете уже не было! – Лавр приблизился кошачьей походкой к Пете, который метал на родственника злые взгляды. – Вот что, Петя, надо подумать, как помириться вам с Зоей. Тебя, верно, на порог не пустят, это понятно, письмо порвут или отошлют, не читая…

– Мучай, мучай меня и дальше, изверг, – застонал несчастный, – думаешь, я сам не в состоянии понять этого?

– И вправду, Лавр, к чему ты говоришь очевидно неприятные и унизительные для Петра вещи? – укорил племянника Соболев.

– Да к тому, что только я могу теперь явиться в дом Аристовых, и… – он нарочно потянул мгновение, оба Соболевых напряженно ждали. – И, к примеру, вручить им пригласительные билеты на открытие моей фотографической выставки, а заодно уж, и от вашего имени, дядя, позвать и на вашу грядущую лекцию. Вот прекрасный повод для примирения, для возобновления отношений для людей образованных, интеллигентных, которые не устояли перед своими эмоциями и теперь очень в них раскаиваются, но не знают, как и подступиться к примирению. Вот тут я и явлюсь. Красиво, не правда ли?

Все трое пришли в восторг от идеи Лавра, и вскоре Когтищев покинул дом, облеченный полномочиями посла мира.

«Послали волка сторожить ягнят, а кота сметану!» – ухмыльнулся Лавр, сдвинул на затылок шляпу, которую подала лупоглазая горничная, и зашагал, гордо вздернув подбородок и размахивая изящной тростью.

Разумеется, он не стал откладывать в долгий ящик свой визит к Аристовым и явился к ним уже к вечеру того же дня. Хозяина не было дома. Его встретила сама Зоя. Она с изумлением выслушала от горничной имя гостя и поспешила к нему навстречу. Лавр почтительно поклонился и с горечью заметил про себя, как изменилась бедная девушка. Из веселой птички она превратилась в понурый увядающий цветочек, который давно не поливали, и он сохнет на глазах, лишенный живительной влаги.

Лавра распирало любопытство. Он еще в Египте подметил, что счастливо спасенные совсем не рады своему спасению, что Серафима Львовна просто физически не выносит присутствия Аристова. И эта непонятная неприязнь усилилась по возвращении домой и даже распространилась на злополучную Зою. Аристовы стали появляться в доме дяди все реже и реже, что ставило всех в двусмысленное положение, ведь молодые люди были помолвлены. Когтищев нутром чувствовал что-то неладное…

– О, что-то ваши прелестные глазки уж больно печальны, и щечки как будто бледны, – Когтищев галантно изогнулся и поцеловал протянутую руку. – Вы не больны, Зоя Федоровна?

– Вы, правы, Лавр Артемьевич, я не вполне здорова, – Зоина ладошка безвольно повисла вдоль тела. – Пожалуй, моя болезнь сродни болезни Серафимы Львовны. Ничего не болит, а жить не хочется.

Милое дитя, твоими устами глаголет истина! Зоя и не подозревала, как точно она поставила диагноз своей пока несостоявшейся свекрови.

– Ну-ну-ну! Вот еще дела! И тут тоска, хандра. И тут слезы, ведь так?

Когтищев вытащил тонкий батистовый платок и молниеносным движением смахнул с лица девушки слезинки, которые уже готовы были литься ручьем. Бог мой, как блестят эти влажные глаза, полные скорби! Чудо! Как изящны очертания губ!

– Послушайте, Зоя Федоровна, зачем я приехал. Я хотел бы просить вас позировать мне. Ну что вам стоит, поедемте ко мне в мастерскую. Я сделаю ваши портреты, ваши фотографии. Ручаюсь, они будут изумительны. Это развлечет вас. Пожалуй, если мы поспешим, то я успею их приготовить для выставки.

Зоя колебалась. Она знала, что подобное решение не должна принимать без брата, но, почему-то вдруг поддалась внутреннему чувству неосознанного протеста. А почему бы и нет, что тут дурного? Лавр – добрый друг семьи, к тому же ее спаситель. Зоя невольно улыбнулась при воспоминании о том нелепом происшествии.

– Ну вот, вы уже улыбаетесь. Решайтесь! Эй, красавица, как тебя там! – Лавр по хозяйски распахнул дверь и выкликнул горничную. – Одеваться барышне!

– Но я, право… Я не знаю… – Зоя заерзала на месте. Она не знала, как перевести разговор на Соболевых, ведь Лавр, хоть и Когтищев, да тоже Соболев!

– И я приглашаю вас на мою выставку, выставку моих фотографий! – торжественно провозгласил Лавр.

– Да… это славно, я рада за вас… – протяжно ответила Зоя, все еще пребывая в раздумье.

– А Викентий Илларионович просил бы вас и вашего уважаемого брата посетить его публичную лекцию в Университете по случаю выхода книги о египетских исследованиях. Он еще пришлет вам приглашения. А мои вот, извольте.

И он протянул ей две пригласительные карточки, оформленные с большим вкусом.

Зоя принялась их рассматривать, и в это время вошла горничная.

В мастерской Зоя долго разглядывала работы Когтищева, поражаясь все больше и больше. Она даже и не предполагала, что фотография таит в себе так много возможностей для изображения характеров, изобличения гадостей, воспевания красоты, и что Лавр чрезвычайно преуспел на этом поприще. Одно её смущало и коробило – изобилие обнаженной натуры. Она слышала отовсюду, что нагое тело нынче модно, что истинную природу красоты надо постигать именно через наготу. И вот уже карточки с «ню» заполонили книжные прилавки, открой вроде бы пристойный журнал – и там невольно натолкнешься то на обольстительную грудь, то на пышный зад. В театр стало ходить опасно, не узнав заранее, в каком костюме, или верней, без оного, будет выступать исполнительница главной роли. На некоторые спектакли публика валом валила именно чтобы лицезреть то, что раньше было немыслимо увидеть. Иные балерины свой танец тоже преподносили исключительно через совершенно прозрачные одежды, а самые смелые и эту лишнюю условность отметали.

Зое все эти новомодные откровения были неприятны, коробили, особенно потому, что рядом чаще всего был брат, который в лучшем случае краснел и фыркал, а в худшем нарочито громко покидал представление.

С другой стороны, рассматривая нагие фигуры в иногда довольно смелых позах, Зоя чувствовала, как внутри неё загорается непонятный пожар. Лукавый голос спрашивал, а смогла бы и она вот так, безо всего, отставив ножку, извернувшись?

– Вам нравятся мои работы? – Лавр стоял за её спиной и почти касался губами волос на затылке.

Она покраснела.

– Не знаю, они… они слишком смелые. Откровенные…

– Откровенность – это разве дурно? Разве дурно открыто говорить о том, что на самом деле тебя терзает, что мучит, чего ты жаждешь?

Зоя обернулась и напряженно уставилась на собеседника. Нет, нельзя позволять себе минутных, низменных желаний, о которых будешь потом жалеть всю оставшуюся жизнь. Лавр читал на её личике эту борьбу с собой, но понимал, что его время еще не настало. В этой милой головке еще царит его дорогой братец Петька.

Он только осторожно взял её за кончики пальцев и подвел к креслу, сам же поспешил к фотоаппарату. Зоя смотрела в объектив такими глазами, что у него мутилось сознание, когда он нырял под черную тряпку, закрывающую объектив. Аппарат щелкал, загоралась вспышка, шипел магниевый порошок.

Пальцы Зои горели как от ожога.

Глава двадцать третья

Константин Митрофанович Сердюков все крутил в голове так и эдак, все члены семьи уже не по одному разу пробежали перед его мысленным взором. Нет, просто так не происходит убийство безобидного, милого, доброго юноши, только что женившегося на прелестной барышне. Что тут сокрыто? Стремление завладеть наследством? Кто мог замыслить подобное, кузен Лавр Когтищев? Или, быть может, юная вдова в компании с братом?

Полицейский узнал, что профессор был довольно состоятельным человеком, но все же у него не было миллионов, которые сводят наследников с ума. Его наследство ценным было прежде всего для науки. Может, что-то неведомо важное найдено в Египте? Но опять же, при чем тут Петр?

Лавр Когтищев… Не выходит из головы из-за таинственных фотографий. Сердюков все же изъял их у автора в интересах следствия, показал знающим людям. Ни у кого не вызвало сомнения, что снимки подлинные. Но право, диковинные, и совершенно невозможно даже предположить, что получены они естественным образом. Фотографировали живого веселого молодого человека у подножия пирамид, а вышел умирающий в язвах. Перед фотокамерой позировала хорошо одетая дама с молодым человеком, а вышло изображение двух странных голов в песке на фоне неизвестных исторических построек. Все же тут кроется обман, мистификация, умелая, продуманная.

Хорошо, а если не он. Предположим, это благопристойный Аристов. Но зачем ему делать вдовой свою сестру? Да и так ли она несчастна? Нехорошо мешать людям переживать свое горе. Но все же для порядка надо попытаться снова переговорить с каждым в доме Соболевых.

Следователь долго ждал, пока швейцар отворит дверь, примет шинель. Потом горничная, пугливо сверкая огромными глазами, поспешит доложить господам о приходе полицейского. Потом снова томительное ожидание в гостиной. Муторно, тягостно пребывать в доме, где только что лежал покойник. Шторы задвинуты, на зеркалах черные покрывала. Наконец, шаги. Кто же примет его?

В открывшейся двери показалась фигура Серафимы Львовны. Хозяйка дома несколько помедлила, но затем вошла довольно твердым шагом.

– Сударь, кажется, на кладбище вам ясно дали понять, что ваши визиты неуместны и жестоки. Разве вы не видите, что мы не в состоянии давать вам ясные и точные пояснения? Что и я, и мой муж, и наша невестка, мы все в невменяемом состоянии…

– Сударыня, пусть я покажусь вам грубым, жестоким и невоспитанным, но позвольте мне заметить, что в данный момент, вы рассуждаете вполне здраво. Я вижу перед собой человека, который всеми силами пытается мешать следствию. К чему бы это, спрашиваю я себя? Неужто мать замешана в убийстве единственного сына или она знает истинного убийцу, но желает скрыть правду? – следователь, словно острым клювом, клевал Соболеву словами и слегка придвинулся к ней, будто собирался арестовать и вести в дом предварительного заключения.

– Да вы в своем ли уме! – закричала Серафима Львовна, и самообладание и гордость покинули её. Она заплакала навзрыд. – Как же мне терпеть этот ужас! Я не знаю, почему я еще жива после смерти Пети, а вы смеете терзать меня чудовищными нелепыми обвинениями! Да как вас земля носит! Почему вы не задохнулись своими мерзкими подозрениями!

– Вот-вот! – с удовлетворением заметил следователь. – Видите, как можно посмотреть на дело со стороны? Это вам обвинения кажутся нелепыми и чудовищными. А человеку постороннему все подозрительно. Неужели, неужели вам самой так не кажется? Неужели вы ни на миг не задавали себе вопроса, отчего умер ваш сын? И кому выгодна его стремительная смерть? А?

Сердюкову пришлось слегка изогнуться, чтобы попытаться заглянуть в лицо своей собеседнице. Госпожа Соболева вдруг страшно побледнела. То ли от последних произнесенных следователем слов, то ли от перенесенных переживаний.

– Как вы ужасно говорите, словно режете ножом, – прошептала она. – Впрочем, воля ваша, вы, возможно, правы. Я не знаю, что говорить вам…

– Вы уверены, что Зоя Федоровна питала к вашему покойному сыну подлинные чувства, что она не имела никаких иных намерений, нежели намерение счастливо жить с ним в законном браке?

– Разумеется, она любила его, и любила искренне. Уж поверьте мне! Женщину трудно обмануть, когда она встречает истинное чувство. Нет, Зоя любила Петю, а он от неё так просто был без ума!

При этих словах она подавила подступившие слезы, взяла себя в руки и с усилием приготовилась к дальнейшей беседе.

– А племянник вашего мужа, он мог иметь планы на наследство?

– Разумеется, Лавру достанется приличная сумма от моего мужа. И он давно об этом знает. Но право, к чему ему Петино наследство, он теперь такой модный фотограф, у него солидные гонорары. Он не сирота, как прежде.

– Сирота мог всю жизнь терпеть и ненавидеть. Жаждать уничтожить того, кто отодвинул его на вторые роли, лишил дядиного внимания и любви, – осторожно предположил полицейский.

– Тогда ему надо было бы убить прежде всего меня, и не сейчас, а двадцать лет назад, – резонно заметила Соболева.

– Но тогда он был ребенком.

– Тогда он был несчастным ребенком, а теперь он взрослый человек. Да, возможно, он испытывал иногда что-то вроде ревности к Петру. Но я уверена, что он любил его как младшего брата.

– Хорошо, оставим это. Быть может, ревность, тайная страсть к Зое Федоровне?

Соболева вздрогнула. Как иногда бывают проницательны эти полицейские!

– К Зое трудно не испытывать чувства влюбленности. Да, наверно, и Лавр мечтал покорить её сердце. Но она предпочла моего сына. Что из того? Лавр может получить любую женщину, которую пожелает.

– Стало быть, вы уверены в том, что Лавр неравнодушен к Зое? И Петя знал об этом?

– Об этом догадывались все, но зачем мутить воду, подогревать ссору между молодыми людьми, вносить смятение в душу девушки?

– Быть может, она сама того желала?

– Как вам не совестно так дурно думать и говорить о вдове моего сына! – Серафима Львовна сжала губы, но по её смущенному лицу полицейский понял, что не только праведный гнев заставил её замолчать…

Серна не могла найти себе места от тревоги и беспокойства. Поначалу она не придала значение шуму, потом вышла из своего убежища, приблизилась к кабинету мужа и застала там кульминацию Петиного рассказа. Вся душа её разрывалась на части от горя и стыда. Ведь это её, её вина в том, что несчастный мальчик страдает. Она не может решиться на его брак с Зоей Аристовой, подписать себе приговор на пожизненную пытку. Её страдание против страдания единственного сына! Чудовищный выбор для матери!

Она слышала слова Лавра и знала, куда он собирается. И тут звериное чутье подсказало ей, что вовсе не мирить молодых людей стремится Лавруша. И тогда она приняла решение. Что ж, она взойдет на костер, но Петя и Зоя не будут страдать. А Лавр не должен вмешиваться, надо его поставить на место и сказать, что в его услугах не нуждаются. Она сама поедет к Аристовым. Да, да, непременно сама, обнимет Зою и назовет своей дочерью.

Серна приняла такое решение, и ей вдруг стало легко и спокойно. Так, наверное, чувствует себя умирающий, которому священник отпустил грехи. Она выждала, когда в доме все затихло, муж закрылся в кабинете, Петя куда-то забился со своим горем, и тихонько выскользнула из дома.

Она не придумывала никаких слов. Она решила, что просто войдет к Зое и обнимет её. Но ни Зои, ни Егора дома не оказалось. Горничная, явно смущаясь, поведала барыне, что барышня с господином Когтищевым отбыли-с. И тогда Серафима Львовна устремилась в мастерскую Лавра. Она так разгорячилась, что даже забыла о своей слабости и недомогании. Чуть ли не бегом взлетела на третий этаж, пронеслась мимо опешившего слуги и распахнула дверь.

Блестящая, покрытая каплями пота лысина племянника и Зоины безумные глаза, все закружилось перед взором Серафимы Львовны.

Зоя не помнила, как покинула мастерскую Когтищева. Она отдала бы все, лишь бы забыть тот взгляд, которым её прожгла Серафима Львовна. Но помилуйте, пыталась убеждать себя девушка, на ходу нервно натягивая перчатки, разве я совершила что-то дурное? Увы, поди докажи теперь, что хоть они и были с Когтищевым одни, но между ними не было ровным счетом ничего!

А не обманываешь ли ты и себя заодно, голубушка? Так ли оно было? А дрожь по всему телу, а трепет и непонятное волнение? И разве не хотелось вдруг ощутить на губах и его поцелуй? Фу, какая гадость, как не стыдно, как мерзко!

Да полно, так ли мерзко? Вовсе наоборот. Так томительно, так сладостно! Зря струсила…

Зоя кликнула извозчика. По пути домой она еле сдерживала рыдания. Как же, как же теперь очиститься от всей этой мерзости? Ведь Серафима будет думать невесть что о ней и Когтищеве. Расскажет Пете, они вместе досочинят картину Зоиного предательства и падения. Вот и все. Конец нежной любви. Конец мечтаниям. Она никогда не будет Петиной женой. Она никогда не докажет, что не виновата, что только сами они своим молчанием, своей недосказанностью толкнули её к Лавру. Ведь она пришла только для того, чтобы понять, что происходит у них, у Соболевых. Чтобы попытаться помириться с Петей. И вот, вышло все наоборот!

Нет, плакать нельзя. Глаза будут красные. Брат увидит, начнет расспрашивать, от него не скроешь. Вытянет, как клещами, всю правду. И тогда совсем будет все плохо. Придется рассказать и о ссоре на катке, и о визите к Когтищеву. Егор не простит ни Петю, ни её, Зою. Скажет, что они оба глупы, жестоки, не любят, не уважают ни друг друга, ни родных. Посему и нечего говорить о свадьбе! Зоя так ярко представила брата, его интонации, его выражение лица, что даже вздрогнула. Нет, не вышло у них полного понимания и гармонии, хоть они оба и стремились к этому. Брат по-прежнему относился к ней как к ребенку.

Зоя поняла, что в её голове всё закрутилось, какие-то невыраженные мысли, неосознанные ощущения. Что-то, что она видела, чувствовала, но не могла сложить в одно целое. Нет, не складывалась картинка, как сломанный детский калейдоскоп. Трясешь, трясешь, глянешь в глазок, а там только стеклышки россыпью, картинки нет. Зоя чувствовала, что ответ где-то совсем рядом. Она даже схватилась за голову и сжала её изо всех сил.

– Тпру-у! Приехали, барышня!

Девушка вышла и прошла несколько шагов в сторону дома. Необычайно ясная, почти хрустальная мысль вдруг явилась ей. Дело не в ней, Зое, и не в их с Петей отношениях. Все дело в Егоре и Серафиме Львовне.

О том, что между Серафимой Львовной и Егором Федоровичем существует невидимая, но чрезвычайно чувствительная связь, Соболев подозревал давно. Вернее, он сразу понимал, что между мужчиной и женщиной, оказавшихся в необычных, страшных обстоятельствах, может произойти все что угодно, особенно если очень хочется выжить. Разумеется, он заранее готов был простить Аристова и за то, что он прикасался к его жене, обнимал её, и может, страшно представить, целовал, чтобы ободрить, внушить веру в свои силы. И она выжила благодаря ему, его воли к жизни, его силе, его самообладанию. Она вернулась живой. Но она вернулась совсем другим человеком! Её словно подменили. И чем дальше в прошлое уплывали приключения в Египте, тем больше Соболев был уверен, что в подмене был виноват именно спаситель Аристов. Но где доказательства? Они почти не видятся, между ними нет переписки. Теперь профессор был в этом совершенно уверен, так как следил за женой. Более того, присутствие Аристова для Серафимы Львовны явно тягостно. И все же тревожная натянутая струна где-то внутри, в желудке, звенела, дрожала от предчувствия приближающегося краха устоявшейся жизни.

Надо заметить, что уже в Каире Соболев много хлопотал для Северова. Выправил для него новые документы и дозволение вернуться в Россию. В Петербурге он поначалу поселил его в собственном доме, а потом предоставил в его распоряжение две комнаты на просторной даче под Петербургом, где летом проживала семья. Там Северов колдовал над своими настоями, травами, порошками. Соболев упорно предлагал своему новому товарищу научную протекцию, возможность заняться фармацеей и медициной, писать статьи, выступать перед медицинской общественностью, но тот отнекивался.

Мысли о жене неотступно преследовали Соболева, но он уже так привык к их настойчивому присутствию, что даже приноровился работать над книгой. Так шаг за шагом, он приближался к своему триумфу, к своей новой монографии по истории Древнего Египта и лекциям по древней истории. В научном сообществе уже полным ходом шло обсуждение его работы, писались рецензии и шумели споры. Викентий Илларионович кипел от возбуждения, которое охватывает человека по мере приближения к тому часу, который станет либо триумфом, либо поражением. О последнем варианте он почти не думал, не рассматривал его. Нет, публичное представление его книги, выход монографии приведет его к вершинам научной славы, иначе и быть не может.

И вот день выступления определен. По счастью и Серафима собралась с силами и согласилась присутствовать, что тоже внесло в его настроение праздничную ноту. На учтивое приглашение Аристовым последовало холодное, вежливое, но все же согласие, что означало отрадное примирение. Накануне Викентий Илларионович не мог заснуть, долго не ложился, бродил по кабинету, потом вдруг направился к жене. Он уже давненько не приходил к ней в спальню и отвык от той завораживающей ночной атмосферы, которая окутывала его всякий раз, когда он переступал этот порог. Серафима не спала и встретила мужа кроткой улыбкой. Он поделился с ней своими тревогами, и она долго ободряла его, гладила по голове, говорила что-то ласковым голосом. И он задремал, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Неужели все возвращается, она снова станет его прежней Серной?

Большой университетский зал был полон. Желающие услышать выступление знаменитого Соболева все прибывали, и организаторы пребывали в отчаянии, потому что удовлетворить местами всех желающих уже не представлялось возможным. На первых рядах восседала профессура, ученые мужи, чиновники от науки. Студенты, многочисленные ученики профессора, бывшие и нынешние, теснились чуть ли не на головах и коленях друг друга. Захватывающая лекция продолжалась уже больше часа, но никто не покинул своего места, всех охватил единый порыв восторга.

Прошло два часа лекции, на докладчика посыпались вопросы. И Викентий Илларионович, словно почувствовав второе дыхание, питаемый жгучим интересом слушателей, принялся подробно, без всяких признаков усталости, отвечать на них. Однако публику трудно было удовлетворить. Это было точно в опере, когда восторженные поклонники всё бисируют и бисируют, не отпуская своего кумира. И вот, когда поток вопросов, казалось, стал иссякать, вдруг послышалось:

– Скажите, профессор, а почему вы за все время вашей продолжительной лекции не упомянули об Альхоре? Говорят, что вам даже удалось лицезреть таинственный город?

Соболев вздрогнул. Он ожидал этого, но все же надеялся, что подобный вопрос не прозвучит. Публичное рассуждение о том, чего сам не видел или не можешь бесспорно утверждать, грозит поставить почтенного ученого в весьма глупое положение.

– Господа, прошу понять меня правильно. Я прежде всего ученый. И предмет моих исследований – объективные данные, которые представляет археология, изучение письменных источников. Однако все, что мы знаем об Альхоре, скорее относится к области мистического. Да, так случилось, что близкие мне люди оказались во власти этих странных иллюзий пустыни. Их впечатления, надо заметить, весьма яркие, совпадают с теми скудными данными, которые мы имели до сих пор от немногочисленных путешественников, оказавшихся в подобных же условиях. Но этого мало. Нет данных для всестороннего изучения. Поэтому я пока воздерживаюсь от каких-либо комментариев. Хотя, разумеется, история об Альхоре чрезвычайно будоражит сознание и воображение. Я, признаться вам, и раньше много думал о нем, и мечтал увидеть, но, увы, Альхор сам выбирает, кому явиться.

Незаметно, сам того не желая, он все же принялся рассказывать о странном пустынном городе-призраке, не называя, однако, при этом имен тех, чьи впечатления он пересказывал. Слушатели сидели не шевелясь, боясь пропустить хоть слово. Профессор глядел в зал и видел, ощущал, что в данный миг перед ним находится сообщество, которое боготворит его, ловит каждое его слово. И вдруг его словно обожгло. В этой единой картине одухотворенных лиц он натолкнулся на одно, бледное, холодное, отстраненное, чужое, враждебное, инородное – лицо Серафимы Львовны. Профессор даже отшатнулся, покачнулся, словно его ударили в грудь. И, в тот же миг, он явственно увидел молнию, которая сверкнула, ослепила его. Безумный, отчаянный, полный боли и страсти взгляд вспыхнул и погас. Но все же Соболев успел понять, в какую сторону он был направлен. В том углу аудитории, с краю сидел Аристов.

– Профессор! – донеслось до его уха. Осторожный голос одного из присутствующих вывел Соболева из оцепенения, в которое он впал.

– Простите, я сильно увлекся. – Соболев с трудом взял себя в руки и провел по глазам ладонью, словно желая смахнуть увиденное. – Мой разум бессилен объяснить вам сущность Альхора. Приходится прибегнуть, как всегда, к мудрости древних. «Я знаю, что ничего не знаю!»

Последние слова докладчика потонули в громе аплодисментов и восторженном реве слушателей.

Глава двадцать четвертая

Что ж, надо смириться с ролью злодея, человека жестокого, равнодушного к чужой боли, и продолжать терзать души несчастных во имя поиска истины. Для их же блага. Впрочем, последнее не очевидно. Долгий опыт Сердюкова привел его к осознанию того, что часто правда никому не нужна. Она горька, печальна, либо отвратительна и унизительна. Но если она никому не нужна, тогда зачем он так упорно её ищет и добивается? Он и сам не мог ответить на этот вопрос. Просто так его создал Господь Бог, не дал ничего иного, кроме упорного служения истине. Константин Митрофанович давно привык к тому, что в его жизни нет ничего кроме службы, службы царю и Отечеству. Это если выражаться высоким штилем. А если по-простому, то вся его жизнь была чередой бесконечных темных историй, которые он раскапывал, выуживая правду, выискивая преступника.

Все это так, но только как поступить, если частенько жертва и преступник одинаково несчастны? Закон, закон, воскликнет читатель, следователь полиции должен неотступно следовать только закону! То-то и оно, что закон незыблем, а вокруг его плещется море человеческих судеб и океан страдания. Вот и разберись. Вот и выплывай, как знаешь, чтобы действия по закону империи совпадали с Божескими законами и собственной совестью.

Эти мысли закрутились в голове, когда Сердюков двинулся в комнату юной вдовы. Зоя Федоровна была предупреждена свекровью о визите полицейского и попыталась взять себя в руки.

Сердюков вошел, вежливо поздоровался и чуть поклонился, выражая свое соболезнование. Вдова в черном шелковом платье, бледная, тоненькая, прозрачная, только едва кивнула в ответ.

Сердюков вздохнул. Как можно жить в доме, где женщины так прекрасны! Его собственная судьба причудливым изгибом обошла те счастливые и полные душевного трепета события, которые называются любовью или семейным счастьем. Красивая женщина повергала его во внутреннее беспокойство, вносила сомнения в мироустройство его души, мешала думать. Он с трудом вынес беседу с хозяйкой дома, о внешности которой недаром по столице ходили легенды. И вот теперь еще одно испытание.

– Я знаю, что вы скажете! – вдруг резким высоким голосом начала Зоя Федоровна. – Якобы Петечку кто-то убил. Но я вам сразу скажу, что это полный абсурд, чушь, и мне нечего добавить к моим словам. Я никого не подозреваю, ничего особенно не замечала, и более нам не о чем говорить!

Зоя посмотрела на следователя с некоторым вызовом. Тот спокойно пожал плечами и с таким удобством расположился в предложенном кресле, что стало ясно уходить он не собирается.

– Просто удивительно, сударыня. Наш с вами разговор в точности совпадает с тем, что состоялся между мной и вашей свекровью. Она так же категорически не желала разговаривать со мной о смерти Петра Викентьевича, и я принужден был сказать о том, что под подозрением в данной ситуации находятся абсолютно все члены семьи. И грозными криками следствие не отпугнешь.

– Вот, стало быть как! И меня подозреваете? – опешила Зоя. – Но мне-то к чему? Зачем мне убивать Петеньку? – слезы предательски вырвались из глаз, обида от несправедливого обвинения усилила её горе.

– Я понимаю, что поступаю неделикатно, но все же попытаемся говорить спокойно, – настаивал следователь.

– Я знаю, это она так думает, это её подозрения! – застонала Зоя. – Она ненавидит меня и хочет очернить! Ведь она не хотела нашей свадьбы. Это она, она подбросила гадкую фотографию.

Опять фотографии! Что на сей раз?

И Зоя, давясь слезами, поведала следователю о том, как непросто ей было стать госпожой Соболевой.

Триумф Викентия Илларионовича еще продолжался. Пересказ его лекции и особенно той части, которую он посвятил Альхору, передавался из уст в уста. Да и выставка фотографий его племянника Когтищева тоже пришлась как нельзя кстати. Лавр представил разные работы, в том числе завораживающие египетские пейзажи, виды пустыни, пирамид, Сфинкса. Многие являлись точно иллюстрацией лекции знаменитого дяди. Лавр досадовал, что не получились фотографии, которые он пытался сделать внутри пирамиды, темнота, нечеткие очертания. Словом, увы. Конечно, никто не видел тех двух, загадочных, которые проявились и повергли автора в ужас своим необъяснимым происхождением и содержанием. Когтищева просто подмывало выставить их, аккурат в свете таинственной истории об Альхоре, но в последний момент голос разума восторжествовал. Хотя очень хотелось. Лавр прекрасно понимал, что именно эти фотографии стали бы гвоздем выставки. Да только потом последовало бы длительное и безуспешное разбирательство с дядей и тетей, а то еще и с Аристовым. И Петя, братец, со страху заболеет, не дай бог. Нет, пожалуй, пока не стоит.

Другая часть выставки тоже привлекла внимание публики. И, пожалуй, не меньше, чем египетская. То были знаменитые «ню» Когтищева. Голые или полуголые натурщицы были представлены так мастерски, что трудно было отвести глаз от их прелестей. Причем, большую часть работ невозможно было упрекнуть в непристойности. Кто же бросит камень в творения Рубенса, Тициана, Боттичелли и иных мастеров, указав им на недопустимость изображения наготы?

Время близилось к полуночи, когда мастерскую наконец покинул последний посетитель. Соболевы и Аристовы, вместе с героем дня, уставшие, но оживленные, разбрелись по углам отдыхать от впечатлений. Нанятые по случаю лакеи, которые обносили посетителей закуской и напитками по распоряжению хозяина, подали гостям легкий ужин. Петя выбрал себе укромный уголок, покойное кресло у стены, задрапированной тяжелым гобеленом. Он присел там, потом вскочил, все еще пребывая в возбужденном состоянии духа. И как было ему не радоваться. Ведь маменька поправилась, она и на лекцию отца пришла, и на выставку Лавра, была даже весела, говорила и казалась прежней. Стало быть, мрачным опасениям конец, и можно снова говорить о свадьбе с ненаглядной Зоей. Зоя тоже повеселела, от прежней размолвки влюбленных не осталось и следа. Они оба ожидали перемен к лучшему, оба питали безмерную благодарность к Лавру, которому пришла тогда в голову счастливая мысль помирить их таким изысканным образом. К слову сказать, те фотографии Зои, которые Когтищев сделал в день её визита, он не представил на выставке из соображений деликатности. И теперь, когда они остались одни, без посторонних, великолепные портреты Зои явились взору семейства, как последний, заключительный аккорд яркой симфонии. Зоя, выслушивая похвалы, чуть краснела от удовольствия, особенно ей радостно было слышать слова Серафимы Львовны, которая посетовала, что чудные фотографии не были выставлены. Но ничего страшного, за первой выставкой последуют и другие. Там они найдут свое место.

Петя, сияя от счастья, вернулся к своему креслу и уже хотел было сесть, как заметил, что там что-то лежит. Он наклонился и понял, что это, видимо, еще одна из фотографий Лавра, случайным образом тут оказавшаяся. Он перевернул её и замер. Рука его задрожала, и из груди вырвался то ли стон, то ли хрип. Все разом умолкли и бросились к Пете. Тот трясущейся рукой протянул фотографию Зое. Но рука его, ходившая ходуном, ослабла, фотография выскользнула и упала посреди мастерской.

То была снятая крупным планом обнаженная женская фигура, повернутая спиной к зрителю, восхитительная, как и все остальные «ню» Лавра. За одним исключением. То была Зоя.

Глава двадцать пятая

Все время, проведенное на выставке, Аристов точно проспал с открытыми глазами. Нет, разумеется, он переходил от одной фотографии к другой, что-то говорил, пил шампанское. Зоя без конца его теребила, о чем-то болтала, смеялась. Егор видел себя как будто со стороны. Спокойный, вальяжный, чуть отстраненный, он, казалось, внимательно и вдумчиво рассматривает выставленные работы. Но в душе его все клокотало. Точно так же, как и на лекции Соболева. И зачем он пошел на нее, зачем пришел сюда? К чему себя терзать? До чего нелепа и глупа эта игра, навязанная Серафимой! Отчего нельзя было честно и просто все рассказать и подать на развод? Вот только как быть с сестрой и Петей, уж больно сложный получается клубок. Но они взрослые люди, могли бы и понять…

Господи, как ты прекрасна! Не проходи так стремительно мимо, задержись хоть чуть-чуть! Если бы можно было устремиться вслед, упасть на колено, пальцами приподнять шлейф роскошного платья и прикоснуться к нему губами. Нет, только взором из-под опущенных век могу провожать тебя, ласкать тебя! И только моя память дает мне силы жить. Хотя иногда не верю, что это было. Была эта безумная страсть, эти исступленные поцелуи. И это гибкое тело, и шелковая кожа. Как распутать этот гордиев узел? Где тот меч, чтобы его разрубить и покончить с преступной двойственностью? Ведь ложь так унизительна, унизительна для всех, и кто лжет, и кого обманывают! А ведь он, Егор, никогда не был замечен в подобном. И вся его душа изнемогала от неправды. Порой ему казалось, что он дурной актер и плохо играет свою роль, что все его подлинные чувства написаны на его лице. Он стал бояться сестры, с её проницательностью. А уж визиты к Соболевым превратились в инквизиторскую пытку. И за все страдания ни разу ему не было подарено ни поцелуя, ни объятия. Лишь иногда, случайно, стремительные, обжигающие прикосновения, пожатия, вспышка взгляда, волна духов. Да, Серна была сто раз права. Надо было остаться в Альхоре, и будь что будет!

Хорошо, однако, рассуждать об этом теперь, с бокалом шампанского в руке. И тут же услужливая память напомнила ему обжигающую сухую боль во рту, кровавые искусанные губы, изнуряющую, изматывающую жажду и тихое приближение смерти… Ах, черт, вот выбор!

И, чтобы избавиться от всех этих мыслей, Аристов двинулся к самым привлекательным «ню».

Из внутреннего оцепенения, в котором он находился, Егора Федоровича вырвал Петин стон. Как и все остальные, Аристов в изумлении смотрел на фотографию, лежащую под ногами. Наконец, он с трудом поднял голову и уставился на сестру. В этот момент его взгляд напоминал взгляд питона, который гипнотизирует мышь. Зоя сделалась белая, как мел, и едва прошептала:

– Это не я.

Егор перевел взгляд на Когтищева.

– Сударь, позвольте объяснить, – заторопился словами Лавр. – Это действительно не Зоя Федоровна, это другая женщина. Просто, просто… – он вытер вспотевший лоб. – Замечательный художественный прием, особо направленный свет, вышло случайно, совершенно случайное сходство…

– Которое вы подметили и усилили, как вы изволили выразиться, замечательным художественным приемом, – резко оборвал его Аристов. – Я убью вас, – добавил он, совершенно спокойно.

При этих словах Егор Федорович резко оборотился, словно ища за спиной свое ружье. Когтищев побелел, но не от страха. Он враз превратился в зверя, у которого вырывают добычу из окровавленной пасти.

– Милостивый государь, я не лгу вам! И у вас нет ровным счетом никаких оснований, чтобы не верить мне и вашей сестре. Я клянусь вам, что это не она. И в моей затее не было ничего порочного или оскорбительного для чести Зои Федоровны!

– Я полагаю, надо завершить разговор о сомнительных достоинствах этой фотографии, – ледяным тоном произнесла Серафима Львовна. – Все достаточно ясно. Совершенно ясно, – она выразительно поглядела на несчастную девушку. – Уже поздно, пойдем домой, Петр!

Она царственным жестом кивнула Пете и двинулась прочь. Петя направился за ней на подкошенных ногах, ни жив, ни мертв. Он боялся даже смотреть на Зою. Та же, наоборот, схватила его за рукав сюртука и отчаянно воскликнула:

– Поверь мне, поверь, ради бога!

И тут Петя вдруг произнес с изумлением и страхом:

– Но кто же положил фотографию мне на кресло?

Его вопрос повис в пустоте и молчании. Лавр замер и не шелохнулся, чтобы проводить гостей. Соболев последним покидал мастерскую. Оказавшись около племянника, он остановился на мгновение, а затем отвесил ему пощечину. Первый раз в жизни.

– Так кто же тогда положил злополучную фотографию? – допытывался Сердюков.

– Кто его знает? – пожала плечами Зоя Федоровна, – я много думала об этом позже. Ни я, ни Петя, мы так и не поняли.

– Но ведь тут может быть след, разгадка основного вопроса, – настаивал следователь.

– Возможно, – вздохнула вдова.

– Вы полагаете, что положить могла Серафима Львовна? – последовал осторожный вопрос.

– Одно время я думала именно так. Ведь это самый простой способ разрушить помолвку.

– Я извиняюсь, что вторгаюсь так глубоко в вашу частную жизнь, но, насколько я догадываюсь, верней, могу только предполагать, господин Когтищев тоже, так сказать, имел на вас виды и мог быть заинтересован в подобном исходе. Фотография – его работа. Ему и карты, как говорится, в руки. Постороннему трудно найти в куче фотографий именно такую, двусмысленную, и явить её в нужное время.

– Наверное, вы правы, но мне трудно представить, что Лавр позволил бы себе такую гнусность по отношению ко мне.

– На войне – как на войне. Ведь ему пришлось, как я догадываюсь, всю свою жизнь отвоевывать себе место под солнцем, место в сердце дяди, место в жизни, внимание любимой женщины. Тут все средства хороши.

– Вы не правы, он не такой беспринципный. Я не могу ничего вам доказать. Просто я так чувствую… Хотя, конечно, зря он сделал эту фотографию… и я понимаю, зачем он сделал её. Он не мог рассчитывать, что я когда-нибудь соглашусь позировать. Вот и увлекся неосторожными фантазиями, простительными для художника, или, – она немного замялась, – для влюбленного художника. – Но я никогда не поверю, что он нарочно вытащил её, да еще подбросил Пете. Хотя теперь, – она вздохнула, – я ни в чем не уверена. Мой прежний мир рушится у меня на глазах.

Молодая женщина отвернулась к окну, по щекам опять тихо поползли слезы. Сердюков заерзал. Женские слезы он терпеть не мог, хотя ему приходилось с ними сталкиваться постоянно.

– Что же было потом? – он хотел вернуть собеседницу в русло их прежнего разговора.

– Потом? – она повернулась к нему и, к удивлению следователя, в глазах Зои Федоровны сверкнули лукавые огоньки. – Потом, как говорится, суп с котом. Потом мне пришлось многое пережить, прежде чем я смогла доказать Петру Викентьевичу свою невиновность и добиться нашего венчания.

Она тихо и торжествующе улыбнулась…

Аристовы доехали до дома в совершенном молчании. Егор показался Зое подозрительно спокойным, таким он бывал всегда, когда предстояло нечто важное. Уж лучше бы он кричал, ругался. Но нет, ледяное спокойствие и какая-то странная отрешенность, словно она уже и не была его сестрой. Швейцар как всегда приветствовал господ, открывая парадную дверь. По-прежнему молча поднялись в квартиру. И только в гостиной, через которую неизбежно нужно было пройти, чтобы разойтись по спальням, Зоя еще раз пролепетала:

– Егор, прошу тебя, не думай дурного ни обо мне, ни о Когтищеве. Там в самом деле не я, а кто, я не знаю и знать не хочу.

– Разумеется, не ты, – пожал плечами брат. – Я и не сомневался. Для меня твоя невиновность бесспорна. А с господином Когтищевым мы просто более никогда не будем иметь дела. Я никогда не подам ему руки, не позволю и тебе знаться с ним. Пусть выбирает себе для знакомства иные компании, которые по достоинству оценят его фантазии сомнительного свойства. Да и покончим с этим.

– Да, но… – она не знала, как продолжить, чтобы разговор не принял еще более неприятного оборота, но Аристов продолжил сам:

– В этой неприглядной истории есть и другие герои. Я понимаю, что тебе больно и неприятно это слышать, но я полагаю, что ты мыслишь ровно так же, как и я. А я считаю, что теперь, после этой странной провокации – иного слова у меня нет, после этого публичного унижения наши прежние обязательства уничтожены.

– Но, Егор! – охнула Зоя, – ты опять топчешь мою жизнь. Вертишь её по своему разумению. Ведь я люблю Петю несмотря ни на что! Я не знаю, кто это сделал и зачем, но ведь это не он. Он же не хотел ничего подобного! Он руку бы себе отрезал…

– Да, да, – равнодушно покивал головой Егор Федорович. – Да только зачем он завопил и привлек всеобщее внимание к неприличной фотографии, увидев, что это его невеста? Зачем кричать и звать всех на суд? Увидел, ужаснулся, засунь в карман и тихо порви. Или, на худой конец, выясни истину, но только без посторонних глаз. Вот как должен был бы поступить порядочный человек и настоящий мужчина, если он печется о чести своей дамы! Так что не вздумай объясняться с ним и доказывать свою невиновность. Все, более мне нечего сказать! И прошу тебя, прими мои слова как окончательное и бесповоротное решение.

Он уже направился к себе, но вдруг вернулся к сестре, которая так и стояла, опустив обессиленные руки вдоль тела:

– Могу только одно предложить тебе в утешение. Поедем в Европу, а?

На другой день Аристов с некоторой опаской встретился с сестрой. Он не спал всю ночь, корил и ругал себя всеми известными способами. Наивно рассчитывать, что она смирится с потерей любимого человека. А ведь именно этого он добивался. Ведь не честь сестры, не её исстрадавшаяся душа занимали его накануне вечером. Нет, он думал о другом.

О другой! И о себе. О том, что, наконец, выпала возможность развязаться с Соболевыми. Убежать, исчезнуть, забыть. И вот так малодушно предать сестру, заставить её мучиться. Предатель! Гадкая скотина, и ты смел клеймить несчастного Петю!

Но тот тоже хорош, и Лавр туда же! Но кто же, кто подложил фотографию?

Нет, не она! Не может быть, Серна не могла. Она сама святость… Нет, она слишком любит своего сына. Но ведь и он сам наступил на свою глубокую привязанность к сестре!

Зоя, к удивлению Егора, выглядела даже спокойной. После завтрака, прошедшего почти в молчании, девушка спросила дозволения пройтись по лавкам, вместе с горничной. Возможно, ей понадобится что-нибудь для поездки за границу. Аристов, обрадованный таким послушанием, разумеется, великодушно согласился. Обновки – лучшее лекарство для женщин от хандры. Зоя неспешно собралась и, прихватив с собой горничную, удалилась. После её ухода Аристов уже меньше угрызался и улегся на диване с папиросой в зубах. Однако наступивший было душевный покой мигом разрушился, когда посыльный принес записку. Она была послана из дома Соболевых. Господина Аристова просили прибыть безотлагательно, ибо речь шла о Зое Федоровне.

Когда он ворвался в квартиру профессора, то Зои он не увидел, зато его встретила бледная и встревоженная Серафима Львовна и раздраженный и надменный Викентий Илларионович. Тут же метался и Петя, но его Аристов не замечал вовсе, словно Петя превратился в бестелесный призрак.

– Господа, вы можете мне объяснить, что еще произошло в вашем доме относительно моей сестры? – грозно прорычал Аристов.

– Это мы от вас хотели бы услышать, милостивый государь, что происходит в нашем доме, – вскричал профессор, потерявший всякую возможность сохранять спокойствие. – Подумать только, барышня является поутру и заявляет нам, чтобы мы вызвали вас, и закрывается в Петиной комнате со своей горничной до вашего приезда. Не дозволяет войти нам, и… Черт знает, что происходит!

Аристов уже метнулся туда, где заперлась сестра, но Серафима Львовна удержала его:

– Подождите, не спешите. Наверное, она позовет нас.

Ждать долго не пришлось. Вскоре горничная барышни вышла из комнаты и произнесла со странным выражением лица:

– Барышня просит зайти, но только барыню и, – девушка замялась и покраснела, – молодого господина. А уж после и Егора Федоровича.

Указанные Зоей поспешно двинулись в комнату Пети. Викентий Илларионович остался, фыркая от негодования и наглости девицы.

Горничная распахнула дверь. Серна и Петя вошли одновременно, следом Аристов, который не собирался топтаться и дожидаться своей очереди. Общий вопль изумления вырвался из груди. Посреди комнаты спиной к вошедшим стояла Зоя, совершенно голая, повернувшись к окну так, чтобы как можно более походить на злополучную фотографию. Конечно, без всяких слов и объяснений стало очевидно, что то было изображение другой женщины. Очень похожей, но все же другой.

– Бог мой, какое бесстыдство! – простонала Серафима Львовна и даже прикрыла глаза.

– Мама, это от отчаяния! Зоя, милая, бесценная, я и так верил бы тебе, Зоя!

Петя беспомощно озирался вокруг. Вид обнаженной Зои поверг его в состояние, близкое к безумию.

– Я рада, что теперь моя невиновность стала для всех очевидной! – со злорадным торжеством провозгласила Зоя. – Явилась голая правда!

– Весьма сомнительный способ доказывать свою правоту, – процедил сквозь зубы Аристов и так выразительно посмотрел на горничную, что та без слов бросилась накидывать на госпожу, все, что попало под руку.

Петя упал на колени и молил о прощении и любви. Этого ни Серна, ни Аристов уже вынести никак не могли. Не сговариваясь, они вышли вон и посмотрели друг на друга. Стоила ли их любовь, тайная, преступная, страданий этих несчастных?

– Прости меня, – прошептала она и отвернулась.

Он сжал её ладонь, и так они стояли мгновение. Потому что в следующий миг стены сначала искривились, потом стали прозрачными и словно растаяли, растаял старый дом, улица с прохожими и извозчиками, серое небо и снежная крупа, разом исчез весь Петербург. Снова горячий воздух ударил в лицо, песок зашуршал и легко рассыпался у ног. Взявшись за руки, они стояли на бархане, а рядом во всей таинственной красоте и величии простирался Альхор.

Серна и Егор ахнули и бросились друг другу в объятия. Они стояли, прижавшись друг к другу, не в силах оторваться. Аристов чуть отстранился, но лишь затем, чтобы взглянуть в обожаемое лицо и найти губы, к которым он прильнул жадным поцелуем.

– Альхор не оставил нас, – прошептала Серафима Львовна, – словно даже и не удивленная престранным изменением, словно она ожидала чего-то подобного, как будто так и должно было произойти.

– Теперь мы окончательно убедились в том, что Альхор является тому, кого избирает сам, и не покидает своего избранника, – прошептал ей в самое ухо Егор.

– Как ты думаешь, мы можем войти? – Серафима приложила ладонь к глазам, чтобы солнце не сверкало так нещадно.

Аристов не успел ответить. Гигантские колонны накренились вправо, и стали как будто мягкими. Налетевший порыв сухого жаркого ветра как будто подхватил город, он задрожал и стал таять, его рваные кусочки разметались ветром и засыпались песком прямо на глазах.

– Бог ты мой! – прошептала потрясенная Серна и обернулась к Аристову.

За его спиной она увидела дверь комнаты сына, откуда доносились возбужденные голоса и всхлипывания.

– Альхор не оставил нас. Он подарил нам нашу любовь и вернул надежду на счастье, – она не скрывала радости от чудесного происшествия.

– Это не счастье. Это только призрак его, фата-моргана, – тихо ответил озадаченный Аристов.

– Пусть так, как угодно, если Альхор еще явится мне и тебе, и дарует нам любовь, я готова терпеть, что угодно! – Серна счастливо улыбнулась.

Аристов не разделял её радости. К чему такие сложности, если все может происходить в обычной, реальной жизни, а не в этой зыбкой мистической субстанции. Или черт знает где! Надо только набраться мужества и принять решение…

То обстоятельство, что молодой барин пропал, стало очевидно к обеду следующего дня. Накануне его не дождались к ужину, не явился он и ночевать. Что ж, дело молодое. Мальчик должен познавать жизнь, особенно теперь, когда эта жизнь преподнесла ему столько болезненных уроков. Серафима Львовна начала тревожиться, когда посланный нарочный к Когтищеву пришел с запиской, что кузены уже не виделись дня четыре. Обеспокоенная мать принялась рассылать записки по знакомым, пытаясь узнать, куда запропастился мальчик, который до этого никогда не заставлял её волноваться.

– Полно, угомонись, – отмахнулся муж, когда супруга поделилась с ним своими материнскими страхами. – Спит, небось, в каком-нибудь публичном доме, протрезвеет, придет через сутки.

Серафиму покоробило такое грубое предположение о подобном способе излечения от душевных недугов, но она, тем не менее, почти успокоилась. Прошел еще один день, теперь уже и профессор стал проявлять признаки волнения. Ближе к вечеру в квартире раздался резкий и требовательный звонок. Горничная пошла открывать, но не успела принять верхнюю одежду и представить гостя, как он ворвался сам, прямо в пальто и шляпе, разъяренно размахивая тростью. Серна, глядя в это искаженное яростью и гневом лицо, с трудом узнала в нем Аристова.

– Где моя сестра? – громко спросил он, обводя комнату глазами, словно Зоя пряталась за шторой или в шкафу.

– Помилуйте, сударь, откуда нам знать! – изумился Викентий Илларионович. – Она ведь у вас барышня своевольная, способная на необычные поступки…

Аристов позеленел от досады и раздражения. Соболев понял, что не стоило говорить подобным образом.

– Впрочем, ваше беспокойство нам более чем понятно. Петя тоже пропал, – добавил он угрюмо.

– Боже милостивый! – Аристов рухнул на первый попавшийся стул. – Остается только надеяться, что они вдвоем, и с ними ничего не случилось. За исключением…

Все подумали об одном, но промолчали.

А милый проницательный читатель, полагаю, уже догадался, куда подевались молодые люди, которым злые родственники не дозволяют соединиться в браке.

Нехотя, преодолевая досаду и смущение, смиряя гордость и раздражение, Соболевым и Аристову пришлось обсудить план действий. Вероятней всего, что все же надо искать обоих в одном месте. Что это может быть за убежище? Гостиница, съемная квартира, меблированные комнаты? В столице или уж по иным городам и весям? В полицию? Боже упаси! Огласка, стыд, позор! Зоя любит комфорт, вряд ли она потерпит убожество дешевых комнат. А Петя не так расторопен, чтобы заранее найти укромный уголок, да и в свободных средствах ограничен. Посему, вероятно, искать надо все же в столице, в приличных гостиницах и пансионах, снятых на небольшой срок. И прислугу надобно потрясти как следует!

Аристов весь следующий день провел на ногах, и другой, третий. Но при всей его уверенности, что он перевернет весь город, но найдет сестру, результата не было. Ищи иголку в стогу сена!

Викентий Илларионович тоже ничего не добился, прислуга точно ослепла и оглохла.

Не могу знать, барин.

Не видела, батюшка.

И куда же это наш соколик-то запропастился?

И вдруг Соболева осенило. Петя милый, добрый, но совершенно беспомощный, когда надо предпринять что-нибудь эдакое, необычное, требующее решительности и смекалки. Зоя не выходила из дома. Значит, у них был сообщник, который снял квартиру или номер в гостинице, договорился со священником о венчании и, наконец, снабдил их деньгами на первое время. Догадался, старый дурень?

Когда Викентий Илларионович уже с кряхтеньем натягивал на себя пальто, явился Аристов доложить о безрезультатности поиска. Пришлось и его прихватить с собой. Вдвоем они направились прямехонько в мастерскую Когтищева.

– А, дядя Викентий! – Лавр держался так, словно и не было безобразной сцены на выставке, унизительной и обидной пощечины. – А я ждал, давно ждал вас, господа!

– Вот как! – Аристов нехорошо прищурил глаза. Эта игра начинала выводить его из себя.

– Что ты хочешь этим сказать, Лавр? – нахмурился профессор. – Ты знаешь, где Петр и Зоя Федоровна?

– Разумеется, знаю! – Когтищев старался говорить оживленно и доброжелательно, но ему никак не удавалось придать своему голосу совершенную естественность. – Ведь они сами, сами уполномочили меня открыть вам их тайну и привести вас прямо к ним!

– Какую такую тайну? – зарычал Аристов.

– Сударь, не кипятитесь! – Лавр предусмотрительно отодвинулся от разъяренного собеседника. – Я только гонец, вестник, а парламентеров не бьют! А тайны уже и нет никакой. Они обвенчаны уже как неделю. Ровно столько, сколько вы их ищете. Дядя, второй раз меня ударить хотите?

Соболев сжал пальцы в кулак, ибо такая мысль сверкнула в его голове:

– Так ведь без тебя, подлеца, ничего бы не состоялось! Ты ведь помог им, так?

– Я и не скрываю. Более того, я полагаю, что вы все должны быть мне за это благодарны. Ведь они точно младенцы, с ними обязательно бы дрянь какая-нибудь приключилась. Обманули, обокрали, да мало ли чего! Под моим же доглядом все прошло чинно и благородно. Я и в церкви шафером был, и гостиницу чистенькую нашел, и оплатил все расходы. Так что наши голубки не знают забот и совершенно счастливы. Нам надо радоваться их счастью!

– Но вам-то от этого какой прок? – изумился Аристов. – Мне грешным делом казалось, что вы сами не прочь сделаться женихом Зои!

– Вы правы, Зоя Федоровна кого угодно сведет с ума. Но после крайне неприятной для всех нас истории с фотографией, я считал своим долгом найти способ оправдаться в её глазах и в глазах своего кузена, ибо оба они посчитали, к слову, совсем напрасно, меня злодеем и подлецом.

Объяснения Когтищева показались собеседникам неубедительными, но в тот момент это уже не имело никакого значения.

– Я не допущу… Я оспорю законность… я добьюсь развода! – выкрикивал рассерженный Егор Федорович.

– Зачем, позвольте спросить? – как-то особенно тихо поинтересовался Когтищев.

И Егор Федорович вдруг остановился и замер, словно его, распаренного и разгоряченного, облили ледяной водой. Всё! Всё свершилось, более ничего не изменишь. Зоя добилась своего счастья. Ему же остается только уповать на Альхор, на призрак любви в призрачном городе.

Глава двадцать шестая

Сердюков покинул юную вдову, совершенно озадаченный. История с фотографией, тайным венчанием, от всего этого веяло каким-то дешевым балаганом, глупым водевилем, в котором автор толком не знает, чего хотят его герои. Или наоборот, роли расписаны, сценарий продуман, но кто же автор? Кто подбросил фотографию? Почему ни старшие Соболевы, ни Аристов не хотели брака молодых людей, но никогда никто вслух не произносил подобных речей?

Зоя все время твердит, что отношение свекрови к ней изменилось. От почти материнской любви до плохо скрываемой враждебности. Что могло произойти в душе Серафимы Львовны, что она подметила в своей невестке? Вдруг обнаружилась гордость, бунтарство, стремление во что бы то ни стало доказать свою правоту, даже очень сомнительным способом? Но ведь сей поступок был совершен только во имя любви к Петру, во имя их грядущего счастья, которое наступило, пусть и на короткий срок. Но все же Зоя Федоровна добилась своего! Так, так, так…

Как получалось, что свадьба все время откладывалась? Разумеется, благопристойный повод – тяжелая непонятная болезнь матери семейства. Очень удобный ход, просто гениальный для того, чтобы медленно, невзначай посеять сомнения, разочарования у влюбленных, а ведь они так горячи, так нетерпеливы! Подкинуть в костерок сомнений гадкую фотографию и готово, помолвка разорвана! Но зачем, зачем все это Серафиме Львовне?

Зоя с трудом перевела дух после ухода следователя. Мучительная тяжесть и светлая радость от одних и тех же воспоминаний обрушились на нее. Она понимала, что отныне долгие годы её жизнь будет сосредоточена на прошлом. И переживание этого прошлого заново станет значительной частью её бытия. Как же сладко было снова вернуться в ту маленькую гостиницу, где они впервые оказались совершенно вдвоем! И никого, никого более не существовало для них. По крайней мере, в первые несколько дней. Ни родителей Пети, ни брата Зои. Они на мгновение осиротели, но совершенно не чувствовали себя несчастными.

Любовь во всех её гранях захватила юные тела и души. Вспоминая эти дни, Зоя даже зажмурилась от удовольствия.

– Что ж, коли они обвенчаны, что им остается делать? Неужто и впрямь пытаться разрушить этот союз? – Викентий Илларионович старался говорить спокойно и держаться с достоинством. Он обвел взглядом присутствующих. Весь вид жены и Аристова выражал подавленность и горечь. Один Лавр глядел героем, словно он и впрямь совершил благое дело. – Полагаю, что нам с Серафимой Львовной остается только предложить нашим новобрачным вернуться в свой дом, то есть в наш теперь общий дом. Вы не против, Егор Федорович?

Аристов только махнул рукой в величайшей досаде, чем чрезвычайно расстроил Зою, которая все же очень рассчитывала, что брат тотчас же простит её и порадуется её счастью. На то же надеялся и Петя, будучи уверенным в том, что исступленная любовь его матери и глубокое внутреннее благородство отца в конечном итоге приведут к всеобщему примирению и радости. Их ожидало разочарование. Соболевы и Аристов смирились с тайным венчанием, признали его как неизбежность, но не приняли душой, сердцем.

Серафима Львовна и сама была не рада своим злым мыслям. Давно ли она любовалась девушкой и готовилась назвать ее любимой доченькой? Просто Серна сама боялась признаться в том, что, укоряя в непорядочности Зою, она клеймила себя. Замечая её смелость и решительность, отчаянно страдала, что ей не хватило в жизни именно душевных сил бороться за себя и свое счастье. Ни в юности, когда её, словно овцу на веревочке, повели под венец с нелюбимым женихом. Ни теперь, когда любовь явилась к ней, как чудесная сказка, а она вынуждена отказаться от неё. Просто и честно рассказать все мужу и сыну, заявить о своем праве быть счастливой. Не для них, а для себя. Ах, Зоя, в чем ты виновата? Зачем, зачем ты родилась сестрой Егора Федоровича!

После утомительных бесед с дамами Сердюков решил, что настал момент поговорить и с отцом семейства. Хотя опять он чувствовал себя жестокосердным злодеем, ведь несчастный отец даже не смог подняться с постели, чтобы проводить в последний путь единственное дитя! Поначалу следователь хотел испросить дозволения хозяйки дома, но вдруг отчего-то передумал и просто послал свою визитную карточку через старого камердинера. Дверь почти сразу отворилась и слуга, почтительно поклонившись, пригласил войти.

В просторной и светлой комнате Викентия Илларионовича витал запах какого-то лекарства, отчего угрызения совести полицейского усилились. Соболев, по причине визита непрошеного гостя, поднялся с постели и расположился в покойном кресле.

– Ох, батюшка, батюшка! – камердинер засуетился, стараясь поудобней устроить хозяина, укутать его колени шерстяным пледом. – Не прикажете ли чайку?

– Пожалуй, – последовал вялый ответ. – Ведь господин следователь не откажется в такой промозглый день выпить горячего чаю, или, быть может, прикажете добавить чего-нибудь покрепче?

– Благодарствуйте, – учтиво ответил Сердюков, слегка наклонив голову.

Когда он так говорил, то становился похож на большую белую птицу с огромным клювом. Его светлые волосы, белесые брови, почти бесцветные глаза и длинный тонкий нос были виной того, что в жизни Сердюкова не было места радости и романтическим приключениям. Всякий взгляд, брошенный в зеркало, жестоко напоминал обладателю сиих сокровищ, что он ужасно некрасив, совершенно непривлекателен. И посему нечего надеяться, что судьба рано или поздно вспомнит о нем и преподнесет жизнерадостный дар. Пусть самую малость. Нет, нельзя клеймить судьбу и возводить напраслину! А цепкий ум, а острый взгляд, а великолепная память? Разве это не подарки Создателя? Да…

– Я не буду спрашивать вас, господин следователь, зачем вы пришли ко мне. Я уже знаю о всех ваших беседах в моем доме, – Соболев поплотнее запахнулся в халат. Он был бледен, и кажется, его слегка знобило.

– Сударь, примите еще раз мои соболезнования по поводу вашей ужасной утраты. Прошу также простить меня, что вынужден нарушить ваш покой. Но долг требует, чтобы я неотлагательно проводил следствие. И чем раньше я это сделаю, тем больше у нас шансов найти преступника.

Соболев кивнул и потянул на себя часть пледа.

– Вы уже подозреваете кого-то, у вас есть версия?

– Увы, пока мне нечего вам сказать. Следствие только в самом начале пути. Однако я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы соблаговолили ответить на несколько моих вопросов.

– Извольте.

– Из бесед с членами вашей семьи я понял, что мне необходимо увидеться еще с одним человеком, неким господином Северовым. Однако я не нахожу его среди живущих в доме, и как я уже узнавал у вашей прислуги, нет его теперь и на вашей даче, где он проживал постоянно в последнее время. Вы не подскажете мне, где его искать?

– Да, действительно, господин Северов жил у нас некоторое время. После женитьбы Пети в квартире стало совсем тесно, и я предложил ему перебраться на дачу. Там ему привольно с его занятиями. Да и дом под присмотром круглый год, удобно, знаете ли. К тому же я старался помочь Северову вернуться в медицину или, на худой конец, сделаться аптекарем. С его-то знаниями! Но он был категорически против. Странный, знаете ли, человек, со своими представлениями о чести и достоинстве личности. Хотя на первый взгляд и не подумаешь, глядя на него. Оборванец и оборванец, коих на Руси пруд пруди. А тут еще из Египта его привез! Но я ему благодарен. Он нашел в пустыне мою жену и господина Аристова, когда мы уже в мыслях их похоронили. Выходил их обоих, поставил на ноги, вернул к жизни. Я же вырвал его из той дикости, в которую он себя добровольно погрузил, вывез из Египта, справил ему документы. Словом, я предоставил ему возможность вернуться к жизни респектабельного и образованного человека, коим он несомненно когда-то являлся. Но бредовые романтические идеи совершенно преобразовали его внутренний мир и поглотили полностью. Мне ничего не оставалось, как попытаться предложить ему найти место, которое устраивало его нынешнюю сущность, его неуемное желание перемен и приключений. И такое место не сразу, но нашлось. Он отправился на юг России. Одно пароходное общество наняло его корабельным доктором. Так что он снова в путешествии, и в то же время при своем деле.

– А что это, если позволите спросить, за общество? – осведомился Сердюков.

– Простите, но я не помню, – слабо улыбнулся профессор. – После перенесенных потрясений моя память меня подводит. Не помню я названия, и адреса у меня нет. Да и к чему мне? Мы расстались окончательно. Уплыл, и бог с ним!

– Да, да, разумеется, – покивал головой следователь, слегка удивленный таким приступом беспамятства человека, который часами читал лекции по древней истории студентам, не заглядывая в записи.

– Господин профессор, я принужден еще просить вас об одной любезности. Можно взглянуть на вашу дачу, ведь именно там заболел Петр Викентьевич?

– Я распоряжусь, вас проводят, – глухо ответил Соболев. – Я сам, как вы понимаете, не в состоянии сопровождать вас.

– Не извольте беспокоиться, разве что записочку тамошней прислуге, чтоб впустили. Я и без сопровождения обойдусь, чай не в пустыне.

Сердюков мысленно крякнул. Эка, брякнул неудачно, неловко вышло. Он вовсе не хотел обидеть профессора. Ах, как некрасиво, неделикатно, не стоило так говорить!

Викентий Илларионович поднял голову и посмотрел на собеседника долгим тяжелым взглядом. Что, мол, возьмешь, с этих бестактных полицейских!

Сердюков, наконец, покинул квартиру профессора. Что ж, может быть, преступник – загадочный Северов? Неизвестная столичным медицинским светилам болезнь, стремительное исчезновение, странные порошки и мази. И разве сам Соболев не чувствует подозрительности своего постояльца, странности и сомнительности событий?

Уже выходя из парадной, полицейский невзначай спросил швейцара:

– Запамятовал я, барин здешний, профессор Соболев, что на третьем этаже живет, сказал мне, да я забыл, письмо он отправлял не так давно, то ли в Одессу, то ли в Ростов?

– В Одессу, Одессу, ваше высокоблагородие.

– Точно помнишь?

– Как можно-с! Сам на почту носил! Тут недалеко, за вторым переулочком и направо.

– И адрес помнишь? – хитро сощурился Сердюков.

Глава двадцать седьмая

Неожиданная свадьба сына поставила супругов Соболевых в тупик. Не так каждый из них представлял себе это знаменательное семейное событие. Пришлось плести околесицу знакомым о романтическом приключении юных влюбленных, эдакой блажи, которая, разумеется, была известна родственникам. После водворения новобрачных в родительский дом состоялся свадебный обед, с подарками и гостями, все как полагается, чтобы, упаси бог, не пошло разговоров и пересудов о недостойном поведении сына известного профессора.

А потом наступили будни, которые часто столь унылы и безрадостны, что самая горячая любовь выветривается из юной головы. Зоя, хоть и была молода, но внутреннее чутье подсказывало ей, что нельзя быстро сдаваться на волю семейных неурядиц. Недовольство и косые взгляды свекрови, тяжелый деспотичный нрав свекра, беспомощность супруга, нет, это не те препоны, которые она не может преодолеть во имя своего счастья. Она будет послушна, нежна и добра с родителями. Для мужа пылкая, страстная, но в то же время последовательная и прямая, если нужно чего-то добиваться. Ну и что с того, что Петя так зависим от воли родителей! Это пройдет, просто он еще очень молод. Да и жизнь его складывалась так хорошо, что не нужно было заботиться о хлебе насущном или искать смысл жизни и строить её по-особому, как это сделал брат. Нет, она будет счастлива во что бы то ни стало! Ведь Петенька её так хорош, так нежен, так добр и заботлив, что даже невозможно выразить словами.

Но всякий раз, когда Зоя выпархивала из своей опочивальни, кружась, подпрыгивая, напевая, и наталкивалась на свекровь, ей казалось, что в этот миг, она получала удар в грудь, её обливало ледяной водой. Как ни старалась бедная невестка, какой смирной и покорной ни была, ничего не менялось. И невольно сознание возвращалось к крамольной мысли о том, что вовсе не в Зое и дело-то! Она по-прежнему пыталась, хотя и безуспешно, сложить свои разрозненные наблюдения в единое целое. Но червь тяжелых подозрений уже начал свою работу.

К тому же Зою чрезвычайно удручало то обстоятельство, что после её замужества брат почти перестал бывать у Соболевых. Она относила это на счет его недовольства тайным венчанием. Но всякий раз, когда она навещала его в прежней квартире, то находила его доброжелательным и любящим, совершенно как прежде. Мысль о том, что недовольство брата может распространяться на бесценного Петеньку, она просто гнала. Потому что сразу и без обиняков рассказала Егору о том, что именно она придумала план побега и венчания, в тот день, когда она демонстрировала «голую правду». Что именно она, Зоя, писала Лавру и просила помочь. Пете оставалось только подчиниться и принять все эти события как подарок судьбы.

Аристову было и больно и забавно слушать откровения сестры. Конечно, она поступила дурно, вызывающе. Но ведь и он сам готов был в любой миг совершить самый неистовый, безрассудный поступок, только бы получить любовь Серны. Нет, он уже остыл и не осуждал сестру. О другом были его думы. Как теперь жить? Как смотреть в глаза Соболеву и новому родственнику, мужу сестры, пропади они пропадом! Егор не принадлежал к породе ловких интриганов, которые заводят интрижки и романчики, пользуясь слепотой и наивностью мужей – своих друзей и родственников. Нет, Аристову все это было глубоко противно. Он редко обращался с молитвой к Богу, и если и просил Господа теперь, то только об одном – избавить его от недоступной любви. Забвения, забвения требовала исстрадавшаяся душа. Любимая женщина была рядом, руку протяни. Но и так далеко, что никогда, ни за что не приблизишься!

Что же делать? Сидеть в сторонке и терпеливо ждать, пока пройдут еще годы, и Создатель, наконец, призовет к себе старого мужа и освободит Серну от цепей опостылевшего брака? Это сродни тому, что голодному смотреть, как сытый доедает пышный обед. Надобно бежать, куда глаза глядят. Но куда же, куда?

Может снова туда же, в шуршащий песок, под знойное солнце?

А, брат, надеешься, что Альхор снова примет тебя и явит свои чудеса во второй раз? Но на то и чудеса, что они не повторяются дважды одному и тому же избраннику. Тогда что же было там, в доме Соболева? Разве не знамение Альхора? Полно, то бред, горячечный бред неутоленной страсти.

Но мысли о побеге, а именно так он называл свое грядущее путешествие, все чаще и чаще приходили ему в голову. Так куда же? Может и впрямь, опять в знойные пески? Одному, или позвать с собой этого безумца Северова? Да, они оба теперь безумны, заражены одним ядом – неистребимым желанием еще раз приблизиться к великой тайне Альхора.

Тем временем растаял снег, зазеленела трава и весна вступила в свои права. Потеплело и в доме Соболевых. Профессор и его жена как будто примирились с Зоей и, казалось, что прежняя приязнь снова потихоньку распускается, как нежные почки на деревьях. Это не могло не радовать Егора Федоровича, потому что всякий раз он испытывал глубочайший стыд, видя, что сестра чем-то удручена, но не может ему пожаловаться. По незначительным фразам, отдельным словам и жестам, он угадывал, что обожаемая Серафима Львовна и есть источник страдания его ненаглядной сестры.

Пришедшая весна оказалась на удивление дружной, теплой, веселой. Некоторые дни и вовсе стояли жаркие, точно в середине лета. Поэтому Соболевы раньше, чем обычно, засобирались на дачу. Ах, ну кто же из петербуржцев не знает этих хлопот о даче! Надобно долго искать, желательно по знакомым, торговаться с хозяевами, снять удачно, да так, чтобы и комфортно и недорого. Перевезти семейство, все устроить наилучшим способом, а потом все лето метаться между дачей и службой. А если лето выдастся дождливое, куда деваться, скука и тоска! Но не оставаться же в пыльном и душном Петербурге? Хорошо, у кого собственные дачи, но таких немного. То все люди состоятельные, солидные. Соболевы принадлежали к таким счастливцам.

С первой недели мая семья уже полностью переселилась на дачу. И хотя по ночам еще было прохладно и даже случались заморозки, грядущее торжество лета было неоспоримо.

Светлый май пролетел, и за ним потянулись долгие летние дни, полные неги и радостного безделья. В ясное теплое воскресенье Соболевы и Аристов обедали под раскидистыми яблонями в саду. Прислуга только успевала уносить и подносить кушанья, так у господ разыгрался аппетит на воздухе. Над столом стоял веселый гомон голосов, смех, звон бокалов и стук приборов. Петя шутил и смеялся без умолку над своими же шутками, радовался пролетающей пчеле, которую чуть не проглотил, чирикающему воробью, который клевал крошки на земле, одним словом – всему на свете, а пуще всего тому, что милая мамочка и Зоя дружны как прежде. Или почти как прежде. Викентий Илларионович тоже давно не пребывал в таком приподнятом настроении духа. Его обуревали новые творческие планы, он весь кипел ими. Новый цикл лекций по древней истории, не только Египта, а более широкий пласт мировой истории громоздился в его могучем сознании. Его идеи были подобны волнам, которые расходятся сначала малыми кругами, потом все больше, все мощнее. Тут и Греция, и Рим, и все Средиземноморье.

– Папа, а как же Альхор? Неужели вы так и оставите эту тайну неразгаданной, уступите её другим? – изумился Петя.

И тут над столом наступила тишина, словно молодой человек сказал что-то неприличное. Как-то незаметно, не сговариваясь, в семье перестали говорить об таинственном городе. Его не было, как не было несчастья в пустыне, болезни матери, расстроенной свадьбы…

– Видишь ли, сын мой, – после некоторой паузы произнес профессор, – иногда отступиться необходимо. И это вовсе не означает поражения. Это не военные действия – это наука. А наука не терпит суеты, торопливости, небрежной поспешности. Я много думал, и понял, что Альхор не явился мне потому, что время не пришло ему явиться ученому, который может познать и объяснить его сущность. Он дает о себе знать натурам эмоциональным, страстным, трепетным, но не дается рациональному уму. Значит, не пришло еще время о нем писать и говорить. Значит, как это ни печально, этот лавровый венок достанется иному поборнику научной истины.

– Быть может, уважаемый Викентий Илларионович, через некоторое время вам удастся убедиться в справедливости ваших мыслей, – Аристов пригубил свой бокал и поставил его на скатерть с едва уловимым стуком.

Все взоры оборотились на говорящего.

– Да, господа! Не хотел я говорить, нарушать наш безоблачный настрой, но Петя мне помог, вспомнил об Альхоре. Поэтому уместно именно теперь сказать вам о том, что в скором времени я еду в Египет.

– Вы едете искать Альхор? – профессор стал серьезен и строг.

– Едва ли это можно назвать целью моего путешествия. Скажем так, я еду увидеть и понять то, что не успел осознать в первый раз.

– Но это невозможно! Невозможно! – со слезами в голосе вскричала Зоя и бросила накрахмаленную салфетку на край стола. – Ты опять едешь в эту ненавистную Африку. Я сойду с ума от беспокойства!

– Полно, милая моя Зоя! – Егор чуть улыбнулся, протянул руку через стол и похлопал сестру ладонью по руке, – у тебя есть теперь о ком беспокоиться. К тому же и я могу теперь быть совершенно спокоен за тебя. У тебя есть муж. Я же сложил с себя полномочия опекуна и могу быть свободен как ветер!

– Ах, но ведь это слова эгоиста, ужасного эгоиста! – стонала Зоя и беспомощно оглядывала сидящих за столом, ища поддержки.

Во время этого диалога Серафима Львовна сидела молча и неподвижно, словно ледяная статуя. Когда она услышала слова Аристова об отъезде, в глубине её души что-то оборвалось. Слова гремели в голове, как гром. Она не могла унять этот грохот. А потом поняла, что это отчаянно стучит её сердце, готовое выпрыгнуть из груди с криком: «И меня, меня возьми с собой! Не оставляй меня здесь в одиночестве! Не смей оставлять меня! Я сойду с ума, не видя тебя!»

– И скоро вы изволите нас покинуть? – чужим глухим голосом спросила Серафима Львовна.

Аристов вздрогнул, вряд ли он предполагал, что она будет с ним говорить о его поездке. Он не мог и помыслить, что они будут обсуждать эту мучительную тему.

«– Зачем ты едешь, зачем оставляешь меня?

– А почему ты не можешь сказать правду и принять решение, зачем ты мучаешь меня и не даешь себя любить?»

– Еду скоро, не могу сказать точно, но в этом месяце уже наверняка!

– Так быстро? – неприятно изумилась Серна. – Вы и билет выкупили, и паспорт выправили?

– Уже давно, – потупился Егор.

– Но ведь ты еще будешь бывать у нас тут, на даче, перед отъездом? – Зоя вся затряслась от расстройства, – или намереваешься покинуть нас, не попрощавшись?

– Бог знает, Зоенька, как получится. Может статься, что нынче уж последний раз, – вымолвил Аристов.

Серна сжала губы и стала подниматься из-за стола.

– Пойду, прилягу. Устала, да и прохладно что-то, – она передернула плечами. – Вы ведь не сию минуту едете? Мы ведь еще увидимся на прощанье?

Серна с трудом заставила себя посмотреть на Егора Федоровича, тот молча кивнул.

– Вот что, господа! Нечего грустить! Нам остается только позавидовать Егору Федоровичу и его грядущим приключениям. Предлагаю, чтобы разогнать хандру, прогуляться после обеда, а то и искупаться, – воскликнул Петя.

– Полно, что ты, Петя, какое купанье с полным желудком? – укорила мужа Зоя. – Ты камнем на дно пойдешь. Однако ж, пройтись надо, а то у меня глаза на мокром месте. Может, мы еще уговорим нашего неуемного путешественника не покидать нас?

Повставали с мест, Петя уронил стул, Зоя подхватила брата под руку, и все двинулись в сторону реки. Все, кроме Серафимы Львовны, которая только отмахнулась от их призыва и удалилась в свою комнату.

К реке надо было идти полем, потом по лесной тропе, и вот уже блестящей змеей извивается быстрая холодная речка. По дороге беседа не клеилась. Аристов шел впереди под руку с сестрой, одетой в цветастое яркое платье, следом Петя, слегка недовольный тем, что не он прижимает к себе божественную ручку. Замыкал процессию Соболев, поглощенный неприятными мыслями, которые начали одолевать его, душу заволокло, как небо перед грозой. На краю сада, у кромки поля Зоя вдруг приостановилась:

– Поглядите, поглядите, какие странные растения! – Зоя указала на гигантскую траву, вытянувшуюся выше человеческого роста. Громадные широкие листья, изрезанные подобно листьям петрушки, только больше в десятки раз, затеняли тропу. А на конце мощного, как у молодого дерева, стебля, гордо и величаво раскинулся белый зонтик цветков.

– Поразительно! Мне кажется, что раньше я не примечал их тут! – удивился Петя. – Папа, поглядите на этих гигантов!

Петя остановился около растения и хотел сорвать лист. Викентий Илларионович тоже вскинул голову, подивился на зеленых гигантов, взял сына под руку, и они двинулись дальше:

– Должно быть, в это лето очень тепло и влажно. Вот и вымахали как никогда. Жаль, что Северов уже отбыл, а то наверняка бы составил нам компанию, да пояснил насчет травы. Не думаю, что всякую траву можно использовать без опаски, в наших широтах тоже всякое встречается, – задумчиво заметил Викентий Илларионович. – А вы, Егор Федорович, намерены снова Альхор искать? – вдруг строго и серьезно спросил профессор Аристова. – Да! Жаль, жаль, что Северов уехал, а то отправился бы с вами в Египет опять.

– Альхор не терпит толпы, – последовал ответ. – К тому же я не уверен, что мне повезет встретиться с ним вновь. Мое разочарование, помноженное на разочарование еще одного человека. Нет уж, увольте, как-нибудь в одиночку. Если мне повезет, я не буду его делить ни с кем! Я испытаю все один. И наслаждение, и отчаяние!

– Как истинную любовь! – заметил вдруг серьезно Петя.

Соболев отстал на шаг от Зои и молодых людей, которых она к тому времени обоих держала под руку. А потом повернулся и быстро пошел назад, к дому, крикнув им, что ему надо воротиться проведать жену.

Глава двадцать восьмая

Господи, за что, за что ты так терзаешь меня? Зачем не даешь забыть и забыться? Пошли мне безумие, которое сделает меня безразличной, скорую болезнь, которая свела бы меня в могилу! Но я не могу терпеть этого более! Боже милостивый! Он уедет. Сегодня уже уедет, и я никогда, скорее всего никогда, его не увижу. Как хорошо! Конец лжи и лицемерию, конец двуличию. Конец всему прекрасному в моей жизни, конец самой жизни. Ведь только с Егором я узнала, что значит жить, что значит любовь! Больше не услышу его проникновенного голоса, энергичных шагов, не увижу быстрого взгляда, брошенного из-под насупленных бровей. Этих бездонных серых глаз, светлых прядей на лбу, сильных рук…

Серна застонала и схватилась за голову. Она вовремя покинула общество, потому что волна боли оказалась столь сильной, что побороть её, сохраняя приличия, оказалось невозможно. Едва захлопнув дверь, она повалилась прямо на пол и заметалась, боль терзала её с неистовой силой. Сквозь свои сдавленные стоны она едва разобрала голос мужа, который понапрасну дергал запертую дверь и кричал:

– Серафима! Открой! Открой немедленно! Да что с тобой! Открой же, ради бога!

Она отворила. Викентий Илларионович отшатнулся.

– Да что с тобой? Ты так бледна, так стонала!

– Очень голова болит, – последовал слабый ответ.

– Пошлем за доктором, выпей пилюль или северовых порошков.

– Нет, я просто прилягу. Только оставьте меня в одиночестве.

Она даже не закрыла дверь, а просто толкнула её слабой рукой. Дверь скрипнула и закрылась наполовину. Но в этом движении было столько недвусмысленного желания одиночества, что Соболев не посмел переступить порога и так и остался перед дверью, точно между ними выросла невидимая стена.

Потоптавшись, он двинулся прочь в крайнем раздражении и досаде. Неужели странная хандра, которая мучила жену предыдущие месяцы, вернулась вновь? Нет, на сей раз он не допустит измывательства над собой. Пусть ее лечат светила, в лучшие клиники, санатории… или в больницу Николая Угодника…

Серафима Львовна слышала, как ушел муж. На некоторое время в доме все стихло, потом послышался шум подъехавшего экипажа, громкий разговор. Это явился к обеду племянник мужа, новый кумир столицы Когтищев. Он теперь знаменитость и, посему считает незазорным опаздывать всегда и везде. Потом снова тишина. Где теперь Егор, неужто спокойно гуляет вдоль речки под руку с сестрой? Неужели он не думает о ней, не хочет в последний раз взять её за руку, ощутить ее тепло?

Серафима замерла у окна. Она вдруг ясно представила себе, как Аристов идет лесной тропой, вокруг никого. Совершенно никого! И как только она об этом подумала, она вдруг сорвалась с места и метнулась из комнаты, легко, стремительно, словно и впрямь серна. Никто не видел и не слышал, как госпожа профессорша выбежала из дому. Она бежала с такой быстротой, с какой не бегала и в детстве, выскочила на тропинку в лесу, идущую вдоль реки. И засмеялась радостным смехом, потому навстречу ей медленно и удрученно шел Аристов. Увидев стройную фигуру в ослепительном солнце, Егор устремился вперед, не разбирая дороги, не спрашивая себя, где он и что делает. Подхватил её на руки и сдавил в неистовых объятиях. Их бешеные поцелуи были скорей подобны укусам. Не видя ничего вокруг, они исступленно целовались. И пропади все пропадом, и лети все в тартарары!

Стоящие вдоль тропы деревья зашелестели и замерли, словно перед грозой. Воздух задрожал, и как-то все неуловимо изменилось. Деревья искривились, поползли в сторону, закружились, куда-то вбок уехали облака, которые только что были над головой. И тотчас же вместо сочной летней травы под ногами зашуршал песок, пахнул сухой жаркий воздух…

Серна и Егор стояли точно пьяные. Они знали, что это и реальность, и призрачный мир одновременно. Не сговариваясь, они взялись за руки и устремились бегом, спотыкаясь в песке, под своды разрушенного храма, который некогда служил им убежищем. В той, их прежней жизни в пустыне, в Альхоре. И там снова царство любви открыло им свои заветные врата, потому что они знали теперь, они поняли это очевидно, что Альхор явился им именно для того, чтобы открыть путь к любви. Просто любви, чистой, незамутненной условностями. Просто любви, любви без конца и края, точно пустыня. Жаркой, страстной, как неукротимый самум.

Соболев поднялся в свою комнату и попытался работать. Приезд племянника на время отвлек профессора от мрачных дум, но ненадолго. Дождавшись, пока тот неторопливо доест обед, поднесенный ему прислугой, Соболев отослал его искать молодежь и гулять вместе с ними, сам же решил снова навестить жену. Каково же было его удивление, когда он обнаружил дверь не только не запертой, а совершено распахнутой, словно хозяйка выбежала как угорелая! В недоумении и тревоге Викентий Илларионович вышел из дому и неуверенным шагом двинулся искать жену. Но куда? Но чем больше он размышлял, тем больше у него крепла уверенность, что все произошедшее с Серафимой как-то связано с застольным разговором, что именно слова Аристова об отъезде так болезненно на неё подействовали. Побродив без толку по саду, лесу, выйдя к реке и никого не найдя, он двинулся назад.

Уже подходя к дому, в густеющих вечерних сумерках он вдруг увидел две фигуры, Серны и Аристова. Они как будто возникли из легкого тумана, еще мгновение назад их не было, и вдруг они появились совсем близко от него. И Серафима Львовна и Егор мгновение постояли рядом, а потом побрели к дому. Тихо, медленно, расходясь в разные стороны. Соболев прищурился, и ему показалось, что они держались за руки. Но это был только миг, и вот они уже уплывали прочь друг от друга. Аристов шел шатаясь, точно пьяный. Серафима тоже шла, словно слепая. Соболев окликнул жену, но она не оборотилась и не остановилась. Он стал догонять её и снова позвал, но она не остановилась, хотя расстояние между ними неуклонно сокращалось, и в тишине вечернего леса не звучало более ничего кроме этого охрипшего от страха голоса. В какой-то миг Викентия Илларионовича охватил мистический ужас. Ему почудилось, что и Аристов, и жена его умерли, и он видит и пытается нагнать призрак, который тянет его в потусторонний мир. Усилием воли он отогнал этот морок. Серафима уже вступила в дом. Вероятно, и Аристов тоже уже вошел, в доме послышались голоса, шум. Но Соболев помчался прямо за женой и настиг её за распахнутой дверью ее комнаты. Она что-то держала в руке, и когда он ворвался, с криком и тоской схватил её и повернул к себе. Она глянула на него страшно, жутко, словно и впрямь из могилы. Такого лица он не видел у неё никогда. В этот миг он прочел на нем все, и унижение всех прожитых лет, и ненависть, и отвращение. И тут он все понял. Словно наступило великое прозрение, озарение. Он затрясся всем телом и вскричал:

– Так ты не любишь меня вовсе?

– Отчего вы не прошли мимо, тогда, на Рождественском балу? – с тихой досадой ответила Серна.

– За что, за что ты ненавидишь меня? – едва молвил Соболев, чувствуя, что земля уходит у него из-под ног.

– Отчего вы не терпите розовых платьев? – снова тихо ответила Серафима.

– Бог мой милостивый, да ты издеваешься надо мной! – он хотел её схватить за плечи и повернуть к себе силой. Но она резко отодвинулась, выскользнула. Тогда он ухватил её за руку, невольно стараясь вырвать то, чем она явно дорожила. Раздался хруст, Серна охнула и на пол упала изящная брошь, к которой было приколото розовое перышко фламинго. Брошь упала со стуком, а перо еще несколько мгновений висело в воздухе, а потом легонько опустилось на пол. Соболев в исступлении наступил на него ногой и выскочил вон. Хлопнуть дверью на весь дом не позволило воспитание, однако он толкнул её со всей силой, и она ответила ему жалобным скрипом, мол, меня-то за что?

Розовые платья? Платья? Причем тут розовые платья? Нет, это невозможно, как можно терпеть эти пошлые розовые платья, которые делают её глупой куклой!

Глава двадцать девятая

На другой день было пасмурно. С утра затянуло, а к обеду стал накрапывать дождик. Точно осенью пахнуло. Неужели так быстро? Да нет же, лето еще в разгаре, все еще впереди. Что случилось вчера? Измена жены, тайные любовные связи? Показалось, что рухнула семейная жизнь? А может, это только дурной сон, затмение души и помрачение сознания? Ведь так бывает. Что, что ты видел? Просто шли рядом по тропе и разошлись в разные стороны. Ни объятий, ни поцелуев, ни примятой травы.

Чего надобно для того, чтобы понять, что любовь ушла? Слова? Их иногда совершенно не требуется. Достаточно взгляда. Да, да, именно взгляды. Взгляды… Тогда, в университете, во время доклада…и теперь, вчера…что она сказала? Розовые платья? Это к чему? Впрочем, раз-другой он и впрямь запрещал ей одеваться в розовое, полагая, что это цвет глупости и наивности. Так что же, за это не любить?

Да нет же, глупый старый баран! Тут дело в ином, не о том она хотела сказать, не о платьях, а о чувстве свободы и собственного достоинства! Ты все время видел в ней маленькую девочку, которую надо учить правильно себя вести в обществе строго умного мужа. А она хотела просто жить и просто любить. Значит, и впрямь, не было любви. Не было? Двадцать два года прожить, принимая за любовь покорность и послушание? Матерь Божия!

Соболев метался по комнате, то садился, то вскакивал, теребил седые волосы, которые и без того уже стояли дыбом. Под утро, когда рассвело, он все же устал, прилег и слегка задремал, истомленный переживаниями. Проснулся же поздно, ближе к полудню, от какого-то шума и беготни. От непогоды не осталось и следа, яркое солнце светило в окно, и лучи его рассыпались по паркету. Что за шум? Наверное, молодежь веселится с утра. Надо опять пойти к жене и поговорить с ней начистоту, напрямик. Она не умеет лгать и изворачиваться. Они поговорят, все разъяснится. Страхи и подозрения рассеются.

Едва Соболев вышел в коридор, как наткнулся на горничную, которая спешно несла фарфоровый таз и кувшин с горячей водой.

– Куда мчишься не глядя, так и выплеснешь воду, ошпаришь всех, – заворчал профессор.

– Извините, барин, убегалась, это подай, да то принеси, – выдохнула горничная.

– Что же такое случилось, что бегать надо? – рассердился хозяин.

– Как же! – воскликнула девушка. – Барин-то молодой, ужасть как заболел!

– Как заболел? – обомлел Соболев, и не дожидаясь ответа, ринулся к сыну.

Умом Соболев понимал, что нельзя пугаться раньше времени, мало ли, перекупался накануне, но в груди противно екнуло и отозвалось холодом. И когда он спешным шагом вошел к сыну, дурные предчувствия оправдались.

Петя разметался на широкой кровати. На белых простынях как-то особенно яркими показались его лицо, грудь и руки, покрытые красными волдырями. По всему было видно, что они причиняют ужасные страдания зудом, болью, отвратительным видом.

– Вот, гляньте, Викентий Илларионович! – Зоя слегка отогнула край простыни. – Часа два как началось. Проснулся утром раненько, бодрый, веселый. Давай говорит, жена, спозаранок на речку или в поле! Мы и пошли гулять, красота, воздух был божественный, туман, тепло. А потом солнце вышло, и все засияло, так было чудесно! Домой пришли, сели завтракать, а он вдруг весь побелел, дурно ему сделалось, и говорит, горю весь, трясет и очень кожа везде болит. Я рукава сорочки отогнула и обомлела! И ведь поначалу только по телу было, а теперь гляжу, и на шею лезет, и на лицо. О, Господи, да что же это за напасть! – Зоя с трудом подавила вскрик, чтобы не волновать Петю.

От устрашающего вида волдырей, которые расползались по нежной белой коже сына, у Соболева подкосились ноги. Он весь побелел и хриплым голосом спросил:

– За доктором послали?

Зоя удрученно кивнула.

– Северову надо срочно телеграфировать! Северову! Пусть воротится! Он спасет Петю. Он знает…

При этих словах силы оставили Соболева и он повалился в кресло, спешно пододвинутое невесткой.

Прибывшему доктору достались два пациента. Но если со стариком было просто, известное дело, сердце шалит, то что стряслось с молодым человеком, было совершенно непонятно. Доктор выписал примочки и обтирания и уехал, посоветовав напоследок как можно скорее перебраться в Петербург и искать помощи у столичных профессоров. Но уже на следующий день стало ясно, что ни примочки, ни припарки, ни обтирания улучшения не приносят. Говорить о том, чтобы везти Петю в столицу, тоже не приходилось, так как жар усиливался, и больной впал в почти безумное состояние от боли. Доктор после очередного визита как-то странно задумался, и из дома профессора прямиком направился к уездному следователю, чтобы сообщить о своих подозрениях. Между тем волдыри на коже Пети быстро превращались в кровоточащие язвы, которые со страшной быстротой расползались по телу. Серафима Львовна и Зоя падали с ног, сменяя друг друга у постели несчастного. Спешно послали телеграмму Аристову. Пришлось Егору вместо сборов искать по столице лучших врачей да везти их на дачу к Соболевым. Вскоре у кровати Пети собрался целый консилиум, но и это не помогло понять, что с ним происходит. Доктора пришли в совершеннейшее недоумение. По всему выходило, что поражение кожи сходно с ожогами, но где он мог получить эти ожоги? Разве в воде? Но накануне купался и Аристов, и Когтищев, и слава богу, обошлись без подобных последствий. К тому же в лесной реке под Петербургом не водятся, к примеру, медузы.

Тем временем, больной, не в силах терпеть зуд и боль, терзал свои раны, несмотря на то, что его перебинтовали как младенца. Некоторые уже стали потихоньку заживать и затягиваться, оставляя чудовищные рубцы и шрамы. Но иные продолжали мучить Петю, прорывались, исторгая гной и кровь, обнажая истерзанную плоть, на которую наваливалась новая зараза. Это последнее обстоятельство и повлияло на исход болезни. Началось заражение крови, и состояние больного стало критическим.

Все время болезни сына профессор понукал всех домашних искать Северова, который как сквозь землю провалился. Когда за месяц до этого Викентий Илларионович рассказал жене о том, что нашел для их постояльца место корабельного доктора, она очень обрадовалась. Разумеется, она была ему благодарна за спасение в Египте. Но постоянное присутствие в доме человека, который догадывается о твоей самой сокровенной тайне, делало жизнь под одной крышей невыносимой. Именно Серафима внушила мужу мысль, что Северову будет удобней и покойней на даче. Нет, Северов никогда, никак не обнаружил свою причастность к их с Аристовым тайне. Но она боялась, боялась каждый миг, что он её выдаст, вольно или невольно. К тому же оставалось непонятным, что именно знает лекарь, как далеко он проник в их сокровенный мир? И как это узнать, ведь прямиком не спросишь? К тому же эти банки–склянки с непонятными порошками, мазями, снадобьями, которые Северов делал из всего, что росло, бегало и летало, вызывали у Серафимы чувство глубокой брезгливости и отвращения. Да, там, в пустыне она что-то пила, и это её спасло, но тогда она была почти безумна. Теперь бы она ни за что не стала бы лечиться питьем из летучих мышей или порошком из… э… сушеных результатов жизнедеятельности, как бишь его, ихневмона!

Впрочем, все эти рассуждения теперь были позабыты. Теперь Серафима Львовна готова была пасть в ноги и Северову, и вообще кому угодно, лишь бы он спас её мальчика. Пусть лечит своими несуразными лекарствами. Но только спаси! Спаси!

Но Северов исчез. Он покинул гостеприимный дом Соболевых и отправился сначала в Петербург, а там в Одессу. Но оттуда приходил ответ, что господин Северов еще не соизволил прибыть. И уже когда состояние больного стало совершенно отчаянным, потерянный лекарь вдруг откликнулся. Соболев, получив ответную телеграмму, заперся у себя и трясущимися руками писал, писал, а потом, превозмогая свою немощь, доковылял до экипажа и приказал вести себя на почту, где самолично и подал телеграмму. Серафима Львовна и Зоя понапрасну убеждали профессора, что недопустимо ему так измываться над собой, что телеграмму может подать кто угодно из семьи. Но Соболев оставался непреклонен. В величайшем возбуждении и нервозности он ожидал ответа. А когда тот был получен, порвал конверт, пробежал текст глазами, издал жалобный вой и швырнул телеграмму в печь – в доме было сыро, с утра топили. После чего заперся в кабинете и уже более не выходил оттуда.

Петя таял на глазах. Измученный организм обессилел и перестал бороться. Жар спал, наступила пора холодного смертельного озноба и испарины. Серафима Львовна обреченно смотрела на сына, поправляя то простыни, то подушки. Зоя требовала топить печи, приносила то питье, то кушанье. Она звала любимого мужа, но он уже не слышал её. Последний его взор оказался обращенным к матери. Большие карие глаза вдруг загорелись. Он приподнялся, протянул руку. Серафима Львовна вся устремилась к нему, и он, упав в её объятия, испустил дух. Несчастная мать какое-то мгновение держала своего мальчика на руках, а потом, не выпуская бездыханное тело, повалилась на мятые простыни.

Глава тридцатая

Константин Митрофанович Сердюков внимательно, даже с любопытством, рассматривал человека, которого наконец-то, проводили в его кабинет. Невысокий, небрежно одетый, под снятой шляпой оказались взлохмаченные волосы, а из рукавов поношенного сюртука выглядывали не первой свежести манжеты. Одним словом, Северов оказался совершенно таким, каким он себе его представлял. По настоянию петербургской полиции одесские сыщики сняли доктора прямо с трапа готового отплыть парохода и тотчас же отправили в столицу. Арестованный как будто ожидал подобного развития действий. Он не оказал сопротивления, не выказывал возмущения и негодования во время ареста, а в кабинете следователя понуро сел на предложенный стул и приготовился ко всем неприятностям, кои могут последовать из подобного стечения обстоятельств.

– Сударь, вы отдаете себе отчет в том, где и почему находитесь? – строго спросил следователь.

– Да, я вполне понимаю, где я и почему, – понурая голова опустилась еще ниже.

– Что вы можете сказать по существу дела?

– Ровно только то, что мне известно из газет. А позже из телеграммы Соболева. Его сын умер от непонятной болезни.

– Что было в телеграмме?

– Там перечислялись симптомы болезни и просьба приехать или телеграфировать о способе лечения, если такое вообще возможно.

– И что же вы?

– Насколько я понимаю, телеграмма нашла меня слишком поздно.

– Почем вам было знать, насколько поздно, ведь вы не знали тогда, что юноша при смерти.

– Повторяю, в телеграмме указывались симптомы, по которым я мог судить о состоянии больного. Они показывали крайне неблагоприятный прогноз.

– Послушайте, разумеется, в медицине я не понимаю ничего. Но если симптомы вам о чем-то говорили, вы могли построить прогноз, значит, вы могли хотя бы догадываться, что явилось причиной болезни молодого Соболева. – Сердюков вперил в собеседника свой пронизывающий взор.

– Гадания – это не по части медицины. Это колдовство, магия, – пожал плечами его собеседник.

– Вот, вот, вот! Колдовство! Именно это мне и нужно! Вы известны тем, что варили свои снадобья бог знает из чего. Как знать, может неизвестным образом вы и сгубили Петра Викентьевича, с помощью своих непонятных лекарств, которые вероятно можно применить как на пользу, так и во вред, а?

– Зачем, зачем мне изводить безобидного юношу, который даже дурного слова мне не сказал, всегда деликатный, всегда приветливый. Зачем? Зачем мне доставлять горе его отцу, который, приютил меня в своем доме, искреннее пытался помочь мне снова наладить мою беспутную жизнь? И ведь это уже почти случилось, если бы ваши молодцы не ухватили меня на краю трапа!

Северов говорил почти без эмоций, даже чуть отвернувшись от следователя, глядя в окно. Его интонация, обреченная поза, сутулые плечи, все свидетельствовало о том, что он не будет яростно защищаться, но и не будет помогать искать преступника.

– Что было в ответной телеграмме, которую вы послали Соболеву?

– К великому сожалению, я вынужден был написать правду, правду о том, что не в состоянии помочь Петру.

– Так все же, что, по вашему мнению, могло стать причиной болезни?

Северов долго молчал, так долго, что Сердюков решил, он больше не собирается отвечать.

– Послушайте, доктор, я понимаю, что ваша непростая жизнь многое изменила в представлении об окружающем мире, об отношениях людей. Но мне почему-то кажется, что в вас не изменилось главное. Отношение к своему долгу, долгу врача, который должен всегда помнить об интересах пациента, пусть даже и мертвого!

Сердюкову показалось, что тень сомнения промелькнула на лице Северова.

– Послушайте, я не хочу вас пугать, – продолжал следователь, – но вы должны понимать, что можете оказаться подозреваемым в убийстве или соучастником.

– Вы правильно подметили, господин полицейский, что я еще не утратил человеческого облика, хотя в одно время жил и среди зверей и среди людей, которые сродни зверям. Я клянусь вам… А, впрочем, к чему это все… Все клятвы – фарс! – он опять обреченно махнул рукой. – Я не убивал молодого Соболева и не помогал никому убивать его…

– Но кто-то, быть может, воспользовался вашими препаратами? – воскликнул Сердюков, и в глазах его полыхнул огонь.

– Может быть, – с расстановкой произнес Северов.

– Какими? Ведь вы наверняка думали обо этом, ведь думали же? – следователь навис над сидевшим собеседником, словно цапля над лягушкой.

– Я сейчас затрудняюсь сказать вам. Позже. Мне необходимо еще раз свериться со своими записями и каталогами. – Северов с опаской попытался отодвинуться от полицейского.

– Что ж, мы вместе отправимся на дачу к Соболеву, и там вы сверитесь, все обдумаете и расскажете мне о своих выводах. – Сердюков вернулся за стол.

– Могу ли я видеть господина профессора, чтобы выразить ему свое глубочайшее соболезнование? – тихо и по-прежнему безучастно спросил Северов.

– Я извещу Соболева о вашем приезде и желании его навестить. Он болен, и, думаю, не рад будет вас видеть, коли вы ему не помогли.

– Может, и так, – Северов вздохнул и снова уставился в окно, словно весь этот разговор его не трогал.

Через несколько дней нанятый экипаж, в котором поместились Сердюков, Северов и еще двое полицейских, остановился у опустевшей дачи. Пышный сад встретил гостей радостным шумом ветвей. Еще цвели последние цветы, а деревья медленно меняли зеленый наряд на разноцветный. В такую пору многие еще живут по дачам, хотя и ночи уже холодные, и в доме стыло, приходится топить печь. Но уж больно чудная пора! Прекрасное увядание, как дамочка годов эдак в сорок пять!

Сердюков вздохнул свежий воздух, и легкие его тотчас же наполнились ароматом сена, пожухлой листвы, догорающей астры. В угаре городской жизни он иногда не видел, как лето сменяет осень, приходит зима, подступает весна и снова лето. Служба, служба, каждый день, изо дня в день. Жизнь летела мимо без оглядки, как литерный поезд, не притормаживая…

Дворник, он же садовник, открыл дверь и впустил непрошеных гостей.

– Вчерась, вчерась барин прислал телеграмму! Приказывал впустить и все, что господа пожелают увидеть, показать. С чего изволите начать, ваше высокоблагородие?

– А вот мы с комнаты доктора Северова, пожалуй, и начнем!

Приехавшие потоптались в прихожей и двинулись к Северову.

– А тебя-то я батюшка не приметил сразу-то! – удивился дворник, глядя на Северова. – Забыл маленько, да и вижу плоховато. Тут для тебя сверточек, тоже почтальон принес.

Дворник зашаркал куда-то и через несколько минут явился с пакетом, обернутым в плотную почтовую бумагу, на которой значился адрес дачи и адресат – Северов. Доктор с удивлением взял пакет, повертел его в руках и вопросительно посмотрел на следователя.

– Ну уж вы, сударь, меня сатрапом-то не считайте! Это только студенты да нигилисты видят в полиции единственно душителей свободы да прав человеческих! – ухмыльнулся следователь. – Вам пакет, вы его и вскрывайте, а уж потом я попрошу у вас дозволения полюбопытствовать о его содержимом.

Северов быстро вскрыл пакет. Внутри оказался том по древней истории – та часть, которая была посвящена Древней Греции и её великой культуре. Северов в недоумении показал её полицейскому.

– Вот те раз, уж не ошибся ли наш профессор? Не перепутал ли он Египет с Грецией? Впрочем, мы еще полистаем книгу. – Он вернул том Северову. – А теперь извольте показать нам вашу комнату и то помещение, где хранились препараты.

Быстро осмотрев комнату, полицейские занялись кладовочкой рядом, где на полках аккуратными рядами некогда стояли баночки, коробочки, колбочки, содержащие в себе плод научных и метафизических исканий господина Северова.

– А кто имел сюда доступ? – поинтересовался следователь.

– Помилуйте, да кто угодно, ведь я тут на птичьих правах, да и хозяева могли оказаться тут в любой момент. – Северов оглядывал свое прежнее жилище с явным сожалением.

– Вы покуда поглядите свои записи и подумайте, что могло пропасть, или использоваться без вашего ведома. А я посмотрю в кабинете профессора.

Когда через час Сердюков вернулся к Северову, тот листал книгу, присланную ему профессором. Она была открыта как раз на том месте, где лежала розовая ленточка–закладка. Лицо Северова было искажено ужасом и отчаянием. Заметив полицейского, доктор резко захлопнул книгу, почти швырнул её на стол, и устремился в темный угол, словно в поисках чего-то.

Глава тридцать первая

– Ну-с, господа! Прошу вас не выражать своего негодования и раздражения, – следователь прошелся по комнате широкими шагами. – Тем более, что я обещаю вам, что скоро, очень скоро, как я надеюсь, все разъяснится.

– Вы хотите сказать, что напали на след убийцы? – очки Когтищева хищно сверкнули.

– Я сказал, что все разъяснится, – мягко повторил Сердюков и сделал еще несколько нервных шагов по просторной гостиной дома Соболевых.

Перед ним в гостиной на стульях и креслах расположились Когтищев, Зоя Федоровна и Аристов. Ожидали еще и Серафиму Львовну, но она все не спускалась. Одиноко в самом дальнем углу серой мышью забился Северов. Соболев не принял его, да профессор и вовсе не принимал никого, только следователя, он и жену видел всего один раз, после похорон сына. А так – заперся и с внешним миром общался через старого камердинера, который охранял покой господина, как верный цепной пес.

Явившегося Северова встретили настороженно и холодно. Шутка ли, полиция гналась за ним по всей империи. Везли под конвоем из Одессы! После Петиной смерти бог знает, что в голову приходит. А вдруг, и впрямь душегуб, вурдалак? Мышей сушил, ихневмоновы отходы собирал?

В комнате было светло, просторно и как-то неуместно нарядно. И богатые бархатные шторы, и веселая обивка мебели, и светлые обои на стенах – все нынче коробило взор. Хоть выноси все разом, да застилай черным крепом.

Зоя крепко сжала руку брата. Снова он единственный, что оставалось у неё в жизни. Он ответил ей дружеским пожатием, и ей стало стразу спокойней. Ну, может, хоть теперь-то он оставит свою безумную идею путешествия? Неужели он бросит её одну в этом жутком доме, с этой страшной семьей, которая ей всю душу вымотала! А ведь она вступила в эти стены, как в храм. Она боготворила их всех! И вот теперь кто-то из этих людей убил её ненаглядного Петю!

– Зоя Федоровна! – донесся до её слуха резкий голос следователя. – Потрудитесь вспомнить тот день, который предшествовал началу болезни вашего супруга. Ведь вы все тогда находились на даче?

– Да, – вяло ответила Зоя, плохо соображая. – Я припоминаю, что, кажется, мы обедали. А потом пошли… да, да… Пошли купаться на реку. Я, Петенька, – она всхлипнула, – Викентий Илларионович, и брат. Позже, много позже, пришел Лавр Артемьевич.

– Что происходило по пути?

– По пути? – удивилась вдова, – ничего не происходило, мы просто шли и разговаривали.

Она умолкла. Потому что ясно, как будто она вновь увидела это наяву, перед нею по лесной тропе бежал, смеясь, Петя, и солнечные блики путались в его шелковых кудрях.

– Егор Федорович, быть может вы в состоянии припомнить содержание разговора? – продолжал настаивать полицейский.

– Трудно вспомнить, коли речь шла о пустяках, – хмуро ответил Аристов. – И вообще, позволю себе заметить, что именно пустяками вы сейчас и занимаетесь. Разве можно вспомнить пустяшный разговор компании летом, на даче, да по дороге на купание! Что-то о деревьях, траве говорили, джунглях…

– Какой траве? – насторожился Сердюков.

– Бог её знает, какой, высокая такая, сродни дереву. Вот, Викентий Илларионович тогда сказал, что господин Северов, в силу своей эрудиции, может знать, что это за трава.

– А… – тихо протянул из своего угла Северов, который до этого и не шелохнулся. – Знаю… да, я знаю…

Следователь удовлетворено кивнул, но на этом допрос не закончился.

– Зоя Федоровна, не сочтите меня извергом, что снова мучаю вас расспросами, припомните еще подробности того купания. И всего, что последовало дальше.

Аристов погладил сестру по руке, желая её ободрить. Она вскинула подбородок и попыталась взять себя в руки.

– Потом Викентий Илларионович ушел к жене. Ей, по обыкновению, – Зоя не смогла удержаться от язвительных нот, – стало дурно. Мы втроем пришли к реке, и Петя вместе с Егором стали купаться. Я сидела на берегу и любовалась ими. Тогда я была счастлива, потому что у меня был изумительный муж и обожаемый брат! Мы пробыли там долго, почти до сумерек. Не хотелось уходить, потому что близилось расставание с Егором. Затем пришел Лавр. Когда это было, Лавр Артемьевич?

– Еще солнце жарило вовсю. Я тоже купался, – сухо дополнил рассказ Зои Когтищев. Следователь обратил внимание, что он был весь настороже, весь собран, как зверь в засаде.

– Потом пошли обратно на дачу, – монотонно продолжила Зоя.

– Все вместе? – уточнил Сердюков.

– Да… то есть нет! Нет, вспомнила! Петенька, когда хотел одеваться, уронил сорочку в воду. И намочил её, оттого и пошел вперед, желая переодеть мокрое поскорее. Расстроился, рассердился на себя, потому что именно я ему подарила эту шелковую сорочку. Ему и Егору. Одинаковые, совершенно одинаковые, даже в плечах, и в вороте, ведь Петя в последние полгода так возмужал и стал широк в плечах, совсем как брат, – добавила она с грустью и гордостью одновременно. – Мне так хотелось, чтобы мои дорогие мужчины были в одинаковых сорочках. Они такие пестренькие, веселенькие, летние! Словом, Петя вперед, мы с Лавром следом, а Егорушка поотстал, пришел позже.

Следователь вопросительно посмотрел на Аристова. Тот раздраженно пожал широкими плечами:

– Сантименты, знаете ли, собирался надолго покинуть Отечество…

– Хорошо, вернемся в дом, – деловито продолжил Сердюков. В его голосе слышалось возбуждение, которое, вероятно, ощущает охотник, когда видит, что добыча уже у него в руках. – Что было потом, только подробно, умоляю, подробно, каждую мелочь, каждый шаг!

– Да ничего особенного! – удивилась Зоя. – Пришли, да попили чаю. Вскорости Егор уехал. Я не спала долго, все переживала, что неизвестно, когда его увижу. Но проснулась рано, потому что Петеньке захотелось гулять спозаранок, до завтрака. Гуляли, а потом все и началось.

– Погодите, Петр Викентьевич вечером, накануне, в мокром сел чай пить?

– Помилуйте, господин следователь, за кого вы меня принимаете? – всплеснула руками молодая женщина. – Да как же можно, за стол, в мокром! Я же толкую вам, что сорочки были совершенно одинаковые, и что Петя расстроился из-за пустяка. Ему хотелось именно в моем подарке щеголять. Я поднялась в комнату брата, взяла там его сорочку, а Петину приказала горничной стирать, утюгом горячим гладить и сушить.

– Почему же вы просто не дали мужу другую сухую сорочку, любую другую? А наутро он тоже в ней гулять пошел?

– Ах, боже мой, да я же говорю, что Петя был расстроен именно из-за этой сорочки… И я хотела, чтобы был он… Да, поутру тоже в ней…

Тут она осеклась на полуслове.

– Сорочка? Дело в ней? Что в ней такого?

Сердюков выразительно посмотрел на Северова. Все невольно обернулись туда же. Доктор сидел с остановившимся взглядом и раскачивался из стороны в сторону.

Окрыленный беседой с молодыми людьми, Сердюков решительно направился к Серафиме Львовне. Она так и не появилась. Осталась у себя, прислав, по обыкновению, горничную сказать, что барыня недомогает и посему к обществу присоединиться не может. Следователь решительно постучал, на сей раз он не намеревался потакать капризам, болезням, обморокам и женским штучкам. Ему открыла тотчас же, без проволочек, сама хозяйка. По её лицу можно было догадаться, что она ждала его визита и вовсе не так больна, чтобы не выходить из своей комнаты. Следователь невольно подивился, что ничто не помеха красоте этой женщины, ни возраст, ни горе. Даже строгий траур, как нарочно, был ей к лицу и только подчеркивал удивительную нежную белизну кожи и выразительность глаз.

– Вы позволите, сударыня, войти и вас все же побеспокоить? – Сердюков слегка склонил голову, чтобы придать своему вопросу видимость учтивости.

Соболева усмехнулась:

– Разве вам что-либо помешало бы, если бы я отказалась вас принимать?

– Я рад, что мы оба понимаем вещи правильно. Вы справедливо рассудили, что для поиска истины нет преград, впрочем, я кажется это уже говорил. И эта истина иногда, к сожалению, – он сделал выразительную паузу, – к большому сожалению, не очень приятна, и не хочется о ней говорить вслух. Ну кому, скажите на милость, можно пересказать жизнь прекрасной молодой женщины с человеком намного старше её, недобрым, эгоистичным, который не видит в ней самостоятельную личность, а полагает, что она рождена только для того, чтобы украсить его жизнь? Кому об этом расскажешь, если даже думать об этом тошно! Или того хуже, только через двадцать или более того лет жизни и понимаешь, что жизнь прошла где-то рядом, мимо. Мимо пролетела истинная страсть, подлинные чувства, настоящее счастье взаимного понимания и любви!

От произнесенных слов Серафима Львовна вздрогнула всем телом, словно её пронизало током. Сердюков же, видя, что слова его не оставили слушательницу безучастной, продолжал:

– И вдруг посередь эдакой рутины, когда уже все померкло и заволоклось пылью обыденности, сверкнуло счастье, как бриллиант, случайно найденный на сельской дороге, оброненный проезжим кутилой. Забрезжило это самое счастье, повеяло любовью, весной! И вот она уже обрушивается всей своей силой, как гигантская волна. И нет от неё спасенья, и нет укрытия! Казалось, чего ждать? Хватай обеими руками свое счастье! Ан, нет! Тут тебе и муж постылый, и взрослый сын к тому же.

Серафима охнула и отшатнулась от собеседника. Полицейский смотрел ей прямо в лицо, внимательно, сосредоточенно, как хирург смотрит в разрезанную рану. Еще разрезать или уже зашивать, да и поможет ли?

– Нет, нет, вы неправильно меня поняли, сударыня, я вовсе не обвиняю вас в попытке убить мужа, чтобы освободиться от ненавистного брака. Нет, мне кажется, что за то недолгое время, как я побыл в вашем доме, я смог понять каждого из вас. Нет, вы слава богу, на подобное не способны. Наоборот, ваше благородство, ваше немыслимое чувство долга не позволило вам пойти по простому пути, по широкой тропе, исхоженной многими людьми. Просто стать любовниками… – Сердюков сделал паузу и решительно закончил, – с господином Аристовым.

Серафима побелела, но сохраняла молчание. Сердюков, видя её мучения, безжалостно продолжал:

– Единственное, что вы могли себе позволить, хотя это тоже терзало ваше материнское чувство, это попытаться расстроить брак сына и госпожи Аристовой, и тем самым избавить себя от необходимости видеться с ним, как с родственником постоянно. Ведь именно вы извлекли из вороха фотографий Когтищева ту злополучную «ню» и положили её на всеобщее обозрение, заставив сына, тем самым, сомневаться в чистоте помыслов своей невесты?

– Да… я… – Серафима даже не всхлипнула, а проскулила, как раненое животное.

– Поверьте, я ни в чем вас не упрекаю. Я тут не за этим. У нас всех один судья, – он указал вверх своим длинным тонким бледным пальцем. – Хотя, замечу, и земное правосудие иногда торжествует. Я хочу понять, в какой степени ваш супруг мог догадываться о ваших отношениях с Аристовым?

– Он неглупый человек, очень тонкий и проницательный. – Ей явно было трудно говорить с посторонним о самом сокровенном. – Вероятно, он подозревал. Но ему не в чем меня упрекнуть! – голос Серны стал звонче. – Здесь, в этом мире, я не преступила ни одной черты, не нарушила никаких законов и запретов. Да, он мог, наконец, догадаться, что я не люблю его! Да только я сама не сразу это поняла, вы правы, надо было прожить почти всю жизнь, чтобы понять эту горькую истину.

Губы её начали кривиться. Сердюков испугался, не было бы слез, и заторопился:

– Вы сказали, что не нарушили запретов в этом мире, как это понимать?

– Альхор! – она переборола слезы и грустно улыбнулась.

Сердюков изумился, как эта быстрая и светлая улыбка изменила лицо женщины.

– Альхор, – повторил он, – ну да, ну да! У вас тут все Альхор. И адюльтер – Альхор. И подготовка преступления – Альхор. Странные, подозрительные фотографии – оттуда же!

– Я прощаю вам ваши слова, – с достоинством произнесла Серафима Львовна, и прекрасное лицо её словно окаменело, стало похоже на лицо античных статуй.

– Вероятно, я был груб, неделикатен, прошу меня простить, – Сердюков аж вспотел и вынул платок, чтобы утереть высокий лоб. – Служба, знаете ли, сударыня, пренеприятная служба понуждает иной раз черстветь душой.

– О каких подозрительных фотографиях вы изволили упоминать? – Соболева наклонила голову и вся насторожилась. – Разве было еще что-нибудь… э… неприличное?

Вместо ответа полицейский вынул из кармана бумажный конверт и выложил перед Серафимой Львовной его содержимое. Она долго вглядывалась в изображение, её лицо исказила мука, но она, к удивлению следователя, не закричала, не стала биться в истерике.

– Как он их сделал? – Серна не сомневалась, что автор – Когтищев, – и когда, когда он мог их сделать?

– В том-то и дело, мадам, что он их сделал в Египте. Перед тем, как полезть внутрь пирамиды. На последующих снимках ничего удивительного нет.

После этих слов Серафима посмотрела на полицейского с таким видом, будто он не понимает простейших вещей, как тупой ученик церковноприход-ской школы:

– Стало быть, Альхор был с нами уже тогда, но только мы не знали этого! А явился воочию позже. Наверное, он выбирал… – она задумалась, и так глубоко, что Сердюкову показалось, что Серна опять далеко в своем таинственном пустынном городе.

– Вы говорите так, словно речь идет о живом существе, – Сердюков стал раздражаться. – Как легко все грехи приписать несуществующей мистической субстанции!

– Послушайте, вы, Фома неверующий! Я расскажу вам! – она сверкнула глазами, метнулась к нему и стала так хороша, что у следователя похолодело в душе.

И она стала говорить, страстно, быстро, глотая слова, упиваясь своими воспоминаниями. Она уже ни видела перед собой полицейского, стен своей комнаты, своего черного платья, она снова стояла в пустыне, в зыбком мареве, слившись в объятиях с любимым….

Сердюков уже вышел из дома Соболевых, но наваждение рассказа не отпускало его. Он остановился и даже потряс головой, словно желая вытряхнуть из сознания эти новые образы, рожденные рассказом Серафимы Львовны. В лицо пахнул холодный северный ветер. Как хорошо, как кстати остудить разгоряченную голову! Он сунул руки в карманы и с ужасом выдернул их обратно. Карманы форменной шинели были полны желтого, мелкого, сухого и горячего песку.

Глава тридцать вторая

Комната хозяина дома на сей раз встретила непрошеного гостя мраком, запахом лекарств и стылой тоской по углам. Соболев снова сидел в кресле, закутанный к теплый плед.

– Я ждал вас, – сухо и без вежливых приветствий сказал Соболев.

– Разумеется, ждали, ведь вы не просто так послали мне книгу, чтобы я на досуге освежил свои гимназические знания по античной истории. Да, вы адресовали её Северову, и предусмотрительно заложили закладкой именно тот миф, который нам надобен, не так ли? И доктор, и я поняли, что вы хотели сказать. Я был бы вам признателен, если бы вы подтвердили мои догадки.

Сердюков удобно расположился в кресле у стола напротив хозяина, вынул книгу, медленно открыл на необходимой странице. Всё выглядело так, словно два университетских товарища решили обсудить нечто интересное по исторической части.

– Насколько я знаю, вы всегда говорите своим студентам, что многое из древней мифологии имеет реальные корни, надо только уметь это увидеть. Возьмем, к примеру мифы о Геракле. Читаем повествование о Лернейской гидре, яд которой был настолько ужасен, что заставлял пузыриться и пылать камни во дворе. Но заметьте, на дворе, залитом солнцем. В темноте же яд не действовал. Всего одна капля сего ужасного яда со стрелы Геракла попала в кровь коварному кентавру Нессу, и тот погиб в страданиях, успев, однако, убедить жену Геракла Деяниру сохранить его кровь. Позже, опять же по наущению покойного Несса, ничего не подозревающая Гераклова жена натерла хитон мужа этой отравленной кровью и передала одеяние супругу. При этом она приказала гонцу, чтобы даже луч солнца не коснулся хитона, прежде чем Геракл его не наденет. И только через несколько часов, когда солнце и жертвенные костры засияли вокруг, пришел в действие страшный яд гидры. Хитон стал жечь знаменитого героя, и он сгорел в нем.

Сердюков оторвался от книги и взглянул на собеседника. Лицо профессора было бледным и спокойным, словно он слушал ответ хорошо подготовленного студента на экзамене.

– Я спросил у Северова, как называется та гигантская трава, что растет на окраинах вашего сада. Она происходит из рода Heracleum. Борщевик из рода Heracleum.

Доктор делал из его сока вытяжку, полагая найти способ борьбы с кожными болезнями. Ведь науке известно, что то, что приносит вред, в малых дозах может приносить и пользу. Хорошо представляя, где и что стоит в его кладовке, вы украли бутылочку с этой жидкостью. Античный герой, сам того не ведая, навел вас на тонкий и коварный план, как извести соперника. Вы загодя отправили Северова подальше, чтобы он не заподозрил ничего дурного, хватившись препарата, или не выдал вас ненароком. Далее вы выхлопотали ему такое место службы, откуда ему скоро не вернуться. Откуда вам было знать, что именно это обстоятельство и сыграет роковую роль в судьбе Петра! Вы терпеливо ждали, и в тот день, когда узнали о предстоящей поездке Аристова в пустыню, воспользовались тем, что он удалился купаться, вошли в его комнату и опрыскали первую попавшуюся сорочку. Возможно, что и не первую попавшуюся, а именно эту. Потому что она слишком пестра, и капли могли дать пятна, будь она белая. На цветном же не видать ничего. На что вы рассчитывали? Что Аристов в жаркой пустыне наденет сорочку и сгорит в ней, как Геракл. И некому будет ему помочь, и никто не догадается о причинах его мучений. Вас никто не заподозрит, вы далеко, в Петербурге. План гениальный! Коварные и жестокие средневековые Медичи бледнеют от зависти!

– Что ж, мои надежды оправдались, вы и впрямь оказались столь умны, что прочитали все, как по книге, – ответил ему глухой скрипучий голос. – Да, борщевик, именно тот, что растет у нас, опасное растение. Есть и иные, безобидные, из которых простолюдины борщи себе варят. Вероятно, от этого и его название пошло. Сок же именно этого вида, будучи подверженным солнечному воздействию, вызывает ужасные ожоги и язвы. И если поражение тела велико, то возможна смерть. Вы правильно догадались о моих действиях, так, будто за спиной стояли. Мне тут нечего добавить. Да, план был хорош, замечательно хорош! Если бы не эта глупая юная попрыгунья со своей нелепой суетой вокруг сорочек! Если бы не её дурацкая прихоть одеть мужа и брата в одинаковые цветастые тряпки, как клоунов в дешевом цирке! Ну кому, кому бы пришла в голову дикая мысль дать мужу одежду брата, словно муж её нищий, и ему переодеть нечего! Как будто в доме нет ничего более из Петиного гардероба! Как она глупа и капризна, впрочем, все жены таковы!

Соболев отвернулся от собеседника. Его лицо осунулось и стало каким-то хищным. Исхудавшие руки беспокойно двигались по пледу, который он то натягивал на себя, то сбрасывал в нарастающем беспокойстве.

– Стало быть, Зоя Федоровна повинна в смерти мужа? – вкрадчиво спросил следователь.

– Это рок! Воистину античная трагедия! – в груди Соболева заклокотал огонь.

– Что ж, коли я порадовал вас и оказался столь прозорлив, не окажете ли вы мне любезность и поясните, зачем вы дали мне подсказку и прислали книгу?

– Я боялся не успеть.

– Не успеть чего, позвольте вас спросить?

– Дождаться возмездия. Вы сами видите, что я угасаю, моя смерть тут, рядом. Я жду её каждый день. Я и не могу уйти, не увидев ужаса своей неверной жены, её страданий, её раскаяния. Да, произошла чудовищная ошибка. И я своими руками убил единственное дитя, ненаглядного мальчика, своего Петеньку. Моя мука невыразима, я страдаю немыслимо! Но целился-то я в другого человека, в этого молодого негодяя Аристова, который долгое время прикидывался порядочным человеком, и что удивительно, я ему верил! Понимаете ли вы, верил! – В голосе Викентия Илларионовича зазвучали ноты отчаяния. – После того, как мы нашли их с Серафимой в пустыне, я готов был ноги ему целовать, за то, что он её выволок с того света. Но потом я стал прозревать и понял, что он уже получил свою плату за благодеяние, и эта плата – любовь моей жены. Он похитил её у меня!

– Вы уверены в этом совершенно? Вы застигли любовников, нашли компрометирующие письма, вам донесла прислуга? – допытывался следователь.

– Вовсе нет! – с негодованием отверг предположения Соболев. – Вам не понять, вы не женаты. Когда живешь с человеком много лет, то начинаешь чувствовать его как себя. Особенно если много сил вложил, чтобы это существо мыслило и жило в гармонии с тобой! Как много сил я потратил, чтобы заставить её читать и думать, сопереживать великим идеям и свершениям! И что же? Вдруг я понимаю, что рядом со мной живет совершенно незнакомый мне человек. Чужая женщина, враждебная, холодная, прекрасная, но недоступная. И при этом называется моей женой! Это же просто насмешка! Куда подевалась прежняя, кроткая, послушная, ласковая пугливая Серна? Я озираюсь вокруг, я думаю, я наблюдаю. И вот по крупицам, по невидимым флюидам я начинаю осязать их связь. Иные рогатые мужья застают своих жен в объятиях любовников, мне же не выпало такой, с позволения сказать, удачи. Коли бы грабитель покусился на тело, так быть может, я бы пережил эдакий позор. Что же делать, ведь я уже старик, а она еще молода! Но ведь он душу, душу её похитил, всю, всю совершенно! Я просто это знаю. Мне взглядов достаточно, жеста, движения, вздоха. Все, теперь я понял, что у меня нет жены! Что меня обобрали! Моя жизнь кончена! Ведь я люблю её так, что не могу выразить словами, хотя исписал сотни страниц лекций и монографий! – Соболев закрыл лицо тонкими бледными ладонями. Вид его отчаяния потряс Сердюкова. Господи! Как же ты был мудр, что оставил меня одиноким и лишил этого сомнительного счастья супружеской любви!

– Викентий Илларионович! – как можно мягче произнес Константин Митрофанович. – Но ведь такое же случалось и случается. Вы когда женились на юной девочке, разве не предполагали подобной возможности?

– Разумеется, предполагал – и боялся. Всегда боялся, каждый день, каждый год. Вы и представить себе не можете эту пытку страхом, ревностью. Но этого никто не знал, ни одна живая душа! Ведь я оттого и был так строг с ней, чтобы она убоялась, чтобы и помыслить не смела! Я воспитывал её, формировал её душу!

– А когда же оставалось время для любви-то? – подивился Сердюков. – Воспитывал, формировал, устрашал. И вы хотите, чтобы она обожала вас после этого?

– Сразу видно, что в семейном вопросе вы человек не сведущий. Дилетант! – резким голосом заметил профессор. – Любовь многогранна, это не только физическое влечение, не охи-ахи при луне, а большая работа. Да, да, именно работа!

– Не берусь спорить с вами. Прошу вас, успокойтесь, выпейте капель. – Сердюков, видя что у собеседника на лбу выступила испарина и затряслись руки, подвинул ему подносик, на котором плотными рядами стояли флакончики с лекарствами. – Вам которого? Этого? Сколько изволите капель?

Насчитав нужное количество капель лекарства, полицейский передал профессору тонкий стакан. Тот выпил, но продолжал смотреть сердито.

– Послушайте, Викентий Илларионович, почему вы, как мудрый человек, понимая, что в вашей семейной жизни произошли неприятные перемены, не погрузились с головой в науку, ведь у вас такая отдушина? Что скажете о таинственном Альхоре? Вы теперь о нем писать будете?

– А! – вскрикнул Соболев, так сильно, что полицейский подскочил. – Альхор! Нет никакого Альхора! Выдумка! Галлюцинации! Фата-моргана! Побасенки, придуманные для доверчивого мужа, для того, чтобы отвести его внимательный взгляд, затуманить рассудок! Не было его вовсе, не были они там, нет никакого мистического города, нет Альхора!

Он в изнеможении откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Сердюков тихонько приподнялся, вероятно, пришло время откланяться.

– Нет, не уходите! – Соболев открыл глаза и с усилием приподнялся. – Для чего же я вас позвал и все вам рассказал? Как вы думаете, каково жить не только с осознанием потери любви жены, но и с тем, что от безумной ревности ты убил свое дитя? Я хочу уйти поскорее из этого мира. Но я не хочу оставить их торжествовать. Старый муж умер, сын тоже, Зоя более не невестка. Стало быть, Аристов не родня, можно жениться! Нет, милые! Я ухожу, но вы будете знать, что смерть Пети вышла от вашего греха. И пусть она знает это и мучается всю оставшуюся жизнь. И, может, от этой муки наконец поблекнет её проклятая красота! Уж этого страдания она не переступит, я её знаю. Она не посмеет выйти за Аристова! Я сделал вам признание, господин следователь, а теперь поступайте по закону. Арестуйте меня, судите. Я не боюсь суда, ибо мне скоро предстоит суд Божий! Быть может, я еще дотяну до вердикта присяжных, то-то будет забавно все это выслушать! Что же вы сидите, ступайте. Зовите всех, хочу видеть лицо жены и Аристова, когда вы мне предъявите обвинения в смерти Пети и арестуете!

Соболев нетерпеливо махнул рукой и с удивлением увидел, что вместо следователя в кресле сидит его сестра Василиса. Всклокоченная, насупленная, как замерзшая птица. Волосы замотаны в неопрятный пучок, платок повязан поперек груди, как у деревенской бабы.

– Ты! Чего тебе? – спросил он неприязненно. Его всегда коробила неопрятность сестры, её вид деревенской бабы.

– Я же говорила тебе, братец, говорила! – проскрипела сестра. – А ты не верил мне! А коли бы поверил, все бы тогда по-иному вышло, вся жизнь по-иному повернулась.

– Вся жизнь! По-иному! – жалобно простонал Викентий Илларионович!

И тут вспыхнул свет, заблестел начищенный паркет, засверкали зеркала, заиграла музыка. И сквозь нарядную толпу приглашенных прямо к нему навстречу летела трепетная, ослепительная в своей юной прелести и божественной красоте Серна. Он протянул к ней руки, задыхаясь от восторга, музыка смолкла, свет померк…

Серафима Львовна уже более часу сидела около мужниной спальни. Прислуга доложила, что настырный следователь снова пришел к профессору. Она вся изнемогала от неизвестности и тревоги. Что они там говорят, что Сердюков скажет Викентию? Что означают слова, мол, все разъяснится, которые ей передали?

Дверь с тихим скрипом отворилась. Серафиме Львовне нужно было только взглянуть на лицо Сердюкова, чтобы понять, что произошло. Она вскочила, но ноги у неё стали как ватные.

– Сударыня, я скорблю, мне тяжко нести вам эту весть. Ваш супруг только что скончался.

Она затряслась, по лицу побежали тоненькие ручейки слез. Облегчение, стыд, боль, отчаяние, пережитые унижения, несбывшиеся надежды, раскаяние и бог весть что еще, что сразу и не передашь словами, все выплеснулось разом.

– Что, что он рассказал вам? – она взглянула на Сердюкова с опаской и затаенной надеждой.

– Он говорил о неугасимой любви к вам и… о путешествии в Альхор!

Глава тридцать третья

После похорон старшего Соболева минуло почти два месяца. На дворе стоял холод и мрак. По комнатам профессорской квартиры гуляли стужа, одиночество и тоска. Обе барыни-вдовы, старшая и младшая, сидели взаперти, каждая в своих покоях, иногда не говоря ни слова по несколько дней. Прислуга маялась без дел и указаний, печи топили из рук вон плохо, пыль лежала по углам, обед подавался стылый и сваренный кое-как. Словом, жизнь семейства завершилась самым печальным образом. Когтищев сначала было принялся навещать тетку, дабы поддержать и утешить, но встретил такой неласковый прием, что счел за благо более не появляться, полагая, что все положенные воспитанному человеку действия им совершены. Следствие закончилось странным образом. Хоть Сердюков и обещал, что все разъяснится, ничего совершенно не разъяснилось. Полицейский ограничился туманным рассуждением о том, что, вероятно, Петр Викентьевич нечаянным образом то ли обронил на себя, то ли выпил, то ли еще каким-то непонятным образом, соприкоснулся с одним из препаратов Северова. Горе-лекаря для острастки еще немного подержали в кутузке, а потом потихоньку выпустили. Серафима Львовна, сломленная потерями, совершенно не настаивала на продолжении следствия. Зоя же окончательно укрепилась в распространенной среди обывателей мысли о том, что полиция только жалованье зря получает, и что люди туда идут служить самые никчемные и тупые.

Однажды Зоя набралась храбрости и заявила свекрови, что желает вернуться к брату. Серна только равнодушно пожала плечами. Какой прок от этих злых слов, тем более, что упрямый Егор не изменил своих планов покинуть Петербург и отправиться в далекую Африку.

Впрочем, в решении Аристова снова уехать в Африку ей оставалось винить только себя. В день похорон Викентия Илларионовича на паперти церкви, после отпевания, Серафима Львовна покачнулась и чуть не упала. Аристов поспешно подхватил её под локоть. Она оперлась о его твердую руку, он же продолжал удерживать её, желая вести до экипажа. Они стояли рядом всего мгновение, потом Серафима Львовна мягко, но решительно отстранилась:

– Благодарю, Егор Федорович, я сама, – и опустила густую вдовью вуаль, словно закрылась от него. Серафима Львовна пошла одиноко вперед, а Аристов остался стоять с колотящимся сердцем. Вот и все! Она никогда не переступит через ужас своих потерь и переживаний. Её любовь просто сгорела в этом адском огне, истлела душа. Нечем любить! Вероятно, Серна почувствовала этот отчаянный взгляд, потому что споткнулась вновь, остановилась, подняла вуаль, резко обернулась и твердым шагом направилась к Аристову. Тот замер и похолодел. Мнимая надежда ожила и затрепетала. В этот миг к брату скорыми мелкими шажками приблизилась Зоя Федоровна. Но Серна как будто не видела её, она смотрела Аристову прямо в лицо, не отрывая глаз, и вдруг вся засветилась изнутри, словно там вспыхнул огонь. Егор весь устремился к Серне.

– Вы скоро едете, надобно проститься. – Она хотела подать руку в кружевной перчатке для поцелуя, но не смогла, так сильно были стиснуты ладони. – Прощайте, друг мой! Встретимся в Альхоре! – добавила она с особым выражением, отчего у Егора голова пошла кругом.

Внутренний свет вспыхнул и погас, озарив их лица и души последним печальным и прекрасным светом, словно светом падающей звезды.

Зоя застала брата как раз в тот момент, когда он, на этот раз окончательно, собирался в далекий путь. В квартире царил хаос, вещи покинули свои привычные места. Но Егор Федорович казался совершенно спокоен и сосредоточен, как полководец, уверенный в успехе сражения. Зоя еще накануне тешила себя слабой иллюзией, что перенесенные ею горести поколеблют планы брата. Он останется, и жизнь их потечет по-прежнему, как до её замужества. Но теперь, глядя в это сосредоточенное и отстраненное лицо, она поняла, что её мольбы и слезы он просто не услышит, не заметит. Пробираясь через ворохи одежды, сваленные в кучу ружья, револьверы и сабли, стоящие поперек баулы и чемоданы, она споткнулась о шкуру леопарда на полу. Шкура, украшенная головой, искусно выделанная чучельником, всегда производила на молодую женщину отталкивающее впечатление. В великой досаде она пнула чучело ножкой, в ответ коварный зверь поцарапал тонкую кожу ботинка острым клыком.

– Ах, боже мой, к чему этот гадкий зверь тут лежит, поперек?

Аристов поглядел на сестру с сожалением, и ничего не ответил, а только чмокнул в лоб.

– Зачем, зачем ты едешь? – затянула она прежнюю песню.

– К чему опять говорить, Зоя? Я решил, и решения своего не изменю.

– Ты жесток! Боже, как ты жесток! Ты оставляешь меня совершенно одну! Как мне теперь жить в этом мире, если исчезло все, во что я верила, любила!

– Это неправда, все пройдет, пройдет со временем. Ты привыкнешь к мысли о своей потере, своих разочарованиях, найдешь иной смысл для своего существования. Я верю в это, я знаю, что так и будет. Я не оставляю тебя одну, я говорю тебе, поедем со мной!

Он решительно обнял её, как в детстве. Она покорилась и затихла в его широких объятиях. Прижавшись в его груди щекой, Зоя тихо и вкрадчиво спросила:

– Но ведь теперь ты можешь жениться на ней, ведь не осталось никаких преград?

Егор резко отринул сестру, словно она ужалила его в грудь.

– Ты говоришь так гадко, как будто имеется некий тайный смысл, умысел, преступление. Её или мое.

– Нет, я… – она испуганно замахала руками, но он не дал ей говорить.

– Я именно потому и еду, что не могу на ней жениться! Не могу преступить через её боль и потерю!

– Ах вот как! Её потерю ты уважаешь, а мое несчастье – позабудется! – вскричала оскорбленная Зоя, – и ты, ты это говоришь! Мой брат, которого я боготворила, ты, моя последняя надежда в этом разрушенном мире! Вот, наконец-то ты сознался, наконец-то я поняла, что было между вами, что мешало моей и Петенькиной любви!

– Я не мог говорить с тобой об этом. Это не моя тайна, – Егор с досадой пожал плечами. Не так он представлял разговор с сестрой. Его чувства к Серафиме в этой беседе представали низменными, преступными, нечистоплотными.

– Конечно, разумеется, это тайна Серафимы! Это её тайна свела в могилу и Петра, и профессора! И ты, ты был всему соучастником! – в бессильной злобе и неутешном горе она снова пнула леопарда, но на сей раз там, где помягче.

– Что ж, ты вольна думать, как тебе заблагорассудится. Я не намерен ни оправдываться, потому что ни в чем не виноват, и ничего объяснять. Могу только полагать, что ты меня знаешь неплохо, и вполне способна понять те грани, которые я никогда не переступаю.

– Нет, я уже ничего не знаю, и ни в чем не уверена, – застонала Зоя, которая еще не вполне пришла в себя от потери мужа, и слезы у неё всегда были наготове. – Ты не хочешь остаться, а я не могу жить в одиночестве со своим горем. В моей голове все смешалось. Я не понимаю теперь, где хорошее, где плохое, мешаю черное с белым, я не могу доверять людям! Вот что, – вдруг её осенило, и она подскочила, как на пружине, – я знаю, что мне делать, где искать помощи. Отвези меня опять в монастырь, завтра же отвези! Я там скоро приму постриг и утешусь в молитве!

Зоя воздела руки, но Егор же только досадливо отмахнулся.

– Глупости, ты молода, полна сил и здоровья. Твои душевные раны со временем затянутся. Ты все позабудешь и успокоишься, Бог даст, еще выйдешь замуж, родишь деток. Опомнись, сестра, какой монастырь! Тогда я был молод и глуп, и потому согласился на твой каприз. Теперь же нет!

– Что ж, – она упрямо опустила голову, как бычок. – Тогда я поеду одна, сама, и будь что будет!

Брат и сестра еще некоторое время смотрели друг на друга. Казалось, вернулись те далекие времена, когда она была своенравным подростком, а он неопытным опекуном. Он снова пытался перебороть её, наставить на путь истинный. Да только теперь у него не было на это никакого права!

Они простились холодно и напряженно, оба отчаянно страдая от несказанных ласковых слов на прощанье.

Вскоре Аристов как и обещал, отбыл, оставив, однако, сестре наскоро написанный на листке бумаги адрес в Каире, по которому ему можно передать весточку. Этот листок она получила по почте, поплакала и положила на каминную полку в гостиной. В этот момент Зоя Федоровна приняла окончательное решение покинуть мирскую жизнь, которая приносила ей только страдания. Но как отправиться молоденькой женщине в далекий путь без надежного спутника? Разумеется, это не путь в Египет, это всего-то город Энск, два дня пути от столицы. Но все же одной страшно и ехать, и принимать решение. Хотелось бы, чтобы в тот самый миг, когда за спиной захлопнутся ворота в прежнюю жизнь, там, у этих ворот стоял верный и любящий друг. Поразмыслив, она решилась просить о помощи Когтищева. Вряд ли он откажет в последней любезности. Правда, они не виделись с самих похорон его дяди. В эту пору, еще при жизни хозяина, в доме уже появилось новое изобретение–телефон, и Зоя поспешила к аппарату. Когтищев обрадовался безмерно, услышав её голос, и так же глубоко опечалился, узнав зачем он ей понадобился. Тем не менее, через несколько дней Зоя Федоровна отбыла из ставшего ненавистным дома Соболевых в сопровождении Лавра.

Погруженная в сборы, как в последний путь, она не приметила, как оставленный ею листок сначала исчез с каминной полки, а потом быстро появился вновь.

В пути Когтищев был полон светлой грусти и сострадания. Зоя боялась, что он примется её отговаривать, но он лишь деликатно выслушивал её жалобы. В конце концов, Зое Федоровне стало даже немного досадно, отчего он не уговаривает её переменить решение? Неужели ему совершенно все равно, что вот-вот она, юная и прекрасная, уйдет в монастырь! Подумать только, её любящий брат и Лавр, который пылал к ней затаенной страстью, в этом она была совершенно уверена, оба легко и почти равнодушно отпустили её погибать во цвете лет! Как это горько, как жестоко!

Она всхлипывала, но плакать от души боялась. Ей не хотелось, чтобы у Когтищева на память об их последнем путешествии остались её красные припухшие глаза. Поэтому она только мяла платочек, губы чуть кривились. Тонкая шейка, охваченная черным воротом, маленькое ушко, непослушная светлая прядь. Траур придал её изящной фигуре еще больше стройности и хрупкости. Когтищев, упивался ею, её прелестью, её страданием. Да, да, именно это страдание придавало лицу Зои необычайную одухотворенность. И он страшно злился, досадовал, что неприлично в данных обстоятельствах иметь желание извлечь из багажа свой фотографический аппарат и сделать несколько потрясающих снимков Зои.

По прибытию в Энск остановились в местной гостинице, убогой и запущенной, впрочем, как множество провинциальных гостиниц на Руси. Заняли два номера по соседству. Зоя все дни проводила в молитве и размышлениях, Когтищев же отправился за интересными снимками.

Зоя между тем набиралась духу, чтобы пройти эти последние шаги до монастырских ворот. Но к её удивлению, с каждым днем её решимость таяла, как первый, еще непостоянный снег. Она ходила в храм, долго молилась, и вот уже, казалось, решилась. Но что же, что ей мешает? Она даже покрутилась вокруг себя в маленьком тесном номере, как будто искала что-то позади себя. И вдруг поняла. Ей мешает спутник, который верно оставался рядом, пока она не приняла решения. Когтищев, его сильное гибкое тело, выразительные пальцы, его всполохи страсти за стеклами очков, которые он подавляет усилием воли, когда говорит с ней. И тут как назло, вспомнилось приключение с пегемо в Египте, когда он выдернул её из воды и из пасти чудовища, а потом визит в мастерскую…

В дверь постучали, и она отворилась. Зоя даже не поняла, ответила ли она на стук, так испугали её собственные ощущения и мысли. Лавр вошел и поставил на пол кофр.

– Простите, я побеспокоил вас, Зоя Федоровна…

Он не договорил. Ему не надо было говорить. Хороший охотник всегда знает, когда пришло его время. Лавр стремительно, в один прыжок перескочил всю комнату и стиснул Зою в объятиях.

Эпилог

Пароход величаво покидал Босфор, оставляя за собой константинопольский берег, тонкие минареты мечетей, суету судов и лодок, разноголосые крики порта. Пассажиры пребывали в возбуждении, свойственном людям, которые переполнены впечатлениями и страстно желают обсудить увиденное. Когда люди долго плывут на пароходе, то мало-помалу невольно становятся знакомыми, хотя бы самую малость, для поддержания беседы и светских приличий. Правда, обязательно найдется тот, кому совершенно безразлична остальная публика и нет никакого желания прерывать свое одиночество. Таковой пассажир всегда возбуждает любопытство своей мнимой таинственностью. На сей раз на борту находилась дама, светская, с достатком, что не вызывало сомнений, при взгляде на её гардероб и драгоценности, с изысканными аристократическими манерами и удивительной внешностью. Она не была молода, по всему угадывался возраст: чуть различимые морщинки у глаз и губ, овал лица уже не имел четкой определенности и опасно угадывался маленький второй подбородок. Иногда, когда её голову не украшала модная шляпа, солнечный луч некстати выхватывал отдельные седые волосы в пышной прическе. Но что удивительно, все эти явные признаки времени ничуть не умаляли красоты дамы. Спокойно и с достоинством она совершала свое путешествие в полном одиночестве, вызывая неподдельный интерес других пассажиров, особенно господ. Некоторые были бы не прочь завести знакомство с одинокой и прекрасной незнакомкой. А вдруг она вдова, а вдруг она богата и свободна? А может она скучает, и ей нужен любовник? Но что-то в её движениях, свободных, и грациозных, лишенных суетности, в её взгляде, направленном скорее внутрь себя, говорило о том, что её мир уже полон. Она вежливо, но твердо всякий раз давала это понять наиболее назойливым. Удивительно, но и окружающие красоты её, казалось, тоже не очень волновали, словно она это уже видала. Она мало выходила из своей каюты, а если и выходила, то подолгу стояла у борта или медленно гуляла по палубе.

Мой проницательный читатель, ты конечно, уже узнал Серафиму Львовну. Минуло полтора года после трагических событий в доме Соболевых. Серафима долго не решалась расстаться с трауром. И все же черное отправилось в сундук. Теперь чаще всего её видели в чудном розовом платье, которое изумительно шло ей, невольно притягивало взоры к её стройной фигуре, открытым рукам и шее, чуть тронутой солнцем.

На палубе, по которой гуляла Серна, частенько в креслах отдыхала пожилая чета. Супруга уже давно и ревниво следила за прекрасной незнакомкой, которая невольно возбуждала интерес её мужа.

– И как это можно так смело и вызывающе нарядиться в розовое, точно юная девушка! И это в её годах! Ведь она немолода. Совсем немолода! Нет, розовое в таком возрасте просто неприлично! – прошипела жена, скрывая любопытный взгляд под широкой шляпой.

– Полно, матушка, ворчать-то! И то правда, ежели бы вы, моя дражайшая, опять бы надели то веселенькое платье в розовый цветочек, что было на вас… э… ну, словом, тогда… было бы очень недурственно. – И он окинул жену критическим взглядом, что привело её в совершенную ярость.

– Вот еще, глупости! В цветочек, в розовый! Да где уж платье-то! Истлело небось. Все вы, мужчины, таковы. Вам всегда чужой плод слаще, да цветок ярче! Нечего глаза-то пялить, дырку на ней просверлите! Вот, газетку читайте, специально припасла для вас! – и она сунула мужу в руки газету.

Тот вздохнул, но покорно подчинился. Неужто из-за незнакомой дамы разгорится супружеская ссора? Тотчас же пойдут в ход старые упреки и прегрешения прежних лет. Нет уж, и впрямь, безопасней уткнуться в газету. Газету жена извлекла случайно, ею были проложены вещи в дорожном бауле. «Петербургский листок» годичной давности. Ну да что поделать, придется шелестеть устаревшими новостями.

Серафима Львовна проплыла мимо, не подозревая о том, что стала причиной маленькой семейной бури. Супруг ревнивицы украдкой проводил её взглядом из-за газетной кромки.

– Что пишут-то? – послышалось сердито рядом.

– Да вот, интересно, о фотографиях, – быстро отозвался муж, вперив взор в первый попавшийся заголовок.

– Да что же в них особенного, интересного? – жена продолжала досадовать и раздражаться на весь белый свет.

В ответ муж стал громко читать вслух и постепенно они увлеклись статьей. Репортер рассказывал читателям о выставке фотографий известного автора Лавра Когтищева.

«Сия выставка наделала в столице много шума, ибо некоторые работы автора произвели на зрителя неизгладимое впечатление. Все фотографии были представлены по разделам. Отдельно его уже ставшие знаменитыми «ню», отдельно необычайно выразительные пейзажи, портреты, особняком сюжеты из Египта.

В укромном уголке внимательный зрительский взгляд обнаружил донельзя странные работы. Вид умирающего юноши, покрытого отвратительными язвами и непонятные головы мужчины и женщины, в песке. Тотчас же начались толки и разговоры о том, кто же изображен на этих фотографиях. Тем более, что автор категорически отказался комментировать творческий замысел. Многие вспомнили недавнюю смерть кузена Когтищева от непонятной кожной болезни, что усугубило критические стрелы в адрес автора, и разгорелись споры об этической ценности подобных творений. Но еще больший шум образовался вокруг второй фотографии. На другой день после открытия, с утра служитель, обходя выставку, вдруг с изумлением обнаружил, что изображение на фотографии изменилось. Он поспешил известить господина Когтищева, который как раз прибыл в сопровождении своей родственницы, вдовы покойного дяди, известного столичного историка профессора Соболева. Господин Когтищев и госпожа Соболева приблизились к загадочной фотографии, и тут дама вскрикнула и потеряла сознание. Изумленный взор обнаружил на фотографии изображения, которые до этого там совершенно отсутствовали. А именно! Головы мужская и женская, по слухам, женская – это именно сама и есть Соболева, располагались на песке, на расплывчатом неотчетливом фоне. Теперь же на этом фоне вдруг выступили необычайно четко, словно их высветили особым образом, несколько массивных колонн, украшенных капителями в виде цветов лотоса, стена разрушенного неизвестного храма, и самое удивительное, огромная каменная фигура, подобная известному Сфинксу, только с великолепно сохранившимся женским лицом.

Господин Когтищев дал маловразумительные ответы в связи с событием на выставке. Некоторые вспомнили увлечение покойного профессора Соболева неким мистическим городом в пустыне, именуемым Альхор, который, якобы, является иногда путникам. Да и автор работ пытался объяснить происходящее именно влиянием сего странного города, что, разумеется, смехотворно. Где Петербург и где этот с позволения сказать, Альхор? Тем не менее, переполох оказался столь сильным, что даже прибыла полиция в лице известного в столице сыщика Сердюкова. Тот долго изучал фотографию и под конец распорядился снять её с выставки и доставить в полицию. Это наводит на невеселые размышления о том, что, вероятно, в полиции нет дел более существенных и первостепенных, нежели изучать этот фокус или проказу. Многие из присутствующих сошлись на мнении, что господин Когтищев, несомненно, ловкий мистификатор и искусно так все устроил для привлечения публики, которая и так валом валит лицезреть его творческие искания».

– Вот еще, что за галиматью пишут! Какой такой Альхор! Экая чепуха! – старик с досадой отбросил газету, её подхватил ветер и с сердитым шуршанием унес в море.

Пароход между тем шел своим путем и потихоньку приближался к Александрии. Чем ближе становился порт, тем оживленней становилась Серафима Львовна, и уже с большим напряжением всматривалась вдаль. Когда пароход причалил, она поспешно сошла на берег, взяла извозчика и отправилась в уже знакомую гостиницу, где Соболевы и Зоя останавливались в прошлый раз. Едва служка внес багаж в номер, как она открыла дорожный саквояж, достала конверт с заранее написанным адресом, взяла чистый листок, перо, и хотела писать. Но призадумалась. В этот миг за окном, прикрытым от солнца деревянными ставнями, раздался резкий гортанный крик. Серна поспешно распахнула его, в сумрачное прохладное помещение ворвались ослепительный свет и жара. И в этом сиянии она увидела крохотный дворик с малюсеньким садиком, посреди прудик с фонтаном. А в центре пруда на длинных тонких ногах стояли, изогнув шеи, пара розовых фламинго.

Серафима засмеялась и захлопнула ставни. Теперь она знала, что писать, верней, ничего. Она взяла свою любимую брошь, к которой было приколото старое потрепанное перышко, выдернула его из украшения и вложила в конверт. На обороте написала адрес гостиницы. Затем легко и быстро спустилась вниз. Хозяин-грек сносно говорил по-английски и понял, что госпоже надобно срочно отправить письмо в Каир. Будет исполнено тотчас же.

Она вернулась к себе в номер и, не раздеваясь, упала на постель. Серафима смотрела в потолок и улыбалась. Что ж, осталось совсем немного подождать, пока за дверью не послышатся уверенные знакомые шаги и не прозвучит любимый голос. Подождать, когда вернется любовь, подождать чуть-чуть, самую малость!


7 апреля 2006 года


home | my bookshelf | | Перо фламинго |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 8
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу