Book: Этрусская сеть



Этрусская сеть

Майкл Гилберт


Этрусская сеть

Часть первая

СЕТЬ РАЗВЕРТЫВАЕТСЯ

1. Понедельник, вечер: Двое

В тот понедельник вечером, без десяти семь, на главном вокзале Флоренции из римского экспресса вышли двое. Оба были в антрацитово-серых костюмах, сшитых по римской моде, и каждый нес увесистый чемодан. Несмотря на теплый летний вечер, оба были в перчатках.

Мужчина, вышедший первым, был высок и массивен, и увидев его лицо, сразу хотелось отвернуться. Трудно было сказать, таков он от природы или его отметила жизнь. Кривой нос, запавшие виски, кожа, словно натянутая вакуумом. По обоим щекам от выступающих скул к острому подбородку тянулись глубокие складки, похожие на рубцы.

Второй мужчина был среднего роста, коренастый, но не толстый. Пухлое лицо с оливковой кожей, кроткие карие глаза и недовольно надутые губы делали его похожим на капризную девочку.

Вышли они в числе последних. Доменико, старейшина флорентийских носильщиков, уже доставил багаж одного из пассажиров на стоянку такси и теперь встретил их бодрым: «Носильщика, синьоры?» Мужчины, неторопливо шагавшие по перрону, его даже не заметили и прошли мимо.

Доменико, как истинный флорентиец, отличался гордым и независимым характером, которым славятся жители этого города. К тому же он был старейшим работником, что само по себе требовало уважения. На языке уже вертелось крепкое словцо, но что-то его остановило. Вспоминая эту сцену позднее, так и не мог сказать, что именно.

Может, что-то во взгляде здоровяка? Или нечто совсем неуловимое? Но решив, что дело нечисто, он только прищурился и буркнул тихонько «Мафия!». Правда, вначале подождал, пока парочка не отойдет метров на двадцать.

Толпа на перроне уже поредела. Оба мужчины, без всякого интереса оглядевшись вокруг, словно ведомые одной мыслью, направлялись к шеренге новых и пустых телефонных будок. Здоровяк выбрал предпоследнюю, поставил на землю чемодан и открыл телефонную книгу, словно в поисках номера. Наблюдатель, однако, мог бы заметить, что книга оставалась открытой на той же странице, и что глаза здоровяка устремлены не на страницу, а на застекленную стенку будки, в которой отражался перрон.

Его партнер оставил чемодан у последней будки, вошел внутрь и заботливо прикрыл за собою дверь. Сквозь боковое стекло взглянул на своего абсолютно равнодушного напарника. Потом перевел взгляд на вокзальные часы. Приехали они в 18.50.

Теперь стрелка уже миновала высшую точку.

Семь часов ровно.

Вложив монету в щель, набрал номер и прислушался.

К будкам подошла молодая женщина. Здоровяк, оставивший двери будки открытыми, резко обернулся и оскалил в ухмылке ряд пожелтевших и трухлявых зубов. Женщина торопливо отступила.

В трубке раздался щелчок и тихий голос сказал:

– Алло, кто это?

Мужчина усмехнулся, но не ответил.

Голос в трубке произнес:

– Дом, который вам нужен, по левую сторону Сдруччоло Бенедетто, которая соединяет Виа дель Ангулляра с Виа Торта. Дом номер семь. Хозяин живет там с женой и дочерью. Человек, с которым вы встретитесь, живет у Зеччи и зовут его Диндони. Маленького роста, хромой. Можете звонить мне по этому номеру каждый вечер ровно в семь.

Последовала пауза. Мужчина продолжал молчать. Потом повесил трубку. Все также синхронно они вышли из будок и направились к выходу.

Доменико проводил их взглядом. Потом опер тележку о стену и отправился в канцелярию. Сидевший там карабинер в полевой форме читал донесения. Доменико он хорошо знал, но выслушав, только пожал плечами.

– Может быть, ты и прав. Я доложу. Больше ничего сделать не могу.

Мужчины оставили чемоданы в пансионе на Виа Порта Росса, где портье явно ждал их приезда, и захватив ключи от комнат, снова вышли на улицу.

Обошли Пьяцца делла Синьория, полную крикливых гидов, и погрузились в сплетение тесных улочек старого города.

Смена обстановки напоминала переход с освещенной и украшенной сцены в темный хаос закулисья. Тут до сих пор не ликвидированы были следы наводнения. Когда в тот осенний ноябрьский вечер на Флоренцию обрушилась стена пенящейся грязной воды, прежде всего и больше всего пострадала эта часть города. Ну а с её очисткой и ремонтом власти вообще не ломали голову – слишком маловероятно было, чтобы какой-то турист отважился проникнуть в её темную утробу. Решетки в окнах полуподвалов до сих пор украшали смесь грязи, веток и мазута, затвердевшая как бетон. Двери и окна забиты досками. Разбитые уличные фонари так и не заменены.

Сдруччоло Бенедетто была жалкой улочкой, настолько узкой, что, казалось, стоявшие на ней высокие дома сходятся наверху. Двое мужчин дошли до её конца и остановились.

Тот, что поменьше, сказал:

– Думаю, нам тут обоим делать нечего. По дороге нам попадалось кафе. Что, если мы будем дежурить по очереди? Если хочешь, начну я.

Здоровяк кивнул и вернулся назад. Прошло около часа, когда двери дома номер семь отворились и вышел мужчина, как с удовлетворением отметил наблюдатель, небольшого роста и хромой. Диндони свернул на Виа Торта, чем упростил все дело, ибо шел в сторону кафе, где сидел напарник.

Кафе Диндони не миновал. Войдя в зал, где здоровяк занялся газетами, он раздвинул штору и прошел во внутреннюю комнату. На ходу бросил пару слов девушке за стойкой, та в ответ улыбнулась.

Оба мужчин последовали за Диндони за штору. Там была небольшая комната, в ней стоял единственный стол и три или четыре стула – только для избранных посетителей. Когда они вошли, Диндони поднял глаза и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. Тут появился официантка и зашумела:

– Это приватное помещение, уходите, пожалуйста!

Здоровяк поставил стакан на стол, капнув немного жидкости на его гладкую поверхность и пальцем нарисовал что-то похожее на пятерку, но без верхнего хвостика.

– Вы что, глухой? – набросилась на него официантка. – Мне повторить или послать за хозяином?

Палец здоровяка снова пришел в движение, обведя вокруг недописанной пятерки кружок. Диндони это словно загипнотизировало. С трудом отведя взгляд он сказал официантке:

– Мария, эти синьоры – мои друзья. Будь так любезна, оставь нас в покое.

– Друзья? – презрительно переспросила она. И тут заметила, как Диндони напуган.

– Вот именно, – сказал один из мужчин. – Давайте выпьем. Для моего друга и меня – «Граппа Тоскана». Для вас тоже, синьор Диндони? А вам, Мария?

Пробормотав – «Мне ничего», официантка исчезла за портьерой. Наполняя три рюмки ликером, недовольно заметила, что у неё дрожит рука.


***


В полицейском участке на Виа дей Барди сидел карабинер Сципионе, тучный черноволосый сицилиец с румяным лицом, разделенным пополам прямыми черными усами, и старательно заполнял протоколы.

Лейтенант Лупо, войдя с пачкой бумаг в руке, бросил одну из них на стол.

– Рапорт с Главного вокзала, – сказал он. – Какие-то двое мужчин приехали экспрессом из Рима в 18. 50, звонили из будки на перроне и ушли в город. Были при чемоданах и, похоже, собирались здесь задержаться. В донесении говорится, что они выглядели подозрительно. Хотел бы я знать, почему.

Сципионе понял, что вопрос риторический, и отвечать не стал.

– Возможно, стоит обратить внимание. У ребят на вокзале на такие вещи нюх.

Завтра я хочу видеть сводку регистрации по отелям.

Сципионе сказал:

– Синьор лейтенант понимает, что имен будут сотни. Сейчас толпы туристов.

– Постарайтесь думать головой, если Господь вам её дал, оборвал его лейтенант. – Эти двое – итальянцы, значит можете оставить в покое всех американцев, англичан, французов, скандинавов, испанцев… нет, впрочем, испанцами лучше не пренебрегать.


2. Вторник, утро: Роберт Брук за работой

Как выяснил Брук хуже всего было пробуждение. Теперь он уже не так тосковал о Джоанне, как раньше, но пока он спал, была перед ним как живая, сидела в кресле у камина, лежала в постели – казалось, стоит протянуть руку и коснешься её плеча.

Но проснувшись он тут же осознавал, что Джоанны уже нет, что одна её часть превратилась в горсточку пепла в предместьи северного Лондона, а другая погасла, как задутое пламя.

Слышно было, как Тина возится в кухне, видно открыла своим ключем, пока он спал.

Это уже прогресс, ещё недавно к её приходу он давно был на ногах. Малейший прогресс в выздоровлении доставлял ему удовольствие.

Встав, он умылся, тщательно выбрился, почистил зубы и надел чистую рубашку; эта каждодневная рутина помогла ему держать себя в руках.

Когда вошел в гостиную, завтрак уже был готов: кофе в старинном серебряном кофейнике, молоко, гренки с маслом и апельсиновый джем.

В галерею он отправился пешком. В гараже стояла машина, серый «санбим тэлбот», но если не было дождя, предпочитал ходить пешком. Вначале вниз по Виа Микельанжело к Арно, потом через мост со свеже отреставрированным парапетом и вдоль набережной к книжному магазину и галерее на Виа ди Бенчи.

Улицы полны были юношами и девушками, которые мчались в школы на велосипедах, мотороллерах или пестрыми пешими стайками. Итальянская молодежь нравилась ему больше её британских сверстников: тут лучше одевались, чаще мылись и, вероятно, были более уверены в себе, потому что не думали столько о том, какое впечатление производят на старшее поколение.

Он настолько задумался, что капитан Королевского военно-морского флота Комбер довольно долго шагал рядом, прежде чем Брук его заметил.

– Я ждал вас, – сказал Комбер, бодрый мужчина с воинственно торчащей бородкой. – Сегодня туристы здесь так и кишат. Вашему бизнесу это на пользу.

– И да, и нет, – ответил Брук. – Половина из них заходит ко мне только поглазеть.

Хватают дорогие книги жирными пальцами, а когда замечают мое недовольство, расщедрятся и купят путеводитель за триста лир.

– Ну да, когда вы упрете в них свой ужасный отсутствующий взгляд, они, наверно, каменеют – как же звали того героя? – как при взгляде на голову Горгоны.

– Любите вы ерунду говорить…

– Сегодня я сам хочу кое-что купить.

– Не знал, что вы интересуетесь искусством.

– Только в общих чертах, – уклончиво ответил Комбер. – В самых общих. Мне нужна книга, где были все художники и их наиболее известные картины, но без лишних подробностей.

– Тогда вам подойдет словарь.

– А такой существует? Мне – в сторону? Еще чего! Ах ты сопляк бесстыжий! – Последние слова относились к юноше на «ламбретте», который пытался протиснуться мимо них в узкой улочке, и не мог, потому что Комбер по обыкновению шагал посреди проезжей части.

– Пар всегда уступает дорогу парусам, молодой человек!

Мотороллер влетел на тротуар и с победным ревом промчался мимо них. Они вышли на Виа да Бенчи, свернули направо и уже приближались к галерее и книжному магазину Брука – «Галерея и библиотека делла арти». Несмотря на тесный вход, внутри было удивительно просторно.

Магазин был уже открыт. Франческа, серьезная девица в очках с толстыми стеклами, дрожавшая перед Бруком от страха, приходила пораньше, открывала окна, приносила почту и вытирала пыль.

Брук уже стоял на леснице у стеллажа, потом слез, держа в руках две книги.

– Эта – иллюстрированная, и немного дороже, – сказал он. – Эта – только что вышла. Называется «Всемирный путеводитель любителя искусств». Это компилляция фрагментов из чужиш книг.

– Именно то, что мне нужно.

– Интересуетесь какой-то определенной областью?

– Мой интерес – весь мир. Кто это сказал? Талейран? Или Сидней Смит? – Капитан отделил от стопки банкнотов две тысячи лир. – Кстати, вечером чем-нибудь заняты?

– Да вроде нет. А что?

– Не хотите сходить на прием?

– А что там мы будем делать?

– То же, что всегда. Есть, пить, говорить и слушать.

– Где?

– На вилле Расенна. У профессора Бронзини.

Капитан полез в карман и достал пригласительный билет, написанный от руки красными чернилами на плотном светло-зеленом картоне.

– Говорят, что профессор Бронзини немного со странностями, но он фантастический старик, и еда и выпивка там превосходные. Пойдем, может вы хоть встряхнетесь.

Брук изучал приглашение.

«Профессор Бронзини приглашает своих друзей и всех ценителей этрусского искусства и этрусского образа жизни посетить его виллу Расенна, выпить и закусить, послушать этрусскую музыку и насладиться красотой цивилизации, более счастливой и изысканной, чем наша».

– Более счастливой? – спросил Брук. – В этом что-то есть. Вы его знаете?

– Меня ему представили. Слывет фанатичным знатоком этрусского искусства. Кое-что раскопал в своем собственном имении у Волатерры и написал об этом несколько книг.

– Ага… – Брук задумался, потом покачал головой. – Не может же он хотеть, чтобы на его прием пришел кто попало…

– Кто попало ему не нужен. Хочет встретиться с вами.

– Но он же меня не знает.

– Знает, что вы возглавили магазин и галерею после Уилфорда Хасси. Кстати, куда девался Уилфорд?

– Отправился в Южную Америку изучать искусство ацтеков. Вернется в конце года.

Если до той поры не лишится по моей вине всех клиентов.

– Тут я подслушал двух девушек, говорили о вас. Одна сказала, вы вовсе не симпатичный, и ужасно строгий. Напоминаете ей папочку. Ее просто в дрожь бросает, когда приходит в галерею.

– А вторая? Тоже несла такие глупости?

– Я уж лучше вам не скажу, – рассмеялся капитан. – Наши дорогие соотечественницы весьма откровенно судят о противоположном поле – если не неприлично. И, раз речь о них, сюда направляется мисс Плант. Вы как хотите, а я пошел. – В дверях он остановился и добавил:

– Так вы вечером пойдете? Я зайду за вами около восьми.

– Ладно, – сказал Брук без особого воодушевления.

Мисс Плант по всем статьям считалась первой дамой английской колонии во Флоренции, куда приехала ещё в начале нашего столетия. Она появилась в магазине, игнорируя пытавшуюся её обслужить Франческу, и открыла огонь по хозяину.

– Я Беатриса Плант. А вы, конечно, Роберт Брук. Вы приняли галерею после того американца. Почему это у американцев такие странные имена, не знаете? Уилфорд!?

Как будто город. Был тут у нас один американец после войны, так его звали Шафтсбэрри, как улицу у нас в Лондоне. Ваша жена была из семьи Темпл – Харди?

– Да, – неохотно подтвердил Брук, но если мисс Плант и заметила, как погасло его лицо, не подала виду. Чувства других её просто не занимали.

– С Элизабет Уэйл вы уже знакомы, насколько я знаю, – показала она на молодую англичанку, вошедшую следом за ней. – Сегодня она была настолько любезна, что подвезла меня в город. С транспортом день ото дня хуже. Давно пора что-то делать.

Вы знаете её отца.

– Сэра Джеральда я знаю, – подтвердил Брук. При этом его взгляд встретился со взглядом мисс Уэйл. Та подмигнула.

– Удивительно, как у наших сегодняшних властей хватило ума прислать сюда консулом человека с титулом, – продолжала мисс Плант. – Его предшественник был полный нуль – ни происхождения, ни воспитания.

– Да уж, – подтвердила Элизабет. – Он был неподражаем. Навестив мисс Плант зимой в жуткий мороз, он даже пальто не снял.

– У меня однажды был врач, который не снял пальто даже в спальне. Больше ноги его у меня не было. Маччиоли.

Брук вначале принял последнее слово за боевой клич, как-то связанный с предметом предыдущего разговора. Но когда мисс Плант повторила, до него дошло.

– Вы ищете книгу о его последователях или репродукции их картин? У нас в галерее несколько Синьорино и как минимум один Кабьянко.

– Хочу книгу о его последователях. Гертруда Строцци как-то говорила о них, и я понятия не имела, о чем речь. Так что знать о них мне нужно лишь столько, чтобы в следующий раз поставить её на место.

Когда мисс Плант ушла, Элизабет сказала:

– Не смейтесь над ней. Раньше такое поведение было лишь позой, а теперь она привыкла. Это не со зла.

– Да, очень мило, когда кто-то ляпает любую глупость, что придет ему в голову.

– Если бы так, – сказала Элизабет. – Но ей в голову всегда приходят минимум по три глупости одновременно. Когда её представили папе, сказала: – Как поживаете, сэр Джеральд? Вы ведь только второй наследник дворянского титула в вашей семье, не так ли? Ваш отец был лондонским мэром в том году, когда дерби выиграл конь с такой странной кличкой?

Брук улыбнулся. Улыбка была невеселой, но все-таки…

– И что сказал на это ваш отец?

– Ну, он-то нашелся. Дипломат милостью Божьей. И, кстати, вы обязательно должны послезавтра прийти к нам на обед. Разумеется, если у вас нет других планов.

– В четверг? Еще не знаю.

– Там будет Том Проктор.

– Том? Разве он во Флоренции?

– Еще нет. Приедет завтра вечером. Он ведь управляет вашим имуществом, не так ли?

– Имуществом моей сестры Фелиции. И он мой поверенный в делах. Да, раз там будет Том, мне нужно прийти.

– Да, нельзя сказать, что вы вне себя от радости, – заметила Элизабет. – Большинство людей считают приглашение на обед к британскому консулу вопросом престижа.

– Я думаю! – Брук снова улыбнулся.

«Это же надо, дважды подряд! – сказала себе Элизабет, возвращаясь. – Ну, сэр, если мы будем продолжать в том же духе, может быть когда-нибудь и рассмеемся!» – И, опустив стекло в машине, выдала на безупречном итальянском: – Если вы будете настолько любезны, что перестанете давить на сигнал и посмотрите по сторонам, то заметите, что у меня включен левый указатель поворота, что означает, – я собираюсь свернуть налево. Благодарю вас.



Днем галерея закрылась на пару часов, и Бруку это давало возможность прогуляться домой на обед пешком. Он имел привычку пройтись по Понте Веккио и возвращаться левым берегом реки, замыкая круг, начатый утром.

Проходя мимо кафе на углу набережной Аччиоли, заметил двух приезжих, сидевших у столика под парусиновым навесом. Сразу было видно, что они не туристы и скорее всего, из Неаполя. А, может быть, с Сицилии.


3. Вторник, вечер: профессор Бруно Бронзини

Целый день стояла удушливая жара. С наступлением вечера из долины Арно начала подниматься лесная мгла, похожая на тонкую свадебную фату. Небо потемнело, из ослепительно голубого перешло в индиго и потом стало похоже на вороненую сталь.

Кое– где появились звезды.

– Красота, правда? – спосил Комбер.

– Города всегда кажутся лучше, если вы от них достаточно далеко, чтобы их не слышать, – сказал Брук, – и не обонять.

– Чтоб вы провалились с вашим реализмом!

– Кто будет там сегодня вечером?

– У Бронзини? Во-первых, Меркурио, его приемный сын. Уникальный экземпляр. Где-то позади будет крутиться Даниило Ферри и спокойно, компетентно, как он это умеет, обеспечит, чтобы все шло по нотам. У Бруно он решает все хозяйственные проблемы.

Ну, и потом уйма уважаемых людей из галереи Уфицци, и палаццо Питти, и, разумеется, Археологического музея. Все специалисты по этрускам – но вы же должны их знать?

– Знаю Сольферино и Бартолоцци, и ещё кое-кого, но только поверхностно. Чем займемся? Только выпьем?

Капитан рассмеялся от души, так что машина едва не вылетела на тротуар.

– Мне ясно, что Бронзини вы не знаете. Нас ожидают «этрусские оргии», как он их называет. Еда, напитки, музыка и танец, если хотите. Последние гости покидают дом на рассвете.

– Надеюсь, дело не дойдет до того, что на самом деле подразумевают этрусские оргии.

– Публично – разумеется. Мы приехали.

Свернув с шоссе в высокие ворота из каменных глыб, они двинулись меж двух рядов кипарисов по аллее, напоминавшей туннель и наподобие театрального занавеса открывавшей ярко освещенный мощный дворик.

Юноша в темном подпоясанном одеянии, плотно стянутом на руках и ногах, распахнул дверку. Второй так же одетый юноша, появившись с другой стороны, сказал: – Прошу ключи, синьоры, я отгоню ваш автомобиль.

– Вот еще! Что ты с ним собираешься делать?

– Поставлю его вон там, – юноша показал на ряды машин в дальнем конце двора. – Ничего с ним не случится.

– За машину я не боюсь, – сказал капитан. – Но хочу, чтобы она стояла поблизости, чтобы уехать, когда захочу.

Усмехнувшись, юноша ответил:

– Я поставлю его с краю. Захотите прогуляться с синьоритой, – всегда пожалуйста.

– Благодарю за комплимент, – капитан отдал ключи. Сквозь арку они прошли во внутренний двор, окаймленный апельсиновыми деревьями в керамических кадках, и поднялись по ступенькам. Двери им открыл гороподобный гигант в том же просторном одеянии, бывшем, очевидно, местной униформой, и провел в холл, где ожидал бледный темноволосый мужчина среднего роста, невзрачный, но одетый по всем правилам.

– Даниило Ферри, – шепнул капитан и, подойдя ближе сказал:

– Позвольте представить… Синьор Ферри – мистер Брук.

– Добрый вечер, синьор капитан, добрый вечер, синьор Брук. Если позволите, я провожу вас к гостям. Профессор будет очень рад вашему визиту.

Вилла Расенна первоначально была выстроена вокруг внутреннего двора. Позднее её расширили, а двор перекрыли крышей, так что возникло множество помещений самых разных размеров и на разных уровнях. Откуда-то доносилась музыка.

– Осторожно на лестницах, – предупредил Ферри. – Они весьма коварны.

Музыка не похожа была ни на что, известное Бруку. Преобладали в ней флейты в сопровождении струнных инструментов и кастаньет.

– Этрусская, – сказал Ферри. – Вначале она кажется однообразной, но увидите, привыкнете.

Свернув за угол, они оказались в главном зале, – длинном низком помещении с опертым на балки потолком, завешенным гобеленами. Брук увидел музыкантов и убедился, что не ошибся. Играли они на блокфлейтах и лирах. Учитывая ограниченные возможности инструментов, играли действительно здорово.

От группы в дальнем углу зала отделилась небольшая фигурка и заторопилась к ним.

Бруку не нужно было слышать тихую подсказку Комбера, чтобы понять – это хозяин.

Профессор Бронзини был в легких остроносых чувяках и таком же одеянии, как и у слуг, только из лучшей и дорогой ткани, а сверху ещё в короткой тунике – хламис.

Пухлая фигурка была перепоясана красивым кожаным ремешком, с которого свисали золотые подвески. Пухлое лицо, напоминающее бога Силена, румяные щеки, приплюснутый нос, массивный рот и ежик седых волос были посажены, казалось, прямо на высокий воротник.

– Ах, капитан, вы доставили мне большую радость! И привели синьора…

– Роберта Брука. – …Синьора Брука! Я очень рад. Вижу, вас заинтересовал оркестр. Инструменты – точные копии старинной флейты субуло и античной лиры. Вы когда-нибудь интересовались этрусками, синьор Брук?

Камберу удалось произнести:

– Да он… – и только. Профессор отвернулся и хлопком в ладоши призвал юношу с подносом, на котором стояли тяжелые зеленые чаши. Судя по запаху, в них было крепкое ароматизированное вино.

Профессор кинулся навстречу очередному гостю и Брук получил возможность оглядеться по сторонам. Кроме гобеленов единственным украшением были бронзовые зеркала над каменным камином и великолепный бронзовый светильник с подставкой в форме козла, стоявшего на задних ногах. Когда он разглядывал его, появился Ферри.

– Интересная вещь, – сказал Брук. – Отличная копия.

– Копия? – переспросил Ферри.

– По моему, это вряд ли могут быть оригиналы, – миролюбиво ответил Брук. – Оба эти зеркала – в Археологическом музее в Дрездене, а козлика я сам видел в музее Вилла Джулия в Рим.

– Я в этом не разбираюсь, – отмахнулся Ферри. – Видимо, вы правы. Принести вам что-нибудь выпить?

Зал заполнялся. Брук узнал доктора Сольферини, директора Археологического музея, беседовавшего с солидной дамой в черном платье, и направился к ним. Доктор приветливо встретил его, представил даме, оказавшейся его женой и спросил:

– Вы впервые в Расенне?

– Во Флоренции я вообще на приеме впервые.

– Крутое крещение…

– А что, собственно, предстоит?

– Будем есть и пить. Представим несколько урезанную версию этрусского образа жизни.

– Урезанную?

– Точно придерживаться оригинала несколько затруднительно. Нагие подростки, подающие вино. Оргии под столом и так далее.

– Должен сказать, что я во все это до конца никогда не верил, – заметил Брук. – Думаю, на их росписях прислужники обнажены только для того, чтобы подчеркнуть, что речь идет о рабах. Это условность. Как хитон и химатион на женщинах или мужчины в хламиде. А если говорить об оргиях…

– Оргии? – профессор Бронзини выскочил из-за их спин, как дельфин из прибоя. – Ложь! Ложь, вымышленная греческим сплетником Теолюмпом и распространяемая римлянами, чтобы очернить этрусков. Ваши бокалы пусты, синьоры. Нужно пить! – Он опять хлопнул в ладони и сквозь толпу к ним протиснулся юноша. Профессор исчез также внезапно, как и появился.

– Откуда, черт возьми, он берет столько слуг? – спросил Брук.

– Они ему поклоняются.

– Не преувеличивай, – поморщилась жена.

– Я не буквально. У него обширные земельные угодья в Волатерра, и деревенские юноши приходят услужить ему. Видно, им это нравится.

– Ах, так, – Брук задумался уже о другом: что делать с вином.

Понятия не имел, как долго затянется эта стадия приема, и перспектива принять полдюжины бокалов вина ещё до ужина его не слишком привлекала. В цивилизованном обществе в прихожей стояло бы несколько столиков, куда можно поставить недопитый бокал, прежде чем принять следующий. Здешняя обстановка, однако, не позволяла применить такую тактику.

Незаметно направившись к выходу в зимний сад и выплеснув свой бокал в горшок с невероятно корявым и невероятно колючим кактусом, он вдруг услышал за спиной тихий смех.

Быстро обернувшись, увидел молодого человека, в упор глядевшего на него. Даже в полумраке лицо его привлекало внимание. Вытянутый острый англосаксонский профиль, принесенный в Северную Италию крестоносцами и сохранившийся в веках, контрастировал с простыми и невыразительными чертами черноволосых местных парней.

Черты молодого человека были не только правильными, но и невероятно красивыми, он был похож на юного бога, решившего спуститься с Олимпа порезвиться с ланями и сатирами. Иллюзию разрушал современный флорентийский диалект.

– Я не удивлен, – сказал незнакомец. – Тоже предпочел бы «мартини», но, к несчастью, в пятом веке до нашей эры «мартини» ещё не существовало. Кстати, я Меркурио, сын хозяина дома. Приемный сын.

– Я – Брук. Заменил в галерее Уилфорда Хасси.

– Да, я слышал, он решил заняться славным прошлым инков. Раз уж вы здесь, не хотите заглянуть в святую святых? Старик, вероятно, потом все равно поведет вас туда.

– Спасибо. Если полагаете, что ваш отец не будет против…

Через зимний сад мы спустились к низким дверям.

– Осторожно, голову… – предупредил Меркурио. – Это должно напоминать гробницу.

Мрачноватая идея, но вполне в стиле старика.

Достав ключ, он открыл тяжелые дубовые двери. Распахнулись они легко и беззвучно, что говорило о мастерской ручной работе. Меркурио нащупал выключатель.

Комната была разделена на две части аркой, пол вымощен плоскими камнями, стены из голого кирпича. Во всю длину одной стены тянулась каменная скамья, идущая к другому концу подземелья и вдоль короткой задней стены.

– Сюда кладут мертвых, – сказал Меркурио.

Другую длинную стену занимали полки различной глубины, на которых была выставлена удивительная коллекция предметов: терракотовые вазы, большие кувшины со звериными мордами, – гидрии, кратеры – чаши для вина, фигурки людей и зверей, бронзовые статуэтки нагих атлетов и многорожковые канделябры, печати, масляные светильники, замки и ключи, горшки и миски, зеркала из полированной бронзы и несметное множество украшений – булавок, брошек, браслетов, сережек и перстней из филиграни и кованого золота, украшенных дорогими камнями. Скрытое освещение подавало все это в наилучшем виде.

– Нечто среднее между похоронной конторой и музеем, – сказал Меркурио. – Вы в этом барахле разбираетесь?

– Немного, – ответил Брук. Больше всего заинтересовала его терракотовая фигурка.

Без детального осмотра, который сейчас был невозможен, нельзя было сказать, настоящие ли это этрусские находки или очень удачные копии.

– Вот это всегда приводит меня в отчаяние. – Улыбаясь, Меркурио показал на маленькое бронзовое кадило. Оно было сделано в форме танцующего юноши, совершенно нагого, если не считать кожанных сапожек до середины икр. – Это я.

– Ах, так, – сказал Брук. – Остальное – тоже современные копии?

– Некоторые – да, некоторые – нет. Полагаю, большинство сосудов – настоящие. Их и подделывать не стоит, вам не кажется? Они такие уродливые.

Брук ничего не ответил. Ему очень хотелось попасть сюда на часок, с хорошим освещением и сильной лупой в руке.

– Здесь действует правило «руками не трогать»?

– Ну, если ничего не уроните… Старик высокого мнения обо всем этом барахле, словно хочет забрать все с собой на тот свет.

– Он хочет, чтобы его похоронили здесь?

– Вот именно. Набальзамировать и уложить вон туда…

– Власти это позволят?

– Понятия не имею. Но раз бедняга предстанет перед господом, что сможет сделать, если его отнесут на погост как простого смертного?

Брук не знал, что ответить. Полагал, что Меркурио, обязанный профессору всем, чего добился в жизни, мог бы говорить о нем с большим уважением.

Меркурио смотрел на него со странным блеском в темных глазах. Бруку он кого-то напомнил, мелькнуло что-то, не слишком определенное.

– Что, я вам не нравлюсь? Я никому не нравлюсь, – заметил тот. – Если хотите что-то осмотреть, поторопитесь. Вряд ли вам повезет ещё раз.

Брук пригляделся к чернолаковой амфоре. Он был почти уверен, что видел такую же в античных собраниях в Берлине или в Музее Метрополитен в Нью-Йорке. Сюжет, которым была расписана вся нижняя часть, изображала львов, терзающих оленя, и изобиловал жестокими деталями, которые так любили этруски. Когти одного льва кромсали олений глаз, другой глубоко вонзил клыки в круп и рвал живое тело.

Брук протянул к амфоре руку, но тут низкой голос произнес у него за спиной:

– Меня послали сказать, что ужин подан.

Это был гигант – привратник, отворявший им двери, с массивным флегматичным лицом и фигурой атлета.

– Ладно, Артуро, мы придем, когда закончим.

– Ваш отец приказал мне привести вас. Все остальные гости уже за столом.

На миг показалось, что юноша взорвется, но потом тот сказал:

– Лучше пойдем. Старик нетерпим, если речь о еде, – и торопливо вышел.

Артуро придержал двери настежь, пока они оба не вышли, потом выключил свет и запер. Слышен был щелчок замка.

Брук готов был к тому, что есть придется лежа, но в зимнем саду стоял нормально накрытый стол. Солидные кресла, мягкие и удобные. Гости, большинство из которых простояли почти два часа, обрадованно расселись. Но этрусские обычаи нарушены не были: подавать еду не торопились. Только блюда с орехами и маслинами да чаши с вином неустанно пополнялись.

Вокруг стола сидели две дюжины гостей. Брук оказался неподалеку от хозяина, отделенный от него только женой доктора Сольферини. Напротив сидел молодой человек, лицо которого казалось ему знакомым. Тот представился:

– Антонио Лукка, Рим.

– Роберт Брук, Лондон.

Синьора Сольферини шепнула ему, что это знаменитый футболист. Теперь Брук его вспомнил. Вспомнил и неприятное происшествие в полуфинале кубка Европы, когда английскому игроку сломали ногу.

Лукка сказал: – Я сразу подумал, что вы, наверное, англичанин. По-итальянски говорите хорошо, но не без ошибок.

– Надеюсь, за год моего пребывания здесь я сумею их исправить, – сказал Брук и повернулся к доктору Сольферини. – Вы, конечно, видели ту изумительную коллекцию, которую наш хозяин держит в своей – ему показалось неловким сказать «в своей гробнице» – в своей сокровищнице?

– Видел, разумеется, но не имел возможности…

– Англичане изобрели футбол, – заявил Лукко, – но забыли, как в него играть.

Поскольку реплика адресовалась ему, Брук недоуменно отвернулся от Сольферини.

– Простите?

– Вы ошибаетесь, считая футбол наукой. Футбол – это искусство.

– В чемпионате мира мы выглядели неплохо.

– На своих полях и с «карманными» судьями.

Звучало это настолько по-детски, что Брук даже не рассердился, только рассмеялся.

– Вряд ли мы смогли бы подкупить всех судей. Знаете, мы ведь бедная страна. Так вот, доктор, вы сказали…

– Я сказал, – продолжал Сольферини, – что хотя и был в сокровищнице неоднократно, никогда не имел возможности детально ознакомиться с её содержимым. Если эти вещи настолько ценны, как я думаю, хорошо бы профессору выставить их на обозрение в одном из музеев.

– Откуда они?

– Полагаю, найдены при раскопках могильников в Волатерре. Они, разумеется, на землях профессора и вскрываются под его контролем.

– А как насчет общественности?

– Публике доступа нет, но вы разумеется, получили бы его.

– Настоящая мужская игра осталась только в Европе и в североамериканских командах, – объяснял Лукка своей соседке, девушке с широко раскрытыми глазами. – Мы играем в футбол. Англичане играют в футбольный тотализатор.

– Ужас! – выдохнула девушка. Футбол был для неё китайской грамотой, но Лукка произвел фантастическое впечатление.

– А теперь скажите нам, что вы думаете об этрусском образе жизни, синьор Брук, – произнес профессор Бронзини со своего места во главе стола.

У Брука был готов совершенно нейтральный спич, но он был голоден, зол, что вообще заявился сюда, и к тому же его спровоцировал Лукка. Поэтому он сказал:

– Я считаю его весьма занимательным, синьор профессор. По моему мнению, он абсолютно точно соответствует стадии, которой достигла наша собственная современная западная цивилизация.

Профессор, расщелкнув зубами орех, спросил:

– Что вы имеете ввиду?

– Этруски первоначально были аристократией, опиравшейся на искусство и героизм, но выродились в аристократию богатства. Как только аристократия утратила боевой дух, утратила и волю властвовать. Вроде футбольной команды, которая покупает игроков за границей, вместо того, чтобы воспитывать их самим.

– Подумаешь, ну есть у нас бразилец – полузащитник, – защищался Лукка.

– Помолчи, Антонио, – сказал профессор. – Мы обсуждаем вещи поважнее твоего фубола. Можете как-то обосновать свои обобщения, синьор Брук?

– Согласен, я несколько преувеличил. Слишком мало мы знаем об этрусках, и ничего – наверняка. Но на основе имеющихся фактов я бы сказал, что этот народ лучше заплатил бы за что-то другим, нежели сделал сам. Античный грек умел слагать стихи, играть на музыкальных инструментах и участвовал в спортивных играх.



Этрурия исчезла, так что мы никогда не узнаем, владели ли этруски стихосложением, но знаем, что музыкой у них занимались рабы, а спортом – профессиональные гладиаторы. Вы согласны, профессор? – Обратился он к Бартолоцци.

Профессор Бартолоцци, тихий пожилой господин с козлиной бородкой и грустным взглядом, ответил:

– Полагаю, что сравнению греков с этрусками вы придаете слишком большое значение.

Этрусков иногда считают плагиаторами, но я не могу разделить эту точку зрения.

– Согласен, – сказал Брук. – Они, скорее, способные дилетанты, которые учатся на почтенных старых образцах и создают собственные мастерские поделки.

– Поделки? – вмешался Бронзини. – Если вы называете их скульптуру поделками, то у вас весьма странное представление о настоящем искусстве, синьор Брук.

– Разумеется, существуют исключения.

– Вижу, что сердцем вы римлянин. Ведь римляне – известные враги этрусков, – профессор теперь обращался ко всем. – Эта вражда была вызвана завистью. Этруски сделали римлян римлянами. Из захудалой деревушки Рим превратился а огромный город с храмами, театрами, мощеными улицами, общественными зданиями…

– И канализацией – добавил Брук.

– А вы все посмеиваетесь над их достижениями?

– Совсем наоборот. Канализация – их наибольшее достижение. Колизей в руинах, но главный сток – «клоака максимум» – функционирует до сих пор.

– Вашу позицию я считаю типично римской смесью невежества и дерзости, синьор Брук.

– Нет смысла спорить, – сказал Брук. – Этруски были настоящими людьми. Жизнью они наслаждались больше, чем любые их современники. Больше, чем большинство современных людей, правильнее сказать. И куда бы они не ушли из своих великолепных гробниц, желаю им только добра.

Ужин продолжался. Бруку все тяжелее было сохранять бдительность, поскольку приходилось постоянно прихлебывать из неустанно доливаемой чаши. В беседе с доктором Сольферини и его женой он исчерпал уже все возможные темы и настолько устал, что стал думать по-английски и переводить потом на итальянский.

Напротив него капитан Комбер развлекал веселую брюнетку – итальянку. Похоже было, что он читает стихи Горация по Макколею, переводя их притом на итальянский.

Когда он дошел до того места, где «лунная пена ласкает ноги дев, чьи отцы уехали в Рим», это так развеселило его соседку, что она, положив ему голову на грудь, тихо и элегантно заблевала рубашку. Одновременно что-то толкнуло Брука в плечо и он увидел, что синьора Сольферино уснула. Повозившись, чтобы дать ей лечь поудобнее, он тоже закрыл глаза.

Неизвестно, сколько прошло, но гости зашевелились и Брук понял, что ужин кончился. Усадив синьору Сольферини вертикально, он, весь разбитый, еле встал с кресла. По часам было без четверти четыре.

Встретив на террасе Комбера, Брук спросил:

– Что вы сделали с той брюнеткой?

– Без особых хлопот передал её земляку, с которым они отправились в оливковую рощу послушать цикад. Ну, я вас предупреждал, что это будет не обычная вечеринка, а?

– Предупреждал, – признал Брук. – И впредь такие предупреждения я буду воспринимать всерьез.

Профессора Бронзини в окружении самых стойких гостей они нашли в прихожей. Он демонстрировал свое мастерство игры на флейте и как раз исполнял нечто вроде «Летней идиллии в лесу».

– Вы уже уходите? – спросил он. – Так не годится, дорогие друзья. Вам что, завтра на работу? Истинный этруск никогда не думает о завтрашнем дне. Но я забыл, вы не этруск, вы римлянин. Дисциплина Романа. Свод правил, начинается с умения владеть собой и кончается властью над другими. Топорик и фашио, не так ли?

Брук настолько устал, что даже не спорил.

– Вечер был незабываемый, профессор. Я завидую вашему прекрасному дому и всем тем чудным вещам, что у вас в подвале.

– Вы их видели?

– Меркурио был настолько любезен…

– Они вас заинтересовали? – в глазах Бронзини что-то блеснуло.

– Необычайно.

– Приходите и посмотрите их в спокойной обстановке. Они того стоят.

– Безусловно.

Что– то происходило в холле. Кто-то шумел и ругался, и Брук по голосу узнал, кто.

Знаменитый футболист Антонио Лукка! Лицо у него было поцарапано, манишка вылезла из брюк и на груди пиджака тянулась длинная красная полоса, которую Брук вначале принял за кровь, но потом увидел, что это всего лишь вино.

Лукка хрипло выкрикивал оскорбления по адресу кучки мужчин, которые теснили его к выходу как пчелы, выталкивающие чужака-пришельца из улья.

В конце коридора появился невозмутимый Артуро и все расступились. Когда Лукка опять разорался, Артуро своей огромной лапищей ухватил его за воротник и поднял в воздух. Сдавленный воротником пиджака и сорочки, Лукка умолк. Артуро, развернувшись, понес его к дверям. Демонстрация силы вышла более чем впечатляющая, поскольку Лукка не отличался субтильностью.

У дверей Артуро на миг остановился и сказал:

– Не будет кто-нибудь настолько любезен принести его плащ и шляпу?

Брук спросил Комбера:

– Что произошло? Он просто перепил, или как?

– В стельку, – ответил Комбер. – Но на это здесь не обращают внимания. Полагаю, приставал к одному из мальчиков.

Свою машину они нашли в конце стоянки. На выезде перед ними из тьмы возник Артуро.

– Приношу Вам свои извинения, синьоры, – сказал он. Был совершенно невозмутим и, как заметил Брук, даже не запыхался. – Этот синьор скоро придет в себя. Теперь он спит на заднем сиденьи в своей машине.

– Лишь бы не попытался уехать домой, – сказал Комбер.

– Я подумал об этом и забрал у него ключи.

– Ну, это же просто сокровище, – заметил Комбер. Выехав на автостраду, они неторопливо спускались к Флоренции, спавшей укутанной туманом, у их ног.


4. Среда: суматошный день

Поспать Бруку не удалось, но наутро он был в галерее в обычное время.

В книготорговой части с той полки, где были книги об Этрурии, выбрал с полдюжины томов, сказал Франческе, чтобы занялась заказчиками, если такие появятся, и уединился в конторе. Та была так загромождена картотеками и всяким барахлом, что едва вошли маленький стол и стул, но зато там он был один.

В толстых томах он пытался поймать мимолетное воспоминание, проблеск сходства – бронзовая статуэтка максимум тридцать пять сантиметров высотой, образующая часть светильника или кадила.

Пришлось пройтись по пяти столетиям этрусской цивилизации прежде чем нашлось то, что нужно, и нашлось там, куда заглянуть нужно было прежде всего, – в иллюстрированном каталоге крупнейшей коллекции, находящейся в Народном музее на вилле Джулия в Риме.

Сходство со статуэткой, виденной им ночью, было очевидным с первого взгляда. Но сходство было в стиле и подходе, речь не шла о точной копии. При этом любой непредвзятый специалист при взгляде на статуэтку Бронзини готов был бы поручиться, что речь идет об этрусском подлиннике.

Но раз Меркурио сказал с гордой усмешкой: – Это я, – можно было предположить, что он послужил моделью для статуэтки. А это значило, что либо статуэтка – современная копия, либо Меркурио – лжец.

Пока он листал страницы, в глаза ему бросилась одна иллюстрация. Голова молодого человека из Веи, прозванная за его неприступный вид «Мальвольта», и напоминавшая скульптуру Донателло «Святой Георгий». Капризный рот и глаза, юные и старые одновременно, напоминали Меркурио.

– Синьор Брук, извините…

В приоткрытую дверь на него глядело жесткое морщинистое крестьянское лицо с глазами как бурые камушки.

– Проходите, Мило.

– Я принес вам рамки.

– Отлично.

– К сожалению раньше не мог. Желудок меня замучил. Совсем замучал.

– Тина мне говорила.

– Тина – хорошая дочь…

В пакете были три деревянные рамки, резные и позолоченные. Подняв одну к свету, Брук сказал:

– Очень красиво, Мило. Рука вас не подвела.

Мило раскрыл в усмешке беззубый рот.

– Чистая правда, Мило Зеччи все ещё лучший резчик во Флоренции. Дерево, бронза, мрамор – хотя сейчас на мрамор спроса нет.

В контору заглянула Франческа и сказала:

– Здесь какой-то синьор хочет с вами поговорить.

– Ты ему сказала, что мне некогда?

– Сказала. Ему нужны всего несколько минут.

Брук вышел из конторы. Посреди зала стоял профессор Бронзини в темносиней суконной накидке с золотой вышивкой, в милой полотняной шапочке на голове. Его сопровождал один из юношей, Франческа услужливо суетилась вокруг, и двое туристов, только что вошедших в галерею, разглядывали профессора, набираясь впечатлений для очередного письма домой.

Брук не знал, должен его визит рассердить или позабавить.

Профессор ему слегка поклонился. Брук сказал – «Доброе утро».

– Я пришел принести вам свои искренние извинения, – сказал Бронзини.

– Ну что вы, – возразил Брук. – Я благодарен вам за безумно интересный вечер.

– Было приятное общество. Но, как я позднее понял, вчера я вас – неумышленно, разумеется, обидел. Полагал, что ваше знание Этрурии только поверхностно, и только сегодня утром понял, что имел честь принимать выдающего специалиста. Вы ведь тот самый знаменитый Роберт Брук, автор труда об этрусской терракоте, владелец тарквинийской галлереи и консультант по вопросам этрусской культуры при античном отделении Британского музея?

– Боюсь, вы преувеличиваете, – сказал Брук.

– Ни в коем случае. Не вы ли два года назад участвовали в раскопках в Каире как технический советник?

– Я был в Каире, – сказал Брук, – только не помню, чтобы у меня кто-то просил совета, или принял, предложи я их.

– Вы слишком скромны. Но если вдруг у вас появится желание посетить наши скромные раскопки, которые я веду в своем поместье в Волатерре, я буду очень рад… нет, просто польщен.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Брук. И, чтобы не показаться неблагодарным, повторил: – правда, очень любезно.

В это время Мило Зеччи выбрался из конторы и попытался проскользнуть мимо книжных стеллажей. Профессор Бронзини, заметив движение, тут же обернулся и воскликнул:

– Мило! Что ты здесь делаешь? Не знал, что тебя интересуют книги по искусству.

Мило попытался улыбнуться. Он был явно растерян, но Брук не понимал, почему.

– Мило делает мне рамы для картин. Золотые руки. Вы его знаете?

– Знаю, – ответил профессор. Он уже явно утратил интерес к Мило, который выскользнул из магазина и припустился по тротуару, как только позволяли ему ревматические ноги. Профессор, достав визитную карточку, что-то на ней написал.

– Если в Волатерре возникнут проблемы, покажите её моему управляющему, – сказал он. – Нам приходится быть осторожным. Ограбление гробниц в Этрурии не остались в прошлом.

Завернувшись в накидку, он кивнул и величественно вышел на улицу.


***


Когда Тина принесла порцию спагетти – мучное в том или ином виде всегда было первым блюдом – Брук спросил:

– Ваш отец знаком с профессором Бронзини, Тина?

– Тысячу извинений, я сейчас вытру, – Тина выплеснула на стол немного соуса, которым были политы спагетти. Когда стол был вытерт и на скатерть легла чистая салфетка, переспросила:

– Вы что-то хотели?

– Знаком ли ваш отец с профессором Бронзини?

– С тем старым синьором, что живет в большой вилле во Фьерло и у которого поместье в Валатерре?

– Да, я о нем.

– Папа когда-то работал у него. Думаю, что-то реставрировал.

– Что именно?

– Я в древностях не разбираюсь. Наверно, керамику, я так думаю.

Это казалось правдоподобным. Терракотовые фигурки часто находили разбитыми и требующими тщательной реставрации.

– Почему вы спрашиваете? Вы с ним говорили?

– Они случайно встретились у меня в магазине. И мне показалось, что они знакомы.

– Ах, так? Подать вино?

Налив ему, заткнула бутылку и поставила её на сервант. Брук заметил, она собирается с мыслями, чтобы что-то ему сказать. Продолжал есть, но то, что услышал, его удивило:

– Может быть, вы поговорите с отцом?

– С Мило? Я сегодня виделся с ним в магазине.

– Нет, наедине. У нас дома.

Брук задумался, потом сказал:

– Если нужно, согласен. Можете сказать мне, в чем дело, Тина?

– Последнее время его что-то гнетет. Не только желудок, есть ещё что-то.

– Деньги?

– Нет, нет. Думаю, что-то совсем другое.

– И когда мне прийти к вам?

– Сегодня, потому что вечером не будет Диндо.

– Диндо?

– Диндони. Он помогает папе в мастерской и шпионит за ним. Диндо – ничтожество; думаю, он надеется заполучить мастерскую, когда папа умрет.

– Ладно. Я зайду к вам после ужина, около десяти.

Тина ему улыбнулась.

– Вы очень добры, – шепнула она.

– Подождите с благодарностью, пока не увидим, смогу ли я помочь вашему отцу, – сказал Брук.

В половине третьего позвонил в магазин. Трубку сняла Франческа.

– Сегодня после обеда меня не будет. Могу я оставить магазин на вас? Ладно.

Тогда до завтра.

Пришло ему это в голову за обедом. День был чудесный. Ветер сменился на северо-восточный, разогнал резкие облачка и умерил жару. В такой день хочется быть на реке, на лодке. Сидеть в магазине было бы невыносимо.

Из стенного шкафа достал сумку, в которой хранился полевой комплект археологического снаряжения, включая большой фонарь. Вещей он не касался больше года, и батареи нужно было менять. Что еще? Карту Тосканы и план Волатерры, кожаные перчатки. Все, теперь в машину. Дом, в котором он снимал верхний этаж, стоял в небольшом тупичке, отходившем от Виале Микельанджело.

Гараж стоял отдельно от дома в конце тупичка в проволочной сетке, ограждавшей теннисные корты.

Машина должна была уйти вместе с Джоан, Брук это знал. Она ведь была неотъемлемой частью их супружества. Так часто они сидели в ней вместе, во время долгих неторопливых поездок по Франции, Испании или Италии, а иногда и дальше – в Греции и Турции. Потертое складное сиденье ещё хранило отпечаток её тела, словно куколка, из которой бабочка уже вылетела. Это была одна из последних моделей кабриолета известной марки «Санбим Тэлбот» со съемным верхом. Они нежно заботились о нем и оснастили всем, чем только можно, от поворотного рефлектора до противотуманных фар под передним бампером.

Брук сел за руль, выехал из гаража и направился на объездную дорогу, избегая тем самым поездки через центр города. До Эмполи поедет по второразрядному шоссе, откуда все лихачи перебрались на автостраду, а в Эмполи направится на юго-запад, в сторону Чечины и моря.

Солнце начинало склоняться к западу, когда он добрался до развилки, откуда вела дорога к землям Бронзини. Солидная табличка вещала о запрете появления посторонних, охоты и сбора цветов, предупреждала о злых собаках и так далее.

Брук осторожно проехал по каменистой дороге и затормозил возле каких-то хозяйственных построек. Нигде не было видно ни души, на всем лежала тишина угасавшего дня.

Брук запер машину и пошел пешком. Трава, достигавшая колен, была полна цветов.

Над головой заливались жаворонки.

Услышав первый выстрел, он в недоумении остановился. Когда прозвучали следующие, в нем проснулся инстинкт, дремавший со времен войны, и Брук бросился на землю.

Потом осторожно приподнял голову. Ему показалось, что стреляли куда – то вверх, где парила белая птица. И в самом деле увидел, как та неловко падает на землю.

Брук встал, отряхнул от травы колени и побежал по тропинке вверх. Перевалив вершину холма, заметил стрелков. Это были трое подростков, и каждый держал в руке ружье. Они смотрели на голубя, бившегося на земле, ковылявшего по кругу, но не пытавшегося взлететь. Когда Брук подошел, один из них пнул голубя ногой и сказал:

– Вот подпалим тебе хвост, тогда полетаешь…

На земле Брук увидел клетку с ещё двумя птицами. Резко сказал:

– Вы что делаете?

Юноши обернулись к нему и Брук узнал двоих, это они вечером отгоняли их машину.

Третий, ему показалось, был одним из вчерашних официантов.

Тот, что повыше, сказал:

– Мы тренируемся в стрельбе. Жаль, если мы вас напугали. Но это частные владения.

– Что вы делаете с птицами?

– Выдернем им несколько перьев из хвоста и крыльев, чтобы могли летать, но не очень, а потом стреляем. И знаете, из ружья попасть не так уж легко. Иногда приходится стрелять раз пять или шесть. Но с этого уже хватит.

Брук нагнулся, поднял птицу и свернул ей шею. Юноши гневно вскрикнули и Брук понял, что окажется в невыгодной ситуации, если они на него нападут. Старший из юношей был такого же роста, как он, и, вероятно, более ловким. Остальные тоже не слабее.

Из бетонного сарая неподалеку от кургана вылезла какая-то неуклюжая фигура.

Видимо, выстрелы прервали его сиесту, последовавшую после плотного обеда. Потное багровое лицо заросло седой щетиной.

– Черт возьми, что происходит? Что ты орешь, Лоренцо? – спросил он. – А это что за тип?

Высокий юноша взбешенно заявил:

– Он убил нашего голубя. Никто его не просил вмешиваться.

– Что вам здесь нужно?

Брук достал визитную карточку профессора Бронзини:

– Меня пригласил сюда ваш хозяин. На осмотр раскопок.

– А меня никто ни о чем не предупреждал. – Он постепенно закипал. – Убирайтесь отсюда! И живо!

Когда Брук протянул ему визитку, оттолкнул её и повторил: – Живо, я сказал!

– Я приехал издалека, только чтобы увидеть раскопки, – настаивал Брук. – По приглашению их хозяина. Пока он не отменит свое приглашение, я и не подумаю уходить отсюда.

Его хладнокровие взбеленило их ещё больше. Голос мужчины задрожал от ярости.

– Если ты, мерзавец, не уберешься сам, мы тебе это устроим, да так, что запомнишь. Знаешь, как это делается? Вышвырнем тебя за руки – как мешок с дерьмом.

Подростки засмеялись, а Брук сказал:

– Только попробуйте! Я вам могу обещать, что вы горько пожалеете!

– Жалеть будешь ты! – мужчина был так взбешен, что брызгал слюной. – А ну хватайте его!

Двое ребят поменьше, которые тем временем зашли сзади, прыгнули на него, схватив за руки. Брук продолжал спокойно стоять. Взбешенный мужчина едва не ткнулся ему в лицо; был так близко, что Брук чувствовал, как от него несет перегаром и видел струйку слюны, вытекавшую изо рта на щетинистый подбородок.

– Ну а теперь марш отсюда, – прохрипел тот, – нравится это хозяину или нет!

Брук подался вправо, развернулся, вырвал правую руку и резко двинул его в живот.

Тот сломался пополам, бормоча грязные ругательства, а чей-то невозмутимый голос произнес:

– Кто-нибудь объяснит мне, что все это значит?

Видимо, машина подъехала совсем тихо. Из неё вышел Даниило Ферри, за рулем сидел гигант Артуро. Юноши отпустили Брука и растерянно сбились в кучку, сразу превратившись в растерянных детей. Ферри повторил, обращаясь к высокому:

– Так в чем дело, Лоренцо?

Мужчина уже пришел в себя и начал:

– У нас есть приказ…

Ферри, словно не замечал его, продолжал, обращаясь к высокому юноше.

– У вас есть приказ набрасываться на друга вашего хозяина, который приехал сюда по его воле? Вы заслуживаете взбучки, все трое!

Подростки молчали, глядя в землю и ковыряя в пыли ногами.

– Убирайтесь! – И они ушли, не оглядываясь.

Краснорожий тип мрачно проворчал: – Откуда мне это знать? – но было видно, что он тоже испуган.

Визитная карточка упала на землю. Ферри нагнулся, подняв её.

– Он тебе показывал визитку, или нет? Читать не умеешь?

Тот молчал. Ферри вернул визитку Бруку.

– Мне ужасно жаль, что вас так нелюбезно встретили. Знай я, что вы приедете, встретил бы. – По дороге к кургану добавил: – Наша деревенщина – существа примитивные, и обращаться с ними приходится построже. Но поведение Лабро непростительно. Я давно подозревал, что он пьет. Придется его уволить.

– Ну, это отчасти моя вина. Ребята стреляли в искалеченных птиц, а я вмешался…

– Вижу, вы захватили фонарь, – переменил тему Ферри. – Это хорошо. Разрешите, я пойду впереди.

Погребальный курган вздымался из тела земли как огромная женская грудь и занимал почти полгектара. Спустившись по ступеням, они прошли сквозь отверстие в кольцевом каменном валу, потом через яму, углубленную вручную, и вошли внутрь кургана. Тот был разделен на маленькие камеры, вытесанные в скале по обе стороны.

Все камеры были пусты.

– Эти и эти две кто-то ограбил давным-давно, – сказал Ферри. – К счастью, эти вандалы не добрались дальше. Этот коридор – ложный ход, ещё один мы нашли на той стороне. Но и тот ведет к якобы непроходимой скальной стене.

– Которую вы пробили?

– Разумеется. С современным оснащением это совсем нетрудно.

– И что вы обнаружили?

Ферри усмехнулся.

– Мы обнаружили, что очутились в первом проходе, они оказались связаны; этрусские шуточки. В глубину вел совсем другой ход, и там мы нашли несколько любопытных терракотовых фигурок. Некоторые профессор оставил, остальные передал различным итальянским музеям. И ещё две алебастровые кюветы с драгоценными украшениями.

Они спускались по главному ходу, который потом поворачивал вправо и снова начинал подниматься. Брук заметил на камнях свежие следы кирок. Перед ними проблескивал дневной свет. Брук считал шаги. Прошли почти шестьдесят метров, прежде чем выбрались на другой стороне кургана. Ферри, шедший первым, свернул влево.

– А здесь мы снова проникли внутрь, – сказал он. – Тут как раз работают.

Возможно, это будет для вас интереснее.

Брук пролез сквозь проход, пробитый в скале, и включил фонарь. Очутился в маленькой комнатке, два на два с половиной метра, с обычной каменной лавкой вдоль двух стен. Над ней по всей длине тянулась роспись, изображавшая морской пейзаж. Волнистая линия посреди стены представляла морскую гладь, под ней плавали рыбы и всякие чудные морские звери, из скал на дне вырастали кораллы, а в стилизованных веерообразных листьях кишели крабы. Над водой высовывали головы дельфины. А на воде, образуя центр картины, вздымался единственный корабль с задранными носом и кормой и с рядом весел по бортам.

У Брука даже дух перехватило.

– Это прекрасно! – сказал он. – Вы о нем уже сообщили?

– Профессор велел сделать цветные снимки. Насколько я знаю, относит это к пятому веку.

– Шестой или пятый, – согласился Брук. Достав лупу, внимательно изучил корабль.

– Это пиратский корабль, видите – таран, которым пробивали атакуемое судно.

Человек сзади – в доспехах, видимо, капитан или предводитель пиратов, раз у него такой роскошный шлем.

Шлем был сложным головным убором, напоминавшим шляпку изысканной посетительницы скачек в Аскоте, но составленную из металлических полос. Посредине надо лбом львиная голова.

– Интересно, что вы заметили. Существует мнение, что эта гробница принадлежала одному пирату и его семейству. Предполагается, именовался он Тринс и был хозяином здешних мест. Возможно, подчинялся волатерскому лукумону, но мог быть и независим. Его имя фигурирует на раме одной из дверей в Ваде, это на побережье.

– Изумительно! – сказал Брук. – Зимний дворец здесь, летняя дача на побережье, вблизи корабля. Если он был значительным человеком, находка его гробницы приобретает особый вес.

– Разумеется. Мы тоже надеемся.

– Что вы ещё нашли?

– Несколько любопытных зеркал и пару алебастровых фигурок. Пойдемте, я вам покажу.

Брук ещё раз взглянул на предводителя пиратов, гордо стоявшего на корме своей галеры и глядящего вперед поверх согнутых спин рабов на веслах. Потом последовал за провожатым. Каждая комнатка сообщалась с соседней отверстием в стене вроде мышиной норы.

– Наше продвижение вперед могло бы быть логичнее, разгадай мы план главных ходов, – оправдывался Ферри. – Но мы продвигаемся наугад, опираясь только на силу. А сейчас мы работаем вот здесь.

Камера в самом центре кургана была освещена единственной лампочкой. На одном конце работали двое юношей, долбили мягкий камень стальными долотами и кувалдами.

Лица их были черны от пыли, в свете фонаря сверкали только в улыбке белые зубы.

– Это, видимо, гробница остальных членов семьи, пожалуй жен.

На традиционной каменной скамье были расставлены терракотовые сосуды, светильники, гребни и броши, и кадильницы на трех козьих ножках.

– Если войти отсюда, – сакзал Ферри, – окажемся снова в тех смежных проходах.

– Ага… – Брук пытался представить план всего, что видел. Курган в полгектара мог скрывать неисчислимое множество тайников, и систематически работающая группа археологов могла его исследовать примерно за год. При несистематическом подходе, как здесь, раскопки могли длиться и десять лет. Если оба смежных прохода делят курган примерно пополам, до сих пор работы шли исключительно в левой, или северной части, – по крайней мере, в основном. Хотя… Заметив отверстие в стене справа, он заглянул внутрь. Ферри, шедший впереди, тут же обернулся.

– Туда ходить не стоит, – сказал он. – Почва оседает, нам пришлось ставить подпорки на каждом шагу.

Фонарь Брука бросил в отверстие сильный луч света, который на миг замер на чем-то, стоявшем на каменной скамье в глубине помещения.

– Я не хочу мешать, – сказал из-за спины Ферри, – но до восьми я должен вернуться во Флоренцию. Учитывая, что произошло, я бы проводил вас до машины, если не возражаете.

– Конечно, – ответил Брук. Выключив фонарь, вышел за провожатым под ослепительные лучи итальянского солнца.

– На подробный осмотр нужно больше времени, – сказал Ферри. – Договоритесь с профессором. Пусть проведет вас сам. Вам будет о чем поговорить.

– Буду рад, – рассеянно сказал Брук, думая о чем-то другом. Думал об этом, пока Ферри провожал его к месту, где оставалась машина, и позднее, возвращаясь во Флоренцию.

То, что на несколько секунд увидел в свете своего фонаря, было шлемом, напоминавшим шляпу модницы со скачек в Аскоте и составленным из металлических долек. Он даже заметил – или ему показалось, – и голову льва, украшавшую переднюю часть шлема. Ломая голову, как туда мог попасть шлем, и почему Ферри не упомянул о нем, а ещё – будет ли там, когда профессор Бронзини найдет время лично провести его по раскопкам.


***


Аннунциата Зеччи отложила поношенный жакет, на локоть которого пришивала заплату и спросила:

– Он точно придет?

Аннунциата была красивой женщиной. В свои пятьдесят она сохранила крутые бедра и полную грудь, седые волосы обрамляли лицо, на котором уже начинали появляться морщинки, но которое было живым и полным достоинства.

Тина ответила:

– Да, мама. Если обещал, что придет, то придет.

– Ты ему веришь?

– Верю.

– Где отец?

– Сразу после ужина ушел в мастерскую.

– Он так мало ест, – сказала Аннунциата. – Как воробушек. И страдает. Что-то его грызет.

– Может ему полегчает, если поговорит с синьором Робертом.

– Если только он поговорит! Он стал таким скрытным! Ходит на исповедь, но не говорит ничего даже святому отцу.

Во дворе за домом хлопнули двери и послышались шаги. Женщины довольно переглянулись, но это был всего лишь хромой Диндони. В кухню он вошел с обычной злорадной ухмылкой.

– Что же ты сидишь дома, Тина? – сказал он. – О чем эти флорентийские парни думают? Где у них глаза?

Тина отрезала:

– Оставьте меня и позаботьтесь о себе! – но на Диндони, видимо, нашла охота поразвлечься. Усевшись на угол кухонного стола, он сказал:

– А что это за пижон – ну просто конфетка – который вчера застопорил все движение на Виа Торнабони, чтобы сказать тебе пару слов?

– Арабский шейх, приехал во Флоренцию набирать пополнение в свой гарем. А вы не знали?

– По-моему, он был похож на Меркурио, сынка – правда, приемного, – профессора Бронзини. Почему бы ему не податься в кино? От таких женщины без ума!

– О вас этого не скажешь, – заметила Тина.

Диндони ковылял к дверям, но все-таки обернулся.

– Но ведь нельзя, чтобы синьор Роберто ревновал, правда, Тиночка? – сказал он и исчез. Слышно было, как его шаги затихают на улице.

– Вот дурак, – сказала Тина и покраснела. – Жаба проклятая, терпеть его не могу.

– Не дай себя спровоцировать, – сказала мать. – Я его тоже не люблю, но он работящий, отцу без него не обойтись.

– Он гнусный тип, – настаивала Тина. – Знаешь, куда он? Пошел пьянствовать с Марией, с этой шлюхой!

– Агостина, – оборвала её мать, – это слово женщина никогда употреблять не должна!

– Пожалуйста, и не буду, – заявила Тина, – но это правда, ты сама знаешь.

Но Тина ошибалась. Диндони не отправился к Марии, хотя его тщательно продуманный уход должен был навести именно на эту мысль. Ковыляя по улочке, он свернул влево, словно действительно направляясь в кафе. Но через десять метров ещё раз свернул налево и очутился в переулке, проходившем вдоль задней стены дома. Достав из кармана ключ, отпер одну из дверей, войдя в которую попал в мастерскую Мило Зеччи. Оттуда к черному входу его квартиры, находившейся над мастерской, вела железная лестница, позволявшая незаметно входить и выходить из дому, что Диндони особенно ценил.


***


Брук вышел из дому в десятом часу. Решил пойти пешком. Ветер стих и небо прояснилось. С наступлением сумерек его монотонная синева приобрела оттенки зелени и меди, словно полотна итальянского примитивиста коснулась кисть французского импрессиониста.

За рекой Брук свернул направо и очутился в узких улочках старого города.

Предварительно продумав маршрут, теперь он шел машинально. Рано или поздно наткнется на Виа Торта и по ней дойдет до пересечения с Сдруччоло Бенедетто.


***


Дом он нашел без проблем и синьора Зеччи, ожидавшая его визита, тут же открыла.

Войдя, он сразу оказался на кухне, где в углу сидела Тина, занятая шитьем. Она заговорщицки улыбнулась ему, став при этом ещё моложе, чем на самом деле. Мило не было ни слуху, ни духу.

– Он в мастерской во дворе, – сказала Аннунциата. – Думаю, предпочел бы поговорить с вами с глазу на глаз. Но прежде чем вы пойдете к нему, могу я сказать пару слов?

– Пожалуйста.

– Моему Мило не по себе. Что-то терзает его душу. И тело тоже. Хочет говорить с вами, но ему трудно решиться. Пожалуйста, будьте с ним терпеливы.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Большего и не нужно. Агостина покажет вам, где это.

Мастерская Мило занимала низ двухэтажного здания, стоявшего в конце за домом.

Окна верхнего этажа были затянуты шторами.

– Там живет Диндо, – пояснила Тина. – Его нет дома, слава Богу. Вечно сует нос не в свое дело. Хочет захапать здесь все, когда папы не станет.

Толкнув дверь, Тина посторонилась, пропуская Брука, и сразу закрыла за ним. Мило склонился над столом в глубине мастерской, в свете сильной лампы были видны только руки по локоть, остальное оставалось в тени.

Осторожно положив работу на стол, он выпрямился. Брук ужаснулся над переменой, происшедшей с его лицом и видной с первого взгляда. Казалось Мило за несколько часов постарел на несколько лет. Лицо его ссохлось, под глазами легли черные тени, нос вытянулся и заострился, что Бруку особенно не понравилось. Только карие глаза были умны и ясны, как всегда.

– Чудный бычок, – сказал Брук. – Это из гробницы старого пирата в Волатерре?

– Пытаюсь слепить его из шестнадцати кусков, – сказал Мило. – Это было прекрасное животное. И снова будет. Скоро закончу. Недостает только двух кусков.

Хвоста и одного рога.

Реставрация была произведена исключительно. Швы тонкие, едва заметны. Вожак стада бил копытом с чисто этрусской элегантностью. Брук подумал, что бы сказал незнакомый умелец, его создатель, увидь он, как корявые пальцы Мило воскрешают его произведение через три тысячи лет.

– Выпьете вина? – спросил Мило. Не дожидаясь ответа, налил вино в два стакана, стоявшие наготове на столе, и подвинул один своему гостю.

– За ваше здоровье, Мило, – сказал Брук.

– Спасибо за пожелание. Человек начинает его ценить, когда лишится. Боюсь, недолго мне осталось, синьор Брук.

Брук не сообразил, что ответить и отхлебнул вина, чтобы скрыть свою растерянность. Вино было славным, видно достали его для него.

– Я в руках докторов и священников, и ни те, ни другие ничего не сулят. Доктора все твердят, что нужно терпеть, и все. Терпеть! – Мило рассмеялся, и смех его был невесел. – Священники ещё хуже. Твердят о покаянии. А в чем мне каяться? Всю жизнь я работал в поте лица и моя семья никогда не испытывала нужды.

– Кто честно работает, тому нечего бояться ни на том свете, ни на этом, – сказал Брук. Результат этой фразы оказался неожиданным. Мило молча уставился на него.

Стоя напротив Брука, он наконец взял себя в руки и сказал севшим до хрипоты голосом:

– Что означают ваши слова, синьор Брук?

– Садитесь, Мило, не мучайте себя. Я только хотел сказать, что человеку, корпевшему всю жизнь, чтобы обеспечить семью, нечего бояться…

– Вы сказали, кто работает честно. Вот что вы сказали.

– Я так думаю.

– Да, – вдруг сказал Мило и сел. Потом протянул руку, торопливо схватил бутылку, наполнил оба стакана и свой поднес к губам.

Брук пожалел, что несведущ в медицине. Можно ли дать ему напиться? Но когда Мило заговорил, голос его звучал ясно и рука, державшая стакан, не дрожала.

– Синьор Брук, – сказал он, – я хотел бы довериться вам. Вы – человек, который в таких вещах разбирается. Посоветуйте, что мне делать?

– Разумеется, – ответил Брук, – сделаю все, что смогу.

– Тина мне говорила, – простите, ради Бога, – что вы можете понять других, потому что сами пережили несчастье.

– «Он – как человек, собравшийся прыгнуть с вышки, – подумал Брук, – но которому не хватает отваги, и ищет любую зацепку, чтобы оттянуть решение».

Стояла полная тишина. Звук, которой её вдруг нарушил, был настолько мимолетен, что Брук не был уверен, не показалось ли ему. Ведь дул ветер, могло хлопнуть окно, или долететь шум мышиной возни, или проснуться сверчок где-то в щели.

Только он знал, что это было что-то другое, и ещё знал, что сегодня не будет исповеди, ради которой Мило собрался с духом и уже готов был произнести первое слово.

В комнате над ними Диндони проклинал свою неловкость. Лежал плашмя во тьме возле щели в полу, где были раздвинуты две доски, лежал там уже почти полчаса, и перевернулся на бок, когда затекшую ногу свела судорога. При этом у него из кармана выпала зажигалка, упав на доски пола.

Теперь Диндони услышал, как переменился голос Мило.

– Но я не могу обременять вас проблемами, синьор Брук. Не для того я просил вас тащиться в такую даль. Хотя знать ваше мнение как специалиста об этой статуэтке.

Великолепный зверь, не так ли? Шестой век до нашей эры. О таких вещах не знаю почти ничего, но глаз у меня наметанный…

Диндони выругался ещё раз и поднялся на ноги. Все тело у него затекло, к тому же он был взбешен. Это же надо, в последний момент! Отряхнув одежду, он осторожно выскользнул тем же путем, которым пришел. Через пять минут уже стучался в двери кафе. Женский голос ответил:

– Кто там? Убирайтесь, у нас закрыто.

– Мария? Это Диндо.

– Уже поздно. Думала, ты не придешь. Что случилось?

– Кто у тебя?

– Те двое.

– Что делают?

– Пьют. Что, по твоему, они могут делать? Помогать мыть посуду?

– Если кафе закрыто, им нечего здесь делать.

– Говорю тебе, они допивают. Потом пойдут себе.

– Не приди я, Бог знает, когда бы они ушли.

– У тебя не только нога, но и мысли набекрень, – отрезала Мария. – Если считаешь, что им нечего здесь делать – выгони!

– Точно, – сказал здоровяк, просунув голову сквозь штору. – Иди сюда и выгони нас! Тренировка тебе не повредит.

– Я никого не собираюсь выгонять, – оправдывался Диндони.

– Что, теперь мы тебе хороши? Иди сюда и выпей с нами. Налей ему, Мария! Что-то он бледно выглядит, видно дела идут худо. Поставил не на ту лошадь, что ли? Я прав, Дино?

Они отправились в заднюю комнату. Второй тип сидел у окна и читал газеты. Подняв на вошедших взгляд, снова углубился в чтение.

На столе стояли три стакана, как заметил Диндони. Проследив за его взглядом, здоровяк сказал: – Да, так и есть. Мы все причастились. Вот что мне нравится во Флоренции, люди всегда готовы поделиться с ближним. Я прав?

Второй заметил:

– Ты слишком много говоришь.

– Разговоры идут на пользу, – возразил здоровяк. – Облегчают сотрудничество.

Помогают людям договориться. Как твои успехи сегодня вечером?

– Никак, – недовольно сказал Диндони.

– Не встретились?

– Встретились.

– Их не было слышно?

– Я слышал каждое слово.

– Так что случилось?

– Проклятый старик, видно, сообразил, что я там. Только заикнулся, как передумал.

И ничего не сказал.

– Он тебя обнаружил?

– Откуда. Говорю тебе, это его врожденная осторожность.

– Думаешь? – Здоровяк задумчиво оглядел Диндони. – Тогда придется придумать что-то другое. Раз он боится говорить в собственной мастерской, где же он будет откровенен?

– Пожалуй, в кухне.

– А можешь ты подслушать, о чем говорят в кухне?

– Нет. Окна там закрыты и зимой, и летом. Или ты предлагаешь мне влезть под стол?

Или, как сверчок, в камин?

– Я предлагаю шевелить мозгами, – сказал здоровяк, – и воспользоваться достижениями цивилизации. Думаю, что в кухне найдется местечко – открыв папку, извлек из неё шарообразный черный металлический предмет – где можно припрятать эту вещичку.

Диндони с любопытством пригляделся.

– Тебе нужно будет минут на десять остаться дома одному. Провод тонкий, церного цвета, как видишь. Можно проложить его вдоль плинтуса или в щель в полу, просунуть в вентиляцию и даже под раму запертого окна.

Он приступил к дальнейшим инструкциям, которые Диндони слушал с возрастающим интересом.


5. Четверг: Обед у британского консула

Если имя человека может влиять на своего хозяина, как утверждают, то несомненно, представители семейства Уэйлов с каждым поколением становились все более китообразными: тела их становились все больше и глаже, глаза все меньше а кожа толще. И сэр Джеральд далеко обошел всех предыдущих Уэйлов. В нижнем белье весил сто двадцать пять килограммов, двигался величественно, как дирижабль, и как и он, требовал большого свободного пространства, чтобы развернуться, – по крайней мере, так утверждали злые языки. Эти качества с детских лет предназначили его для министерства иностранных дел.

Поскольку жены его уже не было в живых, хозяйство вела старшая дочь Тесси, отличная хозяйка и потомок своих предков до мозга костей, кое в чем помогала младшая дочь Элизабет, которая была совершенно иной и своими светлыми волосами, голубыми глазами и мальчишеской фигуркой напоминала отпрыска совсем другой семьи.

– Это у неё от Трауэров, – пояснял сэр Джеральд, – семьи моей тети. И добавлял, что Трауэры – из графства Шропшир, словно это все объясняло.

Синьор Трентануово, мэр Флоренции, согласно кивал. Он совершенно ничего не знал о Шропшире, но достаточно было, что так говорит сэр Джеральд. По его мнению, сэр Джеральд был дипломатом милостью Божьей, чего нельзя сказать о нескольких его предшественниках. Те английские консулы были никчемными, потрепанными и скупыми модниками, торопливо миновавшими Флоренцию как заурядный железнодорожный полустанок на пути к станции назначения. Но сэр Джеральд явно осел здесь надолго, собираясь, вероятно, остаться и после завершения своих консульских функций, влившись в любопытное собрание бывших консулов в Тоскане.

Общество собралось в большой гостиной. Элизабет наливала отцу и мэру уже по второму аперитиву. Тэсси сидела на краешке дивана, занимая мисс Плант, Тома Проктора, юриста из Англии, и американца Харфилда Мосса, о котором говорили, что он сказочно богат и весьма интересуется римскими и этрусскими древностями.

Сэр Джеральд взглянул на часы и сказал:

– Надеюсь, Брук о нас не забыл. Иначе за столом останется пустое место.

– Обещал прийти, – оправдывалась Элизабет. – Я ему напомнила ещё запиской.

Последнее время он такой рассеянный…

– Позвони домой. Не можем же мы заставлять мисс Плант ждать без конца, она уже съела целую тарелку соленых сушек. Нет, никуда не ходи и не звони. Кажется, это он.

Вошедший Брук, ужасно извиняясь, бормотал что-то о навязчивом заказчике, явившемся в последнюю минуту. Элизабет это казалось неубедительным и она правильно догадалась, что, совершенно забыв о ней, он как обычно отправился домой на обед, откуда его завернула только Тина.

Его представили всем. Мисс Плант подала ему руку для поцелуя. Харфильд Мосс заявил, что он рад и горд возможностью познакомиться с автором «Пяти столетий этрусской терракоты», а мэр, взиравший на Брука с нескрываемым интересом, вдруг подошел к нему, схватил за руку и начал трясти её, восклицая «Капитан Роберто!»

Брук уставился на мэра, наморщив лоб, потом, наконец, улыбнулся («Господи Боже, он улыбнулся!» – сказала себе Элизабет) и воскликнул: – Марко! Черт возьми! Как здорово, что мы встретились! Ты растолстел и просто пышешь здоровьем!

– Ну да, ну да, – ответил мэр, – Молодость ушла, и юношеская фигура – следом.

Когда мы виделись последний раз, я был худ и голоден. И счастлив. Не затронут цинизмом зрелого возраста. Искатель приключений с мечом в руке…

– Полагаю, это было во время войны? – спросил сэр Джеральд.

– Осенью 1943, – ответил Брук. – У Валломброзы. Я бежал из лагеря военнопленных на север. Тогда Марко… Кстати, тебя в самом деле зовут Марко?

– Партизанская кличка. Но мне очень приятно услышать её снова…

– Марко командовал отрядом добровольцев и несколько недель я пользовался его гостеприимством.

– Гостеприимством! – воскликнул мэр. – Да уж! И тогда же мы устроили горячий прием этим немцам – очень горячий! И теперь есть что вспомнить.

– Кажется, гонг, – сказал сэр Джеральд. – Пойдемте за стол, пожалуй? Иди вперед, Тесси. Так, все в порядке. Синьор мэр, будьте любезны, садитесь напротив меня.

Между моими дочерьми.

– Как жрец, окруженный весталками, – пробормотала Элизабет.

– Мисс Плант – по правую руку от меня. Том, идите сюда, садитесь по левую руку.

Брук и Мосс сядут посередине, так. Надеюсь, все едят омара? Я их обожаю.

– Я перестала есть омара ещё ребенком, когда потонула «Лузитания», – заявила мисс Плант.

– Я предвидел, что кто-то может их не любить, – с готовностью предложил консул, – и на замену распорядился приготовить пирожки с мясом.

Мисс Плант пригорюнилась. Ей уже не раз удавалось испортить настроение за столом, заявив, что не ест главное блюдо, но и пирожков ей не хотелось.

Тут же перестроившись, она сказала:

– Но моя дорогая мамочка мне всегда говорила, что за столом привередничать не следует. Я тоже буду омара.

Бруку стало любопытно, действительно ли у сэра Джеральда в резерве были пирожки, или он просто мастерски сблефовал в этом гастрономическом покере.

– У нас в штате Мэн омары – излюбленная еда, – сказала Харфильд Мосс. – И ещё устрицы.

– Вы приехали прямо из Англии, мистер Проктор? – спросила мисс Плант. – Наша английская публика тут, во Флоренции, вам, обитателю шумного Лондона, покажется слишком старомодной.

Том Проктор, жизнь которого проходила между фермой в Херфордшире, адвокатской конторой на Бедфорд Роуд и консервативным клубом «Атенеум», был несколько удивлен, но ответил, что Флоренция представляет для него приятную перемену.

– Она приятна не в сезон, – сказал сэр Джеральд. – Но теперь сюда заявились не меньше двадцати тысяч туристов. В большинстве своем – британские граждане, и не меньше половины из них потеряет паспорта и примчатся ко мне за помощью. Я уже думал, что стоило татуировать туристам номер их паспорта на руках.

– Все равно потеряют, – заметила Элизабет.

Мисс Плант за свою долгую жизнь усвоила почти королевские манеры. Следила за тем, чтобы всем её подданным досталось от неё внимания поровну, и никогда не задавала вопросов, скорее, констатировала факты. Повернувшись к Харфильду Моссу, она сказала:

– Вы приехали из Америки и интересуетесь коллекциями античных древностей.

– Да, но не всех, – ответил Мосс. – Это было бы слишком широкое поле деятельности. Я лично интересуюсь римскими и этрусскими антикварными изделиями.

Преобретаю их для собраний Фонда Мосса.

– Что за совпадение!

– Совпадение, мисс Плант?

– Ну, вас зовут Мосс и вы занимаетесь собраниями Фонда Мосса.

Американец, улыбнувшись, ответил:

– Не такое уж совпадение, если учесть, что это я его основал. Это моя частная благотворительная организация.

– Чему я всегда завидовал, так это вашему законодательству, – заметил Том Проктор. – Насколько я знаю, если вы закупаете что-то для художественной или благотворительной организации, то освобождаетесь чуть ли не от всех налогов. Это так?

Хапфильд Мосс с удовольствием пустился в объяснения сложностей американского налогового законодательства и мисс Плант пожалела, что вообще затронула эту тему.

Решив перенести огонь через стол, она начала:

– Ваша галерея, должно быть, любопытное место, мистер Брук. Такая уйма книг! От одной мысли о них у меня начинается мигрень.

– Но я не обязан их все прочитать, лишь продать, – сказал Брук. Его заинтересовало кое-что из рассказа Мосса. – Вы сказали, что в вашей области появилось нечто сенсационное. Я полагал, находки в Каэре были последними…

– Не хочу утверждать, что уже обнаружено, скорее нужно сказать – ожидается.

Некоторые наши организации были предупреждены – тут Мосс сделал драматическую паузу, намотал спагетти на вилку и отправил их в рот, оставив слушателей в напряженном ожидании, затем спокойно прожевал и продолжал, – предупреждены, чтобы были наготове.

– Наготове? Из-за чего? – спросила Элизабет.

– Знай я это, мисс Уэйл, владел бы информацией, за которую большинство коллекционеров готово отдать что угодно. Может идти речь о серебре или драгоценностях. Последняя крупная находка, попавшая на американский рынок – тот серебрянный шлем, что в чикагском музее. Я случайно узнал, сколько отдал за него музей, и можете поверить, это весьма немало.

– Как же эти вещи попадают в Америку? – спросила Тесси. – Я полагала, итальянцы не разрешают вывоз…

– О таких вещах лучше не спрашивать, – заметил сэр Джеральд.

– Если честно, – ответил Мосс, – то я не знаю. Я просто плачу – то есть плачу из средств фонда – какой-нибудь известной фирме в Риме, и они устраивают все как надо. Подробности меня не интересуют.

– Но если груз не дойдет?

– Мне будет очень жаль, – серьезно ответил Мосс. Но все же решил переменить тему.

– Это правда, мисс Плант, что вы пережили во Флоренции всю немецкую оккупацию? – спросил он.

– Естественно. Я не считала нужным срываться с места изза кучки надутых дураков в сапогах. В Винцильяте во время первой мировой войны был лагерь немецких военнопленных; мы видели их. Те, по крайней мере, были джентельменами, чего никак нельзя сказать о военных Гитлера. Вульгарные выскочки, не имеющие никакого понятия, что такое воспитание и приличное поведение.

Брук вспомнил о том, что джентельменами немцы и точно не были, но чертовски здорово воевали. Он вспомнил патруль, который они атаковали в предгорьях Аппенин.

На рассвете их окружило человек тридцать партизан. Немцев было семь или восемь, они спали в сарае, выставив часового. Гвидо, бывший мясник, который хвастал, как он ловко обходится с ножом, часового снял, но что-то сделал не так и тот успел вскрикнуть. Через несколько секунд немцы в сарае уже были на ногах и начали палить в ответ. Через несколько секунд! Все залегли, дожидаясь, пока те не начнут выскакивать из сарая. Раненый пытался уползти, а партизаны были настолько слабыми стрелками, что добили его только десятым выстрелом.

Кто, собственно, выпустил решающие пули? Не Марко ли, нынешний благополучный политик? Но кто-то это сделал, и через пять минут сарай был объят пламенем.

Немцы предпочли сдаться, а в сарае нашли молодого солдата, совсем мальчишку, с простреленными ногами, на котором горела форма и тело. Он был как этот омар на блюде, с красной скорлупой вместо кожи, местами обугленной дочерна… К счастью, умер он очень скоро, ведь врача не было…

– Брук, вам плохо?

– Я о нем позабочусь, – сказала Элизабет. – Ешьте, пока омар не остыл, он дивный.

А мою тарелку поставьте в духовку.

Элизабет здорово вела машину. По дороге домой он уже отошел. Прошлое исчезло и он снова осознал себя в сегодняшнем дне.

– Извините меня. Давно такого не было. Доктора придумали для этого какое-то название, что-то связанное с кровообращением в мозгу. Это психосоматическое явление.

– Что это значит?

Машина стояла перед его домом, но ни один из них не спешил выходить.

– Врачебный жаргон. Это значит, что приступ вызван не физическим воздействием, а просто мысли о прошлом одолевают меня и уходят в разнос, и я вдруг вижу, что не могу их остановить…

– И в результате – авария. – Оба рассмеялись. – В чем же дело на этот раз? Или не помните?

– Разговор о немцах, – и встреча с мэром – да, и этот омар…

– Омар?

– Не хотелось бы объяснять. Это страшно.

– Лучше не надо, – согласилась Элизабет. – Не хочу до конца дней своих содрогаться при виде омаров, я их обожаю. С вами уже все в порядке?

– Конечно. Когда приступ проходит, я как огурчик, – в доказательство он шустро выскочил из машины. – И есть хочется.

– Тогда возвращайтесь к нам.

– Если не возражаете, лучше нет. Тина мне что-нибудь найдет.

Тина встретила его у двери, вся в не себе.

– Что случилось? Почему вы так рано вернулись? Вам нехорошо?

– Да, мне стало нехорошо, – признался Брук, – но не стоит беспокоиться.

Тина расплакалась.

– Ну ладно, Тина, – повторял Брук, – ничего не случилось. – Неловко похлопал её по плечу. – Что станет с моим обедом, если вы будете поливать спагетти слезами?

– Вы голодны? – Она тут же повеселела. Сию минуту все будет готово. Поешьте салат, пока сварятся спагетти.

«Еда, – подумал Брук, – вот женское средство против всякого зла. Устал – ешь!

Неприятности – ешь! Умираешь – так умри с полным желудком.»

Элизабет домой не торопилась. Когда вернулась, все уже вышли из-за стола и пили кофе.

– Омар в духовке, – сказала Тесси.

Элизабет содрогнулась.

– Вы меня простите, если я не буду? Только чашечку кофе.

– Как там Брук?

– Уже хорошо, папа. Эти приступы у него с тех пор, как умерла жена.

– Печально, конечно, в его возрасте потерять жену, – заметил мэр. – Но он молод, женится снова. Он из тех, кто не может без женской заботы.

Сэр Джеральд спросил:

– Что случилось с его женой? Я слышал о каком-то несчастном случае?

– Это было вот как, – начал Том Проктор. – Однажды вечером она возвращалась домой в машине и в неё врезался грузовик. Не было никаких сомнений, что грузовик превысил скорость, какой-то фермер, ехавший поблизости, говорил, что гнал как сумасшедший. Я думаю, водитель просто спешил домой, чтобы успеть к своей любимой телепрограмме. На повороте выехал на середину, – дорога была неширокой, слишком поздно увидел машину и даже не успел затормозить. Миссис Брук скончалась через двадцать четыре часа в больноце, с водителем ничего не случилось. – И Том Проктор добавил голосом, звучавшим удивительно бесцветно: – Она была беременна.

– Надеюсь, он получил по заслугам, – сказал мэр.

– В Англии такого не бывает. Его профсоюз нашел ему хорошего адвоката.

Свидетелей катастрофы не было, только следы на шоссе и разбитые машины, а это всегда можно толковать по-всякому. Его оштрафовали на двадцать пять фунтов за опасную езду, деньги внес профсоюз. А Брук решил, что в Англии он жить больше не сможет.

– Это ужасно, – сказала Элизабет, склонившись над чашкой кофе. Она едва сдерживала слезы.

– Это было нелегким решением, – сакзал Проктор. – Брук – англичанин до мозга костей. Собственно, он – живой анахронизм, точно таким европеец девятнадцатого века представлял английского джентельмена. Неразговорчивый, убежденный, что англичанин во всех отношениях на двадцать процентов превосходит всех остальных вместе взятых, до отвращения честный, прямой, упрямый и несимпатичный.

– Вы не справедливы, – возразила Элизабет.

– Обижаете, дорогая мисс Уэйл, – сказал адвокат. – Я не говорил, что Брук таков, я сказал, что он производит такое впечатление. У этой медали есть и обратная сторона. Недаром его дедом был Леопольд Скотт…

– Его я знала, – сказала мисс Плант, как раз пробудившись от дремоты. – Маме он нарисовал трех терьеров. Они висели в детской.

– Он был очень известным художником, – сухо сказал Проктор, – и передал изрядную сумму денег и часть своего художественного таланта дочери – матери Брука. Та поддерживала у Роберта художественные наклонности. Вы знаете, что он исключительный скрипач?

– Признаюсь, он никогда не производил на меня впечатления человека искусства, – сэр Джеральд выслушал Проктора с интересом знатока людских душ. – Правда, у него книжный магазин и картинная галерея, но я всегда считал его скорее коммерсантом, чем художником.

Мэр сказал:

– Может быть, это потому, что вы не знали его до кончины жены? Такое может серьезно изменить человека. В каждом таятся два «я», и иногда такая трагедия выносит на поверхность одно из них – и, может быть, надолго.

Элизабет начала собирать пустые чашки. Отец её удивленно вытаращил глаза. Обычно это оставляли Энтони, помогавшему в кухне. Когда за ней закрылась дверь, сказал:

– В людских характерах постоянного мало, синьор мэр.

– Вы читаете д Аннунцио, – заметил мэр. – Он тоже утверждал, что в жизни нет ничего вечного, только смерть.

– Один мой дедушка в 1890 году повернулся лицом к стене и никогда уже больше не улыбнулся, – сказала мисс Плант.

– А почему он так сделал?

– Подробностей я уже не помню, – сказала мисс Плант, – это как-то было связано с крикетом.


***


Лейтенант Лупо прочитал донесение, которое держал в руке. Удовольствия оно ему не доставило.

«К рапорту от понедельника, принятого в 21. 15, относительно двух мужчин, прибывших на Главный вокзал. Во всех отелях и пансионах произведена проверка и контроль всех прибывших. Лиц, соответствующих указанным приметам, не обнаружено.

Считаю возможным обратить ваше внимание, что в тот же вечер отправлялись поезда в Болонью, Милан, Фаэнцу и Ароццо, не считая поездов обратно в Рим. Скорее всего, оба вышеупомянутых лица прибыли во Флоренцию для какой-то встречи и по её окончании продолжили свой путь».

Лейтенант Лупо ещё раз внимательно прочитал рапорт. Потом зачеркнул «скорее всего» и поставил «возможно». Это не так обязывающе. Теперь предстояло решить, что дальше. На полу у его стола была большая папка с надписью «Разное».

Лейтенант решил, что там рапорту самое место. Аккуратно вложил его туда и вернул папку на полку.


6. Четверг, вечер: У Зеччи

Подобно животным, которые, перебравшись в чужие края, быстро протаптывают собственную тропу к воде, устанавливают время еды, водопоя и определяют охотничьи угодья и места отдыха, руководствуясь отчасти инстинктом, отчасти опытом, оба приезжих приспособились к жизни во Флоренции, установили режим места и времени.

Поселившись в пансионе «Друзилла», вставали они поздно, заботливо занимались своим туалетом, не жалея масла для волос, лосьона после бритья и одеколона.

Одевшись и причесавшись, неторопливо шли в кафе у Понте Веккьо, где пили аперитив, а оттуда в другое кафе, где обедали. Потом отдыхали. В сумерках поднимались снова, и снова столь же заботливо занимались своей внешностью – бриться им приходилось дважды в день. Потом отправлялись в ресторан, где пили и ужинали допоздна. Перед ужином здоровяк скупал все газеты, которые были под руками, раскладывал на столе и подчеркивал текущие курсы на римской бирже, иногда их даже комментировал. Напарник тем временем изучал результаты скачек.

Их программа после ужина зависела от того, была ли назначена встреча с Марией или Диндони в кафе на Виа Торта, или были они свободны и могли поразвлечься.

У обоих уже были подружки. Выбрали они их из тех, что были в наличии в борделе на Виа Сантиссима Чара, который посетили сразу после приезда в Флоренцию. С их сутенером возникли разногласия о комиссионных, и произошел скандал. Одному из приезжих это не понравилось. Выйдя на улицу, где стоял новенький «Фиат 1200», принадлежавший сутенеру, он пинком открыл капот и перочинным ножом перерезал все шесть проводов, ведущих к свечам. Когда разъяренный хозяин хотел на него броситься, тот одним ударом выбил ему коленную чашечку, а когда альфонс упал, корчась от боли на тротуаре, присел возле него и неторопливо и отчетливо, словно разговаривая с ребенком, сказал:

– Машину можно починить, человека – нет. Капито? Понял?

И все было решено.

Когда небо начинало светлеть, мужчины возвращались в пансион, потихоньку и порознь, потому что у обоих были ключи от черного хода, и засыпали, когда Флоренция начинала пробуждаться.

Этим вечером в четверг они пришли в кафе на Виа Торта около одиннадцати.

Оказалось, что Диндони ещё нет. Сев за стол, они начали ждать.

Около получаса назад по Виа Торта шла Тина. Она провела вечер в гостях у дяди, жившего неподалеку от Римских ворот, племянники и племянницы пошли её провожать и простились с ней на углу, откуда было рукой подать до её переулка.

У тротуара стояла спортивная машина с поднятым тентом. Когда Тина шла мимо, дверца открылась и кто-то сказал:

– Привет, Тина!

– Добрый вечер, – ответила Тина, – и доброй ночи!

– Подожди, так не разговаривают со старыми друзьями! – сказал Меркурио. – Я жду тебя здесь целый час.

– Значит тебе нечего делать, вот и все.

– И да, и нет. Но я кое-что знаю, что может тебя заинтересовать.

– Сомневаюсь.

– Касается это не тебя, а твоего отца.

– Да? Тогда говори, только побыстрее.

– Ничего я тебе не скажу, пока не подойдешь ближе. Садись сюда, не бойся, никуда я тебя не увезу.

– Только попробуй, – сказала Тина. – Я тебе руль выверну и так и въеду твоей колымагою в стену.

– Верю, верю. Тогда тем более нечего бояться, иди садись, поговорим спокойно. – Он распахнул другую дверцу, и Тина, поколебавшись, села рядом с водителем.

Меркурио остался за рулем.

– Теперь ты своего добился, говори.

Меркурио, барабанивший пальцами по рулю, нервничал ещё больше, чем она. Наконец сказал:

– Твой отец несколько последних лет работал на моего. Как резчик и реставратор.

– Синьор профессор был к нему очень добр, – подтвердила Тина. – И к тебе тоже, насколько я слышала.

– Да, сердце у него доброе, – признал Меркурио, – но все имеет свои границы.

Неделю назад, когда твой отец занимался прекрасной этрусской чашей – кратером, которая нуждалась в починке, упустил её и она разбилась, да так, что теперь восстановить её невозможно. А потом он резал прекрасный кусок алебастра, резец соскочил и алебастр треснул, и теперь тоже ни на что не годен. Отец твой не виноват, это ясно. Но ясно и то, что глаза и рука у него уже не те.

– Зачем ты это мне говоришь? И какое тебе до этого дело?

– Бруно меня любит. Слушает меня, уважает мое мнение. Если я приду к нему и скажу, что Мило Зеччи работал на него многие годы, работал хорошо, и заслужил того, чтобы теперь выплачивать ему пенсию на уровне его бывшего заработка – он бы признал, что я прав, и согласился.

Тина подумала, что как ни странно, ситуацией владеет она. Сказала:

– Ты верно рассуждаешь. Я уже давно вижу, что отцу не по себе. Ему нужно бы бросить работу и отдохнуть.

– Я об этом и говорю.

– И ты мог бы это устроить?

– Наверняка.

– И что ты за это хочешь?

Меркурио повернулся к ней, не пытаясь придвинуться. Голос его зазвучал почти просительно.

– Я хотел бы как-нибудь вечером пойти куда-нибудь с тобой.

– Куда?

– В кино. В ресторан, поужинать, потанцевать. Куда захочешь.

– А чем это кино, или ужин, или что-то кончится? – В её голосе ясно звучала ирония.

– Я отвезу тебя обратно.

– Куда?

– Домой, куда же еще.

– Рассчитываешь ли ты, что мы займемся любовью?

– Если ты этого захочешь, – покорно согласился Меркурио.

Тина расхохоталась.

– Если ты этого захочешь… – наконец выговорила она. – Вот это здорово! Я ещё не слышала, чтобы девушке принадлежало решающее слово. Просто необычайно здорово! – Выходя из машины, она ещё смеялась. – Я об этом подумаю, уважаемый синьор Меркурио!

Услышав, как за её спиной рванула с места машина, она снова тихонько рассмеялась.

Дома скандал был в разгаре. Тина попыталась ускользнуть, но мать повелительным жестом призвала её обратно.

– Может быть тебе удастся уговорить отца взяться за ум! Попытайся!

– Если он тебя не слушает, то меня тем более.

– А ты попробуй! Может быть и справимся общими усилиями. Он просто зациклился на двух мыслях. Во-первых, ему ужасно хочется, чтобы синьор Брук помог ему советом.

Тина удивилась.

– Как это? – спросила она. – Он же вчера здесь был?

– Верно. Синьор Брук пришел к нам, согласился поговорить с отцом. Это было очень мило с его стороны, видно сразу, он джентльмен, и к тому же, сразу видно, у него столько работы, – головы не поднять. Он выказал большую любезность, что пришел.

– Ну так…

– Подожди. Синьор Брук отправился с отцом в мастерскую, помнишь? Они были там вместе, чуть ли не весь вечер. И о чем говорили? – Аннунциата сделала паузу, чтобы достичь большего эффекта, потом победоносно взмахнула рукой и процедила два слова: – Ни о чем.

Мило открыл рот, словно хотел что-то сказать, но закрыл его снова.

– Они торчали там битый час и не поговорили ни о чем, ни о чем существенном.

Только о гробницах, и керамике, и бронзе, о вине и о погоде, и о том, что все дорожает.

Тина повернулась к отцу.

– Но почему, папа?

Мать перебила её.

– Почему? Потому что он вбил себе в голову кое-что еще, псих ненормальный. Что лучше ничего не говорить, чтобы Диндони сверху не услышал.

Тина мысленно вернулась в тот вечер и сказала:

– Это невозможно. Мы же видели, как он ушел.

– Мог вернуться через двор и черным ходом пройти в свою комнату.

– Виден был бы свет.

– Не обязательно, он мог войти на ощупь.

– Да, – заметила Тина, – на Диндони это было бы похоже, такая гнусная крыса! Но почему ты думаешь, что он там был? Есть причина?

– Я его слышал, – сказал Мило. – Я ещё не оглох. Точно, он так и присох ухом к полу.

– Ну, если ты хочешь поговорить с синьором Бруком, приведи его в кухню.

– Не могу же я утруждать его ещё раз.

– Нет, – сказала Тина, – тут ты прав. Теперь, если ты хочешь его видеть, нужно идти к нему.

– Ты попросишь его меня принять?

– Конечно. Прямо завтра утром.

– Согласится?

– Откуда я знаю? Спрошу. Придешь после ужина к нему домой.

– К нему домой я не пойду.

Аннунциата не выдержала.

– И вот это он тоже вбил себе в голову. Что за ним следят.

– Следят?

– Якобы двое мужчин. Он их всюду видит.

– Не призраки, нет? – пошутила Тина.

– Это не шутки, – рассердился Мило. – Они здесь. Я их видел. Непрерывно наблюдают за мной. Пойди я к синьору Бруку домой, устроят так, что не дойду, я знаю.

Женщины переглянулись. Аннунциата беспомощно вздохнула.

– Видишь, как обстоят дела, дитя мое.

– Но все-таки устроить это можно, – сказал Мило. – Разумеется, если синьор Брук согласится. Я понимаю, что хочу от него слишком многого. Завтра я иду к доктору, Это на Виа Марцеллина, и я вечером последний пациент. К тому времени стемнеет.

Там есть черный ход через сад в переулок, за ним наверняка следить не будут.

– До тебя так и не дошло, что эти типы – плод твоей фантазии, – Аннунцита рассердилась не на шутку.

– Я ещё не слепой.

– Зато старый, а старикам вечно кажется, что за ними следят, подслушивают и все в таком духе.

– Это не фантазия! – Мило затрясло от гнева. – Я их видел десятки раз.

Положив руку ему на плечо, Тина, успокаивая, погладила его и сказала:

– Продолжай, пожалуйста, – и так взглянула на мать, что та умолкла. – Что дальше?

Ты выйдешь от доктора Гольдони через сад. А потом?

– Пойду дальше по Виа Канина до кладбища, там есть небольшая площадка, чтобы машины могли развернуться. В десять вечера там будет пусто. Не мог бы синьор Брук приехать туда? От Виале Микельанджело это не больше пяти минут. Сидя в машине, могли бы поговорить начистоту.

– Хорошо, папа, я его попрошу, – сказала Тина.


7. Пятница, вечер: Встреча

Харфильд Мосс в номере отеля писал своему компаньону Леопольду Кренфилду, занимавшемуся антиквариатом в Питтсбурге:

«Я абсолютно уверен, что напал на след чего-то великого, просто эпохального. Это подтвеждают все наши коллеги здесь, в Риме. Видно, новое чудо света, находка а ля Реголини и Галисса. Говоря „напал на след“, я могу ошибаться, возможно, открытие уже сделано. Недавно появился метод, позволяющий получить представление о содержании гробницы гораздо раньше, чем попасть внутрь. В неё вводят зонды – бурят скважины как нефтяники – через которые освещают все внутри и заодно фотографируют. Так что можно точно знать, на что рассчитывать, вскрывая гробницу.

Если речь идет о богатом захоронении, его вскрывают дважды. Первый раз, как ты понимаешь, сугубо неофициально, и при этом извлекают ценнейшие предметы, прежде всего золото, и серебро, и вообще драгоценности. Потом гробницу тщательно приводят в первоначальное состояние и вторично, на этот раз официально, вскрывают в присутствии прессы и с обычной шумихой.

Съезжаются эксперты со всего мира, фотографируют, пишут ученые монографии, а содержимое гробницы с большой помпой помещают в какой-нибудь музей. Но настоящие сокровища, те, что извлечены при первом вскрытии, тем временем выгодно продают и тайно вывозят за границу, где они оседают в частных собраниях. На этот раз изюминка достанется фонду Мосса, я надеюсь, так что не удивляйся, если в ближайшем будущем мне понадобятся большие деньги в Тосканском банке. Будет это нелегко, я уверен, что Росси и Барнискони тоже пронюхали, что происходит, и их агенты наверняка прочесывают сейчас Флоренцию. Пожелай мне удачи…»


***


Придя домой и увидев Тину, Брук сразу понял, – она хочет ему что-то сказать. Но знал, что воспитание не позволит ей заговорить, пока он не пообедает.

Действительно, она выложила все, когда он доедал макароны.

– Но из-за чего все это?

– Я знаю, отец хочет слишком многого, – начала Тина.

– Но для чего все эти сложности? Почему ему просто не прийти сюда? Меня он угостил отличным вином, я бы ответил ему тем же.

– Сюда он прийти не может.

– Почему?

Тина вздохнула.

– Твердит, что кто-то следит за ним. Если попытается вас навестить, ему помешают.

Положив вилку и нож, Брук удивленно уставился на нее.

– Если за ним кто-то следит, почему не обратится в полицию?

– Полиция не может задержать тех, кто следит за ним.

– Господи, почему же?

– Потому что существуют они только в его воображении. Понимаете, когда с годами мастер теряет свой дар, ему не остается ничего, и появляются всякие безумные идеи. Рука его уже не та, что раньше, и голова тоже.

– А он в самом деле сдает? Те рамки, что он мне недавно сделал, просто великолепны.

– Работает он по-прежнему классно, но часто роняет вещи, те разбиваются.

Меркурио сказал… – Вдруг при воспоминании о том, что ей сказал Меркурио, кровь прилила к её лицу.

– Ну, – улыбнулся Брук, – так что сказал Меркурио?

Услышав её рассказ, Брук даже не улыбнулся робкой попытке Меркурио её соблазнить, и сказал:

– Я знаю этого парня, и могу вам сказать, что он мне не нравится, и я ему не доверяю.

– Э ун финоккио, – фыркнула Тина и гордо вышла из комнаты с грязной посудой в руках.

Слова этого Брук не знал, но ясно было, что спросить о нем Тину он не может.

Спросил он у капитана Комбера, который пришел в магазин за книгой по физиономистике. Капитан расхохотался.

– Надеюсь, никто не назвал вас так?

– А что здесь смешного?

– «Финоккио» значит «голубой». Не спрашивайте меня почему. А почему мы называем голубых голубыми?

– Тина так назвала Меркурио.

– Меткое наблюдение, вам не кажется? Что он натворил?

– Насколько я понял, предложил ей нечто платоническое. Если позволит по вечерам водить её с собой по злачным местам, обещал замолвить слово за её отца.

– Тина – чертовски красивая девушка, – сказал капитан Комбер. – Удивляюсь, как ей мать позволяет оставаться одной с вами в доме.

– Не говорите глупостей. Книгу будете брать?

– И не подумаю, она слишком дорогая. Хотел только найти там одно слово.

Иногда Брук ужинал дома, иногда, как в тот день, – в каком-нибудь семейном ресторанчике, которыми кишели Пьяцца делла Синьория и её окрестности.

Пересекая площадь, он вдруг натолкнулся на какого-то человека, остановившегося прямо перед ним. Брук извинился, человек обернулся и Брук увидел, что это сторож Бронзини – Лабро, и что он пьян. Но не настолько, чтобы не узнать Брука.

– Вот это случай, синьор, – сказал тот. – Я так и знал, что где-нибудь встречу ваше превосходительство.

Брук обошел его и собрался двинуться дальше.

– Вот настоящий англичанин, перетрусил и бежать…

Брук шел дальше. Лабро, ругаясь, бросился за ним и схватил за руку. Брук обернулся, вырвал руку и сказал: – Убирайтесь!

– Мы не в армии, нечего командовать! Хочу говорить и буду!

Брук вздохнул. Улица была безлюдна. Что делать? Не бежать же от этого пьяницы.

Можно, конечно, свалить его на землю, но он пьян и это просто неприлично.

Придется выслушать.

– Если хотите, я вас слушаю. Но не собираюсь делать это всю ночь.

– Ладно, – сказал Лабро, – Тогда слушайте. Прежде всего я вам хочу сказать, что синьор Ферри меня выгнал. Плевать мне на него и на его хозяина профессора… – и Лабро покрыл Даниило Ферри и профессора Бронзини в таких выражениях, что Брук понимал не более одного слова из пяти, хотя не имел ни малейших сомнений, каково мнение Лабро о своих бывших хозяевах. – Слава Богу, я завязал с этими людьми. Но, с другой стороны, должен человек на что-то жить.

«Я так и знал, что без денег не обойдется», – сказал себе Брук.

Вдали он увидел патруль, медленно приближавшийся к ним:

– С деньгами всегда проблемы, – продолжал Лабро. – Я не нищий и милостыня мне не нужна. Но кое-что могу продать. Очень ценное – для некоторых.

– Да? – Еще двадцать метров.

– Для тех, кого интересуют древности.

– Если хотите что-то продать, приходите утром ко мне домой, адрес найдете в телефонной книге. А теперь – доброй ночи!

Лабро уже собрался возразить, но тут осознал, что за ним наблюдает иронически усмехающийся карабинер, засунувший пальцы за портупею, и предпочел торопливо убраться, шаркая по тротуару. Брук пошел дальше. Карабинер глядел им вслед, словно пытался запомнить их лица. Это был рослый молодой человек с прилизанными черными волосами и усами, разделявшими его лицо точно пополам.

Без четверти десять Брук выехал из гаража и, не включая фар, поехал по Виале Микельанджело. Движение уже ослабло, и последний лоточник, продавший все копии микельанджеловского Давида, уже собрался домой подсчитывать барыши. Брук свернул на Вио Галилео и ехал в гору, пока не остановился в конце Виа Канина.

Выйдя из машины, присел на баллюстраду. Под ним, сколько видел глаз, мерцали огни Флоренции. Над горизонтом висел серп молодой луны. Но нестихающий шум узких флорентийских улочек, сглаженный расстоянием и похожий на жужжание пчел в улье, доносился и сюда.

Что хотел ему Лабро продать? Какую-то информацию, или этрусский раритет, украденный на раскопках? Или вообще ничего, словно нищий, предлагающий всем коробок спичек и обиженный, если кто-то его возьмет?

Флорентийские часы начали отбивать десять.

В другом конце улицы появился автомобиль, притормозил, словно собираясь остановиться на площадке, но потом поехал дальше. Брук усмехнулся. «Влюбленная парочка, – подумал он. Теперь они проклинают его, ища другое место.»

Когда Брук опять взглянул на часы, была почти половина одиннадцатого. Он и не заметил, как пролетело время. Да, сегодня, видно, Мило не придет. Он сел обратно в машину, усталый и застывший, и медленно возвращался по Виа Канина, минуя по одну сторону кладбище, а по другую – ряд домов с закрытыми ставнями.

Улица была скверно освещена, между фонарями оставались большие пятна тьмы.

Мостовая горбатая, в одном месте шина увязла в щели между булыжниками, так что руль чуть не вырвало из рук. Вернувшись на середину, он осторожно поехал дальше.

Въехав в гараж, выключил мотор и остался сидеть, выключив свет; вылезать не хотелось. Нет ничего хуже возвращения в пустую квартиру. Он предчувствовал, что предстоит тяжелая ночь.

Вначале его разбудил соседский Бенито, темпераментный сенбернар, которому не сиделось в будке и он долго бегал по саду за гаражом. У Бенито тоже, видимо была тяжелая ночь.

Потом он уже только вертелся с боку на бок, безуспешно пытаясь найти удобную позу. В ту ночь сон и бессонница сливались в бесконечную киноленту, состоявшую из фантазий и фактов, сотканную мозгом, метавшимся между сознанием и забытьем.

Серый рассвет пробивался сквозь шторы, когда Брук наконец крепко заснул.


8. Суббота, раннее утро: Виа Канина

Солнце всходило из-за гор. Небо сияло той ясной и невинной синевой, которая обычно предвещает дождь. Первые лучи коснулись позолоченного купола собора Брунеллески, и пока солнце вставало все выше и выше, они проникали все глубже во дворы и узкие улочки, пробираясь во все щели.

Виа Канина – одна из старейших улиц Флоренции, со временем ставшая весьма подзапущенной. Западную её сторону ограничивает кирпичный забор кладбища святого Антония, лес белых крестов и потрескавшихся ангелов, по левой стороне тянется ряд ветхих домов, некоторые из которых, с закрытыми ставнями, пусты и обречены на слом, а некоторые до сих пор обитаемы.

Солнце коснулось западной стороны улицы и озарило пространство между стеной кладбища и проезжей частью – узкую полоску тротуара и глубокий кювет.

В кювете лежала кучка старого тряпья. Пара ботинок и поношенный пиджак. Другой конец тюка лежал на дне кювета и невозможно было разобрать, что там. Что-то вроде белого помятого мяча, но с темными полосами.

Двери одного из домов открылись и вышла зевающая женщина. Перешла улицу, сделала несколько шагов по тротуару и остановилась, увидев тряпье. Губы её медленно раскрылись, снова она хотела ещё раз зевнуть но, вместо этого из них вырвался пронзительный вопль.


Часть вторая

СЕТЬ ЗАТЯГИВАЕТСЯ

1. Арест

Служба в британском королевском флоте приучила капитана Комбера к порядку и дисциплине. Его квартирка на верхнем этаже обветшавшего палаццо в Борджо Сан Джакопо была так же ухожена и продуманно обставлена, как каюта последнего корабля, выходившего в море под его командованием.

Одна стена вся была занята стеллажом с раздвижными дверцами, другая – полками с книгами, прежде всего словарями, географическими атласами и энциклопедиями. Две полки занимали коричневые тома «Британского биографического словаря», ещё две – последнее издание «Британской энциклопедии». На каминной доске стояла модель его последнего корабля, кувшин в форме гномика, два серебрянных кубка за стрельбу из лука и дорожные часы, которые капитан получил при уходе в запас от своего экипажа.

В то воскресенье к десяти часам капитан уже позавтракал, выкурил первую трубку, посуда была вымыта, вытерта и убрана, диван, занимавший половину его мини-спальни, застелен, и можно было садиться за работу к письменному столу под окном.

Но тут снаружи донеслись шаги. Кто-то поднимался к нему, и весьма торопливо.

Капитан засунул бумаги, за которые было взялся, в ящик стола, ящик запер, подошел к дверям и распахнул их раньше, чем постучали.

Там была Тина.

– Ага, – сказал капитан. – Проходите. Вы синьорита Тина Зеччи, да?

– Я… – Тина не могла перевести дыхание…

– Присядьте. По этой лестнице бежать не следует.

– Я…

– Не хотите воды? Вздохните поглубже. Несколько раз.

Тина овладела собой и смогла выговорить.

– Синьор Роберто. Его увели.

– Кто его увел?

– Полиция. Пришли вечером. Я узнала это сегодня утром от соседки, синьоры Колли.

Забрали и его, и машину.

– Давайте по порядку, – сказал капитан, как будто говорил с подчиненым, который ворвался к нему в каюту с докладом, что по борту – неприятель.

– Так вы сегодня утром пришли к Бруку и соседка вам сказала, что он арестован?

– Сказала мне синьора Колли, она так любит синьора Брука, была вся в слезах.

– О слезах потом. Нам нужны факты. В котором часу его взяли?

– Поздно. Поздно ночью.

– Кто-нибудь знает, почему?

– Из-за машины. Ее тоже увезли.

– Его отвезли в его же машине?

– Нет. Синьора Колли сказала, что за машиной приехала снова. Увезли её на грузовике.

– Она была разбита?

– Нет. Синьора Колли сказала, все было в порядке. Синьор Роберто в тот день ею пользовался.

Капитан задумался. Все это казалось ему бессмыслицей. Он сказал:

– Нужно идти к нашему консулу.

Сэр Джеральд был в саду, срезая секатором увядшие розы. Элизабет привела капитана и Тину к нему. Слушая их, он машинально пощелкивал секатором, словно разделяя рассказ на абзацы. История с машиной и для него осталась непонятной.

– Если машина была на ходу, почему не отогнать её своим ходом? Для чего увозить её на грузовике?

– Вы не могли попробовать выяснить, в чем тут дело? – попросил капитан.

– Я сейчас же позвоню полковнику Нобиле, – пропыхтел сэр Джеральд.


***


Полковник Нобиле, шеф флорентийской полиции, во время первого наступления генерала Оуэлла попал в плен и провел четыре года в лагере для военнопленных офицеров в Кении. Начальником лагеря был эсквайр из Плейстоу, майор гренадерского полка, с которым они подружились. И прежде чем кончилась война, полковник научился говорить на цветистом идиоматическом английском, как говорят в лучших кругах английского дворянства. Перенял он и предрассудки начальника лагеря, среди них – недоверие к чиновникам британских властей, льстивым мастерам хитрости и обмана. И единственный способ вести себя с ними – быть неприступным и осторожным.

И вот когда сэр Джеральд, не найдя полковника в комиссариате, заявился в его дом в Веллосгарде, принят он был очень сердечно, но ничего не добился.

– Дорогой друг, – сказал полковник, – я очень сожалею, что нечто подобное вообще могло случиться. Я не знаю ещё всех подробностей, но, конечно скоро все выяснится. Не волнуйтесь, с ним ничего не случится. У нас преступников не держат в сырых подземельях, приковав их к стене, ха-ха-ха!

– Могу я с ним поговорить?

– Сожалею, но существует правило, что его вначале должна допросить полиция.

Глупо, конечно, но правило есть правило.

– Как долго это будет продолжаться?

– Максимум день-два. Я вас сразу поставлю в известность, обещаю. Не хотите по стаканчику перед обедом?

Сэр Джеральд вежливо отказался и вернулся в отвратительном настроении. Элизабет, капитан и Том Проктор уставились на него.

– Ничтожество! – рявкнул сэр Джеральд. – Недаром меня предупреждал мой предшественник! Разговаривает, как актеришка в оперетте, а мозгов как у пограничного столба.

– Но, думаю, не надо пока преувеличивать, – заметил Проктор. – Полиция не может держать Брука, не предъявляя ему обвинений, и как только они обвинят, мы узнаем, в чем дело. Явно произошла ошибка. Мы же знаем Роберта. Он бы ничего плохого не сделал.

– Только мы в Италии, не в Англии, – сказал капитан. – В Италии человек виновен, пока не докажет свою невиновность.

– Отчасти вы правы, – заметил сэр Джеральд. – Здесь существует государственный обвинитель и сложный судебный механизм. Главный здесь – городской прокурор – «прокураторе делла република» – Бендони, кстати, вполне разумный старик, но мелкими делами он вообще не занимается, и под ним – орды младших прокуроров, судебных следователей, судей и полицейских.

– И всем им нужно одно, – сакзал капитан. – Кого-нибудь отдать под суд.

– Вы преувеличиваете, – усомнилась Элизабет.

– Ни в коем случае. Кого бы полиция в чем не обвинила – неважно за что, за стоянку в неположенном месте или за убийство президента республики – человек этот будет виновен. Если нет – это пятно на мундире властей и гвоздь в крышку гроба причастных чиновников. За все мое пребывание здесь не было случая, чтобы кого-то оправдали. Если уж слишком явно невиновен, получает условный приговор.

Так что и волки сыты, и овцы целы.

– Абсурд! – Элизабет торопливо вышла из комнаты. Она была не в себе. Все трое мужчин молча глядели ей в след. Первым заговорил сэр Джеральд.

– Полагаю, до понедельника ничего не поделаешь, как вы считаете? – спросил он. – Я, пожалуй, чего-нибудь выпью.


***


В понедельник утром в приемной консульства на набережной появился неожиданный посетитель – профессор Бруно Бронзини. Он перешел к делу без обычного красноречия.

– Я был потрясен, когда мой сын Меркурио… – а он узнал от Тины Зеччи… – неужели это правда? Да, так я и думал. Хотя я был знаком с синьором Бруком только мельком, но совершенно ясно, – произошла дурацкая ошибка. В чем его обвиняют?

– Знай я это, чувствовал бы себя гораздо лучше, – сказал сэр Джеральд. – Мне до сих пор не позволили его навестить.

– Ну, это смешно, это нужно немедленно исправить.

– Вы можете это устроить?

– Конечно. Его арестовала полиция или карабинеры?

– Насколько я знаю, полиция.

– Тогда этим занимается полковник Нобиле.

– С полковником я говорил. Мы друг друга не поняли.

– Меня он поймет, – заверил профессор. Ждите звонка.

Телефон зазвонил в полдень. Звонил сам полковник Нобиле.

– Дорогой друг, мне доставляет удовольствие сообщить вам, что удалось преодолеть бюрократические инструкции. Можете навестить своего земляка, если хотите. Он все ещё в полицейском участке. Найдите меня, когда придете, и я все устрою.

– Вы очень любезны, – ответил сэр Джеральд. – Еду немедленно.

Роберта Брука он нашел в камере, под надзором молодого полицейского.

– Я могу поговорить с синьором Бруком наедине?

Полицейский с улыбкой покачал головой.

– Ничего, – сказал Брук, – думаю, он не знает английского. Очень мило с вашей стороны так быстро отыскать меня. – Говорил он вполне бодро.

– В чем вас обвиняют?

– По их мнению, я сбил Мило Зеччи своей машиной, причем уехал, не остановившись.

– Мило Зеччи? Отца вашей служанки?

– Да.

– Когда это случилось?

– В пятницу ночью.

– И это неправда?

– Нет, – сказал Брук. – Это неправда. Это стечение обстоятельств. Я в тот вечер действительно был в городе, чтобы встретиться с Мило.

– И вы с ним встретились?

– Не встретился, потому что он не пришел. Знаете что? Я вам лучше все расскажу сначала.

И рассказал. Сэр Джеральд был слушатель искушенный, следил он не только за сутью, но и за тоном. Наконец спросил:

– Так вы тогда действительно ехали по Виа Канина?

– Ехал.

– И его не видели?

– Никого я не видел.

– А теперь расскажите, что было вчера.

– Пришли два полицейских. Вначале перед обедом. Расспрашивали меня. Я рассказал им то же, что и вам. Хотели взглянуть на мою машину и были дико возбуждены, когда заметили, что разбита противотуманная фара.

– Когда вы её разбили?

– Вот это и странно, – ответил Брук, – Раньше я этого не замечал.

– А когда, по-вашему, это могло случиться?

– Понятия не имею. Я не пользовался машиной с того самого вечера. Возможно, она и разбилась, а я не заметил. И дети камнями кидают, и вообще…

Сэру Джеральду так не казалось, но он ничего возражать не стал.

Сказал только:

– Если несчастье случилось в пятницу ночью, и полиция явилась к вам и допрашивала в субботу днем, значит кто-то навел их на вас. Похоже, кто-то дал им номер вашей машины.

– Не понимаю.

– Рассуждаю я так. Если кто-то видел аварию и сказал полиции, что машина была большим черным лимузином, или спортивным кабриолетом, или чем-то ещё столь же неопределенным, понадобились бы месяцы, чтоб добраться до вас. Но они уложились в несколько часов.

– Ага. – Но Брука это не вдохновило. – И что из этого следует?

– Если предполагать, что вы ни в чем не замешаны, – сэр Джеральд на миг умолк. – Если исходить из этого, то вас кто-то подставил, сообщив, что в аварии замешана машина с вашим номером. Либо это сделано по ошибке, либо с умыслом.

Можете вы вспомнить кого-нибудь, кто так на вас зол, чтобы хотел устроить вам гадость?

– Пока я здесь, кое-кому на мозоли я наступил, – признался Брук, – но это, по большей части, люди, стоящие на верхних ступеньках в местных художественных кругах. Не сказал бы, что эти люди затеяли бы такое. Единственный человек…

– Да?

– Но это ерунда. Единственный, кто на меня зол – это человек по имени Лабро.

Бывший сторож поместья профессора Бронзини в Волатерре. Думаю, его выгнали из-за меня. – Он рассказал консулу о Лабро.

– И вы с ним встретились ещё раз в городе?

– В пятницу, когда шел домой. Собрался мне что-то сказать. Думаю, это был только повод выманить у меня деньги.

– Мог он знать номер вашей машины?

– Когда я приезжал на раскопки, его он видеть не мог, если вы это имеете ввиду.

Машина оставалась внизу на дороге. Но мог его выяснить.

– Как?

– Мое имя есть в телефонном справочнике. Гараж всегда открыт. Достаточно приехать и взглянуть.

– Да уж, – протянул сэр Джеральд. Вся эта ситуация казалась ему крайне неправдоподобной. – О чем они вас допрашивали?

– Да почти ни о чем, так, общие вопросы. – «Вы были в тот вечер вне дома? – Куда направились?» – и все такое. Хотели, чтоб я сознался, но не вышло. Это им не понравилось. Насколько я понял настоящий допрос начнется завтра, когда мной займется следователь из прокуратуры.

– Ничего не говорите, пока не будет адвоката. Я кого-нибудь найду.

– Не надо, – ответил Брук. – Профессор Бронзини уже прислал. Зовут его Тоскафунди, и он очень уверен в себе.


2. Тройственное соглашение

Прокурору Антони Риссо было около тридцати, свое детское личико он любил прикрывать черными очками, подражал Генри Фонда и был крайне честолюбив.

В понедельник в десять утра его вызвали к Бенцони, который был городским прокурором и, естественно, его начальником. Бенцони сказал:

– Я слышал, вы хотели заняться делом того англичанина, Брука. По принятому у нас порядку очередь Кавальери, а за ним Маццо. У вас есть весомая причина этот порядок нарушить?

– У меня две причины, – ответил Риссо. – Во-первых, из того, что я прочитал в материалах полиции, многое будет зависить от результатов экспертизы, а у меня, как вы знаете, соответствующее образование. Во-вторых, обвиняемый – англичанин, а я говорю по-английски гораздо лучше чем Кавальери или Маццо.

– И в-третьих, – подхватил Бенцони, – вы ведь выставили свою кандидатуру на выборах, не так ли? И успех на процессе, где ответчик – англичанин, а жертва – почтенный старик – итальянец может увеличить ваши шансы и добавить сколько-то голосов.

– Ничего подобного мне и в голову не приходило, – обиженная мина Риссо была так правдива, что и Бенцони усомнился, не обидил ли он его невзначай.

– Ладно, – сказал он. – Будем считать, что причины веские. Но не надо предвзятости.

– Разумеется, нет.

– И я хотел бы получать регулярную информацию о ваших успехах.

– Обычный порядок…

– Обычных официальных донесений недостаточно. Это не рядовой случай.

Риссо осторожно заметил: – Я ознакомился пока с предварительным донесением, но сказал бы, что это рядовой случай водителя, сбившего человека и скрывшегося с места преступления.

– Впечатление бывает обманчиво, – сказал Бенцони. – У меня на такие вещи нюх, и не думаю, что этот случай – заурядный. Постарайтесь действовать поосмотрительней.


***


Когда Элизабет пришла к капитану Комберу, там была Тина.

– Входите, входите, – сказал капитан. Бородка его агрессивно торчала вперед, глаза воинственно пылали. – Я рад, что вы здесь. Вы насчет Брука?

– Разумеется. И помочь ему, если возможно.

– Тогда мы заключим тройственное соглашение. И я сказал бы, что для победы правды и света нам понадобятся любые союзники, каких мы сможем найти. Тина тут рассказывает удивительные вещи. Думает, что главным действующим лицом во всей этой истории был тип по имени Диндони.

– Диндони – крыса! Жаба! Мерзкая змея! Вонючая гусеница! – сказала Тина.

– Полагаю, этого хватило бы на целый зоосад, – заметил капитан. – Лучше уж расскажу я, вы слишком расстроены, Тина.

– Как мне не расстраиваться, если синьор Роберт в тюрьме? Его незаконно арестовали только потому, что злые люди его оклеветали.

– Мы все огорчены, Тина, но не следует терять голову, это ничего не даст. Так вот послушайте, что рассказывает Тина, мисс Уэйл. Мило Зеччи, оказывается, дважды пытался встретиться с Бруком. Вначале они сошлись у Зеччи, но ничего не вышло, Мило решил, что Диндони их подслушивает.

– Объяните мне, кто это – Диндони.

Капитан объяснил.

– А мы ему ещё не верили, – вслипнула Тина. – Думали, это старческие страхи. Как же мы его не послушали! – Теперь её слезы потекли ручьем. Правда, через минуту она уже успокоилась и бодро сказала: – Не время реветь. Нам нужно найти тех гадов, что убили папу, и сделать все, чтобы они получили по заслугам.

– Что мы о них знаем?

– Тинин отец утверждал, что их двое. И они не из Флоренции, он считал, что они с юга. И одного видел вместе с Диндони.

– Найти их будет нелегко, вам не кажется?

– Есть одна нить, по которой мы можем идти, чтобы из этого не вышло.

– Не одна, – возразила Элизабет. – Папа говорил сегодня утром с Бруком, и тот упомянул человека по имени Лабро. Он был сторожем на раскопках Бронзини. Когда Брук заезжал туда, что-то произошло и Лабро лишился места. Видимо, думал, что это вина Брука и что Брук должен ему это как-то компенсировать. И они вдруг случайно встретились – как раз в пятницу вечером, когда произошло несчастье.

Капитан написал на бумажке «Лабро» и обвел это имя кружком.

Элизабет спросила Тину:

– Вы не знаете, почему ваш отец так хотел поговорить с Бруком? Это могло бы навести нас на след.

– Он не хотел нам сказать. Но наверняка это было связано с его работой.

– С какой работой?

– У профессора Бронзини. Он работал на него много лет, делал новые вещи и реставрировал старые.

Капитан все ещё чертил что-то на листе. Теперь он обвел кружком имя Бруно Бронзини и соединил его стрелкой с Мило. Потом колечко вокруг имени Лабро соединил с Бронзини. Результат ему явно понравился.

– И эта работа доставляла ему неприятности?

– Полагаю… сказала бы, что да. Но он ничем не делился. Особенно последнее время.

– Посмотрите, – сказал капитан, показав на свою диаграмму. Образовалась звездочка, лучами которой были Лабро, Мило, первый незнакомец, второй незнакомец и Харфилд Мосс. В центре звезды оказался профессор Бронзини.

– Что это значит? – спросила Элизабет. – И как попал сюда Харфилд Мосс? Я только знаю, что он без ума от этрусских древностей.

– Профессор тоже.

– Все равно не понимаю.

– Я не буду утверждать, что во всем разобрался сам, – признал капитан. – Но у меня начинает вырисовываться какая-то картина, и, как видите, все следы ведут к профессору Бронзини. Это важно. Предположим теперь на минуту, что он ключ ко всему происходящему. Предположим, что на раскопках сделал какое-то большое открытие. Нечто сенсационное. Это объяснило бы, почему Харфилд Мосс во Флоренции, вам не кажется?

– Гм, может быть, – признала Элизабет. Но какое это имеет отношение к Роберту?

– Не забегайте вперед, пожалуйста. Положим, профессор не знает, как быть. Если сообщить о находке, как положено, ничего с этого не получит. Нет, ему выдадут компенсацию, но ничтожную часть того, что бы дали ему коллекционеры Европы или Америки.

– Хорошо, но…

– Подождите. Мило Зеччи об этом знает. Профессор нанял его, чтобы отреставрировать какие-то находки. Мило болен, это все камнем лежит у него на совети. Хочет кому-то открыться. Диндони, который за ним приглядывает, доносит профессору и тот приказывает следить за Мило. Следят за ним вот эти два незнакомца. Тут ситуация обостряется. Почему? – Капитан драматически ткнул ручкой в кружочек «Лабро», – потому что Брук побывал на раскопках. Само по себе это ничем не угрожает, все надежно укрыто. Но Брук поскандалил с Лабро и того уволили. И тут он становится опасен. Пьет, болтает и его видели с Бруком.

Капитан помолчал, ручка замерла над листком с именами участников этой истории.

Капитан был в своей стихии, он отыскивал на бумаге слова и знаки и старался найти между ними связи и выстроить их в логическую цепочку.

– Если я прав, – продолжал он, – ясно, что с этого момента очагом опасности стал Брук. Он специалист. Достаточно намека, и у него вся затея как на ладони. Если бы Мило ему открылся, затея лопнула бы, не сомневайтесь. И вот одним ударом они убивают двух зайцев. Мило мертв, а вину свалили на Брука. И в ответе за все это профессор Бронзини. Пропагандист этрусского образа жизни. Черт, только подумайте, эта интрига достойна самих этрусков!

Капитан отложил ручку жестом дирижера, успешно справившегося со сложным оркестровым пассажем.

Тина захлопала в ладони. Капитан говорил по-английски, и она только слабо догадывалась, о чем, но одно ей было ясно. Синьор Роберто невиновен, настоящий виновник – профессор Бронзини.

– Си, си, – твердила она. – Этот мерзкий профессор убил папу. Он за это ответит.

– Любопытно, – сказала Элизабет. – Но как мы это докажем?

– Я спрошу Меркурио, – решила Тина. – Профессор его любит. Если здесь какая-то тайна, Меркурио из него все вытянет.

– Даже если Бронзини настолько ему доверяет, в чем я сомневаюсь, – сказал капитан, – почему вы уверены, что Меркурио доверится вам?

Тина прижала к груди сложенные колечком большой и указательный палец правой руки, отставив три остальных.

– У Меркурио по мне давно слюнки текут, – сказала она. – Прибежит, только свистну.

– Чтобы только у вас не было неприятностей…

– Неприятностей? – переспросила Тина. – Неприятности могут быть только у Меркурио. – Она на миг оскалила в улыбке острые зубки.

– Бедный Меркурио, – вздохнула Элизабет.

После ухода Тины она спросила:

– Вы хотели успокоить девушку, или говорили всерьез?

– Конечно, всерьез, – ответил капитан. – Я убежден, что Брук угодил в коварную и опасную сеть. Хотя это и звучит банально, но нам пока видна только верхушка айсберга, скрытого под водой. Другое дело, как нам все раскрыть. Но с вашей и Тининой помощью я попытаюсь.

– Я готова на все, вы же знаете, но…

– На всякие «но» у вас нет времени, – сказал капитан. – Отступать нам некуда.

Трое могут одолеть неприятеля, но кто со мной, кто за мной?

– Ну, если вы беретесь, – заявила Элизабет, заражаясь задором капитана, – я отвечу: мы! Но кое-что я хочу вам сказать. Как-то Роберт обедал у нас, и у него был… как бы это сказать, обморок, что ли. Без сознания он не был, но отключился полностью. Положим, что Мило опаздывал и торопился по Виа Канина. Я это место знаю, освещение там ужасное и тротуара нет вовсе. Что, если Роберт сшиб его и ничего не заметил, потому что как раз был один из таких приступов? Такое возможно?

– Возможно, – обрезал капитан, – но это неправда. Бьюсь об заклад на все, что угодно, что все будет совсем не так просто. Никаких логических доводов привести не могу, просто нюхом чую, если хотите.

По странному стечению обстоятельств в это же время заговорил о нюхе и прокурор Бенцони.


3. Допрос

– Значит, до пятницы последний раз вы пользовались машиной в среду вечером?

– Да.

– Если не ошибаюсь, вы в четверг обедали у вашего консула. Не воспользовались машиной?

– Нет, шел пешком. А обратно меня отвезли.

– Кто?

– Мисс Уэйл, дочь консула.

– От вас это далеко?

– Нет, близко.

– Туда вы шли пешком. Почему же пешком не вернулись?

– Мне было нехорошо.

– И потому вас отвезли на машине?

– Да.

– Так. – Антони Риссо размышлял, поигрывая серебряным ножичком, вертя его в руке, подставляя свету, поглаживая крепкими смуглыми пальцами. – Что же с вами было?

Доктор юриспруденции Тоскафунди, молчавший до сих пор, заерзав на стуле, сказал:

– Полагаю этот вопрос недопустимым, синьор прокурор. Он не может иметь никакой связи с рассматриваемым случаем.

– Если обвиняемый откажется отвечать, это будет зафиксировано в протоколе. Мы спокойно выясним это из других источников.

– Да, Господи, отвечу я вам, – недовольно сказал Брук. – У меня был обморок, вот и все.

– У вас раньше бывали обмороки? Или это впервые?

– Не впервые.

Риссо сделал паузу, чтобы стенограф успел все записать, и сказал:

– Вернемся к среде. Куда вы ездили?

– В Волатерру. В поместье между Волатеррой и Монтескадо.

– В поместье профессора Бронзини?

– Да.

– По его приглашению?

– Конечно.

– Когда вы возвращались во Флоренцию, было уже темно?

– Нет. Смеркалось, но темно ещё не было.

– Вы заезжаете в гараж сходу или сдаете задом?

– Обычно задним ходом.

– И в этом случае вы поступили так же?

– Разумеется.

– Сейчас вы поймете, почему я задаю вам эти вопросы, синьор Брук. Въезжая в сумерки в гараж передком, вы могли бы разбить противотуманную фару и не заметить этого, не так ли?

– Мог, но это крайне неправдоподобно.

– Согласен. Поскольку вы сдавали в гараж задним ходом, разбить её в этом случае вы не могли.

– Нет.

– Так когда же, как вы полагаете, она разбилась?

– Понятия не имею.

– Вы проверяли её в четверг?

– Конечно нет.

– Машина стоит в незапертом гараже между вашим домом и домом синьоры Колли.

– Я ничего не заметил. Она, видимо, да.

– Да, она действительно заметила, синьор Брук. Когда в пятницу вечером около шести вывела пса на прогулку. – Он помолчал, ожидая, что Брук вмешается, но тот тоже молчал. – Она всегда восхищалась, в каком дивном состоянии вы поддерживаете машину. Будь фара разбита – не треснувшая, а помята и разбита, как сейчас, – уверяет, она бы уж это точно заметила.

– Теперь все ясно.

Риссо недоуменно переспросил:

– Что ясно, синьор Брук?

– Фару кто-то разбил уже после шести. Дети Колли вечно играют посреди улицы. Я уже жаловался их матери, но разумеется, она не может запереть их на весь день дома.

– В пятницу вечером дети Колли были в кино.

– Я не говорил, что это именно они. Там носится уйма детей.

– Вам не кажется странным, что никто из ваших соседей в тот вечер ничего не видел и не слышал? Но пойдем дальше. Вы утверждаете, что в тот вечер отправились на встречу с кем-то, кто не пришел. И вы его подождали, потом развернулись и поехали домой.

– Да.

– Вы можете сообщить, с кем намечалась встреча?

Брук, подумав, ответил: – Полагаю, он здесь не при чем.

– Значит, вы отказываетесь дать нам такую информацию?

Еще немного подумав, Брук сказал: – С такой формулировкой я не согласен. Я не отказываюсь, но считаю, что это не относится к делу.

– Решать, относится информация к делу или нет, предоставьте нам.

– Пожалуйста, – сказал Брук. – Я должен был встретися с Мило Зеччи.

Если он ожидал какой-то реакции, то был разочарован. Похоже, прокурора это вовсе не удивило.


4. Похороны

Длинная кавалькада машин с черными атласными накладками на фарах, с черными бантами на ручках и с черными кокардами на «дворниках» тянулась по Виа дель Арте делла Лана, направляясь к собору Сан Микеле.

Капитан Комбер пришел заранее и стоял у входа в собор. Он насчитал пятнадцать машин. Никто не знает всех своих родственников, пока не умрет. В молодости похороны – тоска, в зрелом возрасте – шутка, но когда человек стареет, каждые похороны становятся репетицией его собственных. Тем временем подъехало ещё полдюжины машин.

Капитан не учел, что семейство Зеччи не было изолированной ячейкой из трех человек, а входило в сложный организм, многолетний матриархат, вросший своими корнями глубоко в почву Кампаньи. Преобладали тут женщины – гордые, самоуверенные и величественные, все как одна в траурных туалетах, переживших уже десятки таких событий. Сопровождали их расстроенные загорелые мужья и стайки чисто вымытых детей. Этот день принадлежал женщинам.

В первой машине сидела Аннунциата с Тиной, только вдвоем. С момента отъезда из дому Аннунциата не закрывала рта, и этот поток слов был настолько невероятен, что Тина начинала беспокоиться. Молчание матери или её слезы были бы ей милее чем это горячечное настроение.

– Если мы будем так тянуться, – сказала Аннунциата, – опоздаем в церковь и все пойдет вверх ногами.

– Мы поздно выехали, потому что ты заставила меня все запирать, даже мастерскую.

Неужели ты думаешь, что к нам кто-то вломится, пока мы будем на кладбище?

– Обычный вор – нет.

– Кто тогда?

– Диндони, разумеется. Он все время пытается попасть в дом. В наш дом! Он что, думает, если Мило нет, так он станет его?

– А он не сказал, что ему нужно?

– Вначале пришел выразить сочувствие. Очень надо! Потом явился насчет счетов, которые нужно оплатить. Я ответила, что не время говорить о деньгах. В третий раз влез в дом через кухню, когда думал, что меня нет. На счастье я вернулась и поймала его. Кто знает, куда бы он совал свой вонючий нос!

С тех пор я все запираю.

– Но теперь он не сможет ничего сделать. Будет в церкви.

– Разумеется. Он в предпоследней машине. С поминками все в порядке?

– В сотый раз говорю тебе, что да! – не выдержала Тина. – Синьор профессор все взял на себя. С кладбища поедем в ресторан, там уже заказали и зал, и все остальное.

– Он заботился о Мило, когда был жив, – сказал Аннунциата, – не забывает и после смерти.

Собор был полон, поскольку прибыли общины и резчиков, и мраморщиков, и даже община столяров прислала свою делегацию. Флорентийские коллеги явились все до единого. Капитан чувствовал, что это неспроста. Его преследовала фраза, вычитанная в газете: «Английский водитель оставил его умирать». Сборище в церкви походило на демонстрацию – тихую, но угрожающую.

Гроб стоял на черном катафалке в глубине собора. Вот появилась семья. Головы повернулись к Аннунциате и Тине, занявшим места в первом ряду. Тина увидела капитана и слабо ему улыбнулась.

– Вечный покой пошли ему, Господь!

В соборе было душно. Пламя свечей трепетало, как отлетавшие души.

– Пусть вечный свет Господен озаряет его!

Почему христианская церковь превращает в такой унылый обряд то, что кто-то меняет земное существование на жизнь вечную, которая по её же утверждению гораздо краше и счастливее? Этруски делали лучше. Они прощались пиром и танцами, и отправляли в путь с едой и питьем и всем необходимым.

– Будь славен наш Господь в Сионе…

В первом ряду что-то произошло, Аннунциата беспомощно пыталась встать. Опираясь на руку Тины, кое-как доковыляла к маленьким боковым дверям. Все повернули головы, но священник невозмутимо продолжал службу; ему была доверена душа умершего, чувства живых и их слабости его не интересовали.

Капитан Комбер пробрался к выходу, обогнул собор и нашел Аннунциату и Тину, сидевших на могильной плите. Аннунциата по-прежнему была бела, как мел, но уже пришла в себя.

– Хочет вернуться в церковь, – сакзала Тина. – Но я ей не разрешила, иначе это случится снова.

– Там ужасно душно, – заметил капитан. – На вашем месте я бы не рисковал, синьора Зеччи.

– Я должна вернуться, – сказала Аннунциата. Но, попытавшись встать, тут же упала обратно.

Капитан сказал Тине:

– Вы, Тина, возвращайтесь и берите все на себя. Я позабочусь о вашей матери. У меня за углом машина, и как только она сможет идти, отвезу её домой и постараюсь уговорить лечь.

– Думаете, она вас послушает?

– Положитесь на британского моряка.

– Ну ладно. Постараюсь вернуться поскорее. Мамочка, послушайтесь капитана и пожалейте себя.

– Все пройдет, только не надо спешить, – сказал капитан. – Возьмите меня за шею и обопритесь как следует. Вот так.

В машине Аннунциата ожила. Больше волновалась не за себя, а за похороны, на которых отсутствовала.

– Идите, Бога ради, домой и отдохните как следует, – сказал капитан. – Никто не посмеет подумать о вас худо из-за того, что вас там не было. Тину я привезу, как только кончится церемония.

– Вы очень добры, – сказала Аннунциата. В доме стояла мертвая тишина. Такая, что, услышав шорох, она не сомневалась – кто-то в кухне!

Неужели Диндони? Кто же еще? Видно сбежал из церкви и вернулся домой. Но как он сюда попал? Ну, сейчас посмотри.

Она рывком распахнула дверь в кухню. Там были двое мужчин. Здоровяк стоял за дверью и захлопнул её пинком, как только Аннунциата перешагнула порог. Партнер его с искаженным от натуги лицом стоял на стуле, что-то ковыряя над очагом. В руке его была маленькая черная коробочка, а из деревянной обшивки стены тянулся длинный черный провод, который он скручивал в моток.

– Что… – начала Аннунциата.

Здоровяк подхватил одной рукой кухонный стул, поставил его перед Аннунциатой и велел:

– Садись и закрой рот!

Аннунциата возразила:

– Не сяду и рта не закрою! Убирайтесь сейчас же!

– Уйдем, когда все будет готово.

Аннунциата обожгла его взглядом. Шок избавил её от слабости. Взглянув на дверь, она поняла, что к ним не успеет. Кричать тоже смысла нет, стены слишком толстые.

Понадобится оружие. На буфете лежал нож, тяжелый и толстый кухонный нож. Она схватила его.

– А теперь прочь от двери!

– Ненормальная, – сказал здоровяк. Партнер его даже не обернулся, спокойно делая свое дело.

– Или ты меня выпустишь, или получишь свое, – сказала Аннунциата.

Она величественно выпрямилась, сжимая нож.

Здоровяк подпустил её к себе почти вплотную, не отступил, только наклонился вперед. Рука с ножом замахнулась, но как-то нерешительно, рука здоровяка последовала за ней. Он не пытался поймать запястье, но резко размахнулся и нож вылетел у Аннунциаты из руки, которая бессильно упала.

– Так, хватит дурака валять, – сказал мужчина. – Говорят тебе, сядь и заткнись!

Что, тебя вздуть, чтобы ты послушалась? Это можно.

Аннунциата села. Она все ещё не столько боялась, сколько злилась. – Я подчиняюсь, раз вас тут двое, сила солому ломит, но вечно вы тут торчать не будете, и только уйдете – я тут же пошлю за полицией. Так что увидим…

– Что увидим?

– Вы бандиты. Вы вломились сюда…

– Что? Что ты скажешь полиции? Мы вломились сюда? Докажи это! Мы что-то украли?

Что именно?

– Вон ту черную коробочку. Я знаю, что это. Я о таких вещах уже слышала. Это подслушивающее устройство.

– Подслушивающее устройство? Да тебя просто высмеют. Кому нужно утруждать себя, монтируя подслушивающее устройство у тебя в кухне? Ты что, политик? Или дипломат?

Или генерал?

– Я хозяйка этого дома, – гордо сказала Аннунциата.

– Это мой дом. Вы вломились в него. А полиция разберется.

Дело уже было сделано. Удалив мелкие черные скобочки, придерживавшие провод, его свободный конец вытянули из вентиляционного отверстия над кухонным окном. Не осталось и следа. Оба визитера, как заметила Аннунциата, были в перчатках.

– Будет лучше, если ты ни о чем не расскажешь полиции.

– Я вас не боюсь, – заявила Аннунциата. – Только вы уйдете, иду прямо в участок.

У них там есть фотографии таких бандитов, как вы. Я вас узнаю. Никуда не денетесь.

Здоровяк внимательно взглянул на Аннунциату. Да, она говорила правду. Эта седовласая пожилая женщина с королевской статью его действительно не боится.

Нагонять на людей страх было его профессией, так что ошибиться он не мог. Оценив проблему со всех сторон, он сказал:

– Полагаю, тебе стоит подумать. То, что мы здесь – это неважно. С тобой ничего не случилось, с домом тоже. Но если ты действительно отправишься в полицию, будет хуже. Ты влезешь в дела больших, очень больших людей, и даром тебе это с рук не сойдет.

– Ты говоришь, со мной ничего не случилось? – взорвалась Аннунциата от гнева и обиды. – А с Мило? С моим мужем Мило?

Мужчины переглянулись и тот, что раньше не произнес ни слова, сказал:

– Его переехал машиной англичанин, мы здесь не при чем.

– При чем. Потому что вы знали, куда он собрался в тот вечер. Вы знали это, подслушали все этой вашей коробочкой.

– О коробочке лучше забудь, как её и не было. – Та уже исчезла в кармане вместе с мотком черного провода и пакетиком черных скобок.

– Не забуду и постараюсь, чтобы не забыла и полиция.

Сунув руку в карман, мужчина достал кожаный бумажник. Из него вынул вырезку из газеты, помятую и захватанную пальцами, и развернул её.

– Читай!

– Для чего? – Аннунциата все-таки взяла вырезку. – Что мне до нее? О чем здесь?

– О молодой девушке, которую нашли на улице в Палермо. – Мужчина ткнул пальцем в нужный абзац. – Вот здесь, видишь? Там написано, что случилось, но написано не все, Я потом ту девушку видел, ей пришлось ампутировать левую грудь.

Аннунциата уставилась на вырезку. Глаза её бегали с вырезки на мужчину и обратно.

Прошептала:

– Зачем вы мне это показываете?

– Эта девушка была не при чем, но семья её наделала глупостей. И к тому же дважды не подчинились. Вот это и произошло. Печальная история, она у них была единственной дочерью. – Он оскалися, показав черные зубы. – У тебя тоже дочь и тоже единственная. Не забывай, что случилось в Палермо, может произойти и во Флоренции.

Сложив вырезку, он убрал её в бумажник, а бумажник – в карман. Все это проделал хладнокровно и аккуратно.

Когда они ушли, Аннунциата долго сидела не двигаясь, только губы дрожали. Когда через два часа вернулась Тина, нашла её на том же месте. Пораженная её видом, кинулась к ней.

– Мамочка, что с тобой? Что случилось?

Аннунциата, обняв её, прошептала:

– Ничего не случилось, девонька моя, и уже не случится.


5. Полный вперед!

Харфилд Мосс писал своему коллеге в Питтсбург:

«Похоже, все несколько задерживается. Вчера меня предупредили, хотя и из третьих рук; главные действующие лица не могут позволить себе, чтобы их увидели вместе.

Их противники не скрывают своего существования и ведут свои игры как коты вокруг блюдца сметаны. Мне пришло как-то в голову, что задержки могут быть только предлогом, чтобы вздуть цену, но и сам я в это не верю. Они также заинтересованы в этой сделке, как мы. В любом случае я подожду ещё с неделю, посмотрю, что из этого выйдет.

Больше здесь ничего нового, как всегда готовятся очередные выборы, стены все залеплены плакатами, с вертолетов и машин разбрасывают листовки. Один из тех, с кем я тут познакомился, англичанин по фамилии Брук, угодил в тюрьму за то, что сбил человека и скрылся. Теперь может получить за это до семи лет…»


***


– Я получил письмо, – сказал капитан Комбер. Элизабет и Тина уже привыкли собираться у него. – Толком не могу его разобрать. Там полно ошибок, да и до каллиграфии далеко. Подписал его некто Лабро Радичелли.

– Лабро? – спросила Элизабет. – Это не тот человек, о котором говорил Роберт?

– Покажите, – попросила Тина.

Капитан подал ей свернутый листок зеленой бумаги с неровным краем, исписанный фиолетовыми чернилами.

– Конверт сохранился? – спросила Элизабет.

– Разумеется. Но если вы имеете ввиду почтовый штемпель, то не надейтесь. Он нечитаем, как и все штемпели в Италии. Только кончается на «О».

– А начинается, вероятно, на «А» или на «Е».

– Вполне возможно, – согласился капитан. – Ну, разбираете вы почерк, Тина?

– Я бы сказала, что человек этот хочет нам дать информацию, касающуюся синьора Брука, и требует сто тысяч лир до востребования в Ареццо. Авансом.

– Иными словами, – сказал капитан, – если мы решим выбросить фунтов пятьдесят – семьдесят, можем что-то за них получить, а можем – нет. Не на тех напал.

– Не отдать ли нам это письмо в полицию? – спросила Элизабет. – Если он что-то знает, они смогут заставить его говорить.

– Только он не пишет, что знает об аварии. Это может быть о чем угодно.

– В любом случае это подозрительно. Будь он порядочным человеком, так дал бы адрес, чтобы можно было с ним связаться.

– Так-так, – протянул капитан.

Тина спросила:

– Вы хотите с ним поговорить? Я могу узнать, где он живет.

– В самом деле?

– Ничего сложного. Радичелли – многие сотни, это очень разветвленный род.

Большинство из них из Ареццо. Мамин племянник, сын её старшего брата, женат на одной из них. Он узнает, к какой ветви рода относится Лабро, понимаете? Если тот боится оставаться во Флоренции, значит уехал в деревню к родственникам, там мы его и найдем.

– Это может помочь, – заметил капитан. – Спросите у мамы, не знает ли она.

– Спрошу обязательно, – По лицу Тины скользнула тень.

– Что случилось, Тина? – спросила Элизабет. – У вашей мамы неприятности?

– Да нет. Но со дня похорон она никак не придет в себя. Посмотрим, что будет дальше.

Когда она ушла, Элизабет сказала:

– Нам нужно будет информировать адвоката Роберта, доктора Тоскафунди. В конце концов, бороться придется ему.

– Это так, – кивнул капитан, но в голове его слышалось осторожное сомнение. – Но информировать его будем выборочно. Надо бы мне зайти к нему и немного его прощупать.


***


Кабинет доктора Тоскафунди находился в старом доме на улице Корсо Бруно дельи Альбицци. С улицы внутрь вел десятиметровый портал, украшенный княжеским гербом.

Весь крытый подъезд занимал спортивный автомобиль «мазерати» оливково-зеленого цвета со старомодными бронзовыми фонарями. Протиснувшись мимо него, капитан нашел лифт, кое-как поднявший его на третий этаж. Доктор Тоскафунди, несмотря на договоренность, заставил его ждать так долго, чтобы капитан успел понять, со сколь занятым человеком имеет дело.

– Прошу, садитесь, – предложил он. – Какая печальная история! Вы приятель синьора Брука? Прошу, закуривайте.

– Не курю, – ответил капитан. – Не могу себе этого позволить.

Тоскафунди слегка усмехнулся.

– Я только что получил из прокуратуры текст показаний Брука. Прокурор Риссо очень честолюбивый парень, но способный.

Капитан торопливо пролистал полдюжины машинописных страниц.

– Мне не кажется, что там есть что-то новое… нет, ничего…

– Согласен. Это только подтверждает то, что мы уже знаем. Брук в тот вечер ехал в своем автомобиле по Виа Канина. И не помнит, что сбил Мило Зеччи.

Что– то в тоне адвоката капитану не понравилось.

– Судя по вашим словам, вы считаете, он его все-таки сбил…

– Такой возможностью не следует пренебрегать.

– Я полагал, мы с вами здесь для того, чтобы даже не обсуждать такую возможность.

– Заметно, синьор капитан, что вы не юрист. Моя задача – оценить любые возможности и потом подсказать клиенту, какой вариант поведения для него наиболее выгоден.

– Я вас не очень понимаю.

– В случае Брука мне не нравятся две вещи, а если не нравятся мне, голову дам на отрез, это насторожит и суд. Во – первых – что он страдает приступами амнезии, и во-вторых – что не может объяснить, как разбил фару. Она не просто лопнула, стекло разбито вдребезги, металлическая оправа повреждена. Якобы у гаража играли дети, – но никто их там не видел и не слышал.

– Вы предлагаете – давайте говорить в открытую, – чтобы Брук сознался?

– Посоветовать ему такой шаг, – это большая ответственность, но, возможно, мне придется взять её на себя. – Адвокат заерзал на стуле и наклонился вперед, словно желая подчеркнуть свои слова. – Я видел результат вскрытия. Мило Зеччи был жив ещё минимум два часа после того, как был равен в голову. Он был оглушен, но не убит на месте. Можете представить себе, как на это отреагирует суд? Только представьте себе, – старый Мило лежит в кювете, он беспомощен и умирает, но живой ещё бесконечные два часа. Вывод: если бы водитель остановился и вызвал помощь, Мило остался бы жив.

– Это ухудшает нашу позицию, – неохотно признал капитан, – но почему вы думаете, что должно повлиять на наш курс?

– Напрашиваются, дорогой синьор капитан, два курса, – если мне можно воспользоваться вашей метафорой. С одной стороны, – и я понимаю, что именно это вы имеете ввиду, – мы можем стоять до последнего. Можем утверждать, что Брук не задавил Мило, что опознание машины свидетелем Кальцалетто – ошибка или попросту ложь. Что разбитая фара с несчастьем не связана. Все это можем утверждать. Но если суд нам не поверит, если сочтет, что он лжет, то, что он не остановился помочь, будет истолковано как умысел. И результаты такого хода вещей могут быть очень тяжелыми.

– Ладно. Что тогда вы предлагаете?

– Я предлагаю, чтобы Брук допустил возможность, что Мило Зеччи он все-таки сбил.

И заявил, что ничего не помнит. В этом случае показания об амнезии можно было бы истолковать в его пользу, а не наоборот. Вы меня понимаете?

– Да, – уныло сказал капитан, – понимаю.

– Отлично. В таком случае…

– Я пришел вам кое-что сообщить. Возможно, это не впишется в сложившееся у вас впечатление, но я все равно скажу. Речь идет о Лабро Радичелли.

– Ах, о Лабро? Да?

Вежливо выслушав капитана, Тоскафунди сказал:

– Боюсь, что вы гонитесь за призраком, но в конце концов это ваше дело.

– Так вы не думаете, что у Лабро есть с этим что-то общее?

– Я абсолютно уверен, что нет, и советую вам тоже выбросить его из головы.

Извините, но я уже опаздываю в мэрию.

– Извините, что я вас задержал.

– Ну что вы, что вы…

Скрипучим лифтом они вместе спускались вниз. Привратник уже распахнул дверцу машины.

– Вас куда-нибудь подвезти? – спросил Тоскафунди.

– Спасибо, я предпочитаю ходить пешком, – сказал капитан.

Оливково-зеленый «мазерати» величественно влился в словно расступившийся перед ним уличный поток. Капитан долго глядел ему вслед, воинственно выпятив бородку.

Потом, развернувшись на каблуке, зашагал в противоположную сторону.


***


– Насколько я знаю, синьор капитан, – сказал мэр, – вы отстаиваете интересы Роберта Брука. Если это так, можете рассчитывать на мою помощь. Синьор Брук, как вы знаете, мой фронтовой друг, а такие связи прочнее всего на свете. Правда, пока я не знаю, чем мог бы помочь.

– Для начала хотелось бы знать, что вы думаете об адвокате по фамилии Тоскафунди?

Мэр усмехнулся.

– Разумеется, я его знаю. Мы даже вместе учились.

– Как вы думаете, он хороший адвокат?

– Очень известный. Пожалуй, самый известный из флорентийских адвокатов.

– Порядочный?

– Дорогой синьор капитан, о таких вещах у юристов спрашивать не принято. Скажем так, – он твердо и ловко отстаивает интересы клиента, который ему платит.

– Вот именно, – сказал капитан. – Только платит ему не Брук.

Мэр вдруг широко открыл глаза, прятавшиеся до того под тяжелыми веками, и взглянул на капитана.

– Ну да? А кто ему платит?

– Профессор Бруно Бронзини.

– Как благородно! Он тоже друг Роберта?

– Насколько я знаю, встречались они однажды. На приеме на вилле Бронзини. И вступили в научную дискуссию, едва не переросшую в скандал.

– Могу себе представить; Роберт Брук – стоик, и Бронзини – эпикуреец.

– Так с чего же такая щедрость?

– Возможно, дело в предстоящих выборах. Ведет дело Брука Антони Риссо, который баллотируется в магистрат. Правящая партия имеет на него большие виды. Кто знает – может быть, он доберется и до поста министра юстиции. Бронзини же принадлежит к оппозиции. Возможно, он готов заплатить Тоскафунди только для того, чтобы досадить Риссо. Дело Брука уже вызвало взрыв страстей, далеко превосходящий его действительное значение.

– Это я заметил на похоронах, – невесело сказал капитан. – А ведь эти люди ещё не знали, что Мило был жив ещё два часа после несчастья.

– Простите, кто это вам сказал?

– Тоскафунди.

– А он откуда знает? Это стоит как следует обдумать, капитан. – Мэр начал считать на пальцах.

– Во-первых, прокуратура не обязана была информировать Тоскафунди о результатах врачебной экспертизы, потому что с точки зрения закона Брук все равно виновен.

Во– вторых в суде же это могло сыграть прокурору на руку, создавая соответствующее настроение. В-третьих, информация о результатах экспертизы могла быть пробным камнем в попытке договориться с защитой, в том смысле что, если Брук признает частично вину – в том, что сбил Мило, то обвинение не будет настаивать на более серьезном обвинении – что скрылся, не оказав помощи. – Мэр дошел до мизинца.

– Следует из этого что-то для нас или нет? Можем, например, сделать вывод, что обвинение не так уверено в себе, как хотело бы нам внушить? Да, полагаю, что можем.

– Я думаю ещё проще, сказал капитан. – Я убежден, что у Бронзини на совести какие-то махинации, и он не хочет, чтобы Брук совал в них свой нос. Смерть Мило, видимо, несчастный случай, улица там и вправду опасная. Кто-то опознал жертву и сообщил не полиции, а Бронзини, который решил не упускать случая. Нужно было только подкупить кого-то, кто, якобы видел машину Роберта и даже запомнил номер.

И ещё послать кого-нибудь разбить Бруку фару.

Мэр выслушал его молча. Потом, улыбнувшись, сказал:

– Вы не забываете, что существует и третья, совсем простая возможность? Что Брук и в самом деле это сделал?


***


Когда капитан Комбер вернулся домой, он занялся почтой, пришедшей за время его отсутствия. Одно было от старого сослуживца, уехавшего в Новую Зеландию и писавшему о ней с таким восторгом, что капитан просто физически ощущал, как ему там скучно. Читая письма, капитан вдруг заметил, что кое-что не в порядке.

Письменный стол у него содержался всегда в том же систематическом порядке, что и вся квартира. Тот, кто обыскивал его, вернул все на место – но недостаточно тщательно. И ящик открыт был ключем, не подходившим к замку, и закрыть его снова до конца не удалось. И порядок в ящике был нарушен.

Капитан долго сидел, поглаживая бородку и оценивая происшедшее. На лице его рисовалось глубокое удовлетворение. Как бы он не относился к мнению Тоскафунди, мэр ему нравился и его сомнений он не мог игнорировать. Но теперь никаких сомнений не оставалось. Враг существует, он здесь. Пока это только облачко на горизонте, световой блик на экране радара, но он существует и усомниться в этом нельзя.


6. Погоня за призраком

Утром на третий день после ареста Брука в наручниках перевезли из полицейского управления в городскую тюрьму. Тюрьма Мурата, стоявшая на восточном конце Виа Гибеллина, в полной мере испытала натиск наводнения. И теперь, с новыми кованными решетками на окнах и свежепокрашенными дверями и оконными рамами, она показалась Бруку куда приветливей, чем унылое здание управления полиции в центре города.

В тот же день его посетил британский консул. Брука он застал за чтением «Потерянного рая».

– Какой-то англичанин сидел тут шесть месяцев, – пояснил он, – пока пытались найти доказательства, что он совершил подлог.

Перевел три главы гекзаметром на итальянский. Местами вполне прилично.

– Надеюсь, вас не оставят тут на шесть месяцев, – сказал сэр Джеральд. Как идут дела?

– Сегодня утром здесь был Тоскафунди. Видно, ему очень хочется, чтобы я сознался.

– Что убили Мило Зеччи?

– Неумышленно. С учетом плохого уличного освещения и того, что там уже были аварии, суд мог бы решить, что Мило я сбил, не заметив, все равно был бы осужден, но на меньший срок, чем если бы сбил его, понял, что произошло и оставил там умирать.

– Так вам рекомендует Тоскафунди?

– Да.

– Звучит разумно, но трое ваших друзей будут разочарованы, если вы сознаетесь.

Ваш друг капитан Комбер, ваша служанка Тина и моя дочь Элизабет.

– Чудная троица, – признал Брук. – А каково их мнение о том, что случилось?

– Насколько я понимаю, они считают, что профессор Бронзини занят какой-то деятельностью, если не преступной, то непорядочной, и боится, что вы разрушите его планы. И поэтому он устроил вам ловушку. Пока вы будете торчать за решеткой в ожидании суда, он провернет свою махинацию.

– Понятно, – протянул Брук. – Но зачем тогда присылать мне собственного адвоката?

Что, его угрызения совести замучали? Или хочет отвести от себя подозрения? Или для него главное, чтобы я сознался, и он мог быть уверен, что наказание меня не минует?

– Я бы сказал, последнее.

– Но как мои друзья полагают, как им удалось меня подставить?

– Полагают, кто-то видел Мило Зеччи, сбитого машиной, сообщил Бронзини и тот не упустил свой шанс. А чтобы обвинение выглядело более убедительным, той же ночью разбили вам фару.

– Здорово они это придумали, а из Бронзини сделали просто сверхзлодея. Только я как-то не вижу его в такой роли. А вы?

– Если честно, не верю этому бреду ни на грош.

– И какой же, по их мнению, подозрительной деятельностью занимается Бронзини?

– Насколько я знаю, они ещё не решили. Но, видимо, это как-то связано с продажей этрусских древностей.

Брук задумался, рассеянно листая «Потерянный рай», словно пытаясь бежать от действительности обратно к могучему противостоянию Добра и Зла, схватившихся в звездной бесконечности. Сэр Джеральд не раз в своей жизни беседовал со многими людьми во всяких тюрьмах, но никогда не встречал никого, кого так демонстративно не интересовала собственная судьба.

– Видимо, это тоже из области бреда, – добавил он.

– Не знаю, – сказал Брук. – Там со мной произошло кое-что интересное. Когда я в тот раз поехал взглянуть на их раскопки, меня сопровождал его управляющий Ферри и мне показалось, что он разбирается. Сказал мне, что открыли родовую гробницу знаменитого этрусского пирата по имени Тринс. Он там был изображен на своем боевом корабле с великолепным шлемом на голове. Потом, выходя из гробницы, я хотел заглянуть в одну небольшую комнатку по другую сторону коридора, Ферри это не понравилось и он быстро меня увел. Но, посветив фонариком, я кое-что успел заметить. Тот самый шлем, что на настенной росписи…

– Тот же шлем?

– Точно такой же.

Сэр Джеральд задумался, потом сказал:

– Но я не понимаю…

– Если шлем принадлежит Тринсу, который был главой всего рода, или племени, его должны были найти в самой центральной гробнице всего комплекса. В гробнице, которую можно было бы назвать сокровищницей и которую они вроде все ещё ищут.

– Понимаю, – протянул сэр Джеральд. – Хотите сказать, что если гробницу все же нашли, то скрывают это?

– Да, это одна из возможностей, – подтвердил Брук.


***


– Я же тебе говорила, – воскликнула Элизабет. – Я знала, там не все чисто. Мы должны что-то предпринять.

– Но, девочка моя, даже если Брук и прав насчет шлема, у нас нет оснований полагать, что это как-то связано с гибелью Мило.

– Связано, и мы узнаем, как.

Сэр Джеральд вздохнул. Он очень любил свою младшую дочь. Видел, как она превращалась из неуклюжего малыша в длинноногого подростка, из семнадцатилетней надменной интеллектуалки в разумную и уравновешенную двадцатчетырехлетнюю молодую женщину, и понимал, что она перестала быть только его дочерью, став независимой и самостоятельной личностью. Но так и не мог избавиться от многолетней привычки жить её заботами. От старых опасений, что она неудачно выйдет замуж, он давно избавился. Теперь начинал бояться, что вообще не выйдет.

– Да перестань ты, ради Бога, – сказала Элизабет.

– Ты о чем?

– Перестань вздыхать. Обещаю не вовлекать тебя в деятельность, недостойную дипломата.

– Я думал не о себе, – возразил сэр Джеральд. – И если по-правде, не о тебе, а о Бруке.

– Хочешь сказать, что если поднимем шум, ему придется ещё хуже?

– Вот именно.

– Потому что в глубине души убежден, что он виновен. Думаешь, он сбил Мило Зеччи из-за очередного приступа и сам об этом не знает. Сознайся!

– Я…

– Признание умиротворяет душу…

– Не навязывай мне свои взгляды, пожалуйста! Я слишком стар, чтобы мною командовали. Не в чем мне сознаваться.

– Но ты все равно так думаешь, и потому хочешь добиться срока поменьше. Но я-то знаю, что он невиновен, и хочу доказать это. Нужно доказать его полную невиновность.

Сэр Джеральд вздохнул снова.


***


Прокурор Антонио Риссо положил на стол начальника папку, сказав:

– Заключение экспертизы, которое нам направила римская лаборатория, кажется мне весьма весомым, особенно микроснимки. Вы их просмотрели?

– Видел.

– Полагаю, расследование можно считать оконченным.

– Не согласен, – возразил городской прокурор. – Заключение экспертизы действительно весьма убедительно доказывает, что Мило Зеччи был сбит автомобилем Брука. И поводов утверждать, что в машине ехал кто-то другой, не Брук, у нас тоже нет.

– Но тогда…

– Но вы хотите доказать наличие умысла, Антонио. Обвиняете его в том, что умышленно сбил Зеччи и уехал. Каковы ваши доказательства на этот счет?

– Показания свидетельницы Кальцалетто. Когда заскрипели тормоза, она обернулась и увидела, что машину занесло и она остановилась. Но потом снова сорвалась с места и поехала в её сторону. Она была так удивлена, что запомнила номер. А когда наутро было найдено тело, сообщила в полицию, как порядочная гражданка.

– Как порядочная гражданка, – прокурор кивнул.

– Тормозной след утром ещё был виден и подтвердил её рассказ.

– Кальцалетто утверждает, что несчастье произошло в половине одинадцатого.

Откуда такая уверенность насчет времени?

– Она была в гостях у сестры, оттуда ушла в четверть одиннадцатого. Идти ей до Виа Канина пятнадцать минут.

– Любопытно, – заметил прокурор, – как люди, которые обычно понятия не имеют, который час, становятся предельно точны, столкнувшись с преступлением.

– Есть причины сомневаться в её показаниях?

– Вовсе нет. Но, с другой стороны – как нам усомниться в показаниях могильщика?

Как его, собственно… – Карла Фрутелли?

– Фрутелли, по моему мнению, ненадежный свидетель.

– Почему?

– Он слишком стар и бестолков. И глух, как пробка.

– Но он же слышал, как проехала машина, и скрип тормозов, и визг шин в заносе. И совершенно уверен, что это произошло в половине двенадцатого. Как вы это можете объяснить?

– Очень просто. Он и правда все это слышал, но перепутал время.

– Но время он называет очень уверенно, – подкусил его городской прокурор. – И, надо же, он тоже был в гостях у сестры. Ушел от неё в одиннадцать, и ровно полчаса ему нужно, чтобы дойти до дома у ворот кладбища.

– Значит он путает час, когда ушел от сестры.

– Вы сверили его показания с показаниями сестры?

– Не видел в этом необходимости.

– Так сделайте это. В делах такого рода не следует учитывать только те доказательства, что подтверждают позицию обвинения.

– Я полагал, что знаю свои обязанности.

– Мой дорогой Антонио, в этом я убежден. И так же убежден, что ваше рвение заслуживает уважения. Но нам недостаточно некоторых фактов, мы должны знать все.


***


Капитан Комбер поднял глаза от карты и взглянул на часы. В его распоряжении было ещё четыре часа дневного света. Должно хватить.

Список, который дала ему Тина, включал имена всех двадцати шести семей в районе Ареццо, связанных родством с Радичелли. Карта была ещё довоенной, что создавало дополнительные проблемы, и менее настойчивый человек бы сдался, но капитан только погладил бородку, вычеркнул очередное имя (глухой крестьянин с горбатой женой и четырьмя недружелюбными псами) и пустился дальше.

Около шести он свернул на грязный проселок, ведший к ферме Сан Джованни. При виде колеи капитан заколебался, но тут заметил след от новых шин «мишлен».

– Проехал он, проеду и я, – решил капитан. Через пять минут дикой тряски одолел последний крутой поворот и очутился перед фермой. Позвонил, повторяя в уме фразы, которые произнес в тот день уже четырнадцать раз.

Двери открыла старушка в черном. Капитан объяснил, что он из министерства социального обеспечения и должен выяснить у Лабро Радичелли неясности в его документах.

Большинство из этого было для старушки китайской грамотой, но главное она поняла.

– Вы хотите поговорить с Лабро?

У капитана забилось сердце.

– Да. Мне его нужно видеть.

– Я поищу. Вы англичанин?

– Да.

– В войну у нас тут был один англичанин. Из Австралии.

– Это же надо!

– Он был военнопленный, понимаете? Обещал моей внучке жениться, – старушка засмеялась.

– И женился?

– Вернулся в Австралию. Думаю, там он давно был женат. Взгляну, закончил ли Лабро с тем другим синьором.

Исчезла. Прошло двадцать минут. Лабро с неизвестным синьором все ещё не закончил.

Капитан разглядывал фотографии на стенах. Была их дюжина, и все свадебные.

Надеялся, что внучка смогла найти замену коварному австралийцу.

В коридоре раздались шаги, дверь открылась и вошел мужчина средних лет. Двери за собой он закрыл пинком.

– Вы Лабро Родичелли?

– Похоже, что так.

Капитан почувствовал, как от него несет спиртным.

– Я хочу сделать вам предложение.

– Небось страховку? – Лабро показал в усмешке бурые кривые зубы.

– Это был только предлог.

– Лишнее. Я знаю, зачем вы здесь.

– Тем лучше.

– Вас зовут Комбер. Я писал вам пмсьмо. Вы английский адмирал.

Капитан принял новый чин не моргнув глазом. Что-то в поведении Лабро ему не нравилось и он хотел понять, что.

– Я написал вам, как другу того англичанина, что сидит за решеткой из-за старого Зеччи. За то, что сбил его и оставил в кювете. Правильно?

Капитан ещё больше выпятил бороду, но все ещё молчал.

– И вы хотите, чтобы я помог. Я ведь ему предлагал. Послушайся он меня, ничего бы не случилось. Но он не хотел, все задирал нос. Теперь уже поздно. Предложение отменяется. – Он грохнул кулаком по столу. Молчание капитана его бесило, хотелось спорить, но было не с кем. – То, что я предлагал, уже не продается.

– А что вы предлагали?

– Ага, вы хотите знать? Верю. Теперь вы готовы и заплатить. Пришли с полной мошной. Так я вам тогда прямо скажу, что вы и ваш приятель можете сделать. Вы можете меня… – и Лабро отчетливо объяснил, что именно.

– Как хотите, – сказал капитан и повернул к дверям. – Зря я сюда тащился. – Его спокойствие приводило Лабро в ярость, казалось, он готов на него броситься, но что-то во взгляде капитана его удерживало.

– Если вдруг передумаете, знаете, где меня искать. До свидания. – 126 – Капитан вышел во двор. Он хотел проверить свои подозрения. На грязной брусчатке видны были следы покрышек «мишлен», исчезавшие где-то за домом.


7. Статика и динамика

– Это мой дом, – заявила Аннуциата. – Здесь все мое, каждый кирпичик, каждая щепочка. И я говорю, что Диндони тут не останется!

– Мы не можем его выбросить на улицу, – сказала Тина.

– Дадим ему неделю, пусть найдет себе другое жилье.

– А квартплата?

– До неё мне дела нет. Мило был человек бережливый. Деньги у нас есть и на наш век хватит.

– Ну, если ты так считаешь, – с сомнением в голосе сказала Тина.

– Мы могли бы сдать флигель какому-нибудь художнику. Они вечно ищут мастерские.

Как раз вчера я видела объявление… вот, в газете… О, Господи!

Листая «Коррера ди Фиренца», она вдруг заметила снимок в одном из репортажей.

– Что там? – спросила мать.

– Посмотри, ты посмотри сюда! На эту женщину.

– Что там пишут? Прочитай, доченька!

– «Важная свидетельница по делу англичанина Брука, обвиняемого в убийстве флорентийца Мило Зеччи, – Мария Кальцалетто.»

– Ну и что?

– Тут её фотография, гляди! – Тина сунула матери газету. Аннунциата, надев очки, сказала:

– Лицо её мне кажется знакомым.

– Это Мария, Мария, к которой ходит Диндони. Работает в кафе на углу. Я их там видела сто раз.

– Точно?

– Тут немного нерезко, – признала Тина, – но это она.

– Что это значит?

– Это значит, что мы были правы. Это заговор, и Диндони в нем замешан. У него слюнки текли по нашей мастерской, дождаться не мог.

– Диндони? – недоверчиво переспросила Аннунциата.

– Ну, разумеется, не один, с сообщниками. Помнишь, что говорил нам отец? Что за ним следили двое. Тогда мы смеялись, а он был прав. Диндони сказал им, что отец вечером куда-то собрался. Но… – Тина вдруг запнулась. – Но откуда он мог это знать? Отец ведь был так осторожен и говорил только в кухне. Мама, что с тобой?

– Ничего.

– Ты неважно выглядишь.

– Ничего странного. Но ты заговорила об отце и сразу все вспомнилось… Что ты собираешься сделать?

– Поговорить с этой женщиной.

– Ладно, поговори, – ей теперь явно хотелось, чтобы дочь ушла.

На углу стояла машина Меркурио. Тот выскочил, когда подошла Тина. Первой её мыслью было не обращать внимания. Но потом она решила, что помощь его может понадобиться, и сказала:

– У меня тут кое-какие дела в кафе. Если хочешь, пошли.

В зале было как всегда днем пусто, но в задней комнате кто-то двигался. Откинув портьеру, они вошли. Мария расставляла бутылки на полках, доставая их из картонных ящиков. Заметив вошедших, остановилась и равнодушно взглянула на Тину и чуть внимательнее – на Меркурио.

– Что вам угодно?

– Поговорить, – сказала Тина. Швырнула газету на стол. – Это Ваше фото?

– Возможно, – ответила Мария, не глядя на снимок.

– Вы давали показания в полиции?

– Я рассказала то, что видела и слышала.

Тина рассмеялась. Нельзя было назвать этот смех приятным.

– Вы рассказали им, как научил вас мерзавец Диндо.

– Я говорила только правду.

– Чего вас понесло на Виа Канина в половине одиннадцатого ночи?

– А это запрещено?

– Почему вас не было здесь? В это время в кафе полно народу, а? Если в эту забегаловку вообще кто-то ходит.

Мария на обиду не ответила.

– Если хотите знать, мы в тот вечер закрыли в девять. Старик Тортони не возражал.

Я сказала ему, что мне нужно к сестре. Она живет у римских ворот. От неё я и возвращалась, когда случилось несчастье.

Меркурио сказал:

– Это звучит как сказочка для полиции. Лучше скажите нам поживее, как было на самом деле – Все так и было.

– Странно, что ты вдруг решила навестить сестру, – заметила Тина, – хотя всем известно, что вы с ней два года не разговариваете. С той поры, как она отбила твоего любовника.

– Лжешь! – Лицо Марии залилось румянцем.

– А с каких это пор от Римских ворот возвращаются по Виа Канина?

– Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы.

– Кто был тут в тот вечер, когда вы закрыли кафе в девять часов?

– Как кто?

– Тут были двое мужчин? Верно? Один здоровенный, другой поменьше?

– Не знаю, о чем вы, – заявила Мария, но прозвучало это неуверенно.

– Да хватит, – сказала Тина. – Ну не такая ж ты дура. Последние дни они торчат тут каждый вечер, развалившись, как свиньи, и хлещут вино за счет заведения.

Тут заговорил Меркурио, заговорил громко и безапелляционно.

– Чую кровь, – сказал он.

Обе женщины пораженно взглянули на него. Мария побледнела.

– Я владею даром свыше. Я провижу будущее и прошлое тоже. И говорю вам, – Меркурио не спускал с Марии взгляда, полного темной силы, – говорю вам, что той ночью в комнате произошло нечто ужасное.

Мария не выдержала:

– Не смотрите на меня так! Ничего тут не случилось! А если случилось, я не имею с этим ничего общего. Меня здесь не было…

Она вдруг умолкла, то ли вскрикнув, то ли всхлипнув, но причиной этого был не Меркурио, а здоровяк, который вошел в комнату, откинув штору.

– Эти типы к тебе пристают, милочка? – спросил он.

Тина ахнула, а Меркурио, все ещё во власти какой-то высшей силы, медленно обернулся, взглянул на здоровяка и сказал:

– Ваши руки в крови…

– Будет лучше, если вы уберетесь отсюда, – сказал здоровяк. – Девушка из-за вас нервничает.

Тина сказала:

– А ты чего раскомандовался, мерзавец проклятый?

Не обращая на неё внимания, тот быстро шагнул к Меркурио, схватив его за воротник. С таким же успехом мог заняться ловлей угрей. Меркурио ловко вывернулся из его захвата, оставив в руках здоровяка пиджак.

Тина огляделась в поисках оружия. Ближе всего был бильярдный кий. С криком – «Получай, дъявол!» – она взмахнула тяжелым концом кия над головой бандита. Тот ловко увернулся, но стоявшей за ним Марии не повезло. Тяжелый конец кия угодил ей в висок, раздался глухой удар и Мария сползла на пол.

По– прежнему не обращая внимания на женщин, здоровяк не спускал глаз с меркурио, сказав:

– Ну ладно, если хочешь, устроим стриптиз.

Рванувшись вперед, он напряг руки, ухватил Меркурио за шелковую сорочку и рванул.

Шелк разорвался, обнажив голубую майку.

Меркурио зашипел: – Гад! – и бросился на него. Тот врезал ему в живот, точнее собирался, но Меркурио, который был не менее ловок, чем его противник, в последний момент увернулся, подставил бок, обхватил здоровяка руками и, отжав его голову, впился зубами ему в ухо.

Большинство людей от такого приема бы взвыло, но здоровяк и не пискнул. Вырвав правую руку, он спокойно поднял её и нацелился Меркурио в глаз. Меркурио пришлось отпустить ухо и отвернуть лицо. Но рука нажимала все сильнее и, не повышая голоса, здоровяк прохрипел: – А теперь я тебе вырву глаза!

На этот раз взвыл Меркурио. Его вопль призвал Тину на помощь. Все это время она возилась с Марией, пытаясь выяснить, жива та или нет. Теперь подхватила с полу кий, тщательно прицелилась, как игрок в гольф перед ударом, и огрела здоровяка изо всех сил по затылку в то самое место, где череп переходит в шею.

Здоровяк вздрогнул. Колени его подломились и он рухнул, не отпуская Меркурио, который, похоже, лишился чувств. Тогда, схватив ближайшую бутылку, Тина вырвала пробку и плеснула содержимым в лицо Меркурио.

Тот дико закашлялся, сел и заорал:

– Перестань! Ты что делаешь? Ведь это джин!

Мария застонала и перевернулась на живот.

– Слава Богу, – сказала Тина. – Я боялась, что она отдала концы.

– А что с этим бандитом?

– С ним? Может я его и убила, но мне плевать.

Меркурио посмотрел на тела на полу, взглянул на Тину, все ещё сжимавшую кий, потом на себя и расхохотался.

– Знаешь что? – сказал он. – Пожалуй, нам лучше смыться. И немедленно. Я отвезу тебя к нам домой.

Тина колебалась. Потом сказала:

– Ну ладно. Надеюсь нас никто не заметит. Выглядишь ты просто ужасно. И этот кошмарный запах…

До виллы Рассена они добрались без помех. Поставив машину, Меркурио подвел Тину к боковому входу.

– Так мы попадем прямо в мою спальню.

– В твою?!

– Послушай, ну в чем дело? Пошли!

В спальне он придвинул Тине кресло, налил ей рюмку коньяку и исчез в ванной с кипой чистой одежды. События в кафе явно укрепили его уверенность в себе.

Появившись через двадцать минут, снова был как огурчик.

– Ну, так гораздо лучше, – сказала Тина. – Хоть джином больше не несет. Прости, что я на тебя его вылила, думала, это вода.

– Ты здорово держалась, – сказал Меркурио.

– И ты тоже. Чуть не откусил ему ухо.

– Ну ладно, все в порядке.

Они долго молча смотрели друг на друга.

– Ты знала, что у меня есть такие способности?

– Догадывалась.

– Потому меня Бруно и усыновил. Искал Тагета.

– Кого?

– Тагета. Это один из этрусских богов. Этруски верили, что время от времени рождается дитя по имени Тагет, одаренное божественной силой.

– И как его узнать?

– Это должен быть ребенок, совершенный во всех отношениях – и телесно, и духовно.

Иметь идеальное телосложение и преуспевать во всех видах спорта. Но дело не только в теле, но и в уме. Мои способности проявились уже в раннем возрасте. С детства я блестяще считаю в уме. В семь лет демонстрировал свое умение в университете Перуджи – это университет Бруно – на кафедре математики. Перемножал в уме семизначные числа и извлекал корни из пятизначных.

– Надо же! – сказала Тина. События этого вечера и алкоголь вызвали у неё непреодолимое желание поспать, но Меркурио явно поймал второе дыхание.

– Это ещё не все! Таких чудо-детей полно, и они быстро иссякают, но мои способности все росли. В девять лет я начал интересоваться топологией и комбинаторикой, в одиннадцать – статикой и динамикой, в двенадцать – дифференциальным исчислением.

– И это тебе хоть как помогло? Это что-то дает – знать подобные вещи?

Меркурио встал, утратив несколько свою божественную спесь.

– Я покажу тебе, зачем это нужно, – сказал он. – Иди за мной.

По узкой лестнице они спустились в подвал, прошли длинный коридор и оказались перед массивными дубовыми дверьми, которые Меркурио открыл одним из своих ключей.

– Господи! – воскликнула Тина. – Что это?

– Гробница Бруно.

– Тут его похоронят?

– Он так задумал.

– Со всеми этими горшками и статуэтками и всем остальным? Разве они не стоят бешеных денег?

– Стоят, – равнодушно отмахнулся Меркурио. – Но это все ерунда. Взгляни лучше сюда. Нет, чуть пониже, вот сюда. Постучи-ка.

– Это не камень, а металл.

– Это дверь сейфа. Сталь замаскированная под камень. Хитро, да?

– Как она открывается?

– Вот так. – Меркурио достал из кармана нож, сунул лезвие в щель и квадратная плитка отошла, открыв циферблат.

– Ты знаешь код?

– Код не знает никто, кроме Бруно. По крайней мере, он так думает.

Тина вгляделась в цифры на диске. Теперь всякий сон с неё слетел. Покрутила пальцем стальной диск, пощелкивавший при каждом движении. Набрала несколько раз по восемь цифр в разном прядке.

– А, черт, – вздохнула она. – Это сколько же нужно пытаться, чтоб угадать? Если, конечно, не знать верную комбинацию.

– Ну, ряд из восьми последовательных чисел – от 1 до 9, кроме нуля – дает сорок три миллиона сорок шесть тысяч восемьсот двадцать один вариант. И если даже по шесть секунд на попытку, и повторять их без остановки – это примерно восемь лет, пятьдесят восемь дней и девять часов.

– Примерно?

– Я не учитывал високосные годы.

– Лучше я пробовать не буду, спасибо.

– И не надо. Мне случайно удалось найти нужную комбинацию.

– Как?

– Ну, другому бы это было трудно, – скромно признал Меркурио. – Отец, как ты видишь, пускает меня сюда, у меня есть ключ. Несколько раз он открывал сейф в моем присутствии. Старался при этом, чтобы я держался подальше и не видел, какой набирает код, но он не знал, что я запомнил, какие цифры стояли на циферблате и сколько раз он повернул диск по часовой стрелке и против. Тем самым я резко ограничил число сочетаний и из них определил ту самую комбинацию, которая нужна.

Говоря все это, Меркурио тонкими белыми пальцами поворачивал циферблат, и Тина нетерпеливо заглядывала ему через плечо. Она была настолько увлечена, что не заметила тень, упавшую из распахнутой двери, и не услышала тихих шагов у себя за спиной.

И тут произошли сразу три события.

Меркурио набрал последнюю цифру, ухватил рукоятку и дернул её. Дверь сейфа немного приоткрылась. И тут же через его плечо протянулась рука и захлопнула дверь.

– Не думаю, что отец ваш будет в восторге, – сказал Даниило Ферри.


***


В тот вечер в 22. 50 в участке карабинеров на Виа дель Барди зазвонил телефон.

Трубку снял лейтенант Лупо, внимательно выслушал, сказал: – Мы этим займемся – и что-то пометил себе на листке. Потом повернулся к карабинеру Сципионе.

– Звонит синьора Зеччи. Беспокоится за свою дочь, та ушла из дома в пять часов и ещё не вернулась.

– Зеччи? Знакомая фамилия.

– Это жена Мило Зеччи – точнее, его вдова.

– Того, которого задавил англичанин?

– Которого якобы задавил англичанин, – спокойно поправил его лейтенант. – Не нужно опережать приговор суда.

– Разумеется.

– Зайдите к ней и постарайтесь успокоить. Скорее всего ничего не случилось. Дочь её молода и, насколько я помню, хороша собой. Наверняка ушла на свидание.

Так случилось, что великолепный «даймлер» Бронзини с сидевшим за рулем Артуро в безупречной униформе свернул на улочку Сдруччиоло Бенедетто с одного конца в тот самый момент, когда черная полицейская машина въехала на неё с другого. К двери Зеччи машины подъехали одновременно и стали там, как два могучих зверя, которые неожиданно встретились на узкой тропе в джунглях.

Аннунциата, открывшая дверь, на миг замерла, но тут же бросилась к Тине, которая вышла из «даймлера», и прижала её к груди.

– Ну что ты, мама, – спрашивала её Тина. – Я ведь часто возвращалась позднее, гораздо позднее. Еще нет и полуночи.

– Я знаю, девочка моя.

– А ты тут названиваешь в полицию, словно Бог весть, что случилось.

Аннунциата расплакалась. Выплакавшись, сказала, хлюпая носом:

– Я за тебя боялась. Из-за того, что сказали те типы.

– Какие типы?

– Ну те, в день похорон.

– Расскажи мне все.

– Они сказали, что страшно отомстят тебе, если я скажу хоть слово.

– Ты им поверила?

– Им нельзя не поверить. Они с Сицилии.

– А раз они с Сицилии, так значит супермены? Что, у нас нет полиции? Не существует закона? И вот ты их слушаешь и молчишь, а сама умираешь от страха, если я опаздываю домой! И чего ты добиваешься своим молчанием?

– Она права, синьора Зеччи, – заметил Меркурио. Он тихонько сидел в углу, не встревая в семейные дела. – Вы все равно боитесь, так что лучше расскажите нам обо всем.

Аннунциата решилась.

– Ладно, расскажу.

Выслушав её, Меркурио заметил:

– Видите, я был прав.

– Прав в чем?

– Я почувствовал это в кафе. Инстинкт меня никогда не обманывает. Там произошло нечто ужасное.


8. У британского консула неприятности

Капитан Комбер позвонил в контору адвоката Тоскафунди в десять утра. Ему было сказано, что синьор доктор ещё не пришел; позвонив в одиннадцать, он узнал, что у того совещание, а в двенадцать – что доктор пораньше ушел на обед. В два часа он ещё не вернулся, а в четыре снова был занят.

В пять капитан Комбер оставил адвокату записку. Понимая, что тот очень занят и не сможет уделить ему внимание в рабочее время, он собирается навестить его вечером на дому.

Секретарша, принявшая сообщение, была не в восторге. Сказала, что позвонит ему ещё раз. Ухмыльнувшись, капитан ехидно поблагодарил за любезность. Через десять минут раздался звонок. Секретарша сообщила, что синьор доктор может принять его немедленно.

Капитан ответил, что будет через десять минут, заботливо запер новый замок особой конструкции и сбежал по ступеням.

Это происходило в то же время, когда у Тины с Меркурио произошло небольшое приключение в кафе.

Капитан приступил прямо к делу.

– Когда мы с вами разговаривали в последний раз, я сказал, что подозреваю человека по имени Лабро Радичелли. Того, который поссорился с Бруком перед самым несчастьем и собирался продать ему какую-то информацию. Такое же предложение он письменно сделал и мне, но, к несчастью, забыл указать свой обратный адрес.

Когда я вам это рассказал, вы посоветовали этим не заниматься. Сказали, что Лабро не имеет с нашим делом ничего общего.

– Это правда. Сигарету? Да, я забыл, вы не курите…

– Вы утверждали, что Лабро – призрак, и что искать его – это терять время…

– Вот именно.

– Почему тогда его поисками занялись вы? И не только искали. Вчера вечером вы его даже навестили.

– Я? Здесь какая-то ошибка.

– НЕ надо выкручиваться, – прервал его капитан. – Ваш «мазерати» был спрятан за домом, когда я вчера приехал к Лабро. Я видел его собственными глазами.

Достав из серебряной шкатулки на столе сигарету, адвокат долго старательно вставлял её в мундштук. Потом неприступно заявил:

– Простите, синьор капитан, но я не обязан отчитываться перед вами за свои действия.

– Вот именно, – сказал капитан, – это меня и заботит. Кому вы, собственно, подотчетны? Пока что главным для вас было заставить вашего клиента взять вину на себя. Когда его друзья находят свидетеля, могущего дать показания в его пользу, вы спешите к нему, чтобы заткнуть рот. Будьте добры не перебивать меня! И дураку ясно, что Лабро получил от вас больший куш, чем рассчитывал содрать с нас. Он сам едва не проболтался.

– Если он сказал нечто подобное, то лгал.

– Значит вы признаете, что были у него?

– Не признаю и не отрицаю. И вы не имеете права меня допрашивать.

– Тут вы ошибаетесь. Может вы и лучший адвокат Флоренции, но по-моему вы мошенник, который предал своего клиента, потому что вам за это заплатили.

– Я не собираюсь выслушивать такие оскорбления.

– Будете, потому что я подам на вас жалобу в коллегию адвокатов.

Тоскафунди усмехнулся.

– Вы полагаете, они поверят этой фантастической истории?

– Пожалуй, нет. Но я скажу вам, кто поверит. Мэр Флоренции, у которого достаточно влияния и власти в этом городе. И он приятель Брука.

Тоскафунди вскочил. На побелевшем лице выступили багровые пятна.

– Пока вы не возьмете назад ваши фантастические и ничем неподкрепленные утверждения, я не могу заниматься этим делом.

– Это лучшее, что я от вас слышал.

– Вы хотите подать на меня жалобу в коллегию адвокатов. Не выйдет. Я сам подам на вас жалобу и если приведу в ней все ваши заявления, можете быть уверены, ни один юрист, ни один дорожащий своим именем адвокат не захочет взяться за это дело.

– Лучше никакого адвоката, чем адвокат – жулик, – заявил капитан. – Не провожайте меня, я сам.


***


На следующее утро капитана к девяти утра настойчиво пригласили к британскому консулу. Подъезжая к воротам, ему пришлось пропустить встречную машину, за рулем которой заметил чем-то знакомого ему молодого человека. «Юрист, – подумал он, – и кандидат на выборах… Как же его зовут?…»

Консул был в своем кабинете. С ним – высокий, солидного вида мужчина со смуглым лицом и седыми усами, который напомнил капитану ослика Иа из истории о Винни-Пухе, но оказался английским юристом, которого звали Том Проктор.

– Все мы здесь друзья Брука, – сказал сэр Джеральд, – поэтому я буду откровенен.

К сожалению вы несколько осложнили ситуацию, капитан.

– Если это так, мне очень жаль, – сказал капитан, но по голосу это было не слишком заметно. – Что происходит?

– С восьми утра у меня беспрестанно звонит телефон. Уже звонили председатель флорентийской гильдии юристов, председатель коллегии адвокатов и генеральный секретарь союза флорентийских адвокатов и прокуроров.

– Прекрасная компания. Что им нужно?

– Жалуются, что вы угрожали и оскорбляли одного из лучших представителей флорентийской адвокатуры. По одной из версий, вы даже угрожали уму физическим насилием. Поскольку вы британский подданный, ответственность за вас несу я. И должен позаботиться о том, чтобы это не повторилось.

– Ах, так, – сказал капитан. – Вы не хотите для разнообразия послушать, как было дело?

– Разумеется.

Когда капитан закончил, заговорил Том Проктор.

– Вы спросили его, почему он поехал к Лабро?

– Было совершенно ясно, почему.

– Несомненно. Но однозначно вы его не спрашивали? Как юрист я вам хочу сказать, что если бы я вел какое-то дело и постороннее лицо – простите, что я вас так называю, – явившись ко мне, начал рассказывать о каком-то коронном свидетеле, я бы его только высмеял. Но точно также я мог бы отправиться к этому свидетелю, чтобы самому убедиться, не знает ли он чего-нибудь важного.

– Верно, – сказал капитан, – но одно остается неясным. Лабро что-то собирался продать, сам говорил это Бруку и написал это мне. Но когда я пришел к нему, об этом и речи не было. Кто-то дал ему больше. Кто еще, если не эта скользкая гадина?

– Оскорблениями вы только усугубляете бестактность, которую допустили, – сказал сэр Джеральд. – Надеюсь, понимаете, как серьезно повернулось дело. Теперь по всей Флоренции не найти юриста, который взялся бы за дело Брука.

– Да что вы, не может быть все так плохо! Найти адвоката всегда можно, Только вопрос, где взять деньги?

– И где же мы их возьмем?

Капитан был несколько ошарашен.

– В Италии это несколько иначе, чем у нас, вы знаете? Вам не приходит в голову, кто мог бы нам ссудить пятьсот фунтов на залог?

– Это будет так дорого стоить?

– Как минимум. И намного больше, когда начнется процесс.

– А у Брука нет денег?

Ответил ему Том Проктор.

– И да, и нет, но в основном нет. Не будь он таким альтруистом, жил бы припеваючи. Его дед по матери, Леопольд Скотт, когда-то модный художник, заложил основу семейного состояния. Слава его быстро миновала, но по части финансов он неплохо соображал. Вложил деньги в такие компании, как «Де Бирс» и «Хадсон Бэй», и все эти акции сегодня поднялись в десятки раз.

– И чьи это деньги?

– Его мать до конца своих дней жила на ренту, которая потом перешла к Роберту и его сестре Фелиции. Но Роберт не принял свою долю. Заявил, что это противоречит его принципам, – жить тем, что не заработал сам.

– И Фелиции досталось все?

– Вот именно.

– Она не поможет?

– Не знаю. Фелиция придерживается викторианских взглядов. И хотя живет в богатстве, созданном портретами городских советников, заслуживших дворянство, и почетных вдов, увешанных бриллиантами, в глубине души она не одобряет искусство.

– Но если узнает, что случилось с Робертом?

– Об этом и речи быть не может. Чтобы обратиться к ней, понадобится согласие Роберта, а он его никогда не даст.

– А в консульстве нет каких-нибудь фондов на подобные дела?

– Небольшие, – грустно ответил консул, – и не на этот случай. Фунтов двадцать можно найти, чтобы отправить домой загулявшего моряка, но не больше.

– Так нужно организовать подписку, – сказал капитан. – Я для начала даю сто фунтов.

– Пожалуй это пойдет, согласился сэр Джеральд. – Многие присоединятся, если я попрошу их лично. Единственная проблема… – казалось он не знает, как сказать.

– В чем? – спросил капитан.

– Их нужно будет убедить, что деньги уйдут не впустую. Прежде, чем начнете возражать, позвольте сообщить вам кое-что еще. Утром у меня был синьор Риссо. Он прокурор, ведущий дело Брука. Своих намерений он не скрывал. Хотел, чтобы я посетил Брука и убедил его признать свою вину.

– Понимаю, – сказал капитан. – Лишился одного союзника – Тоскафунди, от которого мы избавились, и потому теперь пытается заполучить вас, чтобы загребать жар чужими руками. Вы, конечно, отказались.

Сэр Джеральд, с трудом сдерживая гнев, заявил:

– Предлагаю вам, капитан, чтобы вы перестали приплетать к делу чувства, дружбу, верность и прочие похвальные качества. Исходить будем из фактов. Риссо показал мне заключение полицейской лаборатории в Риме. В волосах Мило Зеччи обнаружены осколки стекла, два из них даже застряли в черепе. Их извлекли и сравнили с осколками рассеивателя фары с машины Мило. Микроснимки однозначно показывают, что они идентичны. У обвинения поэтому нет никаких сомнений, что Мило был сбит именно машиной Брука. А раз мы не можем утверждать, что кто-то ночью взял машину, сбил Мило и вернул машину в гараж – слишком это неправдоподобно – значит, его задавил Брук.


9. Головоломка

– Значит, я расшевелил это их осиное гнездо, – сказал капитан Комбер. – Не впервой. Помню, как-то раз уличил адмирала, что тот вместо учений ловил рыбу.

Ничего, сошло. – Проблеск веселья в нем тут же погас. – Но, черт возьми, что же делать?

– Выше голову, – сказала Элизабет. – Мы хотя бы не сидим сложа руки. Остальные вообще ничего не делают.

– Но есть ли в этом какой-то смысл?

– Полагаю, есть. То, что нам только что рассказала Тина, чрезвычайно важно.

Такие совещания втроем по вечерам в квартире капитана в последние дни стали непременной частью их жизни.

– Важно, – согласился капитан, – ну и что с того?

– Это как головоломка, – сказала Элизабет. – Понимаете, что я имею ввиду?

Вначале вы складываете легкие места, например по краям, но внутри пока ещё ничего не понятно, разве что несколько небольших кусочков. И тут вы повернете такой кусочек вверх ногами – и ура, подходит! И сразу составляется вся картина.

– Хотел бы я знать, как провернуть этот фокус.

Элизабет его не слушала. Подперев кулаком подбородок, смотрела в окно на сгущавшийся сумрак этрусского вечера. Потом сказала:

– Совершенно ясно, здесь переплелись несколько разных нитей. Нам нужно проследить каждую до конца, потом заняться следующей – и так далее. В конце концов мы найдем, где они переплетаются.

– С чего, по вашему, нам начать?

– Начнем с того, что видела Тина у профессора в сейфе.

– Я толком-то не видела, – сказала Тина, – этот мерзавец Даниило Ферри пришел и захлопнул сейф у нас перед носом. Но там было золото, это я знаю точно. Ожерелье и вроде бы серьги и что-то вроде… – она провела рукой по лбу.

– Диадемы?

– Нет, больше похоже на корону. И ещё несколько шкатулок. Длинные низкие шкатулки на ножках.

– Ковчежцы?

– Да, можно сказать и так. Из полированного камня. Меркурио мне сказал, что этот камень называется, сейчас вспомню – да, алебастр. И ещё женская фигурка. В сейфе она лежала, но думаю, должна стоять. Тоже из алебастра.

– Какой величины?

Тина развела руки примерно на полметра.

– С подставкой?

– Не заметила. Сейф был открыт всего несколько секунд.

– Нужно поговорить со специалистом, – сказал капитан. – Но я знаю только одного – Роберта и тот в тюрьме Мурата.

Элизабет заметила:

– Недавно у нас обедал один англичанин, его зовут Харфилд Мосс. Если он ещё во Флоренции…

– Все ясно. – Капитан что-то пометил в блокноте. – Найти Мосса. Что дальше?

– Дальше более-менее ясно, – продолжала Элизабет. – Те двое мужчин. Коробочка, о которой говорила Аннунциата, – видимо, микрофон, который кто-то установил на кухне Зеччи. Провода от него провели куда-нибудь в комнату Диндони.

– Вам не кажется странной такая предусмотрительность? – спросил капитан, – С чего бы они рассчитывали услышать нечто для них интересное?

– Это ясно из рассказа Тины. Когда Роберт впервые пришел к её отцу, они беседовали в мастерской. И вдруг Зеччи замолчал, потому что был убежден, что Диндони подслушивает.

– Да, так оно и было, – сказала Тина. – Диндо явно подслушивал. Его свинячьи ушки просто созданы для подслушивания у замочной скважины.

– Значит единственное место, где они могли разговаривать, была кухня.

– Ладно, – кивнул капитан. – Вы меня убедили. Но так ли было важно то, что слышал Диндони?

– Он слышал разговор о том, как всё будет вечером, как Зеччи якобы пойдет к врачу, но ускользнет черным ходом, слышал, где и когда они встречаются с Робертом. Он все слышал.

Капитан задумался.

– Но зачем все это было Диндони?

– Передал все тем двум бандитам, с которыми он заодно. Кстати, что ты предприняла насчет них, Тина?

– Заявила в полицию.

– И что сказали в полиции?

– Что они будут иметь ввиду.

Капитан фыркнул.

– Не отклоняйтесь от курса, – сказал он. – Положим, что ваш Диндони слышал все, о чем шла речь, и положим, что он передал все своим громилам. И что они сделали?

Все трое уставились друг на друга.

– Хорошо, – сказала Элизабет. – Следующий фрагмент головоломки именуется Лабро.

Что он пытался продать?

– Тут разгадка полегче, если я не ошибаюсь. Милейший профессор Бронзини затеял какую-то аферу. Вероятно, уже докопался до главной гробницы и достал оттуда все ценные предметы.

– Золото и алебастр уложил в сейф.

– Да. А теперь оттягивает официальное сообщение об этом, пока все наиболее ценное не уйдет за границу. Вот тогда и сообщит о находке гробницы и продемонстрирует уйму менее ценных предметов – терракоту, бронзу и все такое прочее, что отправится в музеи и начнутся всеобщие восторги. Лабро, по-видимому, что-то пронюхал. Остальные крестьяне настолько темны, что не сообразят, что происходит.

– Или слишком зависят от профессора. В конце концов они его арендаторы, то есть почти невольники.

– Такое более чем правдоподобно. Теперь нам становится ясно, почему наш дорогой Бронзини прибег к услугам синьора Тоскафунди, чтобы заткнуть рот Лабро. Не может допустить утечки информации, тем более до того, как сплавит свою добычу.

– Так, с этим мы разобрались, – сказала Элизабет. – Но все ещё не ясно, как было дело с Робертом. Или это все только роковое стечение обстоятельств?

– Нет, нет и нет.

– А синьору Роберту это поможет? – спросила Тина. Последние слова были произнесены по-английски, и Тина понятия не имела, о чем речь.

– На этот вопрос ответить трудно, – сказала Элизабет. – Если бы выяснить, что же случилось на самом деле, да ещё доказать это!

– И найти человека, который займется защитой Роберта…

– Не только найти адвоката, но и деньги ему заплатить.

– Если нужны деньги, у меня кое-что есть, – сказала Тина. – Пятьдесят тысяч лир.

– К сожалению этого мало.

– А сколько нужно?

– Тысяч пятьсот. Может быть и миллион, чтобы довести дело до конца.

– Адвокаты так дорого обходятся?

– Адвокаты – сущее разорение, – сказал капитан. Взглянул на Элизабет, и та ответила: – Рада помочь, но мои возможности тоже невелики.

– И у меня то же самое…

Тут капитана прервал шум, поднявшийся снаружи. Внизу кто-то кричал по-итальянски.

Капитан подошел к дверям, открыл их и прислушался. Теперь кричали уже несколько голосов.

– Опять кто-то застрял в лифте, – сказал капитан. – Чертова колымага! Милые дамы, мне потребуется ваша помощь. Эй там, потише! – последнее замечание он прокричал в пролет лестницы, но безрезультатно. Из лифта по-прежнему неслись сдавленные звуки.

– Элизабет, вы спуститесь на один этаж и нажмите кнопку в тот самый момент, что и я здесь. Тина останется на площадке и подаст нам знак. А вы там, внизу, перестаньте, черт побери, орать! Так, Тина, когда я махну рукой – пуск!

Что– то клацнуло и двери лифта открылись. Перед капитаном предстала женщина средних лет в твидовом костюме и коричневых мужского фасона туфлях, с зеленым плащем через руку. Ее породистое лицо кого-то ему напоминало, но не мог припомнить, кого.

– Наконец-то сказала гостья. – Я очень рада, что вам удалось открыть эти ужасные двери.

Двери тут же начали закрываться. Капитан едва успел их задержать.

– Скорее выходите, пока ещё можно, – поторопил он.

– Я тоже так думаю, – сказала дама. – Вы, конечно, капитан Энтони Бэзил Комбер?

– К вашим услугам.

– А это?…

– Мисс Элизабет Уэйл и мисс Тина Зеччи.

– Превосходно, – сказала дама. – Как раз все трое, с кем я хотела познакомиться.

Может быть мы войдем? Я – Фелиция Брук.

Когда все сели, мисс Брук взяла все в свои руки с той же энергией, с которой, как подумала Элизабет, она председательствовала во всевозможных женских и благотворительных союзах.

– Когда я прочитала в «Дейли Телеграф» очень краткую заметку о неприятностях, в которые попал Роберт – даже не сообщил мне об этом – я тут же поняла, что ему понадобится финансовая помощь. Том Проктор вас возможно информировал, что Роберт в приступе сомнительного великодушия перевел все семейное состояние на мое имя.

Я же в нем не нуждаюсь, наоборот, деньги скапливаются в банке и заставляют меня платить Бог знает какие налоги. Теперь-то, наконец, им можно найти применение. Я открыла здесь в «Банко ди Наполи» счет на тысячу фунтов и могу перевести еще, если понадобиться. Но для начала этого должно быть достаточно.

– Более чем достаточно, – сказал капитан. – Но как вам это удалось? Ведь запрет на вывоз валюты…

– Мне говорили, что такой запрет действительно существует. Тогда я зашла к директору английского банка и тот согласился со мной, что речь идет о критической ситуации и в этом случае запретом следует пренебречь.

– И никаких проблем, – кивнула Элизабет.

– Абсолютно. – Мисс Брук перенесла свое внимание на Элизабет. Ее голубые глаза были удивительно похожи на глаза Брука. – Хватило пяти минут, и все было решено.

Я ещё раз убедилась, что интеллигентные люди всегда в состоянии понять, в чем дело. Сложнее было с вашим отцом, моя милая. Не хочу сказать, что он не интеллигентен, но исключительно упрям.

– Твердолоб до безобразия, – кивнула Элизабет.

– Пришлось объяснить ему, что его миссия совершенно ясна. Как британский консул он отвечает за британских подданных и их благополучие. Его собственные чувства тут совершенно не при чем.

– И что он? – поинтересовался капитан.

– Начал что-то говорить о суде, законах и доказательствах. Совершенно не убедительно! Никогда не думала, что доживу до того, что британский консул будет расхваливать мне достоинства итальянской юстиции. Так я ему и сказала. Вот и все, что я могу вам рассказать.

Она встала. Остальные тоже.

– Я в банке распорядилась, чтобы они заверили вашу подпись, капитан, на несколько дней я задержусь, так что, надеюсь, мы ещё увидимся.

– Если вы скажете, в каком отеле…

– Остановилась я не в отеле, а у своей старой приятельницы Элис Плант. Всем – до свидания! Полагаю, не стоит ещё раз рисковать с вашим лифтом, лучше уж я пойду пешком.


***


– Если я вас правильно понял, – сказал мэр Трентануово, – и если в вашем распоряжении неограниченные средства, то проблема становится вполне разрешимой, хотя и по прежнему сложной. Во Флоренции найдется немало адвокатов, не обращающих внимания на мнение своего союза. Вопрос лишь в том, чтобы не выбросить денег впустую, на того, кто их съест и потом пальцем не шевельнет.

Мэр задумался, попыхивая трубкой.

– Думаю, в нашем случае лучше доктора Риккасоли не найти никого. Правда, характер у него не сахар, но… – Нацарапав что-то на клочке бумаги, бросил его капитану. – Это телефон его жены. Сошлитесь на меня, и она вас с ним сведет.

Капитану показался странным такой способ ведения переговоров с адвокатом, но клочок бумаги он сунул в карман и уже направился к выходу, когда мэр сказал:

– Я понимаю, что пока не сделал всего, что мог для моего друга Роберта. Просто сейчас всё время отнимают выборы, как только они пройдут, у меня появится гораздо больше времени. Если пройдут удачно, будет больше и возможностей. К тому же я кое-что предпринял, и хотя непосредственно Роберту это не поможет, но его противникам добавит хлопот.

– Я не сомневаюсь, что вы делаете все возможное, – сказал капитан.


***


У доктора юриспруденции Риккасоли не было приемных часов по одной простой причине – у него не было конторы. Встреча с ним капитана, согласованная через его жену, проходила в модном кафе на Пьяцца дела Република.

– Он будет сидеть за столом в углу у дверей, – предупредила жена, – и будет пить шоколад со сливками.

Как заметил капитан, адвокат добавил к этому ещё шоколадный торт со взбитыми сливками. Риккасоли оказался маленьким толстячком с быстрыми любопытными глазами и приплюснутым носом.

– Мне очень приятно познакомиться с вами, синьор капитан. Мэр рассказал мне о вас и о неприятностях вашего друга. Вы не возражаете, если мы обсудим их через пару минут? Я хотел бы послушать музыку…

В кафе играло трио. За роялем сидела седовласая женщина средних лет, мужчины ненамного моложе. Музыку капитан узнал.

– Моцарт, – сказал он, когда стихли аплодисменты, энергично поддержанные Риккасоли.

– Из увертюры «Мнимая садовница», малоизвестное произведение. Меня прежде всего интересовало исполнение.

– Вы музыкант?

– Был пианистом. К сожалению, на это не проживешь. Пришлось уйти и заняться правом. Вам не кажется, что эту женщину стоит послушать?

– Прекрасно играет. Вы её знаете?

– Это моя бывшая клиентка. Мне удалось её выручить. Смотрите, официант! Выпьете шоколаду?

– Чаю, – сказал капитан. – С лимоном и без молока. А что она сделала?

– Убила мужа.

– Почему?

– Бог её знает. Может быть, не оценил её игру на рояле. Но не будем отвлекаться от наших проблем. Кусочек торта?

– Спасибо, – ответил капитан, – воздержусь.

– Блюдете фигуру, понимаю. Как все англичане. Удивительно, вы все просто помешаны на фигуре и на платежном балансе. И совершенно напрасно. Что плохого – быть толстым или в долгах? Главное – не расстраиваться из-за такой ерунды. А теперь расскажите мне, в чем дело. С самого начала. – Доктор Риккасоли поддел вилкой очередной аппетитно выглядевший кусок торта и добавил: – И не упускайте ни малейших подробностей.


***


Полковник Нобиле, начальник флорентийской полиции, изучил документы, лежавшие перед ним на столе. Он был доволен, так как они подтверждали его многолетнее и глубокое недоверие к англичанам. Инспектора, который принес документы, спросил:

– Вы сами, инспектор, не сомневаетесь в этих фактах?

– Нисколько, синьор полковник.

– И какие вы из них делаете выводы?

– Из них вытекает, что капитан Комбер – агент Интеллидженс Сервис, британской разведывательной службы.

– Сомневаюсь, – сказал полковник. – Такие люди сидят в посольствах, чтобы иметь дипломатическую неприкосновенность. – Это тайный агент, синьор полковник.

Донесения шлет каждый день. Адресованы они некоему Смиту, – явно условный адрес в Лондоне, и оплачивает его один известный английский еженедельник. И выяснился интересный факт. В этой газете ещё никогда не появилось ни одного материала капитана Комбера.

– И это одно из его донесений?

– Самое свежее.

Полковник снова взглянул на текст, приложенный к донесению. Он начинался словами:

«Рулада – Филигрань – Оболос» – и продолжение в том же духе, причем одни слова были длинными, другие – короткими и многие – необычными. Кончался текст словами:

«рисунок Е8».

– Уже расшифровали?

– Дешифровальное отделение занимается этим, синьор полковник. Проблема в том, что это, видимо, механический код.

– Поясните.

– У получателя должен быть набор определенных масок, которые накладываются на массив текста определенным образом. Свободные поля масок образуют текст собственно донесения.

– Тогда последние слова означают тип маски, которую нужно использовать?

Хитроумная система.

– И почти неразрешимая.

– Если не можем раскрыть, то хотя бы прикроем, – решил полковник. – Я немедленно поговорю с британским консулом.


10. Харфилд Мосс и Элизабет

– Безграничное бесстыдство! – заявил прокурор Риссо.

– Вы не преувеличиваете, милый Антонио?

– Ни в коем случае. Это дискредитация, намеренная и систематическая дискредитация. – Швырнув на стол листок желтой бумаги, он ткнул в него пальцем.

– Мне увеличили налог за мусор, потому что количество вывозимого из моего дома мусора превышает нормы, установленные городскими властями!

– А оно действительно превышает?

– Разумеется. Но то же самое во всех домах, но никто больше такого не получил. А вот! – он достал следующий листок. – Доплата за воду, потому что моего садовника застали с разбрызгивателем при поливке газона. Или вот – это пришло сегодня утром.

Городской прокурор внимательно просмотрел документ.

– Но это очевидно. На вас выписан налог с предметов роскоши, поскольку вы построили бассейн для плавания. Ну, если вы действительно можете себе такое позволить, Антонио…

– Это не бассейн!

– Нет?

– Это водоем для золотых рыбок, и он там уже был, когда я дом купил.

– И вы в нем не плаваете?

– Он два метра в длину. Там и рыбкам негде повернуться.

– Но почему вы думаете…

– Ничего удивительного. Все это исходит из аппарата мэра Трентануово.

– Полагаете, он устраивает вам своего рода вендетту?

– Я в этом абсолютно уверен.

– Почему?

– В своих предвыборных речах я был просто обязан высказать по адресу его партии такое, что он мне долго не забудет.

– Ах так, – протянул городской прокурор. Развязав шнурки, открыл лежавшую на столе папку. – Вы убеждены, что он руководствуется политическими мотивами?

– А какими же еще?

– Вы не забыли, что он приятель синьора Брука?

– Понятия не имел.

– К тому же его старый фронтовой товарищ.

– Полагаете, тут есть личные мотивы?

– Полагаю, мотивы тут смешанные, – сказал городской прокурор. – Он укрепил бы свой авторитет в партии, выиграй он дело в суде, точно так же, как если бы он выиграл выборы. Причем первое может здорово повлиять на второе. – Он покопался в бумагах. – Полагаю, дело нужно завершать поскорее.

– Целиком с вами согласен. Теперь, когда есть заключение экспертов, следствие можно считать законченным.

– Почти законченным, милый Антонио. Если бы могильщик изменил свои показания.

Если бы, например, признал, что слышал визг тормозов на час раньше, чем утверждал, я охотно счел бы обвинение безупречным и передал дело в суд.

– Старые люди часто путают время, – заметил Риссо. – Я прикажу допросить ещё раз.

Вполне может случиться, что при обстоятельном допросе его показания окажутся не так однозначны, как в протоколе.

– Я уже сталкивался с такими случаями, – подтвердил городской прокурор.


***


Лейтенант Луко спросил:

– Вы проверили заявление этой девушки?

– Я сделал все, что мог, – ответил карабинер Сципионе. – Деталей установить не удалось, слишком неопределенным было само заявление. Я поговорил с девицей…

– С Тиной Зеччи. Это, видимо, дочь Мило Зеччи, которого сбила машина. Что она вам сказала?

– Она была в кафе неподалеку от своего дома на Виа Торта, это заведение с неважной репутацией, на него уже были жалобы. Принадлежит оно человеку по фамилии Тортони, но тот редко в нем появляется. Всем там заправляет Мария Кальцалетто…

– Свидетельница по делу Мило Зеччи.

– Вот именно. Тина Зеччи сообщила, что зашла в кафе в обществе молодого человека и у них произошла ссора с Кальцалетто.

– Кто был тот молодой человек?

– Меркурио Бронзини, приемный сын профессора Бронзини с виллы Расенна.

– Профессора Бронзини я знаю. Насколько помню, он как-то связан с делом Мило Зеччи, напомните мне, пожалуйста.

Сципионе неохотно сказал:

– Мило Зеччи когда-то работал на него, и профессор Бронзини проявил участие к его семье. Как я уже говорил, произошел резкий обмен мнениями…

– Интересное совпадение, что трое людей, причастных к делу Мило Зеччи, замешаны и в этом инциденте, вам не кажется?

– Мне это не показалось существенным.

– А я бы сказал, в это что-то есть.

Лейтенант задумался, Сципионе занервничал.

– Вы хотите, чтобы я продолжил?

– Давайте. Итак, произошел обмен мнениями. А потом?

– Девушка говорит, в кафе вошел какой-то мужчина.

– Которая девушка говорит? Синьора Зеччи или Мария Кальцалетто? Выражайтесь точнее, Сципионе.

– Прошу прощения. – Сципионе побагровел от злости и рот его под черными усами неприятно искривился. Если лейтенант это и заметил, то не подал виду. Спросил:

– Полагаю, вы запротоколировали показания мисс Зеччи?

– Разумеется.

– Тогда лучше прочтите мне их.

– Сейчас принесу.

– Не нужно, они здесь в шкафу. Я изучал их вчера вечером.

Сципионе насторожился. Подойдя к шкафу, он достал папку, вынул из неё лист бумаги и вернулся к столу. Стараясь не выдать себя голосом, спросил: – Мне прочитать весь протокол?

– Нет, только с того места, где появляется мужчина.

– Вот, это здесь. «В комнату вошел мужчина. Я его не знаю, но, судя по виду, это один из той парочки, которые последние десять дней толклись вокруг кафе. Оба они сицилийцы и похожи на мафиози. Мужчина напал на Меркурио. Я ударила его биллиардным кием, при этом досталось и Марии, так что она даже потеряла сознание. Нам удалось сбежать.» Это все.

– Интересно, вам не кажется?

– Что же здесь интересного?

– Что жалуется синьорита Зеччи. Кием досталось незнакомому мужчине и Марии Кальцалетто, а жалуется тот, кто им всыпал.

– В самом деле… – протянул Сципионе.

– А больше вы ничего не заметили? Речь идет о двух мужчинах с Сицилии, явных мафиози, которые десять дней назад появились во Флоренции. Насколько я помню, дней десять назад мы получили с Главного вокзала донесение о приезде двух подозрительных типов. Я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– И вы должны были проверить отели и пансионы и выяснить, где они остановились.

Вы сделали это?

– Сделал.

– Найти таких людей нетрудно.

Сципионе опять побагровел.

– Видимо они поселились у земляков, которые рады помочь им скрыться.

– Вполне возможно, – согласился лейтенант. Казалось, интерес к делу у него пропал. – Я получил распоряжение из прокуратуры. По делу Мило Зеччи, о котором мы только что вспоминали, нужно проверить кое-какие факты, прежде всего – показания свидетеля, как же его зовут-то? А, вот. Фрутелли, Карло Фрутелли, могильщик с Виа Канина.

– Я его знаю. Старый склеротик.

– На бумаге его показания выглядят совершенно недвусмысленно, но не совпадают с показаниями остальных свидетелей. Фрутелли утверждает, что слышал, как по Виа Канина на большой скорости проехала машина. Потом раздался скрип тормозов и визг шин.

– Следы заноса были видны на мостовой ещё на следующее утро, как раз возле лежащего тела. В чем же противоречие?

– Во времени. Фрутелли утверждает, что слышал эти звуки в полдвенадцатого. В это время Брук уже давно был дома в постели.

Сципионе рассмеялся.

– И это все? Разница в час? Этот дедуля настолько дряхл, что уже не отличает полдень от полночи.

– Думаю, вам нужно с ним поговорить.

– Сделаю.

– Уточните его показания.

– Постараюсь, чтобы после нашего разговора его показания не вызывали никаких сомнений, – пообещал Сципионе.


***


– Вы очень любезны, согласившись уделить мне время, – сказала Элизабет. – Учитывая, зачем я пришла.

– Если я знаю хоть что-то, что может оказаться для вас полезным, мисс Уэйл, я к вашим услугам, – ответил Харфилд Мосс. – Как поживает ваш отец?

– Очень хорошо.

– А ваша сестра?

– Тоже отлично.

– Очень рад. А теперь скажите, что я могу для вас сделать?

– Мне нужно узнать как можно больше о подделке этрусских древностей.

Харфилд Мосс слыл игроком в покер с международной репутацией и славился умением принять любую новость, глазом не моргнув. Сейчас это умение ему пригодилось.

Спокойным голосом спросил:

– Ваш интерес чисто академический, мисс Уэйл, или вы собираетесь этим заняться?

– Я не собираюсь делать этрусков своим хобби, – ответила Элизабет. – Но интерес у меня не чисто академический. Мне кое-что нужно узнать. Это связано с обвинением против Роберта Брука.

– Того симпатичного англичанина, что чуть не упал в оьморок?

– Да.

– Если я могу быть вам полезен, пожалуйста. Хотя я не понимаю, как этрусские древности, подлинные или фальшивые, связаны с тем, что Брук кого-то задавил.

Может быть, вы поясните?

Элизабет попыталась. Она немного нервничала. Харфилд Мосс смотрел на неё в упор так пронзительно, словно просвечивал двумя камерами. И в то же время она почувствовала, что он не так уж сосредоточен на её рассказе, что думает о чем-то, ей неизвестном, что взвешивает сильные и слабые места своей позиции и прикидывает, что лучше – говорить или молчать. Когда она закончила, сказал:

– У вас две версии, насколько я понимаю? Первая, – что профессор Бронзини выкопал насточщий клад, который хочет продать за границу. Не отрицаю, это совпадает с информацией, имеющейся у меня. Надеюсь, подробностей вы от меня не потребуете. Могу вам только сказать, что отчасти поэтому я здесь. Но особенно заинтересовала меня ваша вторая версия – что никакого открытия вообще не было, и что все так называемые находки – просто подделки.

– Я хотела узнать, существует ли такая возможность.

– Вообще-то такую идею я бы сразу отверг. В прошлом, разумеется, бывали успешные подделки. У нас в Британском музее всего пятьдесят лет назад погорели с одним саркофагом, а в двадцатые годы появились знаменитые этрусские воины из тер ракоты. Музей «Метрополитен» в Нью-Йорке от этого шока до сих пор никак не опомнится.

– Но если удавалось провести и настоящих специалистов…

– Разумеется. Но мы говорим о прошлом, мисс Уэйл. Любая из этих подделок современным спектрографическим анализом была бы раскрыта за пять минут. Вот, для примера. В нью-йоркском случае оказалось, что как красители применялись кобальт, олово и марганец, то есть металлы, которых никак не могло быть в подлинных изделиях. Когда этрусский ремесленник хотел получит ту роскошную черную глазурь, которую вы видите на их керамике, – её называют «буччеро» – он должен был прибегнуть к трехкратному обжигу, потому что минеральные добавки ещё не были известны. В сороковые годы это доказал Теодор Шуман, который даже реконструировал печь по этрусской модели…

– Простите, – заметила Элизабет, – это для меня слишком сложно. Вы утверждаете, что сегодня, в наше время, невозможно подделать этрусскую терракоту так, чтобы обмануть специалистов?

– Безусловно. То же самое касается бронзовых и железных предметов. Тут обнаружились бы серьезные отличия в патине и во включениях.

– Существует вообще какой-то материал, с которым подделки могли бы получиться?

– Я как раз собирался к этому перейти, мисс Уэйл. Все, что вы мне рассказываете, именно поэтому меня так и интересует – и беспокоит. Материалы, которые сразу приходят в голову, потому что оба натуральные и не поддаются анализу – это золото и алебастр.

– Ну вот, – выдохнула Элизабет, – значит все это было не случайно.

– Но должен вас предупредить, что даже если работать с этими материалами, остаются непреодолимые трудности. Во-первых, проблемы стиля. Пришлось бы копировать общеизвестные этрусские оригиналы, что само по себе может вызвать подозрения, или придумать что-то самой. Но при этом для успеха нужны не только огромное мастерство, но и – я бы так выразился – чисто этрусский менталитет.

Этрусский взгляд на мир.

– Хорошо. А следующая проблема?

– Она ещё сложнее. Коллекционеры называют это родословной. Вы выставляете этрусский раритет, подходящий и по стилю, и по материалу. Первое, о чем вас спросят – откуда это? Вы можете не отвечать, но тогда сразу возникнут подозрения.

Тем, кто создал те нью-йоркские подделки, повезло. Место, которое они назвали, проверить не удалось – началась война. А когда она кончилась и все минные поля уничтожили, и стало возможным нормально путешествовать, прошло так много времени, что они могли себе позволить некоторую неопределенность по части координат. «Может это было и здесь, а, может быть и на две мили дальше, вон в той долинке.»

– Ясно, – сказала Элизабет. – Но, положим, у вас есть могильник, причем на вашей собственной земле. Могильник, раскопками которого вы занимаетесь, и все об этом знают. Вы роете как попало и где попало, пока не наткнетесь на центральную гробницу погребального комплекса. К несчастью в ней нет ничего сенсационного.

Только шлем и немного оружия, поскольку покойный был пиратом. Тогда вы готовите уйму ценнейших предметов, золотые украшения, алебастровые ковчежцы и разные статуэтки – и вот вам, сенсационная находка готова.

– Вы могли бы сделать блестящую карьеру преступника, мисс Уэйл, – сказал Харфилд Мосс.

Да, ему было о чем подумать.


***


Карабинер Сципионе лично отправился на кладбище, расположенное за Виа Канина.

Машину он оставил в начале улицы и дальше, посвистывая, пошел пешком. Даже днем место это нельзя было назвать приятным. Тротуар узкий и горбатый, мостовая потрескавшаяся, запущенная, занесенная оставленною дождевыми потоками грязью. По одну сторону – ряд домов, предназначенных на снос, с заколоченными окнами и заросшими бурьяном палисадниками. По другую – невысокий забор с заржавленной решеткой по верху, охранявший покой усопших и остатки их памятников.

Сципионе насвистывал все бодрее. Это был веселый малый, полный южного жизнелюбия.

Он весь так и пышел здоровьем, глаза светились радостью жизни.

Открыв ворота, он по тропинке направился к лачуге могильщика, стоявшей за живой изгородью из кипарисов. Крохотный домишка не превышал размеров соседних склепов.

Еще на ход Сципионе обдумал ход допроса. Не стоит старику угрожать. Достаточно жесткого взгляда и ощущения скрытой силы. Остальное можно просто продиктовать.

Он постучал и вошел.

Могильщик Карло Фрутелли сидел за кухонным столом, но не один. Напротив него, раскрыв потертый блокнот и довольно улыбаясь, сидел доктор Риккасоли.


11. Разгорается

На следующий день в половине десятого сэр Джеральд Уэйл, войдя в здание консульства, сразу попросил телефонистку соединить его с одним номером в Риме, а сам потом заперся в кабинете.

Когда зазвонил телефон, он долго беседовал с кем-то по имени Колин, но получил только несколько нейтральных ответов. Наконец не выдержал.

– Будь так добр понять меня. Если Комбер не работает на нас, то я хотел бы знать, в чем дело, и как можно быстрее. Сегодня вечером ко мне явится местный полицейский начальник, он будет требовать, чтобы Комбер немедленно покинул Флоренцию.

Повесив трубку, он вытер потный лоб, потому что уже с утра стояла ужасная жара, и приготовился принять первых посетителей. Ими оказались никто иные, как Фелиция и мисс Плант. Обе были настроены крайне воинственно.

– Если бы со мною посоветовались с самого начала, – заявила мисс Плант, – ничего такого случиться просто бы не могло. Вы допустили, что мистер Брук стал жертвой политических махинаций. Мои итальянские друзья утверждают, что если он будет осужден, прокурору Риссо обеспечено место в муниципалитете. А этот Риссо – крайне неприятный и надутый выскочка.

– До чего же мы дожили, если наши соотечественники превращаются в агитационный материал? – поддержала её мисс Брук.

– К сожалению, я не знаю, как…

– И, кроме того, в среде нашей британской колонии упорно твердят, что вы сами посоветовали Роберту Бруку сознаться. Этого, конечно, не могло быть, но ведь нет дыма без огня…

– Ах, дьявол… – сказал сэр Джеральд. Произнес это про себя, когда дамы уже ушли, схватил свою мягкую бурую шляпу мягко говоря специфического британского фасона и отправился в тюрьму Мурата. Домой он вернулся довольно поздно. Элизабет ждала его с обедом.

– Ты его видел? – спросила она. – Как он? Как вообще дела? Что ты думаешь о Риккасоли?

– Прежде чем я отвечу хоть на один вопрос из четырех, хочу коктейль с джином, – сказал консул, падая в кресло и утирая пот со лба.

– Он перед тобой. Так что не тяни.

– Я говорил с Бруком, все в порядке, настроение нормальное. Меня даже это испугало.

– Испугало?

– Да, испугало. Если кому-то угрожает серьезная кара, он должен хоть чего-то опасаться. А Бруку все равно. Можно подумать, что он даже рад стать мучеником.

– Ты его не понимаешь. Только потому, что не подает виду…

– Подает или не подает, но по-моему, такая апатия – дай Бог, чтобы я ошибался, – напоминает тоску по смерти.

Элизабет, пораженная, уставилась на него.

– Ты это серьезно?

– Конечно. Полагаю, с ним что-то случилось после гибели жены и неродившегося ребенка. Нечто непоправимое. Он как часы, у которых лопнула пружина. Нет, это сравнение не годится. Когда лопнет пружина, часы перестают идти, но с Бруком все иначе. Внешне с ним все нормально, кроме редких приступов амнезии. Но внутри у него что-то умерло.

– Не умерло, – сказала Элизабет. – Только застыло. Со временем оттает.

– Дай Бог, чтобы ты была права. – Сэр Джеральд выпил коктейль и подал стакан дочери, которая налила ему снова. Потом они надолго дружно погрузились в молчание.

– У него новый адвокат, – но это ты уже знаешь, да? Я встретился с ним в тюрьме и мы пошли к Бруку вместе.

– Что ты о нем думаешь?

Сэр Джеральд рассмеялся.

– Оригинал. Почти все время, что мы там были, они с Бруком беседовали о музыке.

– О музыке?

– Спорили, звучит один пассаж в какой-то сонате Бетховена «да-ди-ди-да» или «да-да-ди-да».

Элизабет заметила:

– Ну, он хотя бы отвлекся.

– Риккасоли, кажется, не глуп. Он сделал то, что никому не пришло в голову, хотя непонятно, почему. Он сходил к врачу.

– Какому врачу?

– К тому, которого старик Зеччи должен был посетить в тот самый вечер, когда произошло несчастье, ты разве не помнишь? Он хотел выйти оттуда черным ходом и встретиться с Бруком.

– И он это сделал?

– Не сделал, – сказал сэр Джеральд. – Не сделал, потому что до врача вообще не дошел.


***


В час дня доктор Риккасоли распахнул двери кафе на Виа Торта и заглянул внутрь.

Внутри не было никого, кроме Марии, которая читала газету у стойки. На правом виске белел широкий пластырь и вся она казалась бледнее и вялее, чем обычно. Не подняла головы, когда вошел Риккасоли, и тому пришлось кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание.

– Что вам?

– Я имею честь беседовать с сеньоритой Марией Кальцалетто?

– Имеете. Но если вы из газеты, то я уже рассказала все, что знала.

Риккасоли придвинул к ней по оцинкованной стойке визитку. Мария взглянула на неё с деланным равнодушием.

– Надо же, адвокат. Что вам угодно?

– Прежде всего «чинзано» с водой и кусочком льда.

Мария достала бутылку, налила в стакан и добавила льда из морозильника под стойкой. Риккасоли, опершись на стойку, наблюдал за ней. Потом достал что-то из кошелька. Глаза Марии расширились при виде розовой банкноты в десять тысяч лир.

– К сожалению, у меня нет сдачи.

– Не беспокойтесь, – шепнул Риккасоли.

– Спа… спасибо. – Она отвела глаза.

Риккасоли загадочно улыбнулся. Достав из кармана ещё одну визитку, перевернул её и тонким золотым пером написал на обороте: – «Если не можете говорить здесь, найдете меня по этому адресу в любой день в шесть часов вечера.»

Когда он допил и вышел на улицу, портьеры раздвинулись и появился здоровяк.

– В чем дело? Кто это был? – спросил он.

– Какой-то адвокат. – Она показала ему первую визитку Риккасоли. Вторая уже исчезла. Банкнота тоже.

– Чего он хотел?

– Чинзано.

– Зачем такой шишке заходить выпить в такую дыру? И почему он тебе дал визитку?

– Может быть, ищет клиентов.

– Или ты лжешь, – заметил здоровяк.

– А что мне с этого?

Здоровяк задумчиво взглянул на нее. Что-то в её тоне ему не понравилось.

– Ты что задумала?

– Не делайте из мухи слона, – сказала Мария.

– Ну, смотри, – здоровяк, опершись поудобнее на стойку, наклонился к ней. – Потому что если ты вдруг сделаешь какую-то глупость, мне доставит большое удовольствие проучит тебя так, что до самой смерти не забудешь. До самой смерти.


***


Солнце палило немилосердно, когда доктор Риккасоли направился по Виа дель Мальконтенти к мосту Сан-Никколо, на котором новая элегантная баллюстрада уже сменила прежнюю, снесенную наводнением, перешел его и пересек тихую тенистую Виале Микельанжело, где стоял дом Брука, там он постоял несколько минут, прищурив глаза и покачиваясь на каблуках. Потом вдруг решился и вместо дома Брука вошел к его соседям.

Толстый сенбернар обнюхал его штаны. Риккасоли нервно улыбнулся ему и нажал кнопку звонка.

– Синьора Колли?

– Да. Бенито, лежать! Не беспокойтесь, он не тронет.

– Разумеется, – сказал Риккасоли. – Похоже он очень дружелюбен. – Достав визитку, подал синьоре Колли. – Позвольте представиться. Друзья синьора Брука поручили мне его защиту.

– Ах, бедный синьор Брук! О нем всё лгут, всё лгут, он такой добрый, хороший, вежливый человек! Как только кто-то мог подумать, что он способен на такое?

– Я очень рад слышать это от вас, синьора Колли. Сам я, разумеется, разделяю ваше мнение, иначе не взял бы на себя это дело. Но есть одна мелочь, в которой вы мне можете помочь.

– Сделаю все, что в моих силах. Абсолютно все.

– Касается это вашего пса.

– Бенито?

– Да, Бенито. Скажите, у него хороший сон?

Синьора Колли удивленно взглянула на адвоката, потом на Бенито, который издал звук, подобный старческому кашлю. Потом сказала:

– Да, он спит крепко. Как видите, стройным его не назовешь. Хорошо ест и крепко спит.

– И ночью не лает?

– Почти никогда… но подождите, теперь я вспоминаю. В ту ночь, когда случилось несчастье, лаял как ненормальный.

– Я бы хотел кое-что уточнить. Лаял всю ночь?

– Нет, конечно нет. Мы рано ложимся спать, в половине одиннадцатого уже в постели. А он лаял так где-то с час. Потом муж спустился вниз, поговорил с ним и Бенито перестал.

– Значит это происходило между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого?

– Верно. Знаете, хотя в это трудно поверить, но Бенито очень чувствителен. Как вы думаете, мог он почувствовать, что с синьором Бруком что-то случилось?

– У такого пса все возможно, – сказал Риккасоли.

Бенито казался довольным.


***


– Мне придется потребовать, чтобы свидетелям обвинения была выделена охрана, – сердито заявил прокурор Риссо.

– Полагаете, это разумно? – спросил его начальник.

– Разумно и необходимо. Мне сообщили, что их подвергают совершенно недопустимым допросам. И есть попытки подкупа.

– Кем?

– Доктором Риккасоли.

– Ах, так… Ну, задавать вопросы он имеет право. А есть доказательства подкупа?

– Вы же знаете Риккасоли, – презрительно заявил Риссо. – Скользкий, как угорь, тут ему нет равных во Флоренции. Его уже давно нужно было лишить права на практику. Не меньше десяти раз он обвинялся в подкупе, шантаже и создании помех правосудию.

– И все десять раз он выкрутился.

– Или откупился.

Городской прокурор задумался.

– В принципе я с вами согласен. Но нужно действовать осторожно. За делом Брука следит общественность. Если окажется, что с помощью полиции вы пытаетесь помешать защите опрашивать свидетелей, возникнет ненужная шумиха. Защита сможет использовать это против нас. Вы понимаете, что именно это может быть истинной целью Риккасоли? Он посетил этих людей официально?

– Да.

– Вам не кажется, что он пытался нас спровоцировать именно на подобный шаг? Вы об этом не подумали?

– Да, на такое он способен, – Риссо прикусил губу.

– Все же я думаю, вы правы. Нужно приглядывать за ним, но незаметно. Корабинеры подойдут здесь больше, чем полиция. Решите это с лейтенантом Лупо, но только предупредите его – нужна максимальная осторожность.


***


Голос в телефонной трубке был полон ледяной ярости.

– Инструкции даны были совершенно ясные. Вести себя незаметно, пока не возникнет необходимость действовать.

– Согласен, – ответил здоровяк.

– Не обращать на себя внимание. Ни во что не вмешиваться. Не попадаться на глаза полиции.

– Мы тут не при чем. На нас напали.

– Мальчишка и его девка. Смешно! И наделали столько шума, что этим занялась полиция.

– Послушайте, – сказал здоровяк, который тоже начинал злиться. – Не мы это начали. И за полицией не посылали.

– Может быть, вы просто не годитесь для такой работы, – теперь голос просто источал смертельный холод. – Не хотелось бы сообщать вашим хозяевам, что вы не справились.

Наступила долгая пауза. Потом здоровяк удивительно миролюбиво произнес:

– Не беспокойтесь. С карабинерами мы все устроим, есть там надежный человек. Это я вам обещаю.

– Обещания нужно не только давать, но и исполнять. Все равно заменять вас уже поздно. Но ведите себя осторожнее и держитесь в стороне, пока не получите указаний.

– Ясно, – ответил здоровяк. В телефонной будке было душно, но пот по нему тек ручьем не только от этого.


***


– Вы оказываете мне честь, навестив меня, синьор полковник, – говорил британский консул полковнику Нобиле. – Я безмерно рад, что могу вас успокоить.

– Значит вы велели капитану Комберу покинуть Флоренцию?

– Я не говорил с капитаном Крмбером.

– Нет?

– Я беседовал с компетентными лицами в Риме и они заверили меня, что капитан Комбер не имеет никакого отношения к британским разведывательным службам.

– Тогда вы можете дать мне разумное объяснение перехваченных телеграмм?

– Если они у вас с собой – разумеется, – улыбнулся сэр Джеральд.

Полковник достал из кармана листок и положил на стол.

– «Рулада. Филигрань. Оболос. Копыто…» – Да, полагаю, это ответы за четверг.

Подождите, сейчас я найду, – Сэр Джеральд порылся в стопке «Таймс», сложенных на его столе. – Вот оно.

– Что это?

– Решение кроссворда за прошлую среду.

– Кроссворда?

– Насколько я знаю, в «Таймс» есть целая команда сотрудников, готовящих необычайно сложные кроссворды. Капитан Комбер готовит кроссворд каждую неделю, он мастер по их составлению. Вопросы у него получаются хуже, ими занимается его старый сослуживец по флоту капитан Робин Смит в Лондоне.

– Ах, вот как… – сказал полковник Нобиле… Его предыдущее мнение об англичанах только подтвердилось.


***


Доктор Риккасоли ехал домой в своем крохотном «фиатике». Выехав на дорогу в Болонью, он свернул направо, на узкую дорожку, по которой едва протискивалась его машина. Потом налево, в распахнутые ворота сонных вилл.

Виллы были обнесены железными заборами с коваными пиками наверху, их решетки заплетены цветущими розами. Риккасоли затормозил у высоких железных ворот с табличкой «осторожно, злая собака». Нажал на клаксон, подождал. Заскрежетал засов и ворота распахнулись.

Улыбнувшись служанке, забравшей у него портфель и шляпу, Риккасоли вошел в дом и сразу прошел коридором на вымощенный каменными плитами задний двор, где под липой стояли кресла. Жена Франческа уже ждала его с коктейлем в высоких стаканах.

Риккасоли сел рядом, взял её пухлую руку, поцелуями пересчитал пальчики, словно стараясь убедиться, что все на месте и нежно отпустил её.

Из тени к ним потянулся пес Бернардо, черный, как уголь, дог весом под шестьдесят кило. Эта порода – «молоссо» – была выведена падуанскими князьями для травли людей. Бернардо улегся и сипло заворчал. Потом все стихло.

Тишину нарушила Франческа, спросив:

– Как успехи? Получается? Ты сможешь помочь этому бедняге? Он на самом деле это сделал, или невиновен?

– Лучше и не спрашивай, я ужасно огорчен. Этот человек полностью невиновен, но боюсь, это ему не поможет.


12. Горит

Меркурио вышел из-под душа, досуха вытер свое красивое загорелое тело, надел белую тенниску, синие шорты и сандалии, минут пять причесывал и укладывал волосы и только потом вышел из спальни и неторопливо спустился вниз. В большой гостиной Артуро натирал паркет.

– Ваш отец? – переспросил Артуро. – В своем кабинете. Он работает. Просил не беспокоить.

– Я не помешаю, он всегда рад меня видеть, – сказал Меркурио, бросив искоса взгляд на свое отражение в зеркале у двери.

Артуро улыбнулся.

– Вы отлично выглядите.

– И отлично себя чувствую. Хорошее самочувствие, Артуро – это вопрос гармонии тела и души. А у меня оно сейчас – лучше не бывает.

Пройдя по коридору быстрой танцующей походкой, он распахнул двери в конце его и вошел. Профессор Бронзини, в это время что-то писавший, недовольно поднял голову, но при виде молодого человека улыбнулся.

– Входи и садись, – сказал он. – Я почти закончил. Накопилось столько деловой переписки… – Торопливо подписав, он промокнул бумагу и отложил все в сторону.

– Что ты хочешь? Опять нужны деньги? Только не это, ты ужасный транжира.

– Мне нужны не деньги, а информация. – Меркурио присел на край стола, покачивая длинной голой ногою, любуясь формой икры и золотистым пушком на бедре.

– Информация о чем?

– Хотел бы я знать, дорогой отец, что ты затеваешь? – спросил Меркурио.

– Я затеваю? – профессор Бронзини не казался ни испуганным, ни удивленным. Могло показаться, что профессор даже польщен интересом, который этот красивый молодой человек проявляет к его особе.

– Как твой приемный сын и наследник я имею право знать, не так ли?

– Предположим.

– Ты связался с какой-то аферой?

– Будь любезен, держи себя в рамках, – сказал профессор. – Неужели ты правда думаешь, что у меня может быть что-то общее с каким-то преступлением?

– Если о преступлении речь не идет, так зачем ты вызвал во Флоренцию двух головорезов из мафии? Они ведь явно приехали не любоваться шедеврами в галереи Уфицци и дворце Питти.

Профессор казался искренне удивленным.

– Я ничего об этом не знаю. Головорезы, говоришь ты?

– Поскольку я не был им представлен, то не знаю, как их зовут. Но один маленький и щуплый, другой здоровенный и упитанный. На их руках кровь нескольких людей, – я понял это, когда один на меня бросился.

– Но где ты с ними встретился? И как?

– Они уже две недели околачиваются на Виа Торта.

– А ты что делаешь в том квартале? – Глаза профессора блеснули. – У тебя там девушка, да?

– У меня там девушка, которая станет моей женой.

– Женой? Для этого ты ещё слишком молод. В твоем возрасте человеку вполне достаточно приятельниц. Временные знакомства, мимолетные чувства. Я в твои годы… – профессор хихикнул.

Меркурио холодно заметил:

– Но речь не идет ни о твоих сексуальных проблемах, ни о моих. Мы говорим о важных вещах. О вещах, которые касаются тебя. Почему ты сменил шифр на сейфе?

– Потому что Даниило сказал мне, что ты его знаешь.

– А почему так важно, чтобы я не знал, что в сейфе, именно теперь? Раньше тебе это не мешало. Я жду ответа.

Профессор молчал.

– Как я видел собственными глазами, у тебя в сейфе два или три алебастровых ковчежца – видимо урны для пепла. Еще там алебастровая статуэтка богини, какие ставили в изголовье знатных покойников на месте их последнего пристанища. Еще две тонкие цепи кованого золота, золотая диадема и множество золотых украшений.

И много чего еще, я не успел все запомнить.

– Тот миг, что был в твоем распоряжении, не прошел даром. Заметил ли твой зоркий глаз ещё кое-что?

– Заметил, – сказал Меркурио. Наклонившись вперед, он в упор уставил взгляд своих синих глаз в карие, полные нервного напряжения глаза профессора.

– Как ты знаешь, у меня есть способность сверхчувственного восприятия. Я, например могу определить место, где была пролита людская кровь. Иногда могу определить и время смерти. А в некоторых случаях безошибочно отличаю правду от лжи.

– Сказочные способности. – Профессор Бронзини процедил эти слова сквозь зубы.

– Все предметы в твоем сейфе невероятно красивы. Они задуманы знатоком этрусского искусства и сделаны рукой умелого ремесленника. И все они фальшивые.

Все до единого.

Профессор Бронзини все ещё молчал, словно загипнотизированный взглядом и словами Меркурио.

– Я бы не вмешивался, – продолжал тот. – Уже давно я чувствую, что все это – он жестом обвел виллу Расенна со всем её уютом и роскошью – что все это держится на обмане. Ты злоупотребляешь своими знаниями и репутацией и продаешь коллекционерам предметы, которые якобы находишь на своих раскопках. Это я угадал.

Но ты никому не вредишь, – говорил я себе, – а коллекционеры счастливы. Будь это иностранные фонды, для которых деньги ничего не значат, или частники, миллионеры, потакающим своим слабостям. Единственный, кто теряет – итальянские власти, но они мне также безразличны, как и тебе. Но теперь кое-что произошло, и я изменил свое мнение.

Меркурио говорил тоном учителя, наставляющего бездарного ученика.

– Ты втянул в свои аферы и Мило Зеччи. Его руки резали тот алебастр – несомненно по твоим эскизам. Золотые украшения ковались в его мастерской. Долго он тебе был верен, сохраняя молчание, ведь ты его оберегал и хорошо платил. Но вдруг оно лопнуло. Случилось то, что рано или поздно случается со всяким из нас.

При этих словах Меркурио испытующе взглянул на профессора и многозначительно помолчал. Профессор вздрогнул, как человек, пробуждающийся от тяжелого сна, и выдавил: – Нет…

– Нет, да! – сказал Меркурио. – Мило Зеччи почувствовал приближение смерти. Он не боялся её, но не хотел умереть без покаяния. Искал совета. И был настолько порядочен, что вначале обратился к тебе, ты же его хозяин. Но ты его выгнал. И он искал помощи у того англичанина, Роберта Брука. Но тут ты испугался.

Крупнейшее дело всей твоей жизни оказалось под угрозой. Клад центральной могилы гробницы Тринса. Фантастическая находка, равная прославленным открытиям Реголини и Галласи. Сокровища невиданной ценности. Но только если не будет никаких подозрений. И тут ты решился. Вызвал этих типов, этих зверей. Приказал следить за Мило Зеччи…

– Я… – начал профессор Бронзини, но тут же запнулся.

– Что? – спросил Меркурио, ни на миг не отводя от профессора глаз.

– Я не… – профессор опять запнулся. В доме стояла мертвая тишина. – Я все это не так представлял. Я любил Мило. Был убежден, он ничем нам не навредит.

– Если ты не виноват в этом, так кто?

– Не я.

– Кто тогда?

Тут двери беззвучно открылись, вошедший Даниило Ферри обратился к профессору:

– Простите, но вас к телефону.


***


Вентиляторы в отделении карабинеров лениво вращались, не в силах освежить раскаленный воздух. Лейтенант Лупо сдвинул фуражку на затылок и вытер пот со лба.

– Это не наше дело, – сказал он. – Это функции органов правосудия, а не карабинеров. – Взглянул на Сципионе, словно ища у него поддержки.

Антонио Руссо сказал:

– Городской прокурор настаивает, чтобы этим занялись вы.

Похоже было, что на него даже жара не действует.

– Полиция…

– Обычно мы обращаемся за помощью к ним, только сейчас у них хватает хлопот с выборами. Все их сотрудники мобилизованы на двадцать четыре часа в сутки, пока все это не кончится.

Сципионе вмешался:

– Если я могу предложить…

– Пожалуйста.

– Я не разбираюсь в юридической стороне вопроса, но, полагаю, существенными будут показания только одного свидетеля – Марии Кальцалетто.

Риссо на миг задумался.

– И могильщика.

– Тут мы, к сожалению, уже опоздали. Защитник заполучил его собственноручно подписанные показания.

Риссо нахмурился.

– Я слышал об этом. По моему мнению, здесь была совершена непозволительная оплошность.

– А что, по-вашему, нам было делать? – спросил лейтенант. – Мы бы с удовольствием уложили ваших свидетелей в холодильник, чтобы к процессу они были как огурчики, но они ведь не только свидетели, но ещё и люди. Нельзя же их прятать и вытаскивать, когда нам угодно.

– Но в любом случае вы должны обеспечить, чтобы никто не попал к Кальцалетто.

Можете вы выделить человека, чтобы приглядывать за нею до суда?

– Это можно.

Сципионе сказал:

– Кальцалетто работает в кафе на Виа Торта. Ночует наверху. Последнее время там у неё живет один мужчина.

– Что за мужчина?

– Его зовут Диндони. Раньше он работал у Мило Зеччи и жил над его мастерской.

Потом вдова Мило Зеччи его оттуда выгнала. Он приятель Кальцалетто.

– Разумеется, раз они живут вместе, – сказал Риссо. – Почему вы о нем вспомнили?

– Я могу повлиять на него. Возможно, с нашей помощью он позаботится, чтобы Кальцалетто не вступала в нежелательные контакты.

– Вот это я называю деловым предложением, – обрадовался Риссо.


***


Знойный день склонялся к вечеру, когда Мария домыла стаканы и поставила их на полку. За целый час в кафе не вошел ни один клиент. Диндони подремывал на стуле.

Из лужици «мартини» на оцинкованной стойке взлетела муха и села ему на лицо. Он заворчал и открыл глаза. Потом спросил:

– Куда это ты?

Мария была уже в шляпке и с сумкой в руке.

– Иду за покупками, а ты оставайся здесь.

– Кто это сказал?

– Я. Раз живешь тут задаром, давай отрабатывай.

– А те двое? Ты же разрешила им переехать. Один так и спит в чулане?

Он был прав. Здоровяк с напарником очистили чулан и занесли туда стол, стул и матрац.

– Они договорились с хозяином, – равнодушно ответила Мария. – Думаю, их ищет полиция, вот и прячутся. Мне нет до этого дела.

– Он может погореть, если нагрянет полиция.

– Так это же он, не я, – сказала Мария. – Вернусь через час, будь на месте.

Когда она вышла из кафе, человек, сидевший за рулем стоявшей неподалеку машины, вышел, бесшумно прикрыв дверь, и двинулся за ней.

Мария спешила. Улицы были полны людьми, спешившими с работы, – наступал час покупок, встреч и аперитивов. Мария смешалась с толпой, разглядывая по дороге витрины. Человек следовал за ней; вначале по Борджо дель Ольбицци, потом через Пьяцца делла Република и по Виа дельи Строцци.

Там Мария, видимо, решилась что-то купить. Вошла в обувной магазин. Внутри была полутьма. Пока она стояла, моргая со света, к ней приблизился молодой человек, стоявший до того за прилавком.

– Чем могу служить, сеньорита?

Мария открыла сумочку и достала визитку, которую дал ей Риккасоли. Мельком взглянув на карточку, молодой человек сказал:

– Обязательно подыщем что-нибудь для вас, прошу, проходите. – Открыв дверь кабинки, вошел с нею внутрь. Мария только теперь увидела, что у кабинки есть ещё одни двери. Молодой человек открыл их и Мария прошла в небольшой салон, обставленный столом красного дерева, несколькими креслами и клеткой с канарейкой.

За столом сидел доктор Риккасоли, перебирая стопку бумаг. Молодому человеку он сказал:

– Выбери для синьориты что-нибудь получше, Карло. Скажите ему ваш размер, Мария, Карло вам упакует и через полчаса все будет готово. Времени у нас нет.

Предложение моего клиента очень простое. Заплатит вам за сотрудничество двести тысяч лир и ещё сто тысяч – если придется давать показания в суде.

– За сотрудничество? За какое сотрудничество?

– За то, что вы расскажете мне все, что знаете. Имена, подробности, все, что можно проверить.

Мария задумалась. Ее крестьянская натура разрывалась от жадности и страха.

– Но если вы хотите, чтобы я лгала, то ничего не выйдет, не хочу я с полицией связываться. Они ведь и посадить могут, а за это мне никто не заплатит.

– Глупости, – заявил Риккасоли. – Ничего подобного я ввиду не имел. Вы рассказали в полиции, что видели машину, ехавшую по улице, незнакомой марки, но номера вы запомнили. И ещё вы сказали, что слышали, как машину занесло, как завизжали тормоза. Но ведь все это было позже и не с той машиной. Тогда в полиции своими вопросами вас просто сбили с толку. Никто не попадает в тюрьму, если немного ошибся, ручаюсь вам.

– Я боюсь.

– Со мной вам нечего бояться. Ведь на самом деле обе эти версии – ложь, не так ли?

Мария уставилась на него, разинув рот.

– Вас в ту ночь вообще не было на Виа Канина. И в полиции вы рассказали то, чему вас научил этот бездельник Диндони. У меня есть доказательства, так что подумайте. Если будете настаивать на прежних показаниях, обещаю вам большие неприятности, так и за решетку угодить недолго. Если же вы их несколько уточните, они совпадут с показаниями других свидетелей, и ясно будет, что вы говорите правду. И вы получите двести тысяч лир.

– Диндони рассердится.

– Диндони будет только рад. Я ведь готов заплатить за информацию, которой он располагает. Знает он куда больше вас, потому что увяз в этом деле по уши.

– Мне нужно с ним поговорить…

– Разумеется, – согласился Риккасоли. Вынув бумажник, извлек из него пять банкнот по десять тысяч лир и на мгновенье их задержал в руке. Мария не могла отвести от них глаз.

Риккасоли неторопливо сложил банкноты пополам, потом ещё раз пополам, положил их на стол и придвинул к девушке, тут же жадно прикрывшей их пальцами. Нацарапал что-то на обороте визитки.

– Человек, который снимет трубку, будет знать, где меня найти. И советую не тянуть, передайте это от меня Диндони. Если в моих руках окажется информация, которую, я надеюсь, он мне может предложить, ваш Диндони будет чувствовать себя гораздо безопаснее. Верьте мне, Мария – пока Диндони не решится на это, он здорово рискует.


13. В пламени

– О, Иисусе! – взвыл Диндони. Его мизерная физиономия была искажена нерешительностью, алчностью и страхом одновременно. – Святая Дева Мария! Если бы я только знал, что делать!

В комнате над кафе Мария сидела на одном конце постели, Диндони на другом, болтая ногами в бурых шнурованных ботинках, один из которых был с толстой ортопедической подметкой.

– Сделай, как я говорю, – настаивала Мария.

– Но я не могу решиться. И то, и то слишком опасно. Святые угодники, надоумьте меня, как быть!

Мария не выдержала.

– Если ты перестанешь ныть, поминать деву Марию и всех святых и немного подумаешь, сразу поймешь, что надо делать. Тебе предлагают деньги и защиту.

Денег столько, что ты сможешь завести свою мастерскую, о которой все время твердишь, а защита поможет тебе не угодить за решетку.

– Защита? – Диндони облизнул пересохшие губы. – Какая защита?

– Если ты во всем сознаешься и расскажешь правду, власти о тебе позаботятся. Мэр Флоренции – приятель того англичанина и сделает все, что может, чтобы вытащить его из тюрьмы.

– Мэр Трентануово?

– Собственной персоной.

Диндони все ещё колебался. Последовало долгое молчание, но Мария не торопилась.

Знала, что дело сделано.

– Если бы – я говорю только «если бы» – я согласился помочь, что нужно сделать?

– Поговорит с доктором Риккасоли и рассказать ему все, что знаешь.

– Когда?

– Как можно раньше. Сегодня вечером, если хочешь.

– И как это устроить?

– Он дал мне номер телефона. Оттуда свяжутся с ним и он передаст, где мы встретимся. Со мной он встречался в одном магазине. С тобой это будет где-то еще.

Но сделает так, что никто ни о чем не узнает.

– А деньги он выплатит сразу?

– Сколько-то – за информацию. Остальные – за показания на суде.

Диндони все ещё колебался.

– Ты уверена, что у него есть деньги? Откуда он их берет?

– Ну, это мелочи, – нетерпеливо ответила Мария. – У сестры англичанина. Та приехала во Флоренцию с кучей денег, чтобы помочь брату.

– Ну, ладно, – наконец согласился Диндони. – Позвони. Но не отсюда, внизу сидят те двое. Они все ещё там?

– Не знаю, и это мне безразлично. Теперь они уже ничего нам не сделают. Сами прячутся от полиции. Днем они и носа не высовывают.

– Но сейчас-то ночь, – Диндони даже вздрогнул.

– День или ночь – какая разница, ведь они ничего не знают, – сказала Мария.

Но, уходя, постаралась двери прикрыть потише.

Диндони в мансарде никак не мог усидеть на месте. Стоя у окна, долго смотрел через крыши на улицу вниз. Виа Торта была пустой и полутемной. Но метрах в двадцати стояла машина, и в ней Диндони заметил огонек сигареты. Кто-то ждал, сидя на месте водителя. Ждал чего? У Диндони вдруг пересохло в горле.

Подойдя к дверям, он приоткрыл их и прислушался. Ни звука. Но вернувшись к постели, он вдруг увидел это, и сердце его вначале замерло, потом бешено застучало. Глаза застлала багровая мгла и ноги подкосились, так что пришлось ухватиться за стену, чтоб не упасть.

Господи Боже, почему он такой идиот? С чего вдруг он слушал эту шлюху Марию? Что же теперь ему, несчастному, делать?

В то время, как подобные мысли – даже не мысли, а панические вопли – носились у него в голове, глаза его неотрывно глядели на то, что он только что заметил. На черную металлическую коробочку, прикрепленную за углом каминной доски.

Он, конечно, знал, что это означает. Собственными руками ставил её на кухне Мило Зеччи и протягивал почти незаметный, тонкий как нить черный провод через щель в оконной раме.

Знал, что если поискать, то найдешь и шнур. И даже знал, куда он ведет. В тот чулан, в котором теперь поставили стол, два стула и топчан.

– Нужно сматываться, – сказал Диндони. Произнес он это про себя, потому что и шепот рядом с черной коробкой был опасен. Открыв двери, вновь насторожил уши.

Тишина. В нем шевельнулась надежда. Если они были у себя и все слышали, наверно не стали бы сидеть? Видно, никого нет, или эта чертова штука выключена?

Диндони добрался до стойки и пртянул руку за ключами, когда входные двери распахнулись. Диндони скорчился под стойкой. В кафе влетел какой-то краснолицый тип, которого он никогда не видел, постучал по стойке и заорал: – Хозяин! Почему, черт побери, в этой забегаловке никто не обслуживает? – Тут он заметил Диндони, который робко пролепетал – «Хозяйка сейчас вернется» – и вывалился на улицу, прежде чем тот что-то сумел добавить.

Здоровяк с напарником стояли за шторой, отделявшей меньшую комнату.

– Так, – сказал здоровяк. – Заметил микрофон и собрался сбежать.

– Тем лучше, – заметил напарник.

Они вышли в общий зал.

Краснолицый тип с надеждой спросил:

– Вы меня обслужите? – но, не замечая его, они вышли на улицу. Диндони заворачивал за угол.

– Хочет затеряться в толпе, – спокойно заметил здоровяк – Среди людей он почувствует себя в безопасности, – согласился напарник.

Они тоже уже дошли до угла. Двери машины бесшумно открылись и так же бесшумно закрылись за ними.

По мере удаления Диндони от дома сердце его уже не билось так сильно. Прежде всего нужно было связаться с Марией и предупредить её. Она ведь пошла звонить.

Ближайшие телефонные будки – на Пьяцца делла Синьориа, нужно её найти. Но что если он её не найдет? Можно ли вернуться в кафе?

Диндони растерялся.

Нет, туда он не вернется никогда, разве что под охраной полиции. При этой мысли он начал понимать, в какой ситуации очутился. Что ему сказать полиции? Может признаться, что получил деньги и инструкции от двух бандитов? Что, польстившись на обещанные деньги, предал хозяина? Что они, видимо, узнали о его замысле и хотят только одного – заставить его замолчать? Что на это скажет полиция? Осмеёт и посоветует не читать на ночь детективы?

Погруженный в эти мысли, он не заметил, как очутился в толпе, размахивающей флагами и что-то кричащей, в толпе, на ночь глядя праздновавшей окончание выборов. У Диндони было две возможности: присоединиться к ним или исчезнуть. Но толпа поглотила его. Все направились на Пьяцца Синьория, где всегда проходили демонстрации.

Удержись он в голове колонны, все бы сошло. Но Диндони мешала хромая нога, так что он не удержался на гребне волны и откатился назад. Там он споткнулся и чуть не упал, мечтая только выбраться на тротуар и уцепиться за что-то устойчивое. И тут с двух сторон его ухватили чьи-то сильные руки и вытащили из сутолоки.

Повернув голову, он увидел по обе стороны силуэты двух головорезов и обомлел от ужаса.

Диндони завопил.

Какая-то женщина обернулась и поддержала его: – Ура! Мы победили!

В глазах у Диндони потемнело. Силы его оставили, ноги отказывались слушаться.

Когда двое бандитов выволокли его в переулок, колени его тряслись, глаза закатились.

– Тихо, он упал в обморок, – заметил здоровяк, – Что будем делать? Не носить же нам его на руках?

– Я подгоню машину, – ответил напарник, с презрением глядя на кучу тряпья, корчившуюся на тротуаре. – Пригляди за ним, я быстро.

– А что, если появится полицейский?

– Скажи, что этот засранец уделался от радости.


***


В квартире капитана Комбера, где он, Элизабет и Тина собрались на обычное вечернее совещание, настроение было довольно оптимистическим. Обсуждали они своего нового союзника.

– Оригинальный тип этот Риккасоли, – сказал капитан. – Похож на обычного старого болтуна.

– Это, разумеется только внешнее впечатление. Ошибочное, если хоть половина того, что о нем говорят – правда.

– Да, он тертый жук, – подтвердила Элизабет. – И без предрассудков. Насколько я понимаю, пытается подкупить Диндони и Марию на деньги мисс Брук.

– Я бы не называл это подкупом. Он утверждает, что подготовиться к защите может, только выяснив, что на самом деле произошло. И Диндони единственный, кто может это сказать.

Тина сказала.

– Диндони это… Не знаю, как это перевести. – И назвала его по-итальянски.

– Лучше не переводите, – сказал капитан. – Что это за шум? Подошел к окну. Улица побагровела от мерцающего света факелов, которые несли демонстранты. Зарево ширилось со стороны Палаццо Веккио.

– Как бы они не сожгли весь город, – заметила Элизабет.


***


То же самое сказала мисс Плант сэру Джеральду Уэйлу. Она едва успела укрыться в здании консульства, ища спасения.

– Ничего не понимаю! Ведь результаты выборов объявят только завтра!

– Зато сегодня могут праздновать все, – ожидать всегда лучше, чем знать.

– Я лично ожидаю пожара, – заявила мисс Плант. – Увидите, добром это не кончится.

В такую сухую погоду все вспыхивает, как порох. А поднимется ветер – и полгорода как не бывало.

– Не думаю, что это возможно.

– О наводнении тоже никто не думал.


***


Мэр сидел в своем кабинете у распахнутого окна. Изучив сообщение о ходе выборов, он почувствовал близость победы. А это сулило ещё большее влияние и большую ответственность. И возможности тоже.

Мэр взглянул в окно. Из толпы его узнали и замахали руками. Мэр ответил тем же.


***


Весь этот шум долетал до тюрьмы Мурата как эхо отдаленного прибоя. Брук не обращал на него никакого внимания. Он уже начал понимать, что основное достоинство тюремной жизни – возможность отключиться от событий, происходящих снаружи.

Перестала его занимать и главная проблема, о которой он должен был бы думать днем и ночью, – исход его процесса. Были дела и поважнее. Что будет на обед?

Когда можно будет выкупаться? Могут ли его поместить в камеру с другими заключенными? Надеялся, что нет. Его вполне удовлетворяло собственное общество и удовольствие, доставляемое книгами.

Под рукой у него лежал «Потерянный рай». Взяв книгу, он снова погрузился в чтение.


***


К полуночи вся Флоренция была озарена огнями, хотя пламя всеобщего пожара, которого боялась мисс Плант, ей не угрожало. Тем более необъяснимо, что фермер Пьетро Агостини, обходивший напоследок свое хозяйство, лежавшее в пяти километрах от города, вдруг увидел, что большой стог сена охвачен пламенем.

– Вызови пожарных! – закричал он подбежавшей жене.

– Зачем, – спросила та. – Пусть горит, застраховано же.

– Да чтобы не перекинулось куда еще. – Он подошел к стогу и принюхался.

– Как думаешь, что случилось? – спросила жена. – Может кто бросил окурок? Я говорила…

– Пахнет бензином… – сказал Агостини. – Подойди ближе. – Он прикрывал лицо рукой от палящего жара. Жена, остановившись рядом, тоже почувствовала едкий запах.

Ее вопль и глухое ругательство мужа прозвучали одновременно. Пылающий ком соломы свалился со стога, открыв человеческую ногу, торчавшую из самой середины пожара.

Агостини метнулся вперед, понял, что ничего нельзя сделать и, ругаясь, отскочил.

И теперь, когда разгоревшееся пламя осветило все вокруг, он уже ясно увидел, что ступня торчавшей ноги обута в старый ботинок на толстой ортопедической подошве.


Часть третья

КОЛЕСА ЗАКРУТИЛИСЬ

1. Полковник Дориа

– Должен сказать, что нашим надеждам нанесен тяжелый удар, – печально сказал доктор Риккасоли. – Имея в распоряжении признания Диндони, хотя и не добровольные, можно было всерьез рассчитывать на победу. Но теперь, когда мы его лишились, не хотелось бы убеждать вас, что все в порядке.

– А это действительно был Диндони? – спросил капитан.

Беседа проходила у него на квартире. Элизабет была не в настроении. Тина – заплакана.

– Я говорил с фермером. Прежде, чем им удалось справиться с огнем – а это произошло рано утром на другой день – от тела остался уже только пепел, это правда. Но три факта неоспоримы. Во-первых, Диндони исчез бесследно. Во-вторых, анализ строения тела показал деформированные кости. И в третьих, прежде чем все охватил огонь, фермер ясно видел коричневый шнурованый ботинок с ортопедической подошвой, какой носил Диндони.

– Полагаю, что нам не стоит обманывать себя, – сказала Элизабет. – Диндони мертв.

– Согласен, – подтвердил капитан. – Но если мы проиграли битву, это не значит, что проиграли войну. Что с Марией?

– Когда Мария вернулась в кафе и обнаружила, что Диндони почему-то ушел, – кстати, до сих пор неизвестно, почему, – у неё хватило ума сразу позвонить мне.

Я пригласил её к нам. Была на грани истерики, но моя жена сумела её успокоить.

На следующее утро я укрыл её в безопасном месте.

– Где?

Риккасоли замялся.

– Ну ладно, – сказал капитан. – Мы союзники, но я вас понимаю. Чем меньше людей в курсе, тем она будет целее. Достаточно того, что она в безопасности. Что будем делать дальше?

– Следующий шаг я уже наметил. Нужно, чтобы Мария рассказала при нотариусе все, что знает. Если с ней вдруг что-то случится, у нас по крайней мере останутся её показания в форме, пригодной для суда.

– Насколько я вас знаю, вы справитесь, – капитан вскочил.

– Мне ясно, что мы почти выиграли. Еще чуть-чуть – и мы у цели.

Риккасоли, любившему наблюдать людские характеры, доставляло удовольствие следить за капитаном; нравились его экономные, но энергичные движения, его морские и спортивные словечки, его пиратская бородка, потому что все это соответствовало его представлению о том, как должен выглядеть британский морской офицер. Но теперь он только грустно покачал головой.

– Не у цели, а только за первым барьером.

– Они все делали заодно, – настаивал капитан, – Мария знала все, что знал Диндони, и наоборот. Для суда это, конечно, не то, что показания очевидца, но мы хоть проверим, как обстояло дело.

– Вы забываете, что я уже говорил с Марией, – сказал Риккасоли. – Записать её показания – только формальность. Ее роль во всей этой афере незначительна – Афера… – Элизабет даже вздрогнула. – По-моему, это слово мы употребили впервые.

Значит, Роберт не при чем. Вся эта история – чья-то афера.

– Разумеется. Тщательно продуманная афера, в которой участвовало несколько человек. Продуманная профессионалами, которые постарались, чтобы каждый участник знал только то, что ему необходимо для дела. Так, например, у Марии роль была маленькая, но важная. Нужно было, чтобы полиция напала на след Роберта Брука без малейшего промедления. Подумайте сами, если бы все затянулось на несколько дней, он мог отогнать свою машину в гараж, где её вымыли бы, привели в порядок и заменили разбитый подфарник. Естественно, правда? Но при этом он, ничего не подозревая, уничтожил бы главные доказательства против себя. – Резко развернув кресло, он в упор взглянул на Элизабет и повторил: – Ничего не подозревая, понимаете?

– Понимаю, – ответила Элизабет.

– Был только один надежный способ немедленно навести полицию на след Брука – выставить свидетеля, который бы шел по улице и случайно заметил номер машины. Но к чему бы ему это замечать? Из-за английской машины необычного типа?

Неубедительно. Нужно, чтобы кто-то видел аварию,… или слышал. Скрип тормозов, визг шин, – вот тогда прохожий обернется, я прав?

– Тем же они подтвердили и время, когда произошло несчастье, – согласился капитан. – И это было в то время, когда, как они знали, Брук поедет по Виа Канина.

– Вот именно.

– А гробовщик, которому лгать ни к чему, утверждает, что несчастье произошло часом позже.

– Тоже правильно.

– Так что теперь все ясно – или нет? Они просто вывели машину Брука из гаража, когда Брук уже спал – пес услышал их и залаял – и переехали ею Мило Зеччи.

– Да, но… – начала Элизабет.

Капитан, видимо, тоже заметил, – что-то не то.

– Не забывайте, – сказал Риккасоли, – что два факта подтверждены экспертами и неопровержимы. Во-первых, что Мило Зеччи был действительно сбит машиной Брука, и во-вторых, что он умер только через два часа после наезда. Как его заставили появиться на этом месте в половине двенадцатого ночи? Добровольно бы он не пошел.

Думаете, его связали, положили в колею и переехали, а потом развязали?

– На тех двух убийц, о которых мы слышали, это похоже, – буркнул капитан.

– Согласен, но это невозможно. Во-первых, остались бы следы от пут. Во-вторых, машина его сбила, а не переехала. В-третьих, для них было слишком рискованно оставить его в живых. Ведь он мог бы выжить. И если не выжить, то прийти в себя и все рассказать.

– Вот тут я с вами согласен, – сказал капитан. – Но что касается остального, связывать его было не обязательно. Можно было поставить его посреди дороги и держать под дулом револьвера.

– Никогда, – заявила Тина. – Не послушался бы даже под угрозой тысячи револьверов. Он бы боролся и бился с ними. Не шел бы как баран на заклание.

– Да это ничего бы и не дало, – сказал Риккасоли. – Положим, вам кто-то, угрожая револьвером велит стать посреди дороги. Что сделаете вы, увидев мчащийся автомобиль? Отскочите в сторону! Быть застреленным ничуть не хуже, чем задавленным.

Элизабет добавила: – Но это ещё не главное. Если мы теперь уже знаем, что кто-то убил Мило Зеччи и тем подстроил ловушку Роберту – чтобы Мило не мог поговорить с ним и чтобы не всплыла история с этрусской гробницей и поддельными древностями – все это значит, что мозгом заговора не может быть никто, кроме профессора Бронзини.

– Ну и в чем же проблема? – спросил капитан.

– Я с ним никогда не встречалась, но много слышала, а вы с ним встречались неоднократно. Скажите честно, похож он, по-вашему, на ловкого преступника, способного организовать, – как вы это назвали, доктор? – тщательно продуманную аферу, имеющую все признаки профессионализма?

– Значит он прекрасный актер, – сказал капитан, сам не слишком веря в свои слова.


***


В то же время, когда шли эти разговоры, карабинер Сципионе пережил шок. Он сидел в канцелярии на Виа дей Барди и складывал в папку вечерние сводки из отелей и пансионов, когда двери открылись и вошел незнакомец. Был он мужчиной среднего роста и того же возраста, черноволосым, аккуратно одетым.

– Что угодно? – спросил Сципионе, продолжая копаться в бумажках.

Незнакомец ответил:

– Я хотел бы поговорить с начальником.

– Лейтенант Лупо занят. Не могли бы вы сказать мне, в чем дело?

– А если я этого не сделаю?

Сципионе поднял глаза. Хотя человек улыбался, в голосе его прозвучал странный тон, вызывавший сигнал тревоги. Сципионе резко спросил:

– Кто вы такой и чего хотите?

Человек сунул руку в карман, достал бумажник, из него визитную карточку и положил её на стол.

– Прошу прощения, синьор полковник, я уже бегу!

Но прежде, чем он подошел к дверям, те распахнулись и вошел лейтенант Лупо.

Сципионе молча сунул ему визитку. Прочитав её, лейтенант с улыбкой шагнул к посетителю.

– Полковник Дориа! Вы из Рима? Я слышал о вас, хотя мы и не встречались.

– Теперь эта ошибка исправлена, – сказал полковник. Сев, он жестом предложил лейтенанту поступить также. – Прежде всего следует сообщить вам, почему я здесь.

У меня есть письмо от вашего начальства в Риме, подтверждающее мои полномочия.

Но не в письме дело, тем более в нем не упоминается, что ваше начальство действует тоже по приказу – по приказу самого министра внутренних дел.

– Министра?

– Новый министр, заняв свой пост после выборов, выразил недовольство ходом расследования дела того англичанина, Брука, вокруг которого было столько шуму в прессе. Он лично ознакомился с делом и я получил приказ возглавить расследование.

Тишину вдруг нарушил карабинер Сципионе, переступив с ноги га ногу, и полковник Дориа словно только теперь заметил его присутствие, сказав:

– Мы могли бы продолжить беседу у вас в кабинете, лейтенант?

Сципионе распахнул перед ними дверь. Лицо у него пошло красными пятнами, словно после пощечины.

Когда они остались одни, полковник Дориа сказал:

– Первое, что мы должны сделать – отстранить от дела Брука этого молодого человека.

– Но он очень способный сотрудник.

– Несомненно, – согласился полковник. – Но – сицилиец.

– И что из этого?

– Ничего. Но я ведь тоже ознакомился с делом. В настоящее время во Флоренции находятся два опасных мафиози. Они прибыли несколько недель назад. Об их прибытии нам доложили с вокзала.

– Это правда, – признал лейтенант Лупо. – Но я тут же распорядился проверить все пансионы, отели и меблированные комнаты. Безрезультатно.

– Кто проводил проверку?

– Сципионе. Но ведь…

Полковник Дориа прервал его, подняв руку.

– Не делайте поспешных выводов. Не забывайте, что многие сицилийцы, хотя и не члены мафии, все равно симпатизируют ей. Слежку за свидетелем и Диндони, который, видимо, был убит теми же двумя мафиози, вы тоже поручили Сципионе. Что он вам доложил?

– Диндони он потерял в толчее. Всюду было полно народу, понимаете, я не могу его упрекнуть.

– Я тоже, – согласился полковник, – ему не повезло. Но это тот случай, когда оплошности недопустимы, понимаете?

Лупо все прекрасно понял. Если министр лично заинтересовался делом, будет лучше для всех, начиная с командования корпуса карабинеров в Риме и кончая последним лейтенантом во Флоренции, если дело будет удачно раскрыто и гладко закрыто.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

– Прежде всего – найти тех двоих. С учетом сведений, полученных в Риме. Теперь мы о них знаем все. Пока их можно задержать за какой-нибудь проступок – например, за то, что не зарегистрировались при приезде, этого достаточно. Потом я хочу лично допросить всех свидетелей, то есть Лабро, гробовщика и Марию Кальцалетто.

Лейтенант нахмурился.

– С первыми двумя это нетрудно, но где сейчас Мария – неизвестно.

– Значит, найдите её, – сказал полковник Дориа.


***


На верхнем этаже заднего крыла виллы Расенна открылись двери и в них появился Даниило Ферри. Взглянув на его спокойное смуглое лицо, никто бы не подумал, что у него проблемы.

Спустившись по парадной лестнице удивительно плавным кошачьим шагом, он наткнулся на гиганта Артуро, который двигал по террасе большие кадки с цветущими растениями, собираясь их поливать.

Некоторое время наблюдал за ним, потом, словно что-то вдруг пришло ему в голову, позвал:

– Артуро!

– Синьор Ферри?

– Я хочу тебе кое-что сказать. Речь идет о деликатном вопросе и не хочу, чтобы ты обсуждал это с другими слугами.

– Терпеть не могу сплетничать.

– Знаю. Вот в чем дело. У нас двое неожиданных гостей. Вчера вечером я поместил их в последнюю комнату по коридору на северной стороне. Останутся у нас на несколько дней. Поскольку нежелательно, чтобы остальные узнали об их присутствии, из комнаты им выходить нельзя. Ты позаботишься о еде и питье? Если пройти туда с черного хода, никто тебя не увидит.

Артуро лениво усмехнулся. Все это время он держал навесу огромный глиняный вазон с цветком, словно не сознавая его тяжести. Теперь аккуратно поставил его на пол и сказал:

– Это мелочи. Я о них позабочусь, будьте спокойны.


2. Конец сна

Полковнику Дориа выделили элегантный кабинет на первом этаже штаб-квартиры карабинеров на Виа дель Барди, где полковник на следующее утро встретился с доктором Риккасоли.

Они были одни. Окна распахнуты настежь, в углу гудел электрический вентилятор.

Гудел он, однако, впустую, ибо жара не просто утомляла, но тяжело висела над городом. Небо над Флоренцией оставалось пока ослепительно синим, но над горами за городом начинали собираться грозовые облака.

– Я рад, что вы поспешили прийти, – начал полковник. – Между нами двоими не должно быть недомолвок, это вам, надеюсь, ясно? Мы оба защищаем одно и то же.

– Защищаем справедливость, – спокойно подтвердил Риккасоли.

Полковник так тщательно обдумывал ответ, словно разговор должен был остаться в памяти поколений.

– Это правда, но не вся. Нам нужно иметь ввиду и интересы страны, и они, с моей точки зрения, гораздо важнее интересов отдельной личности. Наш случай приобрел международное значение – понятия не имею, почему. Только не с точки зрения криминалистики. Дело то ли в личности обвиняемого, то ли в выборах, то ли журналисты разнюхали, что за банальным дорожным происшествием скрывается нечто гораздо большее. Такое случается. Помните историю молодой женщины, которая утонула неподалеку от Рима? Италии это едва не стоило смены правительства.

– Прекрасно помню.

– Наш случай не настолько важен, но в некоторых аспектах сходен с тем. И уверяю вас, когда дело дойдет до суда – если до него вообще дойдет – на нас набросятся репортеры из всех ведущий итальянских изданий. Так что придется пошевелить мозгами.

Риккасоли слегка улыбнулся.

– Я не отважился бы выступать в суде адвокатом по столь важному делу – Серьезно? Пригласите адвоката из Рима?

– Ни в коем случае. Защиту будет вести мэр Трентануово. Как вы знаете, по профессии он адвокат.

Хотя такая новость весьма удивила полковника Дориа, он был достаточно опытен, чтобы не подать виду. Откинувшись на спинку, задумался. Потом сухо сказал:

– От этого интерес публики отнюдь не уменьшится.

– Я тоже так думаю.

– Значит истину нужно устанавливать до того, как дело пойдет в суд. Пока нам известна только её часть. – Он ткнул в толстую папку на столе. – На некоторых этапах следствия я обнаружил небрежности. Пока не думаю, что речь идет о чем-то большем, чем небрежность.

Глаза его вызывающе уставились на Риккасоли, но адвокат брошенную перчатку не принял, только вытер лоб большим белым платком.

– Первым шагом будет допрос свидетельницы Кальцалетто.

– Да.

– Я не ошибаюсь, вы знаете, где она?

– Не ошибаетесь.

– Тогда я вас прошу привести её сюда.

Риккасоли тянул с ответом, все ещё утирая лоб. Потом сказал:

– Полагаю, что лучше будет вам поехать к ней, если не возражаете. После смерти Диндони она очень нервничает. Нельзя сказать, что она его любила, но все-таки они были близки…

– Были любовниками? – безжалостно уточнил полковник.

– Да, были любовниками. – Риккасоли, представив эту странную пару, вздохнул.

– Ее приютили в монастыре поблизости. По моей протекции, ведь когда-то я оказал им небольшую услугу по части налогов. Здесь адрес.


***


Небо темнело, тучи надвигались и с юга, и с запада, порывы ветра носили опавшие листья и сотрясали голые ветви, стучавшие в стены виллы Расенна как духи, требующие впустить их.

Профессор Бронзини сидел за письменным столом у себя в кабинете, Меркурио – напротив него. Сидели они с двух часов, а было уже четыре. Дискуссия шла по кругу, как листья в смерче. Меркурио говорил:

– Ты уходишь от ответа. Если, конечно, и вправду не знаешь, что делают эти двое в нашем доме. Знаю, что они здесь, видел, как Артуро носил им еду. Слышал их голоса за дверью.

– Они друзья Даниило Ферри.

– Они преступники, мафиози, их ищет полиция. Достаточно снять трубку, и через пять минут полиция будет здесь. Их заберут. Ты их боишься?

– Вовсе нет. Но Даниило…

– Где он?

– Уехал утром в Швейцарию, у него там дела. Вернется вечером.

– Что он там делает?

– Личные дела.

– Его или твои? Он твой работник или хозяин? Возможно ли, чтобы ты плясал под его дудку? Чтобы ему достаточно было пальцем тебя поманить?

Профессор выглядел сейчас очень старым и очень усталым. Исчез веселый взгляд Силена, его сменила маска с провалами вместо глаз и мятым пергаментом всего лица.

Взглянув на него, Меркурио вдруг почувствовал жалость. Наклонившись через стол, очень серьезно, без тени издевки сказал:

– Послушай меня, прошу! Возможно я был к тебе неблагодарен, и вел себя иногда безобразно. – Старик несмело махнул рукой, но молчал. – Теперь я могу отблагодарить тебя за все, хоть только советом. Обратись к властям, расскажи им все! Прибыл новый человек из Рима и возглавил расследование. Иди к нему, пока он не пришел за тобой.

В маленьком кабинете стояла тишина, нарушаемая только шумом ветра, сила которого все возрастала. Меркурио продолжал:

– Что тебе терять? Заказал несколько прекрасных этрусских вещиц, но ведь ты их ещё не продал? Можно сказать, что ты это задумал, но замысел ещё не преступление.

– Но ведь такое было и в прошлом…

– Разумеется, но никто не будет забивать этим голову. Владельцы отнюдь не заинтересованы, чтобы на их коллекции пало подозрение. С их стороны тебе ничто не угрожает. Но Даниило Ферри ты должен выдать в руки правосудия, ведь он преступник. Он, такой незаметный и незаменимый, распорядитель и организатор! Это он привез тех типов во Флоренцию, он давал им инструкции. Он с тобой советовался?

Говорил тебе, что он делает?

Профессор замялся, потом покачал головой. Меркурио гордо заявил:

– Я так и думал! Видишь, никто тебя не будет ни в чем обвинять! Всю эту кашу заварил Ферри, это из-за него погиб старый Мило, из-за него вина пала на англичанина. Зачем тебе брать на себя ответственность за то, чего ты не делал, скажи?

Профессор молчал.

– Есть ведь разница между подделкой – и убийством!

– Об убийстве я ничего не знаю, – возразил Бронзини. Мне обещали, что до насилия не дойдет. Та смерть была несчастным случаем.

– А смерть Диндони? Тоже несчастным случаем? Сам себе сломал шею и влез потом на стог?

Профессор вздрогнул, Меркурио, почувствовав свой перевес, стал ещё настойчивее.

– Выбирай сам, – сказал он. – Подделка этрусских древностей – это глупость, в худшем случае – проступок. Но двойное убийство? Хочешь взять на себя ответственность за то, что натворили эти звери? Звери, нанятые и оплаченные за твоею спиной твоим собственным управляющим? Ну так что?

– Если я сознаюсь, вина падет и на Мило Зеччи. Он тоже причастен. И уже не может защищаться.

– Ты же не думаешь, что выкопают его кости и повесят на висилице за то, что подделал несколько бронзовых вещиц по твоим инструкциям?

– Его семья будет унижена.

– Это правда, этот довод я признаю. Ну а если тебе его семья – его вдова и дочь скажут собственными устами, что хотят, чтобы правда вышла наружу? Что тогда?

Ответом был только долгий раскат грома. Старик молчал, блуждая мыслями где-то очень далеко, много веков назад. Блуждая по холмам Этрурии на заре первой цивилизации, когда женщины и мужчины были ещё безгрешны, и боги обитали рядом с нами, когда жизнь была чудом, а смерть – лишь его приятным дополнением.

– Так что? – Нетерпеливо переспросил Меркурио. – Если да, ты согласишься?

– Хочешь, чтобы этрусский патриций, этрусский лукумон отдался на милость простого чиновника?

Снаружи опять донеслись громовые раскаты, словно на его вопрос отвечал сам Зевс Громовержец.

Меркурио встал и направился к двери. Профессор остался молча сидеть; он не шелохнулся. На лице Меркурио от сочувствия не осталось и следа. Он прошел через холл и вышел под первые капли начинавшегося ливня. Резкий ветер – предшественник бури раскачивал темные свечи эвкалиптов.

Меркурио сел в свою машину и отправился вниз на опустевшие улицы Флоренции.

У дома Зеччи его догнал ливень, струи воды были почти горизонтальны из-за бури.

За несколько секунд, что он ждал под дверью, успел промокнуть насквозь.

Обе женщины были дома. Тина разохалась, увидев, как стекают с него струи воды.

Практичная Аннунциата велела ему снять пиджак и рубашку и дала полотенце. Потом вытащила чистую рубашку из запасов Мило и натянула ему через голову. Не обращая внимания на свой вид, Меркурио сидел в кухне и говорил, говорил, говорил… и женщины придвигались к нему все ближе, чтобы сквозь раскаты грома уловить все детали. Когда он договорил, седая голова Аннунциаты и черная голова Тины кивнули в унисон.

Меркурио ушел через час с лишним, обе женщины остались сидеть молча. Дождь продолжался, но немного утих. Аннунциата сказала Тине:

– А мальчик становится мужчиной.


***


В четыре часа гигант Артуро обошел виллу Расенна, заботливо закрыл все окна, форточки и двери. Видел, как уехал Меркурио, а потом стоял у окна, глядя, как близится буря, словно черное полчище, ощетинившееся копьями. Ему жаль было цветов, жаль, что дождь вобъет их в землю и обобьет бутоны. Но ничего, вырастут новые.

Он не помнил, как долго стоял там, глядя в сад, когда вдруг услышал грохот. Не сильнее, чем раскаты грома, но какой-то иной, как будто донесшийся из дома.

Подумал, что ошибся, но решил обойти весь дом, чтобы взглянуть, не сорвало ли ветром оконную раму.

Увидев, что все в порядке, вернулся на свой наблюдательный пост, но успокоиться уже не мог. Что-то было не в порядке. Грохот донесся откуда-то из-под ног, словно что-то произошло в подземелье.

Артуро задумался. Мозг его работал медленно, но методично. Если странный звук долетел из подвала, речь могла идти о четырех местах. О котельной, угольном бункере, подвале, где хранилось вино и оливковое масло, и, наконец о загадочной запертой комнате.

Взвесив все, Артуро решил, что скорее всего котельная или бункер и отправился туда. Все было как следует. В повале вода затекла под решетки и лужи стояли на полу. Нужно будет убрать. Оставалась только хозяйская святыня. Ключей от неё у Артуро не было, и все равно без хозяйского позволения он бы туда не сунулся. Но, постояв перед дверью, вдруг заметил, что та, обычно запертая, приотворена.

Артуро протянул руку и толкнул дверь. Та распахнулась и он сразу понял, что это был за грохот. Дверь сейфа была сорвана с петель, воздух насыщен запахом сгоревшей взрывчатки.

Но Артуро было не до того. Он не мог оторвать глаз от того, что болталось на короткой веревке на потолочном крюке. Распухшее лицо, вытаращенные глаза, вывалившийся почерневший язык – то, что было когда-то его любимым хозяином, профессором Бруно Бронзини.


3. Артуро

Внизу лежал упавший стул. Артуро поставил его, влез и одной рукой приподнял тело.

Свободной рукой снял веревку с крюка. Потом слез со стула и аккуратно положил тело профессора на каменную скамью, тянувшуюся вдоль стены. Спохватившись, достал из нагрудного кармана профессора чистый платок и прикрыл им ужасное лицо.

Потом он долго стоял, размышляя. Еще раз обвел глазами дверь сейфа, качавшуюся на одной петле, и пустоту в глубине за ней. Теперь он знал, что делать дальше.

Вернулся в котельную, походкой неторопливой, но уверенной, говорившей о том, что решение принято. Из висевшего на дверях инструмента выбрал ломик длиною с полметра, слегка изогнутый на одном конце. Обычно им поднимали колосники на дне топки.

И вот он уже поднимался по лестнице, той самой лестнице к комнатам для гостей, по которой последние два дня носил еду двум чужакам. Он думал о них, поднимаясь по лестнице. Не сомневался, что оба вооружены пистолетами, но полагал, что в критический момент возьмутся скорей за ножи.

Он достаточно знал сицилийцев, чтобы понять, что против двоих, вооруженных ножами и привыкших к резне, ему не устоять. При первом же признаке опасности они разделятся и атакуют его с двух сторон. В лучшем случае он справится с одним, но второй тут же прикончит его.

Всегда, когда он приносил еду, двери были заперты, заперты они будут и теперь.

Если эти мерзавцы ещё там! Пригнувшись, он прислушался. В комнате что-то происходило, что-то тащили по полу и один ворчал на другого.

Артуро оценил ситуацию. Выбить двери пинком, – это дать им фору в несколько секунд, такого он себе позволить не мог. Лучше бы подождать, пока они откроют и выйдут наружу, но, с другой стороны, в любой момент может подняться переполох и момент внезапности будет утрачен. Решившись, он постучал.

В комнате все стихло. Потом донесся голос здоровяка:

– Кто там?

– Артуро.

– В чем дело?

– У нас неприятности.

– Неприятности? – Голос зазвучал ближе. Здоровяк явно подошел к дверям. – Какие неприятности?

– Полиция спрашивает хозяина. Я не могу его найти. – Артуро умышленно понизил голос. – Похоже, они о вас что-то знают. Я подумал… – ещё не договорив, услышал, как в замке повернулся ключ и двери начали открываться.

Артуро всем телом бросился на них и влетел в комнату. Отлетевшая дверь зашибла здоровяка, так что он зашатался, но не упал. Артуро, сжимая ломик, метнулся к его напарнику, который присел возле старого чемодана, стягивая его ремнем. Тот отшатнулся, оперся рукою об пол, чтобы не упасть, и схватился за нож. Его реакция на внезапное нападение была мгновенной, машинальной и хладнокровной, но на долю секунды она запоздала. Артуро не рискнул бить сверху вниз, потому что боялся промахнуться. Ломиком он взмахнул горизонтально и угодил мафиози в то место, где челюсть переходит в шею. Удар был настолько силен, что не только раздробил челюсть, он и перебил позвоночник.

Если бы здоровяка не оглушило дверью, когда Артуро как слон ворвался внутрь, он бы уже давно вонзил ему в спину нож. Но все же, когда Артуро обернулся, тот уже мчался к нему, держа нож в опущенной левой руке.

Промедление было смерти подобно. Сила здесь была не причем, у Артуро не было свободы маневра. Он просто кинулся на противника, используя как танк свое огромное тело, и в последний момент увернулся.

Нож вонзился ему в правое плечо, но от рывка в сторону вылетел у здоровяка из рук. И тут же громадные кисти рук Артуро соединились на его горле. Из плеча хлестала кровь, унося с собой силу, но на это дело её ещё хватило. Когда колени бандита подогнулись, Артуро рухнул на него сверху, ни на миг не разжимая хватки.

Через несколько минут он встал. Кровь все ещё текла, выливаясь из рукава на запястье. Брызги её покрывали здоровяка, который искаженным лицом уткнулся в ноги своего мертвого напарника.

Артуро их больше не замечал. Прежде всего нужно было заняться своей раной.

Открыв один из собранных уже чемоданов, стоявших у постели, достал из него шелковую сорочку. Зубами разорвал её на три части, из одного сделал тампон, двумя другими плотно его примотал, чтобы остановить кровь. Нужно было бы сделать перевязь, но ему предстояла работа, для которой понадобятся обе руки.

Подойдя к дверям, он прислушался. Снаружи все ещё гремело и шел дождь.

Удовлетворенный, он вышел, сел в кабину грузовичка и подогнал его к дверям.

Дальше будет нелегко, но ничего не поделаешь. Перенес он все в три приема.

Вначале по очереди вынес два тела, перебросив их через левое плечо. В третий забрал оба чемодана и тяжелый деревянный сундук, перевязанный проволокой и забитый гвоздями. Открывать он не стал, знал и так, что в нем, и слишком хорошо.

Сундук он засунул назад, на трупы. Но это было ещё не все. Пришлось вернуться в подвал, в душе благославляя дождь, промочивший его насквозь, дождь, из-за которого никто носа на улицу не высунет, дождь, что смыл все следы на булыжниках двора. Из подвала он взял две канистры с бензином и отнес их в машину, поместив на сундук. Потом выехал со двора и направился через парк на шоссе.

Стекла в кабине запотели, по ветровому стеклу текла вода, только под дворником оставался какой-то просвет. Артуро торжествовал. Если кто и обратит внимание на грузовичок, водителя опознать ни за что не сможет.

Дорога постепенно поднималась в горы. У поворота на Борджо Сан Лоренцо свернул на дорогу к Пратолино. Чуть дальше опять свернул влево и очутился на узком проселке, извивавшемся по склону холма, поднимаясь к двум крестьянским усадьбам.

Дорога, нелегкая и по нормальной погоде, требовала сейчас от Артуро всех оставшихся сил. Углубившись в горы примерно на километр, он вынужден был остановиться. От продолжительного ливня вздулась горная речка, смыв добрую половину колеи. Справа был обрыв, а внизу нагромождения валунов, покрытых бешено пенившейся водой. Соскользни что-то с шоссе – полетит прямо в речку, если только валуны не задержат.

Теперь приходилось действовать как никогда осторожно. Вначале он вытащил канистры с бензином, которые слегка потекли от тряски, открыл горловины и неторопливо и медленно опорожнил их в заднюю часть машины, не пропуская ни тел, ни чемоданов, ни сундука, пока на полу не образовались лужи. Потом снова уложил канистры назад, только закрывать не стал.

Когда все было готово, сел за руль, выжал сцепление и завел мотор. Сам вылез и, держась за дверь, руками отжал сцепление и включил первую скорость. Придерживая сцепление, вытянул подсос. Когда мотор взревел, набрав обороты, сбросил сцепление.

Грузовик прыгнул вперед, влетел на сползшую в воду часть дороги, колеса забуксовали, грузовик ещё на миг задержался, но тут же слетел с обрыва, дважды перевернулся, налетел на большой валун, кувыркнулся через него и замер внизу, возле самой воды.

Артуро осторожно спустился с обрыва, прыгая с камня на камень, чтобы не оставлять следов.

Спустившись вниз, увидел, что трупы и чемоданы так и остались в машине. Сундук выпал, налетел на камень и разбился, содержимое его разлетелось вокруг. Золотой браслет повис на кустах, в траве и грязи сверкали драгоценные украшения. Обе алебастровые шкатулки разбились, разметав свое содержимое во все стороны. Богиня, оставшись без головы, рухнула в воду, а голова, по какой-то случайности уцелевшая на одном из валунов, загадочно улыбалась своему губителю.

Артуро полез в карман за спичками. Полез осторожно, он знал, что такое бензин, если с ним обращаться неловко.

Прикрывая огонек от ветра, который поднялся снова, зажег длинную полоску бумаги и помахивая ею, пока она вся не воспламенилась, потом швырнул в дверь грузовика и отскочил. Споткнувшись о камень, упал на колени в тот самый момент, когда над грузовичком взвился столб белого пламени.

Вскарабкавшись на дорогу, Артуро взглянул на часы: шесть. Казалось невероятным, что все произошло за какие-то полчаса. Он был в десяти километрах от дома, рана на плече продолжала кровоточить, в ней рвало нерв, при падении он разбил колено.

На нем ниточки сухой не осталось. Но в душе воцарился покой.


***


Меркурио вернулся на виллу Расенна около шести. Дождь почти перестал, сильный ветер разгонял облака. Вокруг посветлело. Птицы понемногу вылезали из укрытий, расправляли намокшие крылья и пытались защебетать.

Меркурио сразу прошел в свою комнату, принял душ и переоделся. Насколько он спешил, можно было судить по тому, что волосы он едва пригладил. Потом пошел вниз к профессору.

В кабинете никого не было, поблизости тоже, так что он позвонил, вызывая Артуро.

Но и Артуро не было. Один из слуг полагал, – он куда-то уехал, потому что слышал, как газовал грузовик.

Меркурио рассердился. Свежеобретенное, прекрасное чувство уверенности в себе и владения ситуацией, нараставшее в нем после разговора с профессором и достигшее вершины при визите к Аннунциате и Тине, требовало действий. Если должен произойти дворцовый переворот, все должно быть готово до того, как Даниило Ферри вернется из Швейцарии.

Только в восьмом часу нетерпение погнало его вниз, в то место, о котором он до той поры и не вспомнил.


***


В кабинете лейтенанта Лупо зазвонил телефон. Лупо тихонько ругнулся и снял трубку. Четверть восьмого. Он только собрался отправиться поужинать, приятно провести вечер и пораньше лечь. Что там стряслось?

Послушав захлебывавшийся голос в трубке, попросил:

– Будьте добры, помедленнее, – потом, – да разумеется, будем немедленно.

С минуту подумал, вышел в коридор, открыл дверь напротив и заглянул. Полковник Дориа все ещё сидел за столом, читал длинное, отпечатанное на машинке донесение, делая при этом заметки на полях. Поднял глаза.

– Кое-что произошло, – сказал лейтенант. – Может оказаться важным.

– Говорите.

– Звонили с виллы Расенна. Там найдено тело профессора Бронзини.

– Найдено? Его убили?

– Точно не знаю. Меркурио – его приемный сын – нашел труп. Толком от него ничего не добьешься. Видимо, шок.

– Несомненно, – согласился полковник. – Едете туда?

– Да.

– Я с вами.


***


– Не хочу вас излишне расстраивать, – сказал лейтенант Лупо, – но, сами видите, это выглядит подозрительным.

– Я рассказал вам все, что знаю, – ответил Меркурио. Шок сменился твердой и обдуманной решимостью. Опытный Лупо это заметил. Понимал, что ему следует действовать осторожно. Хватит ему мороки со знаменитостями во взрывоопасной ситуации.

– Вы утверждаете, что в четыре часа уехали к Зеччи…

– Можете проверить.

– У меня нет причин сомневаться в ваших словах, – сказал Лупо.

Полковник Дориа, сидевший в углу, знал, что к Зеччи уже был послан карабинер.

– Вернулись вы около шести, слуги это подтверждают. Смерть, как установили, наступила после четырех. Вы абсолютно вне подозрений. Говорю это открыто, чтобы вы знали, нет причины не отвечать на наши вопросы.

– Я на них отвечаю.

– Вы ответили на многие вопросы, и я благодарю вас за терпение, – улыбнулся Лупо, – но одно мне пока не ясно: была у вашего отца – у вашего приемного отца – причина покончить с собой?

– Никакой, – ответил Меркурио. – Мой отец был убит, и вы хорошо знаете, кто его убил. И знаете почему. Это само бросается в глаза.

– Те двое?

– Кто же еще? Вы видели, что с сейфом. У кого ещё могли быть все инструменты и взрывчатка, как не у них? Пропал фургон. Явно его украли, чтобы увезти добычу.

Лучше бы вам постараться их поймать, а не терять время со мной.

– Мы сделаем все, что нужно, будьте спокойны. Описание автомобиля разослано всем постам и патрулям на дорогах. Поверьте, если эти люди – те, за кого мы их принимаем, мы очень заинтересованы в беседе с ними. И не только по вашему делу.

На их совести много чего есть. Но одно ещё надо выяснить. Что они вообще здесь делали?

– Мой отец был человек скрытный, но во многих вещах легковерный. Видимо ему что-то наговорили.

– Вы знали, что они здесь?

– Знал, но не одобрял.

– А слуги?

– Если кто и знал, так Артуро. Отец ему полностью доверял.

– Можно за ним послать?

Вмешался полковник Дориа.

– Что было в том сейфе?

– Это был личный сейф отца. Как вы видели, он открывается только шифром, и шифр знал только он.

– И вы понятия не имеете, что в нем было?

– Могу вам только сказать, что ни денег, ни акций, ни ценных бумаг там не было, все это в банке. Думаю, там были древние этрусские ценности. Золото, серебро, может быть драгоценные камни. А вот и Артуро.

– Прошу прощения, – с достоинством произнес Артуро. – Я сегодня повредил правую руку. – Он коснулся повязки. – Попытался завести большой трактор и подставился.

Болит, и сильно. Прилег у себя и, видно, уснул.

Говоря, он уставился в упор на Меркурио, тот ответил таким же взглядом. Мальчик, приведший Артуро, прекрасно знал, что тот лжет. Когда полчаса назад поднялся переполох, был в его комнате и видел, что она пуста. Но этрусская дисциплина на вилле Расенна была сурова. Ему и в голову не пришло раскрыть рот.

Меркурио посочувствовал:

– Сочувствую, должно быть, ты слишком страдаешь. Лейтенанта интересуют те двое мужчин, гости моего отца, которые жили у нас два последних дня. Полагаю, ты о них знаешь.

Полковнику Дориа пришло в голову, что на месте Меркурио он вопрос сформулировал бы иначе, но вмешиваться не стал.

Артуро, не спуская глаз с Меркурио, осторожно начал:

– Да, знаю. Хозяин их приютил, но хотел, чтобы все осталось в тайне. Обслуживал их я сам. Живут они в конце верхнего этажа. Если хотите, я за ними схожу.

– Жаль, что это неправда, – сказал лейтенант Лупо.

– Их там нет?

– Нет. И похоже, что скрылись они второпях.

– Могу я спросить, – Артуро обвел взглядом собравшихся, – что, совершено преступление? Они в чем-то замешаны?

– Почему вы так думаете? – спросил Лупо.

– Мне казалось, что они не из порядочных людей. Скорее из преступного мира…

Он умолк. Меркурио взглянул на Лупо, тот незаметно кивнул. Тогда Меркурио сказал:

– Твой хозяин мертв, Артуро. Он трагически погиб. Пока неизвестно, от своей руки или с чьей-то помощью.

В наступившей тишине Артуро молча перекрестился.


***


Лейтенант Лупо и полковник Дориа возвращались во Флоренцию вместе. Давно пробило десять. Тело профессора Бронзини перевезли в морг для вскрытия.

Небо было ясным, воздух свежим. Спускаясь по виражам широкого шоссе к Сан Доменико да Фьезоле, они любовались россыпью звезд.

– С такими загадочными обстоятельствами я ещё не сталкивался, – сказал Лупо. – С чего бы такому человеку как он наложить на себя руки? Если, конечно, это самоубийство.

– Все больше фактов говорит об одном и том же, – заметил полковник Дориа. – Я нахожу их всюду – в показаниях того отставного английского моряка, в словах свидетеля Лабро, в излияниях вдовы Мило Зеччи и его дочери. Профессор Бронзини, видимо, занимался подделкой и продажей древностей. Я наводил справки о нем, и здесь, и в Риме. Двадцать лет назад у него не было ни гроша. Нет, конечно, он был признанным авторитетом в этрускологии, но ученые мужи редко бывают удачливыми коммерсантами. Несколько предприятий, с которыми он связался, потерпели фиаско. И тогда он начал раскопки гробниц, находившихся на землях его поместий в Волатерре, одновременно начав финансово преуспевать. Но почему?

Находки, которые он преподносил различным музеям, принесли ему славу, но не деньги.

– Полагаете, некоторые раритеты, те, что пошикарнее, могли быть вывезены за границу и проданы там?

– Я полагаю, дело гораздо хуже. Думаю, у Бронзини была идеальная возможность их подделывать. Подумайте сами! У него были знания, был художественный вкус, нужный для того, чтобы подделки выглядели правдоподобно. У него была репутация, место, где они могли быть найдены. И, наконец, у него был мастер, способный справиться с задачей.

– Мило Зеччи, разумеется. И Мило ему угрожал, что заговорит, – значит от него нужно было избавиться. Но как?

– Таких вопросов ещё более чем достаточно, – сказал полковник. – Я хотел только показать вам, что если существовала угроза разоблачения, то у профессора был достаточный повод к самоубийству.

– Если повесился, кто снял его тело? Это нелегкая задача.

– Это точно, – согласился полковник. – Для двоих обычных людей или одного силача.

– Вы имеете ввиду Артуро?

– Я думаю, так ли невинно, как говорит, он повредил руку.

У входа в штаб-квартиру карабинеров их уже ждал сержант с только что полученным донесением. Прочитав его. Лупо сказал полковнику:

– Сегодня ночью выспаться нам не удастся. Наш патруль только что нашел угнанный грузовик.


***


– А теперь я хочу услышать правду, – сказал Меркурио. – И никаких россказней о том, что руку зажало несуществующим трактором. Я только что говорил с тем парнем – ну, тем, что заступает в семь часов. И видел твою одежду, которую ты не успел спалить. Я её бросил в топку котельной.

Артуро помолчал.

– Перед вами мне нечего скрывать.

– Верю. Но чтобы сделать все, как надо, мне нужно точно знать, что здесь произошло.

Рассказ занял минут десять. Потом Меркурио надолго задумался, прежде чем сказал:

– Ты вел себя правильно, но теперь мне предстоит позаботиться о нас обоих, чтобы чего не вышло.

Он снова умолк, а его мозг, как холодное логическое устройство, анализировал, оценивал, взвешивал обстоятельства. Артуро тоже стоял молча. Сесть он отказался.

Он представлял грубую силу, Меркурио – интеллект, а оба вместе – новую и небезопасную пару.

Наконец Меркурио сказал:

– В твоей истории я не вижу слабых мест. Лоренцо, того парня, что заходил за тобой, отправим обратно в деревню. Да он и все равно будет молчать. Если фургон не догорит до конца, на руле останутся отпечатки твоих пальцев, но это ничего, ты же водишь его каждый день. Ты уверен, что никто не видел, как ты фургон загружал?

– Совершенно уверен.

– По дороге тебя уже никто опознать не мог. А на обратном пути?

– Я шел напрямик, не по дороге. И уже смеркалось. Могу я спросить?

– Конечно.

– Когда я увидел, что хозяин висит, а дверь сейфа открыта, я не задумался.

Полагая, все сделали эти двое. Но потом что-то начало вертеться у меня в голове.

Не мог ли хозяин покончить с собой? Зачем тем двоим его убивать?

– Кто может знать, на что способны такие гады? Но, думаю, ты можешь быть прав.

Этруск не боится смерти, особенно если чувствует, что срок его истек. – Он снова задумался. – Но теперь нам пора забыть о прошлом и заняться будущим.

Когда должен вернуться Даниило Ферри?

– Приедет миланским экспрессом в 23. 45. На вокзале его ждет машина, поедет прямо сюда.

– Надеюсь, – усмехнулся Меркурио, – его не слишком утомила поездка в Швейцарию.

Артуро усмехнулся тоже.


***


Была четверть первого, когда Даниило Ферри въехал с аллеи, окаймленной шпалерой черных и молчаливых кипарисов, во двор виллы Расенна. Поставив машину у флигеля, неторопливо вернулся к дому. Его типично южное лицо было спокойно. Никто бы не подумал, что за спиной его шесть часов пререканий с кучкой подозрительных и безжалостных людей, которым он вынужден принести извинения за задержку и наобещать Бог весть чего на будущее.

Открыл ему Артуро.

– Что у тебя с рукой, Артуро?

– Я упал с лестницы, синьор Ферри, когда нес теплую воду. – Артуро стеснительно улыбнулся. – Вазе ничего не стало, а мне – вот…

– Если ты поранился, то должен лежать. Меня мог встретить кто-то еще.

– Да ничего серьезного, – отмахнулся Артуро, и добавил: – Сирьор Меркурио хотел бы поговорить с вами. Он в кабинете.

– Да нет, я едва держусь на ногах. Скажи ему, что я пошел спать.

Гигантская фигура Артуро загородила ему путь.

– Это весьма срочно. Вы должны с ним поговорить.

– Ты это о чем?

– Здесь была полиция.

– Профессор знает?

– Профессор мертв. – Артуро сказал это едва слышно.

Даниило Ферри уставился на него, круто развернулся и ушел, не сказав ни слова.

Артуро на цыпочках последовал за ним.

Меркурио сидел за письменным столом профессора перед огромной кучей бумаг.

Похоже было, что опорожнил все ящики.

– Это правда? – спросил Ферри.

– Присаживайтесь, вы устали, – сказал Меркурио.

– Это правда?

– Лететь в Швейцарию, решить все вопросы и в тот же день вернуться домой – от такого человек не может не устать. – В словах Меркурио прозвучало нечто такое, чего Ферри у него до сих пор не слышал. Сев, он уже тише сказал:

– Я прошу мне ответить. Это правда, что говорит Артуро?

– Смотря что он вам сказал.

– Что профессор мертв и что здесь была полиция.

– И то, и другое правда.

– Больше вам нечего мне сказать?

– Вы задали мне вопрос, я на него ответил. – Взгляд синих глаз надолго уперся в черные, и наконец уступил Ферри, пытаясь сдвинуться с мертвой точки.

– Не будете вы любезны рассказать мне, что здесь случилось?

– Может быть, – сказал Меркурио. Казалось, он колебался. – Да, полагаю, это вам следует знать. Именно потому, что вас это касается. В семь часов вечера я нашел в подвале тело профессора. Оно лежало на каменной скамье в хранилище древностей.

Ну не ирония судьбы? На том самом месте, где по его желанию должна была упокоиться его оболочка.

Ферри молчал.

– Но должен вам сказать, – я, впрочем, уверен, вы никому не расскажете, – что тело нашли ещё раньше. И не там. За несколько часов до этого Артуро нашел профессора, висящего на потолочном крюке. И тут же заметил, что дверь сейфа подорвана зарядом взрывчатки.

– Что?! – из горла Ферри непроизвольно вырвался крик.

– Вас это удивляет? Почему? Когда приводите в дом двух профессиональных преступников, такого следует ожидать.

Ферри выдавил:

– Продолжайте, пожалуйста!

– Ну, а дальше все пошло, как и следовало ожидать. Артуро – корсиканец. Хозяина он обожал, сицилийцев терпеть не мог. Он отправился к ним, увидел, как пакуют награбленное, и убил обоих. Потом загрузил тела и добычу в фургон, отвез в горы, сбросил и поджег. Не позднее завтрашнего дня полиция их найдет. Будут думать, что двое преступников вскрыли сейф и пустились наутек со своей добычей, но в темноте, под дождем разбились и сгорели. Что они решат, – что убили профессора или нашли его повесившимся и воспользовались случаем, – это уже роли не играет.

– Зачем вы мне все это говорите?

Меркурио наклонился к нему и понизил голос.

– Я говорю вам это, потому что вы никому не отважитесь повторить. Полиция может поверить, что речь идет не об убийстве, а о несчастном случае. Организация, в которую входили те двое, так легковерна не будет.

Последовала долгая пауза. Даниило Ферри с неудовольствием заметил, что у него задрожала правая рука. Сунул её в карман. С трудом овладел своим голосом.

– Я вас не понимаю.

– Прекрасно понимаете, – презрительно бросил Меркурио. – Они были членами мафии, и вы это знали. И, более того, вы их наняли. Правила мафии вы знаете. Вы отвечаете Дону за их возвращение. Ручаетесь своей головой. Теперь вы человек конченный. Если успеете покинуть Италию, проживете чуть дольше. Но куда вам податься? В Швейцарию нельзя, там обманутые заказчики. Может быть, вы уже взяли с них деньги за то, что теперь никогда не получите?

Меркурио видел, что попал в точку.

– Советую вам убираться немедленно. Артуро ждет вас под дверью, поможет собрать чемоданы и отвезет на вокзал.


4. На что годны газетные вырезки

Прошло ещё десять дней, жара сменилась грозами и новой волной жары, и вот в кабинете прокурора города встретились два видных представителя итальянской юстиции – городской прокурор Бендони и адвокат, доктор Риккасоли.

– Я с сожалением узнал, что ваш верный помощник и заместитель доктор Риссо заболел, – сказал Риккасоли.

– Не заболел, а переутомился.

– Да, он не щадил сил перед выборами.

– Вот именно.

– Жаль, что не прошел. Чуть-чуть не хватило. По счастью, утрата политика здесь пойдет на пользу правосудию, не так ли?

– Правда, правда, – но, что касается вашего клиента, синьора Брука…

– Да? – То, что прокурор вынужден был играть в открытую, предвещало Рикко, что победа у него в руках.

– События на вилле Расенна заставляют взглянуть на дело под иным углом зрения.

– Несомненно.

– Полиция реконструировала ход событий, и полностью удовлетворена. Остается несколько нестыковок, но в основном все ясно. В подделке этрусских древностей замешаны были трое: профессор Бронзини, его управляющий Даниило Ферри и один ремесленник, Мило Зеччи. Двое из них мертвы, а третий, видимо, главный преступник, – Ферри, исчез. Вероятно, в ту ночь, когда погиб профессор, он уехал в Рим и оттуда вылетел в Париж. Наша полиция уже информировала «Интерпол». – Прокурор развел руками.

– Тут я с вами согласен, – сказал Риккасоли. – При встречах он производил на меня неважное впечатление. Надеюсь, больше мы о нем не услышим. (Пророчество его вскоре было опровегнуто. Через пару месяцев разложившийся труп Даниило Ферри был выловлен в Сене, опознан по отпечаткам пальцев и сообщение об этом дошло до Флоренции).

– Но события на вилле Расенна интересует нас с вами лишь поскольку они касаются синьора Брука. Сегодня мы можем считать, что Мило Зеччи замучила совесть, и он стал источником опасности для своего хозяина. Тем большей опасности, что тот как раз завершал большое дело, свою вероятно, последнюю и главную операцию. Чтобы избавиться от опасности, Ферри привлек своих земляков. Можете взглянуть на их документы, если хотите. Но приятного чтения не обещаю.

– Такие вещи меня не интересуют.

– Вы правы. Но как мы теперь знаем, операция должна была убить двух зайцев – ели можно так выразиться – одной машиной. До сих пор, правда, неясно, как они этого добились. Полагаю, что именно об этом нам кое-что могли бы рассказать вы.

Риккасоли оценил ненавязчиво предложенную ему оливковую ветвь мира.

– Я нахожусь в сложной ситуации, синьор прокурор. Это правда, мне удалось найти информацию, объясняющую, как была раскинута преступная сеть, и, разумеется, я обязан представить свидетелей и изложить факты на суде. Но, с другой стороны, было бы просто неразумно – и он обезоруживающе улыбнулся – представить все вам по ходу расследования, ещё до начала процесса.

– Я полностью понимаю вашу деликатную ситуацию, – ответил прокурор, – и хочу вас заверить, что если вы объясните некоторые важные обстоятельства, я сочту своей обязанностью по параграфу 391 Уголовного Кодекса дать приказ о прекращении дела.

Так что о процессе и речи не будет.

– Вы меня успокоили, – опять улыбнулся Риккасоли. – В этом случае я изложу вам события той ночи так, как я их представляю. Вам, конечно известно, какую роль играл Диндони. С его помощью в кухне у Зеччи был установлен микрофон, так что Диндони мог информировать своих сообщников о том, что Мило Зеччи договорился о встрече с синьором Бруком, и где он договорился, и когда. Я полагаю, что когда Мило вышел из дома часов около девяти, кто-то, вероятно, Диндони, заманил его в кафе на углу. Марию они отослали, в игру она должна была вступить позже, в кафе никого не было, – постарались те двое. Можете представить себе, что последовало?

– Могу – прокурор содрогнулся. – Пожалуйста продолжайте – Но они его пока ещё не убили. Оглушили связали и убрали подальше. Один остался с ним, другой угнал чью-то машину и отправился на условленное место встречи – нужно же было убедиться, там ли Брук. Если бы Брук не приехал, пришлось бы от плана отказаться или, по крайней мере, его изменить.

– Но Брук явился?

– Явился, и даже помнит, что проезжала машина, притормозила и проехала дальше.

Он подумал, что это влюбленная парочка. Но когда оттуда уехал, из машины следили за ним, чтобы убедиться, что он вернулся домой. И как только он очутился дома в постели, приступили к заключительной части операции.

– Риккасоли извлек бумажник и достал из него затертую вырезку из газеты, которую разгладил на столе.

– У меня к вам просьба. Не спрашивайте, откуда я это взял.

Прокурор с любопытством взглянул на вырезку. Она была из сицилийской газеты десятилетней давности. Заголовок гласил: «Техника мафии. Признание мафиози Тони Перруджино раскрыло тайну смерти одного человека и осуждения другого.»

«Около трех лет назад в местечке Адольфа водитель грузовика Арнольдо Терричини был осужден за убийство местного мэра Энрико Капони. Все доказательства были против него. Известно было, что он лихач, и, к тому же, его машину видели в том месте, где был найден труп мэра Капони. Решающие улики нашла полиция, которая обследовала передний бампер на машине Террачини и обнаружила там засохшую кровь, волосы и частицы кожи, которые, как установила экспертиза, принадлежали жертве, мэру Капони.»

– Любопытно, – заметил прокурор.

– Дальше будет ещё любопытнее, – сухо ответил Риккасоли.

«Как теперь выяснилось, Капони и Террачини были жертвами продуманной и коварной мести мафии. Перруджино, который сознался – нет он ими буквально гордился – во многих преступлениях, подтвердил, что они с приятелем, опытным автомехаником, сняли бампер с грузовика Террачини и использовали его как орудие убийства.

Именно им они разбили Капони голову, а потом поставили бампер на место»…

Дочитав досюда, прокурор вернулся к началу и перечитал заметку ещё раз. Потом сказал:

– Я вам обещал, что не спрошу, откуда это у вас, но позвольте мне угадать. Это было найдено у одного из преступников?

– Бумажник, – Риккасоли тщательно подбирал слова, – найден в комнате на вилле Расенна, где обитали те двое, и можно предполагать, что принадлежит он одному из них.

– Нужно так понимать, что один из них сам Перруджино? То, что мы о нем знаем, этого не подтверждает.

– Ну, есть факт, который вообще этому не соответствует, – усмехнулся Риккасоли.

– Перруджино убит десять лет назад. Полагаю, один из нашей парочки был – ну, скажем так, – его поклонником. Вместо бампера, который на машине Брука несъемный, воспользовались противотуманной фарой, которую нетрудно демонтировать.

– Вы хотите сказать…

– Именно то, о чем вы и подумали. Что Мило Зеччи, бывшего без сознания, привезли на место происшествия и там его хладнокровно забили до смерти противотуманной фарой.

– И этим вы объясняете двухчасовой интервал, прошедший от потери сознания до смерти?

– Вот именно. Тогда же они изобразили следы торможения на асфальте, что сходится со словами могильщика, слышавшего визг тормозов в половине двенадцатого.

Украденную машину где-то бросили. Свидетельница Кальцалетто дала в полиции ложные показания насчет номера. Вот и все. Понимаете, все это было элементарно, – достаточно на некоторое время снять фару с машины Брука и не привлечь при этом чьего-то внимания. И это им удалось – за одним исключением.

– Исключением?

– Да, но, к несчастью, этого свидетеля мы не можем представить в суде. Это пес.

Прокурор долго молчал. Потом Встал.

– Синьор доктор, я вам крайне обязан за помощь, которую вы в этом случае оказали властям во имя торжества справедливости. Если вы позволите мне довести до сведения следственных органов то, что мне только что рассказали, можете быть уверены, что дело вашего клиента до суда не дойдет.

Стражи закона обоюдно уважительно раскланялись.


5. Финал в ля-мажоре

– Вперед, в атаку, – не скрывал своего воодушевления капитан Комбер. – Ей-Богу, синьор мэр, вы сотворили чудо!

– Ну нет уж, – отбивался мэр, – хвалить надо тех, кто заслуживает. Вас троих и, разумеется доктора Риккасоли.

– И все-таки считаю, что это чудо, – настаивала Элизабет.

– Поймите одно, – сказал мэр. – У нас, когда совершено преступление, юстиция требует подать ей преступника. А теперь их у неё сколько угодно. Вместо Брука – профессор Бронзини и Ферри. И даже могут на них сэкономить. Самоубийство одного и бегство другого – неоспоримое признание вины.

– Думаете, Брука отпустят? – спросил капитан.

– Распоряжение о прекращении дела отдано вчера. Освободить его должны с минуты на минуту.

– В Англии он мог бы подать в суд на полицию и получить приличную компенсацию, – сказал капитан. – Но здесь на это рассчитывать нечего, не так ли?

– Да что вы! Полиция все это время вела себя очень корректно!

Капитан восстановил в памяти события последнего месяца.

– Да, в таких обстоятельствах иначе они действовать не могли, – неохотно признал он. – Какой они придерживаются версии о тех головорезах?

– Несчастный случай при бегстве с добычей. И если антиквариат там был поддельный, то золото – нет.

– Они же убили и Диндони?

– Несомненно. Есть мнение, что им помогал, – если не активно, то хотя бы пассивно – ещё один их земляк, служащий карабинером. Это тоже без внимания не останется. Полковник Дориа позаботится, гарантирую.

– Конечно, он сделает все, как надо, – заметил капитан, – но важнее всего вытащить оттуда Брука, и немедленно.

– Пойдемте к отцу, – сказала Элизабет, – он-то уж знает, к кому обратиться.

Пойдемте, я вас отвезу. Как вы, Тина?

Но Тина покачала головой.

– Я должна рассказать маме. Но я так счастлива! Даже плакать хочется. – И слезы уже текли по её щекам. – Мамочка тоже не выдержит и расплачется…

– Обычная реакция, – заметил капитан, когда они уже мчались по улицам в открытом спортивном автомобиле. Элизабет за рулем, Мэр – рядом с ней.

– Когда я счастлив, так и хочется читать стихи. А сегодня как нельзя подходит вот это:

В их шаге ветер воет

И в цокоте подков,

И лунный свет на шлемах,

И отблески клинков.

– Ура – закричала Элизабет. Волосы её развевались, она была похожа на валькирию.

Все ближе запах крови

И круг сплетенных рук.

Трубы походной слышен зов

И этой песни звук.

– Господи, это была мисс План, – сказала Элизабет. – Мы её до смерти перепугали.

Решит, что мы все посходили с ума.


***


Власти действовали быстрее, чем мэр даже мог себе представить. В шесть часов вечера того же дня, когда солнце ещё сияло и доносились раскаты грома, ворота тюрьмы «Мурата» отворились и Брук вышел на свободу.

Движением руки остановил он привратника в зеленой униформе, собиравшегося вызвать ему такси. Все его пожитки, (включая экземпляр «Утреннего рая», который он прихватил в порядке компенсации) легко вошли в небольшую сумку, переброшенную через плечо. Домой он пошел пешком.

Зная, что его фотография появилась во всех газетах, он пожалуй, ожидал, что на него будет глазеть каждый встречный. Но никто его не заметил. Он был сенсацией девять дней, а шел уже десятый. Оставалось уже немного, когда упали первые капли дождя. Последних сто метров он мчался рысью, но все равно пиджак промок и мокрые пряди волос облепили голову. Двери распахнулись, в холле стояла Тина. Вскрикнув, она бросилась ему на шею, целуя и плача одновременно. Брук обнаружил вдруг, что отвечает на поцелуи.

– Вы весь мокрый! И пиджак, и волосы! Скорее снимайте все!

– Волосы тоже?

– Да пиджак, глупый! Принесу вам сухой.

– Бросьте! Посмотрите, уже выглянуло солнышко.

– Давайте его сюда, и побыстрее!

Подчинившись, Брук подошел к французскому окну, выходившему в заросшую лоджию, и распахнул его настежь. Потом из шкафчика в углу достал потертый черный футляр, который не открывал со своего приезда во Флоренцию. Плавно, как во сне, подтянул струны, попробовал смычок и сыграл для пробы несколько тактов.

Тина, копавшаяся в его вещах в спальне, услышав звуки скрипки, прибежала обратно.

– Ну, так-то лучше, – сказала она. – Гораздо лучше. Сыграйте мне что-нибудь.

Брук улыбнулся ей и начал играть.

При первых звуках двери тихо отворились и в комнату просунул голову доктор Риккасоли.

– Я услышал эту новость и пришел поздравить вас. Что вы играете?

– Сонату ля-мажор.

– Опус 45? Подходит. Но она лучше звучит в сопровождении фортепиано. Вижу, оно у вас есть. Наверняка ужасно расстроено. – Открыв крышку, он пробежал пальцами по клавишам. – Ничего, сойдет, – сел и начал играть.

Осторожно, неуверенно и тихонько поначалу, но чем дальше, тем тверже и уверенное, адвокат и его клиент обрели друг друга в общей страсти к божественной музыке, и звуки одной из прекраснейших моцартовских сонат переполнили тесную комнату и проникли в душу Тины, присевшей на край кушетки. Тина плакала и не утирала слез.

А звуки лились через окна, заполняя собою лежавший за ними сад.

Их услышала Элизабет, примчавшаяся сломя голову, как только отец сообщил ей великую весть. Она остановилась на террасе, глядя в комнату. Брук смотрел только на Тину, а Тина на него.

Элизабет попятилась на цыпочках, вернулась в машину и поехала домой.

Отец спросил ее:

– Ну что? Ты его видела? Он счастлив?

– Очень счастлив, – ответила Элизабет сдавленным голосом.


***


– Ну что же теперь будет, хитруля ты мой? – спросила Франческа Риккасоли.

Они с мужем лежали в постели. Луна, пробиваясь в открытые окна, рисовала узоры на стенах их спальни. Сенбернар Бернардо похрапывал на теплых плитах двора, в кронах лип заливался соловей.

– Головой ручаюсь, – сказал Риккасоли, – что едва я убрался, наш милый Брук и Тина галопом помчались в спальню и прыгнули в постель…

– Ну какой ты вульгарный, – возмутилась жена. – Что за фантазии! Он на ней женится?

– Как истый английский джентльмен, он проснется от угрызений совести и с утра пораньше сделает ей предложение. И как истая флорентийка, Тина ему откажет – И за кем будет последнее слово?

– Разумеется, за ней. Последнее слово всегда остается за женщинами. – он ласково куснул жену за ухо – Руки прочь, чудовище! А что будет дальше?

– Как только Брук справится с угрызениями совести, он оценит свои истинные чувства и предложит руку и сердце нашей очень разумной и во всех отношениях подходящей молодой английской леди – Элизабет Уэйл. Та согласится и у ни будет четверо – нет, пятеро детей.

– А бедняжка Тина останется с носом?

Доктор Риккасоли, устраиваясь поудобнее, сонно промолвил:

– О чем ты говоришь! Тина возьмет в мужья Меркурио.

– То есть Меркурио женится на Тине?

– Нет уж, я знаю, что говорю, голубушка. Он её не получит, пока не решит сама.

Но все будет в порядке, не волнуйся. Из Меркурио выйдет вполне нормальный супруг, как только он получит возможность больше внимания уделять её телу, чем своему.

– Твоя вульгарность возмущает меня до глубины души, – недовольно заявила жена.


home | my bookshelf | | Этрусская сеть |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу